Батхен Ника

Дары Кандары

ДАРЫ КАНДАРЫ

Оглавление

Сказка о маленьком Пьеро

Прекрасная Любовь

Сказка про перчатку

Сказка о добре и зле

Сказка про феечку

Сказка с небосклона

Художник, или Сказка о найденном времени

Про Героя

Сказка о неизбежном

Сказка о крае света

Случайная сказка

Сказка про звездолетик

Злая сказка

Сказка о капитанах

Новеллетта

Остров Рай

Искушение грешной Пьетры

Не стреляй!

Ясный сокол

Во славу Греции твоей

Дары Кандары

Корабельная правда

Круги своя

Сказка блошиного рынка

Тряпочная сказка

Брат Гильом

Сказка о маленьком Пьеро

Катится повозка, пыль из-под колес. Пестрый полог, хромая кобыла, возчик в шляпе с петушьим

пером. Бродячие актеры, циркачи, менестрели – как их еще назвать? От восхода до заката, от города к

городу, от сказки к сказке спешит повозка – что ждет впереди?

В сказке нет прошлого. Двадцать и двести лет назад – одно и то же давным-давно, поэтому он всегда

был Пьеро. Другая жизнь осталась позади с выброшенным на свалку старым костюмом, в котором он

пришел в труппу. Раскрашенная повозка стала домом, актеры – семьей. Маска быстро приросла к коже –

Пьеро был влюблен в Коломбину, смешно и бессильно грозя удачливому Арлекину, ссорился и мирился с

толстым Панталоне, трогательно опекал юную застенчивую Джульетту, разговаривал по ночам с

театральной лошадью, утверждая что она единственная понимает его стихи. Повозка катилась дальше.

Они давали представления по дороге, получая в награду то звонкие монеты, то не менее звонкие

проклятия. Иногда голодали, иногда пировали. В особо удачные дни старуха Мария творила на костре

свиное рагу с фасолью, а Арлекин, расщедрившись, разливал к трапезе золотое вино – один бог ведает, где

он его прятал. Как же хорошо было до отвала насытив бренное тело, откинуться на мягкую траву, смотреть

неотрывно в небо и слушать тоскующую гитару – в руках Джульетты инструмент пел человеческим

голосом…

Пьеро был счастлив, как счастлив любой, нашедший свою клеточку на шахматной доске жизни.

Заставляя толпу на площади смеяться и плакать, он не думал о зернах, которые сеял. Неблагодарные

зрители, стражи порядка, требующие свою долю сбора, восторженные поклонники, досаждающие артистам,

были декорацией, пестрыми тряпками к единственно настоящему – скрипучей повозке, вечернему костру,

посиделкам с шуточной перебранкой, голубым, как рассветное небо, глазам Коломбины. Казалось – так

будет вечно.

На очередном представлении в очередном городе, труппа поставила обычный спектакль и случайно,

совершенно случайно оказалась той щепоткой перца, что дала обострение язвы правителю. К тому же он

любил юных застенчивых девочек…

После заката к их костру подошли солдаты. И не ставя условий, как водится у бандитов, просто

начали стрелять. И чего стоили бутафорская шпага Арлекина и дубинка Панталоне против мушкетов.

Джульетту вытащили и связали, лошадь прикочили, повозку сожгли. Оставшихся актеров добили.

Пьеро повезло, как везет только в сказках – он успел убежать, унося на плечах Коломбину. Он мчался

по лесу, пока не упал без сил. Едва переведя дыхание бросился перевязывать Коломбину – она была ранена

в живот. Пьеро трясло от прикосновения к запретному страдающему телу – он отдал бы все, только б взять

ее боль на себя. И ничего не мог сделать. Попытался устроить ее поудобнее, подложил под голову колпак,

прикрыл ее ветками – так теплее. Глубокой ночью пробрался к месту бывшей стоянки. Вернулся со скудной

добычей – фляга вина, пара караваев хлеба, выброшенных и почти не затоптанных, кремень с кресалом… Ее

бутафорская роза-заколка, для роли служанки в «Шутке».

Трое суток Пьеро ухаживал за больной. Пытался поить из кружки, обтирал лоб водой, менял повязку,

носил на руках в кусты. Вслушивался в несвязные речи бедняжки, надеясь угадать ниточку к спасению.

Коломбина читала роли, звала Арлекина, плакала и смеялась. На третью ночь ее не стало.

Пьеро похоронил труп в овраге. Забросал землей и опавшими листьями марионетку с отрезанными

веревочками, бывшую когда-то Коломбиной. И остался сидеть в недоумении, не желая понимать

происходящего. Его мир схлопнулся как карточный домик. Остались декорации – кровь, грязь, голод.

Одиночество в холодном, пустом лесу. Нет даже веревки, чтобы повеситься – старые штаны не выдержат

тяжести тела.

Через неделю голод выгнал его из чащи. Пьеро побрел по дороге прочь от города (хочется сказать

ненавистного – но Пьеро не умел ненавидеть). В ближайшей деревне его взяли пасти свиней. Платили едой

и местом под крышей. Насмехались зло – неумеха городской, необученный. Он играл роль дурачка и это его

спасло. Единственное, что можно сделать, потеряв все – не думать. Пьеро ворошил навоз и таскал бадьи с

пойлом под брань хозяина, выпивал, причмокивая, законную кружку пива по воскресеньям, спал с

коровницей, пожалевшей блаженненького и не думал. Весной в деревню пришел вербовщик. Пьеро подался

в солдаты.

Если нечего терять, можно быть жестоким. Пьеро учился стрелять из мушкета, колол саблей

соломенное чучело, вытягивался во фрунт перед офицерами. Роль была хороша. А вместо аплодисментов

Пьеро наградили капральскими лычками. Год шел за годом. Каша у костра, соленые шуточки вместо

приварка, проверка караулов. Солдатское жалованье в кисете собиралось монетка к монетке, увесистый

мешочек уже натирал живот. И вот, наконец, началась война. Отряд Пьеро долго шел в арьергарде и в город

вступил последним. Сражение завершилось, осталось добить последних притаившихся неприятелей и

подобрать добычу, не замеченную первопроходцами. Солдаты разбрелись в поисках дармовой выпивки и

нетронутых девок, Пьеро шел один. Роль подошла к кульминации – возможно через минуту из этого

мушкета придется стрелять в человека. И вдруг из проулка… о, господи!

Пестрый полог, скрип и визг колеса. Мальчишка на козлах роняет поводья, не в силах справиться с

испуганной лошадью. Куда ж они смотрят, олухи!

Пьеро бросился под копыта, перехватив мерина за узду. Пихнул мальчишку в повозку, вырвал у него

бутафорскую шпагу. Вскочил на козлы и погнал, нещадно нахлестывая – прочь, прочь отсюда. Стук копыт

перебиваемый какофонией криков, горящая баррикада поперек улицы – только бы полог не подожгло,

солдаты наперерез – кнутом одного, второго – прочь!

Он замедлил бег повозки только за речкой, отъехав от города пару лиг – иначе мерин падет и

убраться отсюда они не сумеют. Заглянул под полог – в сумерках смутно виднелись две тощенькие фигурки.

Подростки.

– Эй, вы живы там?

Сунулась вперед курчавая головка девочки.

– Младшему повредило руку, я перевязала. Спасибо, что спасли нас. Все остальные погибли в городе

и мы бы остались там.

…Младший – значит недавно пришел в труппу, нет своего амплуа. Но как держал шпагу! Девочка –

миленькая заплаканная мордашка, черные непокорные кудри, голубые – даже сейчас это видно – голубые

как рассветное небо глаза…

На вечернем привале к ним прибилась старуха-беженка, потерявшая дом. В повозке нашлась фасоль и

копченый окорок. Они долго сидели у костра молча, лелея на коленях миски с горячей едой. Кошмар

остался за кулисами. Пришло бесчувствие покоя, когда нет сил ни плакать ни смеяться, ни даже вспоминать

– только сидеть и смотреть в пустоту, засыпая на полувздохе.

Утром Пьеро проверил уцелевший реквизит. На первые постановки костюмов хватит, старуха при

свете дня оказалась пожилой дамой с великолепной осанкой – не иначе, из благородных… Еще бы одного

характерного актера – ничего, по дороге найдется. Младший пластичен, строен, с чудесной живой мимикой

и до сих пор смотрит волчонком. Как хорош он будет в пестром трико Арлекина! А девочка… Он достал из

потайного кармашка ранца бутафорскую розу, чуть полинявшую, но все еще яркую и прикрепил к волосам

Коломбины.

– У нас есть час на репетицию, потом тронемся дальше. Первая сцена…

От восхода до заката, от города к городу, от сказки к сказке катится повозка. Радость и страх, смех и

слезы на масках актеров. Даже смерть не осилит вечный скрип колеса. И, что бы ни случилось, как черно и

пусто не было бы вокруг – оглянитесь – в переулке, за поворотом, на линии горизонта светится пестрый

полог! Рано или поздно, зимой или летом, но когда-нибудь – обязательно! – повозка дождется вас.

Прекрасная Любовь

Виктору Карасеву (Сказочнику)

Стоянка труппы представляла собой жалкое зрелище. Тощий – хоть ребра считай – старый мерин

грустно жевал сухую траву, поводя боками и вздрагивая от ветра. Повозка накренилась на один бок – колесо

с неделю, как надо было менять. А заплат-то, заплат на пологе – на всю нищую братию хватит! Под

лысеющим дубом тлел костерок, шипя на редкие дождевые капли. У огня уныло сидели актеры. Невезучая

Берта – кто глянет на личико, когда одна нога короче другой, пожилой Ромео, до потери лица избитый

обманутым мужем – инвалиды, которым и податься-то некуда. Прочие разбежались, как тараканы – одна

неудача, вторая, третья – значит виноват Арлекин. Потух (или протух) – ни игры ни везенья. Еще лет пять

назад кто бы слово сказал поперек, в рот смотрели, негодяи, угольки к трубке подносили. А тут как легла

хвороба на тоску осеннюю… Может, конечно, где зря и прикрикнул – но с кем не бывает… Может

Джульетту зря отпустил из труппы – так поди удержи молодую да раннюю! Любовь, понимаете ли, господа

актеры… Дал бог счастье девчонке, да от нашего лоскутка и отрезал. Пьеро учиться подался, в университет

– ждали его там, как же. Панталоне в столице осел, важный теперь небось, толстый – в городских воротах

застрянет… А у нас не сегодня – завтра детей кормить нечем будет…

– Ты бы пил меньше, глядишь и на еду бы хватало, – вставил грустный Ромео.

– Меньше, больше какая к чертям разница! Пропала труппа, как есть издохла. Что мы втроем осилим?

Завтра до города доберемся, а играть все одно нечего. Хоть с протянутой рукой иди – подайте актерам

погорелого театра! Выпьешь – забудешь, а протрезвеешь – и не жил бы вовсе, – Арлекин запрокинув голову

вытянул последний глоток из фляжки, отшвырнул пустую посудину в ближнюю лужу. Потянулся было

набить трубку, потряс кисет, сплюнул со злобой и скорчился у огня, как старик.

Из-под серого полога на Арлекина смотрела женщина. Худощавая, волосы прибраны под платок – как

подобает мужней жене.

Господи-божечки мои, на кого он похож! Сутулится, крючится, на губах – ни улыбки, в глазах – ни

звездочки. А недавно еще любая отдала бы полжизни за один его взгляд! Никто в мире не умел смотреть так

весело и ясно, понимая и обнимая одновременно. Совсем молодым он повел за собою актеров, и ведь

пошли, как родные – лучшего Арлекина и придумать было нельзя!

Он блистал на подмостках, срывая букеты смеха, жонглируя аплодисментами, марионеткой на нитках

водя толпу. Подбирал роли к актерам и актеров под маски, ни разу не ошибаясь, умел показать, объяснить, а

порой и заставить играть – и его похвала становилась дороже денег.

Когда она пришла в труппу, никто и поверить не мог, что эта худышка со взглядом напуганного

котенка способна выйти на сцену. И только он, Арлекин, различил в рыжеволосой дурнушке будущую

Коломбину. Сколько сил он потратил, ставя танец с метелкой, ставший потом ее коронным номером.

«Ножка раз, ручка два, поворот. Встряхни головой – пусть зрители видят, какие роскошные кудри! И давай,

улыбнись – Коломбина не может не улыбаться!»

Долгие репетиции – так, что по ночам она плакала от боли в перетруженных мышцах. Неумеха,

исколола все пальцы, пока шила костюм. Перед премьерой стукнулась лбом об оглоблю, играла с

запудренным синяком – и хоть бы кто заметил! Публика приняла ее сразу, на зависть былой примадонне.

Цветы, комплименты, поклонники, один противный барон даже хотел похитить, напоив сонным зельем (до

сих пор интересно, что он сказал наутро, обнаружив в постели собственную жену).

Из дурнушки Коломбина стала красавицей буквально в несколько дней, как бывает иногда с

девушками. И целый чудесный год играла себя – очаровательную кокетку, насмешливую, веселую, легкую,

будто бабочка. Вся труппа побаивалась ее остренького язычка и тяжелых затрещин, в ответ на легкие

вольности. А дальше… Она не сразу поняла, что влюбилась – пока не поймала себя на желании выцарапать

глаза очередной хорошенькой горожанке, когда та зазвала Арлекина полюбоваться на прекрасные вишни в

ее маленьком садике. Чуть не расплакалась даже – но где ж вы видали Коломбину в слезах?

Потом, после столичных гастролей, чудесным майским вечером – из тех вечеров, когда небо кажется

прозрачным, а ветер тяжелым от будущей летней жары – они сидели вдвоем, любуясь синей рекой и

холмами, похожими на караваи ржаного хлеба. Он обнял ее за плечи – будто случайно – и это было счастье.

Больше чем премьера, больше, чем удачная роль! Она тогда сказала, что любит, пропуская слова сквозь

биение пульса – а как иначе. Он был честен, пытаясь отговорить – талант, как огонь выжигает сердца, не

оставив взамен даже камня. Она не услышала. И стала его женой.

За три месяца после их свадьбы труппа заработала больше чем за год – так хороши были Арлекин и

Коломбина в новых ролях. А потом она поняла, что беременна. И не смогла больше играть.

Их первенцу уже четырнадцать лет, дочке двенадцать, третий сынок с рожденья был слабым и не

пережил первую зиму. Она шила костюмы, творила грим, готовила суп и свиное рагу с фасолью, растила

детей, утешала и успокаивала мужа, став ему верным плечом. И нельзя сказать, что Арлекин был плохим

супругом… Для театра – первой любви любого актера. Бывало, что он изменял жене, загуляв с очередной

красоткой, бывало, что пил – ну а кто из мужей не пьет – но сцене всегда оставался верен. Шатко ли валко,

быстро ли медленно, но повозка катилась дальше. А теперь…

Плохо все теперь. Сперва болезнь уложила его на месяц, потом ушла примадонна, потом провалился

спектакль… Труппа застряла в глубокой яме, кто мог – тот сбег, кто остался – лучше б не оставался. Еды –

на сутки не больше, да и черти бы с ней с едой – нам бы удачи глоточек, да где ж его взять. Что говорить,

когда говорить нечего? Что сделать из ничего? Из ничего… женщина способна сотворить шляпку, салатик и

скандал! Первое и второе явно не пригодятся. Значит… мой муж кажется забыл, на ком женился! Эх, гори

оно все фейерверком!

Коломбина прыгнула из повозки, ощутив, как пружинит земля под босыми ногами. Потянулась – с

наслаждением, в полную силу, чтобы косточки захрустели. Сорвала с головы платок, встряхнула

роскошными рыжими кудрями – распустишь, до земли достают. И седина почти незаметна. Улыбнулась,

чуть кривя уголок рта – за эту улыбку пятнадцать лет назад ее забрасывали цветами! Из повозки достала

метлу – пожилую, холеную, с толстой ухватистой ручкой. Подбоченясь, качая бедрами, пошла к костру.

Швырнула платок на угли, не пожалев верного друга одиноких вечеров ради эффектной сцены. На

мгновение стало темно. И тихо – каждая капля дождя о листья была слышна. Потом над ветхой тканью

взметнулось пламя, осветив лицо Коломбины.

– Что, не ждали – не ведали! Ишь расселись, будто мухи на блюде! Берта куксится, Ромео крысится –

сметане ваши физии покажи – вмиг скиснет! А ты, дружок, выпил на посошок прежде, чем палки

попробовать?!

Коломбина изящно крутнулась на одной ноге, точно пнув второй несчастную фляжку.

– Значит теперь тебе выпивку подавай! – и Коломбина перехватила метлу поудобнее, нацеливаясь на

бока Арлекина. – А не ты ли говорил, что меня любишь и готов женится несмотря ни на что? Предатель!

Негодяй! Мерзавец! Изменник!

Арлекин, выбитый метлой из пьяной дремы, чуть не свалился сперва в огонь. Потряс головой,

прищурился, вспоминая, сделал сальто через костер:

– Ну что ты, Коломбина, о тебе же забочусь! – едва увернулся от пущенной вслед метлы. – Кажется

сегодня собирают урожай с палочного дерева! – и замер, ошеломленный.

– Гляди-ка, помню! Вся мизансцена – как на ладони! А следующий диалог?

– Твоя очередь!

– Какая очередь?

– Ну, хозяин поймает меня с запиской…

– Замучает вопросам, застращает угрозами… – Арлекин хлопнул в ладоши и засмеялся. – Все помню!

Ты гений, Коломбина! Сколько лет мы не ставили эту пьесу?

– С нашей свадьбы, дорогой, с нашей свадьбы! – и Коломбина, подбежав к мужу, упала к нему на

грудь, прижалась щекой, сложила руки, приподняла голову, улыбнулась. – Правильно?

Арлекин обнял жену, заглянул ей в глаза – как пятнадцать лет назад:

– Правильно!

Полминуты на прошлое. И вот…

– Эй, бездельники, чего ждете – разбирайте реквизит! Коломбина, буди детей! Текста нет, учите со

слуха! Да не туда занавес крепишь, осел корноухий! Дочка, повторяй за мной, ну! И не хнычь – актрисы

плачут только на сцене!

Как в лучшие времена, Арлекин поставил всю труппу на уши. Мизансцены, реплики, жесты – по

десять раз каждый – делайте так, чтоб невозможно было иначе. Голод, холод и дождь забылись и утонули в

лихорадке перед премьерой. И вот, за ночь, буквально из ничего родился спектакль – живой, настоящий

спектакль, который можно играть…

На рассвете усталые актеры упали спать и наверное даже во сне ничего не видели. Днем они въедут в

город, дадут представление и представление обязано быть удачным. Ведь любовь – к актеру или искусству –

очень редко, но все же творит чудеса!

Сказка про перчатку

Шел невиданный дождь. Все вокруг раскисало и гнило. Отсырели патроны, пропитались водой

шинели, покоробились и разбухли кожаные ремни. Рядовой Дюнуа сонно мок под худым козырьком

караулки. Он хотел закурить, но ломал уже пятую спичку, и табачные крошки застревали в вислых усах

солдата. Монотонность дождя пробуждала мечты о прекрасном – круглобокой бутылке бордо, круглощекой

задастой бретонке, круглом блюде, наполненном жареным мясом под соусом с зернышками гранатов,

керамическом желтом блюде с лохматой и сочной зеленью по краям…

– Рядовой, это штаб?

Рядовой Дюнуа клюнул носом стекло и проснулся. За оконцем стояла девушка в сером плаще.

– Ты заснул на посту? Это дурно. Я должна говорить с генералом.

Рядовой Дюнуа помотал головой и потер кулаками глаза – сон вцепился в виски и никак не желал

уходить. Во втором часу ночи, в забытой богом провинции, не жена и не проститутка. Лет семнадцати с

виду, стриженая, широкоплечая, взгляд внимательный, светлый и властный.

– Вы простите, мадемуазель, не положено. Да и ночь на дворе. Подходите с утра в штаб округа…

– Я должна говорить с генералом.

«Вот упрямая… Или беда стряслась? Может, брат запропал, или жених не пишет?»

– А что за дело у вас к генералу, мадемуазель, чтобы ночью его будить? Несчастье? Опасность?

Весть?

– Скоро будет война. Я пришла спасти Францию.

«Сумасшедшая? Перебежчица? Может, шпионка? Городок пограничный, всякое приключалось.

Доложу генералу – мало ли…»

Рядовой Дюнуа заглянул в караулку и тряхнул за плечо сладко спящего Жиля. Тот с минуту не мог

проморгаться, тер ладонями смуглые щеки – вылитый мавр спросонок.

– Постереги, я живо. Как о вас доложить, мадемуазель?

– Жанна.

…В кабинете теплился свет. Вкусно пахло кофе и коньяком. На овальном столе неопрятными

стопками громоздились бумаги и карты, валялись раскрытые книги. Его бессонное превосходительство,

окружной генерал сидел в кресле, туфлями к камину, и курил, посыпая паркет пеплом. Он тревожился – был

звонок из Парижа. Боши снова стянули танки к границе.

Рядовой Дюнуа постучался в открытую дверь.

– Разрешите доложить, ваше…

– Без церемоний. Что там?

– Девушка, мой генерал. Явилась ночью, одна, вся промокла. И твердит, мол, должна генерала видеть.

– Интересно. И что, хороша?

– Не из этих. Глядит, как монашка. Похожа на перебежчицу, говорит – дело важное.

– Что ж, впусти. Но постой за дверью на всякий случай. Как ее имя, ты говорил?

– Жанна, мой генерал. Иду!

Генерал ухмыльнулся в усы. В перебежчиков он не верил, по крайней мере, при таких

обстоятельствах. Скорей всего, девушке что-то требовалось – замолвить словечко там, заступиться за

милого или отпуск просить для свадьбы. В сентябре за одним сержантом собрались сразу две невесты –

явились, а у обеих животы выше носа… Червячок беспокойства шевельнулся под ребрами, но тревога давно

опостылела, как боль в печени. Генерал распахнул створки окна, с силой выбросил в сад окурок и закурил

снова. Коктейль из дыма виргинского табака и мокрого южного воздуха согревал утомленное сердце. …

Уснуть и видеть сны... Когда генерал обернулся, девушка уже была в комнате.

Она стояла, протянув руки к огню, некрасивая, бледная, чересчур грубо сложенная для такой молодой

особы. Поза девушки – уверенная, упрямая, с задранным вверх крестьянским тяжелым носом – раздражала,

резала взгляд. Генерал удивился себе – что не так? И предложил чуть небрежней, чем следовало:

– Садитесь, мадемуазель. Чашку кофе? Печеньев? Пунш? Может быть, переменить одежду – вы

промокли насквозь, бедняжка.

– Благодарю, генерал. У меня нет времени.

«Удивительный голос – глубокий, как органный аккорд… А речь сильная, резкая».

– Что ж, давайте говорить о делах, мадемуазель. Вы позволите?

Девушка молча кивнула. Генерал вернулся в любимое кресло.

– Итак, я вас слушаю.

– Скоро будет война.

– Я знаю. Все знают, дитя мое. Гитлеру не дает покоя галльский петух. Который год фюрер грозится

выщипать ему перья.

– Война будет завтра. Может быть, послезавтра. Не позже.

– Что?!!!

Генерал привстал с кресла. Девушка подошла к настенной карте Европы.

– Вот здесь и здесь – готовы к взлету железные птицы. Сквозь эти участки границы пойдут

ландскнехты. Здесь ударят осадные башни, стреляющие огнем – и пробьют брешь, потому, что бастионов не

хватит. Отступление станет паническим – дождь размыл все дороги, пехота завязнет. Ваши птицы не успеют

взлететь. Через трое суток властитель Рейха возьмет Париж.

Генерал лихорадочно думал. Парой взмахов короткопалых ладоней эта дурнушка вскрыла всю

немецкую оборону. А про аэродром в N не докладывали… и не знали. Одна хорошая новость: полки

артиллерии все еще на местах. Что за бред?! Совпадение? И как она говорит…

– Но откуда у вас эти данные, мадемуазель?

– Господь говорил со мной и посылал ангела. Генерал, нужно оставить южные бастионы и сразу

готовить вторую линию укреплений. Разрушить мосты, чтобы выиграть время. Собрать мужчин, которые

могут держать оружие. И пусть солдаты молятся каждый день. Тогда мы спасем Францию.

– Господь? Ангела?!

– Да. Я давно слышала голоса ангелов, еще в детстве со мной говорил Михаил, и святые тоже. А

теперь мне сказали: Францию спасет дева, встань и иди. Вот я здесь, и Господь наполняет мой рот словами.

– Хорошо, дитя мое, продолжай.

– Времени очень мало. К рассвету осадные башни…

– Танки, – автоматически поправил генерал.

– Да, танки должны быть на приграничной полосе. Почти все их солдаты попадут в рай, но мы

сможем уйти, сохранив остальную армию. Дальше…

Генерал закурил. Он вдыхал дым, смотрел на фигуру у карты и улыбался – себе и своей детской вере

в доброго боженьку. Аэродромы бошей в голове у девчонки с улицы. А паспорта, наверное, еще нет.

Бедняжка сошла с ума, рехнулась, чокнулась. Вообразила себя… и имя… сразу можно было понять.

Орлеанская дева в плащике от Гарнье. Начиталась газет, сумасшедшие очень догадливы. Надо сказать

Дюнуа, пусть звонит в городскую больницу. И тихо, тихо, без шума.

– Обожди тут, дитя мое, я вызову для тебя карету из штаба.

Девушка посмотрела на генерала в упор. Взгляд – спокойный и ясный.

– Ты уверен, что нужно отвезти меня в штаб? Ты приказываешь?

У генерала екнуло сердце. Неприятно лгать ради блага. Словно ребенка обманывать. Или она

понимает?

– Да, дитя мое. Там тебя выслушают и помогут спасти Францию. Разве могу я, я один решить судьбу

государства?

Девушка отвернулась к карте.

Генерал вышел к двери, шепнул пару слов Дюнуа и вернулся. Девушка взяла со стола карандаш и

чертила что-то на карте, комментируя стрелки и линии наступления. Генерал наблюдал и поддакивал,

поражаясь порой изощренности женского бреда. Союз с Советским Союзом, с этим рябым кровопийцей?!

Высадка с моря? Нормандия… Скрип колес – и машина под окнами. Генерал извинился и вышел.

Он вернулся с двумя мужчинами в одинаковых светлых костюмах.

– Вот, собственно, дитя мое, это конвой из штаба, тебя проводят.

Девушка спокойно пошла к дверям. Неспешно, с достоинством протянула руки «сопровождающим».

Улыбнулась.

– Я вернула перчатку, Карл.

Дверь захлопнулась Генерал посмотрел вниз… Вот машина тронулась, рассекая лучами фар темный

дождь. Вот опустился шлагбаум. Дюнуа и де Ре навытяжку замерли по обе стороны караулки – будто только

что проводили президентский кортеж. Генерал де Голль сдвинул отсыревшие створки окна, задернул

шторы, плеснул коньяку в кофейную чашечку и склонился над картой, изучая сплетение стрелок и линий.

Кое-что из того, что запомнилось, пригодилось после, в сорок четвертом.

Сказка о добре и зле

«…Верный конь споткнулся в беге, черный парус над волной,

Но зеленые побеги оплетают шар земной…»

Е. Ачилова

Часы на ратушной башне пробили семь. Добрые горожане завершали дневные труды. Розовощекие

булочники и потные мясники закрывали резными ставнями окна съестных лавчонок. Ювелир закруглял

разговор с неуступчивой дамой: пятьдесят, всего пятьдесят полновесных монет – и эти чудные серьги ваши.

Лениво ругаясь, стража отвязывала незадачливого воришку от рыночного столба – теперь все хозяйки

города знают бедолагу в лицо. Кокетливо подняв личики в одинаковых белых чепцах, выходили на улицы

продавщицы сластей и фиалок. Мальчишки-фонарщики ручейками стекались на Старую площадь – после

заката солнца труппа Мастера Августа давала «Действо о трех пастушках», и надлежало в срок протереть

стекла и заправить громоздкие скрипучие лампы. Фармацевт Вольного Города, Мастер Ханс, вышел на

порог своей аптеки подышать воздухом перед ужином.

Он стоял, подставляя щеки мягчайшему вечеру сентября, невысокий и грузный. В своем суконном

кафтанчике поверх вышитой серой робы и смешном колпаке с подвеской он походил на дядюшку Гензеля,

доброго гнома, который складывает подарки в детские сундучки долгой ночью солнцеворота. И дородные

горожанки, и почтенные бюргеры, и беспечные девушки в ярких платьях, и насмешники-бурши, и даже

чванливые советники-магистраты в парчовых мантиях – все улыбались аптекарю, приветливо кивали,

здоровались, а кое-кто не стеснялся и кланяться в пояс.

Заслуги Мастера Ханса в искоренении душеглотки, детских сыпей – красной и гнойной, жгучего

живота и прочих опасных болезней были неоспоримы. А когда по его совету магистрат закрыл все ворота,

порт, под страхом изгнания обязал жителей пить кипяченую воду и есть лишь горячую пищу, охранив тем

самым от заморской заразы, благодарные горожане были готовы носить аптекаря на руках.

Еще тогда поговаривали: «Вот бы нам бургомистра, такого, как господин Фармацевт – и мудрец и

простец, и не важничает от почестей». Но Мастер Ханс отказался от красной шляпы, отговариваясь

важными опытами с новейшими препаратами. Впрочем, и этим летом, когда бургомистр впал в

неожиданное помрачение рассудка, аптекарь не захотел принимать бразды власти, предложив магистратам

взамен избрать велеречивого купца Розенштока. И был прав. Тем паче, что не ошибался почти никогда.

Между тем вечер был необыкновенно хорош. Закатное солнце играло на вычурных флюгерах и

красной черепице, отражалось от чисто вымытых окон, подмигивало красоткам и слепило глаза младенцам.

…Судя по шуму с кухни, Адольф опять не прожарил гренки для супа. Верная Марта, гремя посудой,

честила парнишку на чем свет стоит; значит, ужин отдалялся на полчаса или больше. Мастер Ханс решил

прогуляться для аппетита. За дверьми он взял тросточку, сменил колпак на респектабельный шторц,

проверил карманы и вышел. С переулка Цирюльников он свернул на Стекольный подъем, задержался

немного перед крохотным кабачком «У Гертруды», подумывая, порадовать ли хозяйку своим визитом. Но

пива ему не хотелось, а восторги вдовы были липкими, как пастилки. Ладно… Мастер Ханс стукнул

тросточкой и отправился дальше – на бульваре Победы так славно пахнет палой листвой и осенними

астрами. А что это была за победа, почитай, уже и не помнят...

Из подворотни наперебой выскочила стайка разноголосой, радостной малышни. «Дяденька Гензель!

Господин Фармацевт! Огоньки! Огоньки покажите!» Иногда, ради забавы, Мастер Ханс зажигал для детей

бенгальские свечи или пускал ракеты с крыши, но сегодня у него в кармане была только горстка лакричных

леденцов. Конфетами он оделил пострелят не слишком щедро – сладкое вредно, но каждому малышу

досталось по хрусткому золотистому шарику. «А огоньки в другой раз». Мастер Ханс покачал головой и

продолжил прогулку, усмехаясь себе в усы. Ему нравилось наблюдать за детишками – как из щенячьей

припухлой мордочки с возрастом прорезается лицо человека. Сразу видно – Фриц получится трусоватым, а

Генрих смышленым, Каролина будет пленять сердца, а чернявая Трудхен хорошо, если выйдет замуж… Но

еще забавнее виделось, сколь мизерными штрихами порой создается характер. Посмеешься над

неуклюжестью крохотной танцовщицы – и девочка станет дурнушкой. Похвалишь юного воина, Изгонятеля

Злой Собаки, глядь – из парнишки получится славный солдат…

«Здравствуйте! Здравствуйте, Мастер Ханс! Как я счастлив вас видеть!» – навстречу, смешно

подпрыгивая, спешил часовщик Хольц. «Смотрите, смотрите, как я хожу!» – он и вправду выглядел

молодцом. Год назад, почти сразу после женитьбы, бедолагу хватил удар. Опасались, что часовщик так и не

встанет. Но прошло не более пяти месяцев с того дня, как хозяйка Хольц начала пользовать муженька

Семицветным Бальзамом Мастера Фармацевта, – и вот почтенный мужчина скачет, будто кузнечик.

…За разговорами о погоде, благоглупостях магистрата и ценах на масло Мастер Ханс не заметил, как

пробило восемь. Раскланивались уже в сумерках. Аптекарь решил было срезать путь через Старую площадь,

но заслышав визгливые дудки комедиантов, свернул обратно. Пасторальная песенка лезла в уши: «Где мой

милый пастушок, вместе выйдем на лужок, он подует в свой рожок, ляжем в тень на бережок…» Какая

мерзость! Впрочем, фарсы о глупых купцах, трусливых солдатах и хитроумных бюргерах были еще

противнее. Мастер Ханс прибавил шагу. Наконечник трости звонко стучал в булыжники. Хотелось есть.

Говядины с кровью, горячего супа – можно даже без гренок, темно-розового вина, душистого, мягкого,

свежевыпеченного хлеба… «Хлеба, мама, дай хлеба! Молока и хлеба! Пожалуйста!» И в ответ – жалобный,

как собачий скулеж под дождем, женский плач.

От неожиданности Мастер Ханс уронил тросточку. Нищих, тем паче голодных нищих в Вольном

Городе не было уже лет… Очень, очень давно. Калек и немощных стариков распределили в приюты для

обездоленных, сбившихся с пути взрослых направили в услужение к уважаемым бюргерам, сирот разобрали

на воспитание, большинство – и усыновили впоследствии. А на каждого упрямого пьяницу или выжившую

из ума старуху из тех, что не пожелали отправиться в богадельни, приходилось по десятку благотворителей.

Он огляделся. Чуть поодаль, прямо на пороге закрытой лавочки плакала еще молодая женщина в

пропыленной, но благопристойной простонародной одежде. За подол материнской юбки держалась

белокурая девочка не старше четырех лет.

«Что случилось, дитя мое?» – аптекарь склонился к женщине, внимательно глядя в ее лицо. Что

говорить, мошенники, готовые облапошить доверчивых добряков, еще встречались на улицах. Увидев

сочувственное лицо, крестьянка зарыдала сильнее. Из всхлипов и вздохов удалось выяснить, что она с

мужем и дочкой пришла пешком нынче утром. Муж хотел поискать места конюха в городе, а она –

вышивальщица и швея. На рынке днем она продавала петухов и кукол на чайники, а супруг торговал

свистульками. А потом муж отправился ночевать к дяде-гончару, а она с дочуркой осталась посмотреть

ярмарку. А потом в толпе срезали кошелек, а куда идти она не помнит и боится… Окончание монолога

утонуло в новом потоке слез.

«Успокойся, дитя мое! На сегодня я дам вам еду и кров. И пошлю известие в магистрат – муж,

наверное, вскоре начнет вас искать. Утри слезы, пойдем». Мастер Ханс наклонился к девочке: «Как зовут

тебя, милая дама»? Малышка вскинула голову – на удивление в синих глазах не было ни слезинки. «Я не

дама, я Эльза»! «Ладно, Эльза, так Эльза. Хочешь ко мне в гости»? В ответ маленькая гордячка протянула

ему ладошки. Аптекарь посадил ее на плечо – хоть бы испугалась, жестом предложил женщине следовать за

ним, и медленно пошел в сторону дома. Необычно: в раннем детстве – и столь сильный характер. В линиях

губ и скул, в повороте головы и уверенном жесте ладони видны и ум, и воля, и страсть, и упорство, почти

упрямство… Редкость, драгоценная редкость.

На пороге аптеки уже топтался долговязый Адольф, держа зажженный фонарь. «Здравствуйте,

добрый господин и прекрасная барышня!» Ревнивая Марта оттеснила недотепу плечом: «Загулялись вы

нынче, хозяин, я уж думала, ужин простынет. Стою, стою… А это кто с вами пожаловал?»

«Мои гости. Приготовь им одну из спален внизу, накорми, дай всего, что понадобится. И пошли

Адольфа в магистрат, мол, Магда и Эльза Кнехт дожидаются мужа и отца в доме у Мастера Фармацевта. И

будь ласкова, не скупись!» Мастер Ханс осторожно снял с плеча девочку, похрустел затекшими пальцами.

Марта медлила. «Что еще?» «Вам письмо передать просили, важное, лично, мол, в руки».

…Так вот какой дивный подарок готовил этот ласковый вечер! Мастер Ханс сбросил шторц и кафтан

на руки подоспевшему Адольфу, очень медленно поставил в угол тросточку, улыбнулся гостям:

«Располагайтесь» – и неспешно направился внутрь, к лестнице. С первой площадки крикнул Марте

отменить ужин и подать вина в кабинет.

Свечи уже горели. На столе царил идеальный порядок, трубки и табакерка дожидались хозяйской

руки; чернила, перья, бумага, пресс, ароматическая лампадка… И на полированной крышке – запечатанное

письмо без обратного адреса. Вскрывать его не было надобности. Мастер Ханс выругался сквозь зубы. В

дверь поскреблись. Верная Марта оставила у порога поднос и благоразумно исчезла из виду.

После пятого кубка стало чуть легче. Где там эта чертова книга… Как ни крути – одна из последних

книг. Дальше – пасторали и фарсы и стихи про любимый город. А… вот она. На верхней полке дальнего

стеллажа. Что, не любишь? А придется. Мастер Ханс бросил кожаный том на стол, раскрыл наугад:

ДРАКОН. Вы знаете, в какой день я появился на свет?

ЛАНЦЕЛОТ. В несчастный.

ДРАКОН. В день страшной битвы. В тот день сам Аттила потерпел поражение, – вам понятно,

сколько воинов надо было уложить для этого? Земля пропиталась кровью. Листья на деревьях к полуночи

стали коричневыми. К рассвету огромные черные грибы – они называются гробовики – выросли под

деревьями. А вслед за ними из-под земли выполз я. Я – сын войны. Война – это я. Кровь мертвых гуннов

течет в моих жилах, – это холодная кровь. В бою я холоден, спокоен и точен.

При слове «точен» ДРАКОН делает легкое движение рукой…

Мастер Ханс поудобнее прикусил вересковую трубку. Струйка пламени из указательного пальца

подожгла табак. Горьковатый дымок не убил тоску, но смягчил ее… как бишь у этого капитана… будто

масло, вылитое на волны…

Кем быть, злоязыкому буршу Хансу объяснили очень давно. Сперва, когда эти… адепты, ну их, не

хочу помнить… нашли его в постели у девки, он послал их – всех и по одному. Потом… мерзость… его

трезвили через кожаную воронку, тьфу, до сих пор во рту кислый вкус. После двое держали его, а третий

читал и показывал и рассказывал.

…В мире есть Дракон. Есть всегда. Мудрое, хитрое, яростное, почти всемогущее Зло. Господин.

Повелитель. Мастер. Его именем начинаются войны и бойни, его сердце питает детоубийц и предателей, его

дух искажает слабых и уничтожает сильных. Ненавистный и обожаемый, кривое зеркало взгляда, скульптор

душ человеческих – он.

Последний Дракон был убит светлым Рыцарем в честном бою. А потом возродился. В мальчике

Хансе, третьем сыне цирюльника. И когда-нибудь, в свой черед, этот Ханс станет Драконом. Обязан стать.

Как? Догадайся, ты умный мальчик. Нет, заставить тебя невозможно. Все прежние Повелители делали

выбор сами.

…Они бросили его, разъяренного и беспомощного, валяться в собственной блевотине и ушли. Придя

в себя, Ханс думал. Думал и вспоминал. На следующий день он отдал все наличные деньги за книгу, с коей

больше не расставался.

Шли годы. Бурш Ханс стал Хансом-подмастерьем, после аптекарем Хансом, наконец, Мастером

Фармацевтом Вольного Города. Смешивал мази, варил настои, пользовал хворых и предотвращал эпидемии.

Силы его Дракона росли с каждым прожитым летом. В прошлом году, пуская с мальчишками фейерверки,

Мастер Ханс едва удержался шагнуть с крыши и наконец-то попробовать – что такое полет. И, напротив, он

видел, как сонно стихают волны людских страстей. Не случаются войны, угасают старинные распри,

умолкают известные прежде поэты и трубадуры. Розовым мелким жирком затягивает ленивые души. Эта

девочка, Эльза, – последний, может быть, лет за десять непокорный ребенок…

Он, Дракон, может дохнуть огнем, так, что искры отразятся в любых глазах!!! И вразлет пойдет чаша

весов. Все знают – звезды ярче, если темнее ночь… Будут враги, и бои, и побоища, будет живая ненависть,

гордые женщины и отважные яростные мужчины. И рабы, лизоблюды, шакалы – куда от них? Прожженные,

ржавые, мертвые… как там дальше?

Он человек. Все еще человек. И не может, не хочет делать шаг в это небо. Не может, не хочет, не

хочет, не хо…

Мастер Ханс уснул лицом в книгу. Вино расплескалось на пол. Свечи потухли. Струйка слюны

стекала из уголка рта спящего, прожигая дыру в страницах…

* * *

Януш Герт поспешно пробирался по узким улочкам, жался к стенам, стараясь держаться в тени.

Мятый плащ с капюшоном окутывал его нескладную персону от макушки до серебряных шпор на видавших

виды поношенных сапогах. Да еще торчали мосластые кулаки, перепачканные чернилами. До Соборной

библиотеки – только ради старинных книг он еще выбирался в город – оставалось не более пятисот шагов.

Может хоть в этот раз повезет? Четыреста, триста, двести… Не обошлось.

Пьяный солдат – здоровенная смрадная туша в заляпанной жиром кожанке. За ним повизгивают

размалеванные девицы.

– Какие люди в столице! Янчик, свет ты наш, неужели не надоело? А, небось, лишние денежки в

кошельке завелись?! Покажи-ка дяде Губерту свои монетки!

Януш пробовал не дышать, пока грязные пальцы хлопали по карманам. Уже давно он хранил все

важное в голенищах сапог, а в кошельке держал мелочь.

– Всего-то? Обеднел ты, Янчик, оскудел брюхом. Ну, хоть перстенек подобрался – и то душе радость.

Ванда, Юна – которой пойдет, та и носить будет!

Девчонки, визжа и скалясь друг на дружку красными ртами, стали наперебой примерять игрушку.

Перстенек было жалко до слез – одна из немногих уцелевших отцовых еще вещей. Но сам виноват, плати.

Перстеньком завладела младшая с виду, рыжая и патлатая красотка. Она прыгала, как дитя,

любовалась собой, ловила лунный свет в фиолетовый чистый камень. Ее товарка стояла, уперев руки в

раскормленные бока, и поливала подружку бранью. Солдат хохотал, хрюкая и пуская слюни.

Януш попробовал тихо свернуть во дворик. Там – он точно помнил – была лестница на крышу, а по

влажной от росы черепице вояка за ним не угонится. Но человек-туша снова загородил дорогу.

– Глядите, красотки, дивитесь! Вроде как рыцаренок, мечом махать ученый, копьем тыкать

ставленый, кулаками махать привычный, так?

Девицы замолкли – намечалось новое развлечение.

– Так вот, милашки, эта орясина – самый что ни на есть трус трусливый. На турнир не ходец, на

войну не ездок, на оленя и то не охотник! Его папаша из дома выгнал в одном доспехе – живи, мол, как

хочешь. Так недоделок броню и ту продал! Ты его честишь по матушке – он молчит. Ты его денежки в свой

кошелек селишь – он молчит. Ты его в морду…

С этими словами солдат врезал Янушу прямым в челюсть.

Кажется, выбил зуб. Или нет? Януш сидел в подзаборной луже, вода текла в сапоги, щека опухала.

Пока вроде все цело. А до закрытия библиотеки не более двух часов. Два!

Чувствительным пинком в бок солдат опрокинул Януша навзничь. Третий удар пришелся в горло.

Точнее, пришелся бы, не умей Януш уворачиваться от отцовского посоха. Четвертый…

Старшая из девиц вцепилась в рукав солдата.

– Оставь мальчишку, Губерт, что он тебе сделал?

– Уйди, дрянь, я его жизни учу! Пусть мужиком будет!

Человек-туша потянул из-за пояса нагайку – такими лупили воров на рынке и шлюх в борделе,

замахнулся…

Старшая девица снова повисла у него на руке.

– Брось, красавчик, пошли веселиться! Смотри задаром, – с этими словами она рванула корсаж,

выставляя наружу большие желтые груди.

Солдат сплюнул ругательство, ухватил заступницу за распущенные космы, отбросил нагайку и всей

пятерней заехал ей по щеке. Януш смотрел, бледнея.

Женщину… По лицу. Женщину!

Доски в заборе, оказывается, едва держались. А штакетина рубит не хуже меча. Когда просветлело в

глазах, оказалось, что Губерт лежит в той же луже и даже орать не может. Девки, вцепившись в плащ, тащат

ветхую ткань в разные стороны и верещат, как дурные. А он, Януш, держит в руках незнакомый легкий

кинжал и уже нацелился было… Благо!!!

Избавить город от этой вонючей туши – благо? Освободить девок от скота и насильника благо?

Оставить жизнь, дабы человек мог раскаяться и начать новую книгу судьбы – ведь бывает же? – благо?!

От размышлений его избавил грузный согласный топот. Патруль! Януш отбросил кинжал, рванул

плащ – ткань затрещала и лопнула – и ужом юркнул в присмотренный дворик. Ушел!!!

Дорога по мокрой черепице была сегодня сложнее, чем представлялось. От напряжения дрожали

ноги, и дважды Януш едва не сорвался на мостовую. Зато ночь – чуть не первая за сентябрь – выдалась

ясной. В подступающих сумерках прорезались молочные звезды. Крыши блестели, как лаковые, колокола на

Закатной башне отсверкивали серебром. Люди внизу походили на суетливый рой пестрых бабочек... А вот и

лестница к дому!

В мансарде стоял фантастический беспорядок. Шелуха от орехов, трубочный пепел, ломаные перья,

бумаги, посуда, рубашки и башмаки. Было все, кроме еды. Ни в кухонном шкафчике, ни на полках – ни

крошки хлеба, ни единой картофелины. Пришлось спускаться к хозяйке на два этажа вниз. Рыхлая злая

старуха, она почему-то благоволила к Янушу и за мелкую мзду подкармливала его и даже стирала белье.

Через час, сытый и обихоженный, Януш уже сидел у себя в продавленном кресле и попыхивал старой

трубочкой. День прошел не то чтобы очень сладко, но случалось и куда хуже. И все еще удавалось

держаться. А рядом… Руки сами собой потянулись к знакомому фолианту:

В пяти годах ходьбы отсюда, в Черных горах, есть огромная пещера. И в пещере этой лежит книга,

исписанная до половины. К ней никто не прикасается, но страница за страницей прибавляется к

написанным прежде, прибавляется каждый день. Кто пишет? Мир! Горы, травы, камни, деревья, реки

видят, что делают люди. Им известны все преступления преступников, все несчастья страдающих

напрасно. От ветки к ветке, от капли к капле, от облака к облаку доходят до пещеры в Черных горах

человеческие жалобы, и книга растет. Если бы на свете не было этой книги, то деревья засохли бы от

тоски, а вода стала бы горькой. Для кого пишется эта книга?

Для меня.

Пока есть на свете слабые и обиженные, пока люди бывают друг с другом зверее хищников, в мир

является Рыцарь. Защитник, спаситель, преданный паладин Дамы Надежды. Он читает скорбную книгу, а

потом выезжает на белом коне биться с драконами, населяющими сердца. Если же Рыцарь не обнажает меч,

в мире не остается света.

А там где нет Добра, нет и Зла. Я не могу открыть двери Дракону. Я не сделаю первый шаг!

Сказка про феечку

Устраивайтесь поудобней, любезные мои читатели, запасайтесь попкорном и кока-колой. Я расскажу

вам сказку… бзз… расскажу вам сказку… бзз… сказку…

Далеко-далеко, за семью лесами, за семью морями, за тихой речкой, за синим долом, в хрустальном

домике на одуванчиковой поляне жила-была феечка. Как и все феечки по соседству, была она златокудрой и

синеглазой, беззаботной, смешливой и взбалмошной. Как и все феечки, умела творить чудеса – добрые и

полезные по хозяйству. Одевалась она в паутинный шелк, кушала таинственный плод маракуйя, воздушные

бисквиты и птичье молоко, умывалась исключительно свежей росой. По утрам нашу феечку будили

чудесными серенадами два прекрасных принца по очереди, по вечерам – убаюкивал ветер (в теплые ночи

феечка очень любила спать в гамачке под яблоней). А дни кончались до невозможности быстро – знаете,

сколько дел приходится переделать порядочной юной феечке? Надо успеть на все танцы в округе, почесать

язычок со всеми соседками, осчастливить хотя бы взглядом всех принцев в пределах видимости, пожелать

доброго вечера всем деревьям, придумать чудо, переписать рецепт варенья из розовых лепестков… А еще

хочется погулять под луной на крыше, окунуться в любимое озеро, набрать ромашек, сшить себе новое

платьице, улететь на сто миль и вернуться обратно – пусть решат, что меня похитили и поищут. Видите

сами – наша феечка исключительно занятая особа.

И вот, однажды, апрельским днем (а в стране феечек бывают только апрель и август), феечка

проснулась в своей уютной постельке, умылась и отправилась завтракать. Но, поскольку всю эту неделю она

провела в разъездах и хлопотах, забывая покушать вовремя, таинственный плод маракуйя успел издохнуть.

Он лежал на фарфоровом блюдечке, с одного бока черный, с другого уже червивый, и феечка страшно

расстроилась. Она засунула блюдечко в дальний ящик стола и крепко-накрепко закрыла его на ключ – вот-

вот должны были придти гости, и вообще – как можно радостным днем трогать нежными ручками такую

пакость.

Гости несколько запоздали, поэтому феечка провела перед зеркалом лишний час. И в конце концов

обнаружила прыщик и полморщинки на своем свежем личике. Феечка горько задумалась – вдруг она начала

стареть (хотя феечки и не стареют). Поэтому пришедшие гости застали хозяйку в совершенно расстроенных

чувствах. Варенье из розовых лепестков подгорело, на скатерти оказалось пятно размером с горошину,

дружеская беседа прокисла, едва начавшись. И к концу вечера один из двух верных принцев исполнил

прекрасный рондель, посвятив его злейшей подруге феечки. Какой конфуз!

От огорчения феечка не пошла на очередной бал и весь вечер бродила по саду, ожидая, когда же кто-

нибудь о ней вспомнит и придет утешать. Но праздник был необыкновенно удачен, веселились всю ночь и

отсутствия феечки не заметили. А от холодного ветра у феечки начался страшный насморк. Поэтому, когда

верный принц в семь утра встал под ее балконом, приветствуя даму сердца, она против обыкновения лишь

закрыла плотнее ставни.

Три дня бедная феечка пролежала в постели одна-одинешенька. На четвертый у принца хватило

храбрости ее навестить. Он принес даме сердца апельсиновый лед, голубое мороженое с цукатами и

кружевной носовой платочек – его вышила трудолюбивыми ручками одна знакомая феечка. И, поставив

дары к изголовью бедняжки, в тридцать девятый раз сделал ей предложение… Вся округа потом шепталась

– как жестоко поступила неблагодарная феечка с верным принцем.

Все проходит – кончилась и простуда. Ослабевшая, бледная феечка вышла в сад. Там сидела осень.

Август этого года оказался столь холоден, что листья на яблонях побурели и начали осыпаться. С неприятно

серого неба накрапывал дождик, дорожки размокли. «Вот она, моя беспросветная жизнь», – подумала

феечка, – «И в чем смысл?» Она стала крутить между пальцев золотой локон – и вправду, ради чего живет

феечка. Она думала целый день, потом целую ночь, потом еще день и еще ночь и еще… Аппетит у нее

пропал, даже таинственный плод маракуйя казался сухим и пресным. Шелковые платья рвались и лопались

под руками, а колдовать новые феечке не хотелось – зачем?

Однажды, пересилив апатию, она устроила празднество с фейерверком, но, запустив в небо стаю

переливчатых райских птиц, расплакалась. Как эфемерно ее жалкое волшебство по сравнению с вечностью.

Остаток вечера феечка провела в угрюмом молчании, а потом и вовсе перестала выходить из дома. Сначала

знакомые феечки навещали ее, приносили гостинцы и свежие сплетни, но со временем им стало смертельно

скучно. К тому же одной из них приснилось кошмарное слово «нравственность», и феечки испугались, что

болезнь бедняжки заразна.

Наша же феечка больше не спала в гамачке и перестала загорать под луной. Хрустальный домик ее

покрылся паутиной и пылью, в изящной кухоньке громоздились нечищеные кастрюли, уютная спаленка

походила теперь на воронье гнедо. Неумытая, непричесанная, одетая в старый халат своей бабушки, феечка

целыми днями валялась в постели, читала мудрую книгу «О Тщете Всего Сущего» или думала невеселые

мысли. Ничего другого ей не хотелось. Дни казались феечке долгими, ночи – серыми, а загадочный смысл

жизни все не определялся. Но вот однажды у входной двери зазвонил колокольчик.

«Кто бы это мог быть?» – подумала феечка – ведь уже много месяцев гости к ней не ходили. Она

тихонько подкралась к двери и посмотрела в глазок – если это соседки-феечки, их ведь можно и не впускать.

Но на пороге стоял принц – незнакомый и прекрасный до невозможности – никогда еще не встречались ей

такие широкоплечие, ясноглазые и бородатые юноши. Феечка приготовила самую свою обаятельную

улыбку и распахнула дверь. Принц улыбнулся в ответ, блеснув сахарными зубами:

Ну что, баба-яга, старая карга, веди меня в баньку, накорми, напои, да спать уложи… – принц

задумался на мгновение и твердо добавил, – одного!

Феечка грохнулась в обморок.

С полчаса принцу пришлось трясти ее, бить по щекам и поливать холодной водой. Придя в себя,

феечка бросилась к зеркалу, а, заглянув в стекло, залилась такими горючими слезами, что достойный юноша

предпочел от греха подальше сбежать. Что увидела в зеркале феечка, я вам не расскажу – вы испугаетесь и

сказку не дочитаете. Но, устав плакать, феечка с трудом встала на четвереньки и поползла искать веревку.

Подходящий шляпный крючок был в прихожей.

Обшарив прихожую и кладовую, феечка грустно полезла в ящики стола. И в самом нижнем, надежно

запертом, нашла нечто. Серо-зеленая плесень устилала весь ящик изнутри, в ней копошились тощие черви, а

посредине на любимом фарфоровом блюдце феечки лежала гнилая косточка таинственного плода маракуйя.

И все это пахло так отвратительно, что бедная феечка поняла – если сию же секунду она не выкинет эту

мерзость, веревка ей уже не понадобится.

Отвернув носик, она вынесла ящик из дома и произнесла страшное заклинание посыла по

неизвестному адресу. На душе стало немного легче. Через небольшое время вслед за ящиком последовало

содержимое мусорного бачка, затем лохмотья от старых платьев, полведра тараканов и мудрая книга «О

Тщете Всего Сущего». Феечка вымылась в озере восемь раз кряду, остригла волосы – расчесать их не

удалось, из последних сил наколдовала свежие простыни и легла спать.

На следующее утро она снова взглянула в зеркало и, прорыдав не более часа, взялась за уборку

домика. На третий день – неотмытыми оставались только стены и крыша, а феечка плакала ровно восемь с

половиной минут. На четвертый… вы зря ожидаете хеппи-энда. Вместо таинственного плода маракуйя и

птичьего молока феечка начала есть шаурму и свиные котлеты, вместо легкого, будто флирт, паутинного

шелка, надела джинсы, научилась курить и без единой ошибки произносить страшное слово

«бизнесконсалтинг». И, наконец, вышла замуж за сисадмина. Говорят, что живут они долго и счастливо.

Только суть этой сказки не в бедной феечке, уважаемые читатели, не в принцах и даже не в смысле

жизни. Запоминайте – если вдруг в вашем доме скончается тряпка для пола, издохнет пакет картошки,

скиснет дружба, отбросит копыта нежность… Да мало ли что может испортиться в жизни?! Так вот, если

что-то прогнило, возьмите самый большой и прочный пакет из надежного полиэтилена, опустите туда

тухлятину, завяжите покрепче, а потом, не особенно мудрствуя, выбросьте это что-то к чертовой матери. И

не забудьте волшебное слово – «БЫСТРО!»

Сказка с небосклона

Где все это случилось – в королевстве Тинтэгле, у города Су, на побережье, в лесу колокольных

сосен. Когда – за сотню лет до Войны. Как – а бог его знает…

Он был дженом – воином-одиночкой, она – рита – рисовальщик по белой глине. На празднике

Яблонь, самым радостным днем года, в толчее за городской ратушей они столкнулись глазами и не смогли

развести взгляды.

Трое суток – солнечных, лунных, хвойных – они бродили по прибрежным холмам, слушали, как гудят

под ветром стволы колокольных сосен и еле звучно шелестит вереск, вдыхали воздух – смоляной и соленый.

Джен рассказывал про оружие – как творят сталь из земных костей, для чего закаляют клинок в жидком

масле, вине и морской воде, почему мечу дарят имя. Рита рисовала веточкой на песке обереги, которые

мастер наносит ляпис-лазурью на белую черепицу – для радости в доме, для доброго урожая, от пожара или

удара молнии.

Желтый мох был их ложем, дженов плащ укрывал от ночной прохлады, паутиновым кружевом

путались во сне волосы – пепельные и хлебные. Но горечь таилась в уголках губ влюбленных – джен

готовился стать драконом.

…Это просто – ты должен стать самым лучшим. Непобедимым бойцом, мудрецом, провидцем.

Чувствовать небо кожей, растворяться в воде, понимать, как растет трава. Выбирать без сомнений, решать –

и никогда не жалеть о прошлом. Тогда однажды распахнешь крылья…

Джен был молод – до мечты оставались годы. Они простились на закате четвертого дня, пообещав

друг другу, что каждый год будут встречаться в этом лесу утром праздника Яблонь.

Все лето и осень рита бродила по побережью – от города Брок до Покинутой Гавани. Глина бьется

легко – рисовальщику хватит работы. О джене говорили на рыночных площадях, как о воине – известном,

славном, потом великом. Долгую зиму рита пережидала в рыбачьем поселке – училась плести сети, коптить

рыбу, раза три ходила на лов. А когда отгуляли шторма, на крепкой лодке уплыла в Су.

Джен ждал ее в распадке между холмами. Он стал шире в плечах, посмуглел, разукрасился шрамами.

Прямую гарду его меча портили две зазубрины, улыбку – выбитый зуб. Но джен был горд – он теперь самый

сильный. И в доказательство, он сбегал с холма в море, держа риту на одном плече – и ни разу не сбился с

шага

Праздник выдался добрым – влюбленным досталось восемь дней радости.

Долгий год рита жила в Су – ей хотелось коснуться музыки, складывать звуки так же легко, как цвета

на парадной вазе. И когда джен вернулся, она играла ему на флейте дождливыми вечерами. А он голой

ладонью доставал из костра угли и смеялся над ее ужасом. Джен учился бесстрашию – и стал самым

смелым. Под его поцелуями будущее отступало и пряталось…

А наутро их расставания шхуна «Лис» с Того Берега привезла с собой мор в мокрых трюмах. Рита не

успела уйти из города. Полагая бессмысленной смерть под чужим забором, она стала сестрой в бараке.

Умывала, утешала, укачивала, провожала в последний путь. Скудными, прерывистыми ночами, рите

казалось, что она на ристалище и ведет поединок с болезнью. …Если бы не свидание в утро праздника

Яблонь, то вместе с многими – юными и прекрасными – ее тело лежало бы в общей яме за городом. Рита

выжила и победила.

Когда она снова встретилась с дженом, то не узнала его. Гордый воин превратился в мальчишку.

Сумасшедший влюбленный джен кувырком катался по зеленым холмам и хохотал так, что колокольные

сосны гудели вслед эху. Он постиг мудрость мира и спешил поделиться ей. Три дня рита прожила в сказке.

По слову джена к ней прилетали бабочки, белки спускались с сосен, мелодия чудных деревьев

вторила ее флейте. Стайка золотых светлячков следовала за ней, пока, смеясь, она не попросила джена

отпустить бедняжек. А когда его руки ласкали риту, было не различить – где ее тело отвечает на нежность,

где его ладонь радуется ее коже. Дыхание их смешалось, и сердца бились слитно.

На четвертое утро рита сбежала, боясь, что еще глоток счастья, и она попросит стать спутницей в

путешествии, кое надлежит совершить одному. И получит отказ. И умрет.

Еще год рита ждала в тихом монастыре Бергена. Ей поручили расписывать кельи, чтобы

послушницам было светлее искать мир в душе. И на девственных стенах голубым по белому рита рисовала

драконов и птиц и пророков над небесами. Работа дарила ей крылья.

Новая встреча была страшна. Джен исхудал, синева его глаз выцвела, тропки морщин появились на

лбу и у губ. «Я учился быть самым жестоким», – сказал он рите, – «Не спрашивай меня, как». Ночь и день и

еще ночь рита сидела на берегу моря, держа на коленях голову джена. Они молчали. А когда джен ушел,

рита осталась в лесу.

Целое лето и целую осень и целую долгую зиму она плела самую прочную в мире сеть. Из стеблей

сон-травы, из серебряной паутины, из жил оленя и льняных нитей, из собственных бедных волос. А в начале

весны тронулась в долгий путь. К Скале Безумцев у черного озера Эсвольд.

В день весеннего равноденствия человек, захотевший преобразиться в дракона, должен подняться на

эту скалу без крюков и веревок. И прыгнуть вниз с высоты пятисот шагов. Если дракон – полетит, если нет –

разобьется о воду. Поднимались, говорят, многие.

Рита видела, как джен начал восхождение. И, едва он скрылся за поворотом тропы, стала раскидывать

сети. Если не выйдет лететь – прочные нити прервут падение и джен останется цел. Неважно, что все годы

до встречи со смертью, он будет проклинать риту и ее дар – лишь бы жил. К закату сети опутали берега так,

что и камешек не проскользнет мимо…

Рита не разглядела, когда джен прыгнул, услышала только ликующий крик. И – от самой воды взмыл

в небо медноцветный дракон – могучий, прекрасный, гордый! Он самый-самый, он настоящий, он смог!

Рита плакала.

Облака раскрывались как занавес, под ударами звонких крыльев. Джен-дракон парил, расплетая

потоки воздуха, падал к самой глади черной воды и вновь поднимался ввысь. Неборожденным недоступно

такое счастье – как здоровому не понять калеки, впервые встающего с ложа. …Еще один кувырок через

облако, еще один выдох искр, еще один пируэт… Крылатый на мгновение замер в воздухе, оглянулся на

звезды, ища направление, и устремился на запад, уверенно и упорно, как стрела выбирает свою мишень. На

запад, в сторону побережья, к звонкозвучной сосновой роще у белых стен города Су. К завтрашнему утру

праздника Яблонь.

Рита долго смотрела, как теряется в синих тучах стремительный силуэт. Ночь будет грозной – первый

гром после зимней спячки. Но разве какая-то буря способна остановить первый в жизни полет?

Рита ждала, пока джен скроется за горизонтом. Потом неторопливо, на ощупь, смотала сети.

Погладила на прощанье тугие, намертво крученые канаты. Впервые за годы распахнула серебристо-

стальные крылья. С места прыжком подняла в полет тело. Дохнула на груду сетей – она занялись мгновенно.

Тайна останется тайной. Пора спешить. К завтрашнему утру…

Художник, или Сказка о найденном времени

Максиму Качёлкину, с благодарностью

… А началось все банально до невозможного – по улице шел человек. По обычной, узенькой и сырой

улочке Замоскворечья – из тех улочек, обрамленных двухэтажными купеческими усадьбами, что прячут в

себе совершенно другой, неспешный и милый город, – шел обычный, невысокий, слегка сутулый пожилой

человек. Лет пятидесяти с небольшим наверное, в не слишком свежем джинсовом костюме, с маленькой

полуседой бородкой, в тяжелых очках, с плетеной авоськой из которой выглядывало горлышко

ностальгической бутылки кефира, осененное зеленой фольгой. Человек шел, не торопясь, как ходят люди

после работы, огибал лужи, щурился близоруко на толстые фонари (я как раз хотела сказать, что был вечер)

… Вот он поскользнулся на мокрой глине, поднял голову, чтобы полюбоваться роскошным тополем –

влажные, свежие листья в электрическом свете дают удивительно сочный зеленый тон, вот двинулся

дальше… Обычный человек, как вам кажется… Но!

Не последнее место в его жизни сыграло имя – ну подумайте сами, какая судьба ждет в России

человека, записанного в свидетельстве о рождении, как Аркадий Яковлевич Вайншток. Тем более, если отца

звали Яков Гедальевич, а маму – Лариса Ивановна, и к пятому пункту она относилась разве только

фамилией мужа.

Проще говоря, наш герой был «шлимазл» – чудак, лишенный дара удачи, обычно спасающего

блаженных… С детства одержимый желанием рисовать, запечатлеть окружающий мир на покорном холсте,

он слишком поздно понял, что сил, подобающих для мечты, – просто нет. Малюя афиши в кинотеатрах,

оформляя клубы и детские садики, он ждал чуда – и жизнь прошла.

Семья давно кончилась – жена умерла, дети выросли. Единственной его крупной выставки никто не

заметил. Звери, да и женщины в мастерской не прижились, друзей не осталось. Коллеги (для поддержания

бренной плоти наш герой переквалифицировался в уличные портретисты) в основном пили – а его тянуло

блевать с третьей рюмки. Итак, он остался один. Слишком умный, чтобы полагать себя непризнанным

гением, слишком наивный, чтобы просто плюнуть на жизнь, слишком неудачник, чтобы

разочаровываться…

Что осталось – мокрая улица, темный подъезд, пятый этаж без лифта, но с окнами во всю стену – как

и следует в мастерской, бутылка кефира на после ужина и невеселые мысли о том, чего уже никогда не

будет… Аркадий Яковлевич не торопясь, но и не останавливаясь – слава богу, он еще не в том возрасте,

чтобы отдыхиваться на каждой площадке, поднялся наверх по лестнице. Чуть помедлил у обшарпанной

кожаной двери, нащупывая ключи по всем карманам. Вошел, снял ботинки, пристроил кефир в

холодильник, сел в любимое мягкое кресло, когда-то обитое красным плюшем, огляделся вокруг… Два

мольберта с чистыми холстами по углам, засохшая палитра – под слоем пыли не различить, что за краски на

ней мешали. Гипсовая Венера прячется за горшком с засохшим алоэ, смотрит меланхолически… Дура.

Жалкие афишки по стенам, книжный шкаф – с грудой альбомов и умных книг – когда его открывали в

последний раз? Куча грязной посуды на кособоком столе, серые оконные стекла – все плохо, приятель. Чаю,

что ли выпить для поддержания настроения?

Аркадий Яковлевич проследовал на кухню – за новым поводом для расстройства. Чая не было. В

заварочнике цвел пенициллин, на дне жестянки сиротливо стыл тараканий трупик, пакетный «Липтон» –

подарок заботливой дочери – выпили по случаю дня рождения. И, в довершение несчастий, шум за окнами

заверил Аркадия Яковлевича, что на улице начался ливень. Ну что за невезенье! Аркадий Яковлевич

задумчиво почесал бороду – а не повод ли это? Да, пожалуй. Он разделся, посидел минутку потирая колени

– суставы как всегда являли собой барометр. Набросил халат, подвернул рукава, поплевал на руки… И

пошел разбирать кладовку. Покойная жена была запаслива – неудачную зиму девяносто четвертого года

Аркадий Яковлевич пережил исключительно благодаря древней гречке и окаменевшему варенью, а чай,

между прочим, вообще не портится. Возможных складов в мастерской было три, но обе антресоли себя

давно исчерпали. Что день грядущий мне готовит? Пачка старых журналов – перечитать на досуге, что ли;

мешок килограмма на два засохшей кураги – в компот пригодится; коробка «ленинградской» акварели –

ровесница дочки, судя по упаковке; ботинки, почти не поношенные – еще жена выбирала; а это что?

Господи, вот так находка! Кукла. Марионетка – старичок в облезлом балахоне с круглой и лысой как яйцо

головой… Давным-давно дедушка Гедальи доставал ее по большим праздникам, чтобы порадовать внука

маленьким представлением. Тогда еще Аркаша – толстый мальчик в очках – с замиранием сердца следил за

игрушкой, умевшей танцевать и разговаривать и даже подмигивать левым глазом… Господи!…

Покачнувшаяся коробка задела одну из палок марионетки и кукла подмигнула ему – задорно и нагло.

Аркадий Яковлевич отправился в ванную за валидолом.

Потом он трое суток просидел дома, неопытными руками выкраивая новый балахон для старой

куклы, заделывая трещины, подрисовывая улыбку и пытаясь разобраться в механизме палок, проволок и

рычажков. Получилось. Он – впервые за несколько лет – навел порядок в мастерской, вычистил углы,

собрал паутину. Из старой простыни сделал ширму. И долго стоял перед зеркалом, заставляя куклу

двигаться – шевелить руками, пританцовывать на месте, разевать беззубый рот. Старичок выглядел живым,

ехидным и добрым одновременно, мудрецом, впавшим в детство на потеху толпе. Похожим на дедушку и…

на самого Аркадия Яковлевича – будто в зеркале отражались два брата. Ну и дела. Аркадий Яковлевич

задумался, машинально двигая куклу, всмотрелся в мутное стекло пристальнее… А что, если?

Через месяц аттракцион «Кукла-художник» стал самым популярным на Арбате. Важные иностранцы

с фотоаппаратами на круглых брюшках и шумные провинциальные туристы, солидные новые русские и

суетливые мамаши с детьми, любопытные хиппи и невообразимые панки, короче все, те кто составляет

визитную карточку страны Арбат, толпились кругом, вставая на цыпочки и вытягивая шеи. Кукла

оглядывалась по сторонам, пританцовывала, постукивая по мостовой маленькими башмачками,

подмигивала, призывно махала рукой, улыбалась застенчиво, даже кланялась… Если смельчак находился –

буквально в несколько минут кукла чертила его портрет – скупыми, емкими штрихами. Публика

аплодировала – и обаятельной марионетке и искусному кукловоду-художнику – шаржи были удачны. Сам

Аркадий Яковлевич тоже был счастлив – особенно радовали его очарованные детские мордашки, с

радостным изумлением глазевшие на игрушку – как и он сам когда-то. К тому же зарабатывал он, не в

пример прошлому, столько, что наконец-то смог позволить себе курить трубку и пить по вечерам кофе.

Аркадий Яковлевич пополнел, стал лучше выглядеть – дочка, навестив его в июле, решила даже, что у папы

удачный роман. Так прошло лето…

А потом наступил обычный сентябрьский понедельник… Народу было немного – похолодало.

Толстая мамаша с украинским прононсом заказала портрет своей дочери – необыкновенно обаятельной

семилетней дурнушки – кареглазой, пухлощекой, с зубками набекрень и невесомой тучкой кудряшек над

маленькой головой. Девочка сидела смирно, серьезно смотрела перед собой – ведь «дядя кукла» попросил

не шалить, но искорки смеха прятались под пушистыми ресницами – вспыхнут мгновенно, только выпусти

их на волю. Аркадий Яковлевич рисовал почти машинально – за долгие годы изготовление портретов

доведено было до автоматизма. Здесь завиток, тени под глазами чуть глубже, родинка у виска… Готово! Он

бросил последний взгляд на лист бумаги – и обомлел. Уличный портрет, жалкий набросок, сбитый за пять

минут – был лучшим из сотворенного им за жизнь. С шероховатого ватмана смотрела живая семилетняя

девочка с искорками смеха из-под ресниц. Заказчица наверное сочла его сумасшедшим – Аркадий

Яковлевич буквально вырвал из рук женщины портрет, подхватил куклу под мышку и побежал, вернее

полетел домой… Господи, за что мне такое счастье, чем порадовал тебя Господи?! Получилось!!! По

лестнице – вприпрыжку, плевать на занывшее сердце, плевать на ноющие руки – к холсту. Аквамарин,

краплак, кобальт, осенний запах льняного масла, липкий от старости стерженек кисти… Только бы удалось!

…»Скорая» уехала в полшестого утра. Аркадий Яковлевич лежал на продавленной кушетке,

всхлипывая бессильно сквозь зубы. Черта с два! Бодливой корове бог крыльев не дал. Раздавленные ампулы

лежали кучкой на блюдце с отбитым краем, мерзко пахло аптекой. Мольберт задрал к потолку тощие лапы,

брошенная в сердцах палитра отпечаталась на стекле книжного шкафа. Кукла уныло висела на гвоздике,

приоткрыв левый глаз. Со стола безмятежно улыбалась девочка – несколько четких штрихов – ведь смог

же?! Единожды за жизнь получилось – и на том спасибо. Вышло по-настоящему – абсолютный,

камертоновый вкус к живописи – единственный талант Аркадия Яковлевича, не могли отрицать даже

злейшие враги и завистники. Ох, горе-злосчастье…Как говорил дедушка: «Где взять мазл, если ты

шлимазл?» Аркадий Яковлевич прислушался к затихающей под левой лопаткой боли, сплюнул в блюдце –

после нитроглицерина во рту остается отвратительно горький привкус, завернулся в несвежее одеяло и

уснул. И увидел во сне свою картину – ту о которой всегда мечтал.

…Осенний уголок старого сада, дождь и солнце одновременно. Узенькая дорожка, уходящая в

заросли, кружевная беседка, затянутая плющом. Мощные узловатые стволы деревьев, арки крон. И яблоки,

яблоки повсюду – желтеющие на ветках, укрытые в траве, падающие и как бы пойманные в падении

солнечные мячики. И девочка-подросток, прижавшись к стволу, смотрит с улыбкой на яблочный дождь… В

рисунке крон и ветвей кажутся звери и птицы, с неба будто ангелы смотрят – и все это вместе, не пестрое, не

разрозненное, но живое! И нарисовано им…

Неделю Аркадий Яковлевич провел дома, в постели – непростительно молодой врач «Скорой

помощи» прописал полный покой. Приезжала дочка с фруктами и жалобами на мужа. Заходил сосед с

бутылкой кагора – его, мол, даже детям дают для укрепления здоровья. В самом деле, после сладкого вина

на душе полегчало. Через неделю Аркадий Яковлевич снова вышел на Арбат.

Теперь он рисовал медленнее, вдумчиво вглядываясь в каждый росчерк карандаша, каждый жест

своей марионетки... А вечером, не в силах понять происшедшего, впервые в жизни напился в хлам. Ночевал

у каких-то знакомых, черт его знает где и с кем спал… На пятьдесят четвертом году жизни он все-таки стал

художником!

Он вернулся домой пешком, перебирая улицы как фотографии. Поднялся по знакомой лестнице, с

первого раза вытащил нужный ключ. Достал с антресолей свой первый мольберт. Выбрал холст, проверил

грунтовку, налил масла в крышечку из-под кофе, отыскал в ящике любимую кисть… И закрепил ее в

деревянной руке куклы.

Жизнь его наполнилась до краев, как последний теплый сентябрьский день наполняется солнцем. С

утра он рисовал на Арбате – не ради денег, нет. Аркадию Яковлевичу было радостно видеть, как на бумаге

отражаются люди – самые разные – лучше, чем они есть. И ему платили улыбками – щедро и без обмана.

После работы Аркадий Яковлевич заходил ненадолго в маленькое кафе у метро – его там уже знали и без

слов подавали на стол маленький двойной кофе. Потом домой – к картине. Уже проступали контуры

деревьев и строчка садовой дорожки, у ствола вырисовывался тоненький силуэт. И работы оставалось – дай

бог, на месяц. Аркадий Яковлевич не торопился, лелея в душе каждую веточку будущего сада. Разговаривал

с марионеткой, как говорят с зеркалом, выверяя на словах каждый штрих, каждое пятно цвета. Старая кукла

в ответ щурилась пристально, подмигивая временами от сквозняков – будто действительно понимала.

Ошибки быть не могло – картина оживала на глазах. Он позвонил дочке и сказал – приезжай к ноябрю. Дни

летели как листья с яблони, легко и незаметно…

Дочь приехала раньше. В первых числах октября, после похорон. Аркадий Яковлевич скончался, как

умирают хорошие люди – почти мгновенно. Вышел за вечерним кефиром, почувствовал себя нехорошо, сел

на скамеечку во дворе… Врачи сказали – инфаркт. Похороны были тихими, поминки справили по-

семейному. Старший сын от наследства отказался. Квартира со всем содержимым досталась дочери.

Следовало навести порядок, отобрать мелочевку на память, выкинуть мусор – горе горем, а деньги

деньгами. Цены на недвижимость падают, значит квартиру надо продать как можно скорее. Дочь открыла

двери своим ключом. Чуть-чуть всплакнула в прихожей, прижавшись щекой к старому отцовскому пальто с

вытертым цигейковым воротником. Вошла в мастерскую, ахнула. Огромные окна были распахнуты настежь

и дождь испортил все, что можно было погубить. Разбухли створки старинного книжного шкафа, книги,

сваленные на подоконнике, покоробились, афиши по стенам превратились в невнятные кляксы… А в

дальнем углу, островком среди моря разрухи, стоял прикрытый тряпкой мольберт. Дочь вспомнила – отец

звонил две недели назад, говорил, что пишет картину, закончит к зиме… Не успел. Господи, всю жизнь

протратил на эти проклятые кляксы – и кому кроме нас они нужны?! Она вздохнула, со злостью рванула

тряпку – и замерла, всматриваясь в чудо.

С полотна в затхлый сумрак заброшенной комнаты, торжествуя, шагнул яблочный сад ее детства –

она помнила, кажется, каждое дерево, каждую нарисованную трещинку в коре. Шел дождь и солнце играло

на пестрых листьях, разбрасывая улыбки бликов. С неба глядели ангелы, из ветвей – совы и лисы. И сама

она – тринадцатилетняя – смеялась, протянув руки навстречу прекрасным яблокам… Радость моя! Сколько

лет мне лететь, тосковать ни о ком, сколько зим зимовать, не заметив ни дня, столько снов тебе слать по

земле босиком, столько жизней прожить, ожидая меня…

Что было дальше – вы уже знаете. И, даже, если и не были в Третьяковке, то наверняка читали статьи

в газетах – о «художнике одной картины». Зрители в восторге, искусствоведы в недоумении, коллеги просто

шокированы. Хотя попытки отрицать авторство покойного мэтра пресекаются очень быстро. Перекупщики

обшарили всю Москву в поисках работ господина Вайнштока – и, естественно, не нашли ни одной,

способной сравниться с «Садом».

А куклу с тех пор никто не видел. Впрочем, и не искали…

Про Героя

Ни за что не скажу, кому посвящается

Далеко-далеко, за семью морями, за семью горами, за тихой речкой, за синим долом был город. А в

городе жил Герой нашей сказки. Он был великим человеком, поскольку знал все на свете. По утрам он

выходил на прогулку, величественный и невозмутимый, поигрывая на ходу тонкой тросточкой. Он посещал

лавки и мастерские, заходил в больницы и школы. И везде щедро делился своими знаниями. Он учил

сапожника, как тачать сапоги, советовал повару, сколько именно лавровых листиков следует класть в

кастрюлю борща, объяснял стражнику устройство мушкета, указывал женщинам, как рожать. Если люди не

желали внимать, он обращался к животным. Демонстрировал кошкам методики охоты, обучал собак лаять

басом, а лошадей лягаться по строго выверенной траектории. Причем с последними достиг наибольшего за

карьеру успеха – кобыла мясника так лягнула Героя в лоб, что он неделю провалялся в больнице. Летними

вечерам, сидя на крылечке уютного дома, он читал лекции маргариткам. Но цветы почему-то вяли…

Однажды в город пришла беда. Свирепый дракон со страшных Туманных Гор утащил в свое гнусное

логово красавицу Принцессу, единственную дочь старого Короля. Король валялся в истерике, Совет

Министров хватался за головы – последний рыцарь в городе уже десять лет, как торговал овощами и идти в

бой наотрез отказался. Что же делать? И тут кто-то вспомнил – в нашем славном городе живет человек,

знающий все на свете!

К Герою послали шестерку герольдов с трубами, флагами и письмом на гербовой бумаге

предписывающим получателю сего незамедлительно заняться извлечением принцессы из гнусного логова, с

предоставлением руки и сердца последней по успешному завершению дела. Герой вздохнул – ничего-то без

меня сделать не могут, заказал за казенный счет меч и огнеупорные доспехи и в положенный срок

отправился в путь.

Долго ли коротко ли он шел, скольких опасностей избежал, каких чудовищ поверг – то нам неведомо.

Но живым и здоровым он добрался до искомого логова. Вызвал Герой дракона на смертную битву и

победил. И, вопреки очевидному, не захотел замечать, что дракон сам подставил под меч уродливую башку.

Войдя в пещеру, Герой даже краем глаза не посмотрел на драгоценные камни и золотые монеты, ковром

усыпавшие пол. Глаза принцессы затмевали алмазы, от блеска ее волос тускнело золото. Герой стоял

столбом, любуясь на чудо. Звоном хрустального колокольчика отозвался в его ушах нежный голос

принцессы:

– Я конечно благодарна вам за спасение, но кто же так машет мечом! Вы держите оружие, как,

простите, дворник свою метлу. Дайте я Вам покажу один отличный прием, а потом Вы сможете поцеловать

мне ручку. Хотя… А Вам известно, как следует целовать ручку даме?

Они жили долго и счастливо и умерли в один день.

Сказка о неизбежном

«Моталэ мечтает о курице,

А инспектор –

Курицу –

Ест».

И. Уткин

Ос любил наблюдать за морем. По утрам, выходя с ребятней за «ушками», он подолгу смотрел, как

солнце наполняет воду прозрачным светом. Колыхание вод, бег прилива, пена и водоросли на песке

притягивали его, как детей бедняков манит витрина, полная дивных сладостей. Ос готов был часами глядеть

на волны, но голодные братья тащили его с собой – собирать мокрые, склизкие на вкус ракушки. Мать

варила похлебку из «ушек» от весны до зимы. А когда наступал сезон бурь, к морю спускались только

отъявленные бродяги. Ос однажды попробовал тоже.

Он запомнил пронзительный ветер, стылые непроглядные сумерки, вопли крачек, черные ребра

забытой лодки, огромный как дом труп морского быка. И себя – песчинку в бесконечном и безразличном

холодном мире. Домой окоченелого до изумления мальчика приволок милосердный нищеброд-грошник.

Отец выпорол Оса. Мать плакала.

Очередную трепку он заслужил, когда стал хвалиться перед мальчишками. Ребятня собралась в

подвале, Ос, как всегда, взгромоздился на бочку и начал рассказ, мешая краски и запахи с безудержным

хвастовством. Он захлебывался и задыхался, восхищенные взгляды приятелей прибавляли азарта речи. …

Стихи получились сами собой – мозаичные кубики слов вдруг сложились единственно мыслимым образом.

И на влажной стене подвала проступили картины – белокрылый фрегат, глыбы блестящих айсбергов,

занесенный песком контур мертвого корабля... На крик прибежал отец. Он разогнал малышню и взялся

заново пороть сына, но, не сделав и трех ударов, плюнул и выпустил парня. Словоплетство не бог весть что,

но могло быть и хуже – дар к палачеству, например.

С того дня отец перестал требовать, чтобы Ос вместе с братьями гнул лозу, мастеря короба и

плетеные стулья на потребу богатым купцам. Без толку, дела не выйдет. Мать стала ласковей, норовила

подсунуть тайком то сладкий рожок, то монетку. Но братишек, особенно младших, шугала прочь, как и

прочие матери во дворе. Из приятелей только подкидыш Брок не гнушался теперь сопровождать Оса.

Славно же было – урвать вечерок и с котомкой лиловых слив забраться на самый верх мертвого

бастиона – смотреть на волны, мечтать и на спор плеваться вниз косточками. Теплый мох, что вглухую

затянул камни, был приятней любой постели, а если разрыть его пальцами, можно вытащить гильзу или

осколок или… Тени мертвых солдат порой чудились Осу в долгих сумерках вечеров. А Брок ничего не

боялся. Подкидыш был очень силен.

По округе мальчишка считался угрюмцем и молчуном. Но когда Ос рассказывал о нездешних странах

и временах, Брок вступал в разговор второй скрипкой. Словоплет придумывал город, подкидыш становился

в нем королем, могучим и справедливым. Однажды на бастионе, Брок открыл Осу тайну, что женится на

принцессе. Только вырастет – и возьмет ее в жены.

В день всех святых, когда добрые горожане выходили мириться между собою и давать по серьгам

инославным, Ос пробрался полюбоваться на шествие. Король был болен и с трудом держался на белом

разряженном жеребце. Принцесса сидела в карете, как пряничная фигурка – блестящая, ладная, с глянцевым

и немым лицом. Ос подумал еще: как можно влюбиться в такую куклу. Но приятелю не сказал. Впрочем, не

до того было.

Тощих, шумных и плодовитых, как тараканы, жителей рыжих кварталов в городе недолюбливали

давно. После молебствий на площади кто-то крикнул «Бей!», космачи с нагайками как всегда опоздали.

Насмерть сходу, почитай, никого и не порешили, но пока громилы делили пестрые тряпки, гроши и утварь,

запылали склады. Огонь перекинулся на жилье. Ос лишился двух братьев, отца и дома. До жути хотелось

плакать, валяться в луже и выть, как мать, но он стоял и грыз кулаки под ленивыми взглядами любопытных.

Начался дождь. Братья рылись в развалинах, вдруг что осталось цело. Мать лежала в углу под рогожей.

Потом стемнело. Ос стоял и стоял, весь промокший, худой и страшный. Брок увел его в доки уже наутро.

Мать недолго жила после – осень съела ее, как и добрую часть погорельцев. Братья сгинули кто куда.

Ос остался грошничать в городе. Делать он ничего не умел, да и не мог – дар ворочался в нем, жадно требуя

пищи.

Ос толкался в порту, провожал глазами неопрятные пароходы и горделивые парусники, следил за

дневной муравьиной суетой у причалов. Как на берег сводят слона в цепях, как спускают клетки с

бесчисленными пестрыми птицами и мешки драгоценного кофе, как плечистые грузчики тащат в трюмы

тюки и бочки. Как спешат подняться на борт тяжело груженые семьи с малышами, старухами и старинными

ветхими книгами, а с надраенных палуб в город шествуют разодетые проезжанты. Как оскалились пушками

боевые суда – «Касабланка», «Принцесса», «Крейцер»… и незнакомые еще новики – с каждым месяцем их

становилось больше.

На закате работа стихала, и тотчас распухали от шума бесчисленные таверны, кабачки и подвалы.

Матросы плясали с портовыми девками, резались на ножах, пили, вспоминая своих покойников, пели и

снова дрались. Ос заглядывал в двери, слушал. Если в карманах звенело – покупал себе жидкое пиво и

крепкий «портовый» суп из морских гадов. Сочный вкус чужой жизни наполнял ему рот. Но слова все еще

не давались.

Дар смеялся над ним – по ночам Осу снились тугие и звонкие строки. А с утра, как и в детстве,

приходилось собирать «ушки» и морской лук, чтобы не умереть с голоду. Иногда удавалось перехватить

монету на срочной выгрузке или кружку вина из протащенного на борт кувшина, но жилось все труднее. …

Брок еще той весной уехал – примерять серый китель студента Е.К.В. Корабельной школы. А больше Ос

никому нужен не был.

Оставалось море – неизменное и непостоянное, тухлый запах светящихся водорослей, горсти битого

перламутра на полосе прилива, стаи рыбок-летучек и шумные птицы, кормящиеся у стай. И корабли.

Надежда по правому борту, гибель по левому, удача стоит у штурвала.

Ос ютился тогда в ничейной каморке у Южных Трапов. Чуть не каждую ночь он пытался марать

бумагу, но стихи отправлялись в огонь – подогреть скудный ужин. А ночи все холодали. Грошники, рыбари

и прочий портовый сброд уходили в подвалы и трюмы, ища приюта. Космачи уже дважды прочесывали

трущобы.

Когда Астьольд и Злой из Бухты явились в Трапы резаться насмерть за желтые косы красотки Эв, Ос

решил, что снова идет облава. Он откинул уже крышку подпола – дважды эта дыра выручала его свободу –

но снаружи заговорил барабан. Из щели было видно, как волна за волной моряки и контрабандисты заняли

площадь.

Четверо с фонарями оградили поле для боя, взмыленный барабанщик встал спиной к морю. Толпа

сгрудилась чуть дальше. Нагую Эв держали двое матросов, она икала от страха. …Вот противники вышли в

круг... Злой свистел и играл ножом, Астьольд молчал. Барабан сменил ритм, сотня рук стала отбивать такт.

Злой двинулся кругом, мягким и хищным шагом. Выпад, еще бросок, снова промах. Барабан застучал

быстрее. Астьольд вдруг прыгнул вбок… Ос успел увидать, как темная кровь проступила на белой коже, но

тут замолчал барабан, и мгновенно потухли все фонари.

Было слышно, как часто дышат противники. После пришел звук падения, отвратительная возня, хрип,

стон – и торжествующий вопль победителя. Толпа засвистела и заорала в ответ. Фонарщики вновь засветили

лампы. Злой поднялся с трудом. Астьольд был мертв. Эв закричала – по обычаю победитель доказывал

власть над женщиной тут же, у трупа врага. Мужчины замерли в предвкушении зрелища. Но Злой только

плюнул в лицо добыче и, прихрамывая, направился в сторону доков. Моряки поспешили за ним – обмыть

победу. Дружки Астьольда утащили труп в лодку, чтобы похоронить подальше от берега.

Эв осталась у Оса, разделив с ним сперва похлебку из ракушек и портвейн, а после скудное ложе.

Когда женщина задремала, Ос укутал ее в одеяла, а сам поднялся на проваленную крышу хибары. Он кричал

слова первой баллады безмолвным тучам и шумным волнам, бросал рифмы на мокрый песок и вбивал в

черную мостовую. Он говорил – и серебристыми рыбами летали ножи, хрипел в темноте капитан Астьольд,

что посмел протянуть ладонь к сладкогрудой принцессе порта, а победитель поднимал за любовь

окровавленный кубок... С первым лучом солнца последнее слово встало на свое место. Ос спустился в

каморку – пусть прекрасная Эв услышит. Но женщина ушла до рассвета – вместе с жалкой горстью монет.

Не прошло и двух суток, как в хижину Оса явился незнакомец – огромный моряк с лицом загорелым

и сильным. «Я Эгер, брат Астьольда. Я слышал – ты говорил, как погиб мой брат. Приходи говорить в

таверну, чтобы все слышали. Я заплачу». Бросил на стол золотой – полновесный, с профилем позапрошлого

короля – и захлопнул за собой дверь.

…Чужаков, что суют свой нос в дела портовой шпаны, случается, режут или запросто топят в

нужнике. Ос понимал, что рискует, и до сумерек маялся, как поступить. Наконец плюнул в угол, сменил

рубаху и вышел. Хуже не станет – некуда.

В «Кабестане» было полно народу. Хозяин вертелся угрем, безуспешно пытаясь уследить за всеми

монетками, кружками и скандалами, две служанки сбивались с ног. Китобои, контрабандисты, военные

моряки в синем, голоплечие грузчики, пестрые девки и красивые, злые рыбачки с артелей – все хотели

холодного пива, горячей, только с плиты, рыбы, свежих лепешек с луком, отдыха и веселья. Ос ввинтился в

толпу и не без труда пробился к стойке. Бросил монету, не глядя: вина, гретого, как положено – говорить

буду. Его трясло. Вино – теплое, сладкое, пряное – прибавило сил. Как положено, кружку об пол, требуя

тишины. И – с богом…

...Следи за рыбой, капитан,

С иззубренной спиной.

Стальная рыба, капитан,

Идет на плоть войной.

Держи смелее, капитан,

Судьбу за рукоять.

Кому сегодня, капитан,

Дырой в груди зиять?...

За минуту тишины после Ос успел прожить жизнь. Прижавшись спиною к стойке, он ждал. Удар

клинка под левый сосок, опивки пива в лицо, свист и гогот трактирной швали… Эгер раздвинул толпу,

подошел, тяжело обнял Оса. «Спасибо, парень. Я видел брата». Незнакомый моряк перегнулся через перила

«Врешь, паскуда, не так все было». Сразу несколько голосов воспротивилось «Говорил верно». Компания

контрабандистов уже играла ножами, мол, не замай правду, но переливчатый свист «Космачи в доках!!!»

перебил свару. Ос утер мокрый лоб. Дар прорвало. Он – стал.

Пушкари с «Катрионы» увели его от облавы, выдавая за юнгу, бежавшего с корабля. Звали пить, но

Ос отказался напрочь. Эту ночь он хотел пережить один. Стены мертвого бастиона были мокры, пальцы

заледенели. Дважды Ос мог сорваться, но ему повезло. Он поднялся на крохотную площадку, где любил

отдыхать мальчишкой. Встал, раскинул руки, поднял лицо к луне. Небо застыло синью. Еще несколько

дней, и бури заставят его кипеть. Море дышало мерно и гулко. Город с его соборами и заводами, мостами и

перекрестками, колодцами и дворцами, спал и кричал во сне. Ос смотрел. Мир простерся у ног и он,

словоплет из квартала рыжих, был его властелином.

Зиму Ос провел в городе, изменив кораблям и бурям. Горсти монет от Эгера хватило на комнатушку в

мансарде, чернила, бумагу и книги. Книги были важнее всего. В прежней жизни Ос читал лишь священные

свитки да газеты, в которые заворачивали селедку торговки. Через месяц Ос понял свое невежество. Через

три – решил, что прочел достаточно: стихотворцы не голодали, не спали с портовыми шлюхами и не видели

пламени в окнах собственного жилища. Они были сыты, эти чванные короли слова, и писали для сытых и

беззаботных. А кто будет говорить для матросов и рыбаков, для портовых грузчиков и контрабандистов, для

их гордых, отважных и нежных подруг?

Длились ночи. Под шум ветров Ос раскладывал строки, воспевая удачу на острие гарпуна и прелесть

розовых щек рыбачек. Время шло, и стихи перестали умещаться в тетради. На исходе весны Ос пришел

говорить в «Кабестан». …И никто его не услышал. Моряки пожимали плечами, служанки хихикали, старый

Бу недовольно тер кружки, а после шепнул, мол, шел бы ты прочь, приятель. Ос метался и пробовал снова –

в ресторации, в «Бочке», на рыночной площади – без толку. Наконец, обозленный и трезвый, он по новой

сказал в «Кабестане» балладу на смерть Астьольда – и добыл себе ужин, выпивку и восторг ненасытной

публики. Оборотный знак дара – говоришь только то, во что веришь.

Вторая баллада сложилась в тот день, когда на глазах у Оса китиха утопила гарпунерскую шкуну.

Третья – после очередной облавы… Когда штабс-поручик из благородных пришел к верному стихоплету,

Оса уже узнавали в доках.

Нужно было сказать о любви. Сказать так, чтобы девушка поняла и поверила. Офицерик был

узкоплеч, собой нежен, но мужской красоты не лишен – удивительно даже, что он предпочел балладу для

объяснения. Впрочем, им, богачам, видней. Ос решил посмотреть на девицу прежде, чем написать.

Посмотреть любопытства ради. Молодые аристократки обычно не посещали порт.

Штабс-поручик провел его в парк – у семейства прекрасной возлюбленной был трехступенчатый

титул, дворец и усадьба в пригороде. И в положенный час под яблони вышла девушка в белом. Невесомый

ворох пышного платья, паутинка вуали на россыпи светлых кудрей, кружево тонких перчаток, гладкая кожа

туфельки. Шаг упруг, взгляд спокоен и прост, на руках – маленькая собачка.

…Анна – обручальное кольцо имени…

Штабс-поручик так ничего и не понял – прочтя стих с листа, он нашел строки великолепно верными и

устроил приглашение «на десерт» – скрасить отдых богатым дачникам. Ос явился не вовремя, был небрежен

в одежде и речи, искушая хозяйскую вежливость. А конфуз получился под вечер. Ос читал. Публика млела.

Куда там салонным твердилам – в зале шумели волны, клубились тучи, дикари совершали молитву у первых

в мире костров… Вдруг на зеленой спине портьеры все узрели обнаженную деву, выступающую из пены. И

узнали ее в лицо.

Было шумно. Отец девицы хватался за пистолет, неудачливый кавалер рвался придушить словоплета,

кто-то бежал в участок, кто-то звал слуг на помощь. Ос едва успел выйти через балкон.

Он искал потом встречи с Анной, надеясь хоть издали увидать недоступную белокурую прелесть –

тщетно. Избегая позора, семья подалась на курорты, дачу продали. На самого же Оса подали в розыск – «за

покушение, оскорбление и попрание». Много лет спустя Ос смеялся, просматривая досье. А тогда – от

плетей и каторги его выручила война. Подготовлявшаяся давно, она грянула неожиданно.

Еще вечер казался спокойным, по-осеннему сладким и томным, в парках играли вальсы и кружились

с отпускниками девчонки в зеленых платьях. А утром город проснулся от согласного стука сапог о

булыжники мостовых. Газеты кричали голосами портовых мальчишек: «Мобилизация! Оккупация!

Интервенция!» «И я… и я…» – откликалось эхо, но кто ж его будет слушать.

Боевые суда, ощетинившись дулами пушек, ползли из залива прочь. На городских рынках втридорога

продавали гнилую конину и вонючее мясо морских быков. В доках сновали крысы. Ос попал под облаву

случайно – и это его спасло. Трущобы были обречены. А его с разношерстной толпой таких же везунчиков

ожидала казарма.

Их затолкали в пустой пакгауз, посчитали по головам и заперли, даже воды не дали. Один старик

отдал концы ночью, юнгу и двух матросов успели выкупить, всех кривых и безногих посчитали негодными

к службе. Остальных записали, обрили, раздали по плашке хлеба и бестолковой колонной погнали в порт.

Черный рот «Виолетты» высунул язык трапа, людское стадо сгрузили в трюм, и путешествие началось.

Самым мерзким казалось ощущение близости других тел – их тепло, вонь и грязь. Ос за годы

бездомья привык быть один. А фронта он не боялся – висельник не утонет. Вокруг ругались, молились,

плакали и хрипели во сне. Ос же грезил о будущих подвигах, прошлых встречах и могуществе вод вокруг.

Слова бились в его голове, но говорить было нельзя. Либо пристрелят, либо отправят к вербовщикам, после

чего опять же пристрелят – за неспособность. Второго одаренного из набора, – слабоумного юношу-

предсказателя, офицеры отселили в отдельный угол. Бедолагу кормили объедками со стола и били за

каждый срыв провидения.

…Новобранцев доставили в город-крепость на острове в Сером море. Сосны, желтый песок, едкий

запах пороха и железа. Смрад казармы, муштра, побои. Усталость. Первый год Ос не помнил – он почти

разучился думать.

Сил едва хватало вставать и делать, что говорят: маршировать, колоть, целиться, чистить, драить,

стирать и жечь. Во время еды Ос мечтал о сне, во сне видел еду. Он был болен, хромал, кашлял, сплевывал

кровь – и поэтому жил. Раз за разом сменялись учебные роты, а Ос все топтал казарму – чистил рыбу, мел

плац, полировал стволы громоздких чугунных пушек. Со временем он стал различать орудия – по оттенку

звона металла, по отметинам пороха, по царапинам шрамов на черных дулах. И полет снаряда казался Осу

подобным запредельной свободе движения мысли вне.

Терпеливым старанием он глянулся пушкарям. Был оставлен при батарее, потихоньку отъелся, окреп.

Появились силы для наблюдений. Жизнь блестела и колыхалась, как подпорченный студень. Сомнительные

победы первых недель войны сменились вялыми поражениями. Имперцы продвигались к столице. В

городах пахло голодом. По деревням угоняли в леса скотину и прятали хлеб. Крепость трясло в ознобе.

Каждый день на плацу кого-то пороли или ставили в кандалы. Унтер Крукс пристрелил новобранца «за

дерзость». Приближалась весна.

С южным ветром принесло горсти слухов о будущей битве – двум эскадрам надлежало столкнуться

во славу тронов. Эта схватка, похоже, решала исход войны. Слабоумный крепостной предсказатель твердил,

что все кончится поражением, но не мог назвать имени победителя. Ожидание длилось. Как-то за полночь

бедолага влез на крышу казармы и заблажил в голос. Мол, эскадры сошлись, но не стали биться, моряки

побратались кровью и теперь возвращаются, дабы переменить и законы и власти. Смерть хижинам, война

дворцам, горе кормящим грудью… И дальше вовсе уж неподобное. Ретивый капрал снял пророка с одного

выстрела, за что был тем же утром пущен в расход.

Ос тоже ждал. Он почуял бурю. Все вокруг: злая ругань голодных солдат, брань чинов, блестящие

ножны парадных кортиков, даже раннее лето, поразительно щедрое на красоту и тепло – все подряд

раздражало отвыкшее сердце. Дар стучался в ушах – так, наверное, бьется ребенок в чреве, почуяв

приближение родов. Ос понял, что не удержится, и жил жадно. День прорыва беды грозил гибелью, вряд ли

преодолимой.

Их подняли посреди ночи. Взбунтовавшийся флот приближался к берегам острова – в крепости был

уголь, была вода и – главное – были снаряды, много снарядов для ненасытных пушек. А приказ из Столицы

гнал офицеров – любой ценой задержать.

…Шел туман. От промозглой влаги скрипело и пахло ржавью простуженное железо. Пушкари в

боевом порядке навытяжку мерзли на бастионе. Ос смотрел, щурясь, как расхаживает вдоль орудий

одышливый капитан, как дрожит жилка на его плохо бритой щеке, как томительно медленно оседают на

гладком дуле капельки мутной испарины. Вдруг ударил ветер. Туман разорвало в клочья. Заблестели под

солнцем бронированные борта. Бунтовщики приближались к гавани.

«Батарея, готовьсь!» – капитан прыжком поднялся на бруствер. «Целься!» Рявкнуть «Пли!» офицер

не успел – Ос столкнул его в море. И, не дожидаясь пули, заговорил – во весь дар, во всю мощь обреченной

глотки:

…Свобода? Да!

Стоят суда

Грядет армада

Города

Горят

Ворота и порты

Открыты

Алчущие рты

Руби раба

Дроби набат

Ори «ура»!

Свобода, брат!...

Ос не понял, что предстало глазам ошеломленных солдат, но успел увидать – пушкари развернули

стволы вверх, в небо. И прыгнул с бруствера.

От удара о море почернело в глазах, Ос почти потерял сознание. Но живучее тело дернуло его вверх,

к тонкой пленке соленой воды. Ос боялся – не хватит сил дотянуть до спасительных валунов за причалами.

Но удалось – и доплыть, и укрыться в камнях. Ос лежал, глядя в небо, а на пристани стреляли, кричали и

падали люди. После стало темно.

…Он пришел в себя от чудесного запаха кавы – горячей кавы в невесомой, голубой на просвет,

хрупкой чашечке. Ос решил, что он умер и попал в рай – никогда, даже в лучшие годы дома, он не спал на

льняном белье, не носил льнущих к телу рубах и не кушал с фарфора. Обитые бархатом стены комнаты, в

которой стояла кровать, чуть заметно раскачивались. На двери неуместно чернел силуэт герба. У оконца

стоял крупнотелый мужчина в дорогом, но помятом мундире. Он обернулся, сияя щербатой улыбкой...

Брок!!!

Да, это был он, закадычный друг детства. Изменился. Стал властным, налился силой, как яблоко

желтым соком. Но глаза приемыша были прежними – ожидание чуда плескалось за оспинами зрачков. Чудо

было простым: власть народу. Хлеб голодным, мир солдатам, свободное море торговцам и рыбакам. Война

доносам, погромам, бессудным казням и продажным судьям. Счастье – всем. А плата – труд, пот и кровь.

Много крови.

Ему, Осу, судьбою вручен дар творить, поджигать сердца силой слова. Он может приблизить день

общей победы, может спасти многие тысячи жизней – людей, обманутых с детства, слепых, диких…

Ос слушал молча. Из небытия перед ним вставал Город Солнца, сияющий и прекрасный. Город, где

никто не скажет «проклятый рыжий», не кинет вслед камнем, не откажет в любви потому, что чужак и

беден. Без голодных и нищих, без трущоб и без тюрем, но со школами – для любого, с чистой водой в

фонтанах, с белыми парусами вольных птиц – кораблей… До утра они говорили в адмиральской каюте. А к

рассвету Брок вернулся на мостик – командоры эскадры ждали его приказов.

Ос уснул. Он спал сутки, и сны его были тяжки. Просто ответить «нет» и вернуться в свои трущобы к

безразличному морю. Страшно лезть голышом в котел, вешать на спину бремя чужого выбора. Но Город

Солнца уже восходит на горизонте. И ему, Осу, выпало гранить янтарные плиты немыслимых мостовых!

…Когда эскадра вломилась в порт, Ос стоял рядом с Броком на носу бронированного чудовища.

Битва вышла кровавой и грязной, королевских гвардейцев выжигали из доков, выкуривали из бастионов,

последний полк добивали уже во дворце. Короля разорвали на части. Ос видел его седую голову с идиотски

отвисшей губой, прибитую над воротами. Принцессу Брок спас. Но, видимо, опоздал – от пережитого

девушка онемела и слегка повредилась в уме.

Первый указ Друга Народа был прост: свобода, равенство, братство. Второй – призывал защищать

город от предателей и врагов. Третий – всем детям бедных дать молоко и хлеб. Дважды в день и

бесплатно…

Парусиновые фургоны раздатчиков пищи выезжали на площади под конвоем солдат. Случалось, что

оголодавшие жители нападали на фуражиров. Благо всем горожанам нечего было есть. За морской

живностью ходили теперь угрюмые взрослые мужики, даже поганых крачек сбивали палками. Муку

продавали на вес серебра, драгоценные камни меняли на драгоценный сахар, книги шли дешево – плохо

горели.

Город щерился темными окнами, хлюпал выбитыми дверьми, мигал кострами реденьких патрулей.

Прохожие выцвели, из разряженных щеголей и элегантных красавиц былых времен превращаясь в

оборванную толпу. На хорошо одетых смотрели косо. Столица полнилась слухами: о старухах, что

заманивают прохожих, а потом продают пирожки с человечьим мясом; о черной карете, увозящей бесследно

молодых девушек с окраинных переулков; о наследнике – сыне розовой фаворитки, юном принце, который

уже почти собрал армию на востоке.

Ос метался по городу и говорил. О Городе Солнца, свободе и братстве, грядущих победах и светлом

будущем… От завода в казармы, оттуда в доки, в госпиталя и снова на площадь – к толпе. Он осунулся,

исхудал, забывал есть и спать. Времени не хватало. Каждый день, каждый шаг, каждый выкрик в

тысячеликое месиво приближали неизбежное чудо, царство равенства и свободы. Было жалко терять часы,

поэтому Ос согласился на экипаж и гнедых из дворцовой конюшни. Ночевал он тоже в одной из

бесчисленных комнат дворца, в двух шагах от покоев Брока.

В изувеченных залах не тушили огни до света. Рассылали бумаги, планы и вестовых, собирали

отряды грядущих армий, строили и творили новое будущее. Очаги Солнца – воспитательные лицеи для

бродяг и сирот; голубые дома из стекла и металла – чтобы братья не прятались друг от друга;

скорострельную пушку, новый способ книгопечати, два лекарства от смерти, летательный аппарат на

легчайших шелковых крыльях… Никогда еще Осу не доводилось попадать в средоточие пульса жизни –

разношерстные квартиранты дворца торопились, как будто каждый день был последним. Отчасти так и

случалось: одержимые и одаренные в равной степени быстро гибли от пуль, лихорадки и собственной

неосторожности. Их места в строю заполняли мятежные новобранцы. Все, кто мог, несли камни в стены

Города Солнца.

Ос успел полюбить свое утлое гнездышко – закуток чьей-то маленькой фрейлины. Покрывала и

простыни тихо пахли жасминовыми духами, на глазуревом умывальнике вяла пудреница из перламутра, в

гулком брюхе комода ожидали своей судьбы разноцветные бальные платья. Стекла так и не удалось

вставить, но на ночь можно было запереть ставни и задернуть массивного вида портьеры. Получалось тепло.

Почти…

Иногда заходили гости – фанатической силой дара Ос выделялся даже в пестром котле дворца. Все

знали, к рыжему словоплету благоволит Друг Народа. Но близких людей, кроме Брока, так и не появилось –

слишком спешно жилось. Пару раз на душистом ложе оставались ночевать женщины. Они мяли постель и

дрожали от холода в кружевных простынях, жадно курили вонючий табак, говорили о новой жизни и

исчезали, не дожидаясь рассвета. А жаль – по утрам из покоев открывался прекрасный вид на залив.

Полоска воды блестела далеко за домами, обрамленная лоснящейся жестью крыш, зеленью тополей,

высокими трубами – черными и тускло-красными. На флагштоках громоотводов метались знамена

победителей.

По ночам у камина Ос сидел и писал – о городе, о боях и победах, о врагах и о Друге Народа, о

кораблях-птицах и птицах-вестницах. Было зябко, часто хотелось есть, иногда становилось страшно –

безвозвратно быстро рушился старый мир. Но опять надвигался день: кава из кухонного котла, мокрый

хлеб, полселедки – и вперед, к людям. Дар был счастлив. Ос – тоже.

На фронтах наступило затишье. Город съежился и примолк. Снег засыпал все выходы из домов, люди

мерзли и мерли в своих берлогах. Стало пусто на улицах. Только ветер гулял в гулких стрельчатых арках, да

собаки скулили и грызлись над жалкой добычей. Жеребцы из дворцовых конюшен завершили свой век в

общей кухне, поэтому Ос снова ходил пешком.

…Проклятое время мертвых – последние дни холодов. Всякий год кажется, что света больше не

будет, надеяться не на что, следует умереть, забыться сном под хрипы метельных дудок. И с первым лучом

тепла забываешь эти кошмары, чтобы следующей зимой вспомнить...

– Мужчина, послушайте, – наперерез Осу из парадного вышла девушка в куцей шубке, – Я голодна…

И действительно, вся она была как мольба о пище. Высохшее лицо, ввалившиеся глаза, пересохшие

белые губы, тонкие, страшные ноги с узлами коленок. Хлеба при себе не нашлось, но и бросить девчонку на

улице Ос не смог. Он решил отвести бедолагу в покои, накормить пайковой «шрапнелью», дать отоспаться в

тепле. Если ж будет смышлена, то и дело ей подберется. Хоть на посылках или кашу варить, все лучше, чем

на улице в мороз грошничать.

Идти было далеко, через два провесных моста. Девушка долго держалась вровень, но ближе к

площади силы ее оставили. Она вцепилась Осу в рукав, едва волочила ноги, а у дворцовых ворот

неожиданно потеряла сознание. Пришлось нести на руках. Сгрузив гостью в пышные простыни, Ос

растопил камин, сбегал в кухню за кавой и теплым супом, занял у соседа сахар. В тепле девушке стало

лучше, она ела и плакала, не замечая, что плачет. А потом уснула с ложкой в руке.

Ос провел ночь у камина. На душе у него было тепло. Это чувство казалось ему незнакомым.

Младшие братья словоплета чуждались, ни зверей, ни детей у него никогда не водилось, и Ос удивлялся,

что умилительного в тонком, тихом, чужом дыхании. Он задремал, а проснулся от прикосновения. Девушка,

голая и жалкая в своей неухоженной голости, склонилась над ним. Ос улыбнулся, не желая платы за

угощение. Девушка погладила его по лицу. На грязном пальце круглился след от кольца. Перстня с тусклым

агатом, украшения девичьей ручки. …Белое платье… Белая кость… Обручальное кольцо имени.

Ос сам расчесал Анне кудри и согрел для купания воду, распотрошил сундук и добыл ей одежду, а

прежние тряпки выбросил прочь. Он укачивал девушку, как больное дитя, кормил с ложечки, спал у ее

постели, по сто раз повторял, что никто ее теперь не обидит. И думал – как же спасти. Прошла неделя, Ос не

выходил из покоев, сказавшись больным, но врача принимать отказывался. Наконец Брок прислал мальчика,

требуя объяснений. Ос поднялся в кабинет сам.

Словами простыми и грубыми он объяснил, что, наконец, отыскал любимую. Ему плевать, что Анна

аристократка. Если она умрет, он тоже не будет жить. Брок слушал молча. Ос продолжал, что никогда

ничего не просил у друга, и это долг навсегда, и девушка ничего плохого в своей жизни не сделала, и… Брок

расхохотался. Он смеялся долго, булькал, хрипел, бил ладонями по столу, плевался и взвизгивал. После утер

усы и спросил, почему бы Осу не расписаться со своей кралей. Он, Друг Народа, взял же принцессу в

жены... Ос пришел с этой вестью к Анне. Анна сказала «да».

Это было странное счастье. Ос не мог наглядеться на девушку, ставшую вдруг женой. Он просыпался

утром от звука ее шагов и засыпал, слыша ее дыхание. Он таскал воду, колол дрова, приносил в дом то хлеб,

то свечи, то старинную книгу. Будь его воля, он не позволил бы милой мараться о стирку или мытье, но

Анна сама хотела вести хозяйство. Ос полюбил вечера у камина. Он учился разговаривать с женщиной,

вспоминал и рассказывал дни своей жизни. Анна слушала молча. До весны они жили как брат и сестра.

Когда бури утихли, Ос уехал на фронт – говорить для солдат и матросов. Имперцы отступали, но

медленно, слишком медленно. И жгли на своем пути все – поля, закрома, деревни, – случалось, и вместе с

жителями. А Другу Народа был нужен хлеб.

Ос говорил о любви и войне под обстрелом, в окопах, с вестового гнезда на мачте. Приходилось

учить, убеждать, чаровать и грезить неумелые, косные души. Ос питался кониной, обовшивел, был ранен.

Вместе с ним поднимали войска другие – одаренные и неистовые. Почти все словоплеты кончили дни в

окопах, не дожив до победы. А он, Ос, вышел маршем от моря до моря с авангардом стремительных войск.

И – венец торжества – кричал победительные проклятья вслед последнему флоту имперцев, и солдаты Друга

Народа повторяли его слова. Удача любила парней из квартала рыжих.

В одну из зимних побывок Анна спустилась на ложе к мужу. После, уже весной, приложила руку к

мягкому животу: слушай, как бьется жизнь. Было нежно и трепетно. Анна стала прекрасна – как луна

середины лета над спокойным и теплым морем. Их первенец появился на свет в день торжественных

фейерверков – город праздновал смерть войны. Ос держал на руках легкий сверток и шептал сыну про

Город Солнца, где хватит счастья на всех…

Мальчик умер на пятый день от больничной заразы. Анна едва не последовала за ним.

Ос работал, читал, писал, просыпался и засыпал снова рядом с мертвой от горя женщиной. Жизнь

сломалась на две половины. Снаружи кипящий город, в котором взошли первые зерна будущего – уличные

спектакли детишек из Очагов Солнца, магазины с бесплатным хлебом, гудки заводов, пароходные трубы,

трюмы полные рыбы – серебристой, прыгучей рыбы. Улыбки на бледных лицах, звонкие голоса газетчиков,

алые косынки молодых моряков, алые ленты в волосах у рыбачек. А внутри немота опустелого дома.

Ос порой заставал Анну у колыбели. Жена качала толстую куклу и пела песни на чужом языке. Ни

слова о прошлом, шитье, метелка, крупа врассыпную на скатерти, заунывный мотив. И кашель. Пока

безобидный, слабенький.

Ос попробовал снова просить у Брока, но Друг Народа был непреклонен. Талант принадлежит

державе. Впрочем, незаменимых нет… На следующий день Ос взялся обшаривать город. В кварталах

рыжих, портовых хибарах, неуклюжих хороминах бывшей знати, у костров грошников и в Очагах Солнца

он искал одаренных мальчишек, чтобы учить их плести слова.

Детей набралось десять – голодные, битые, пуганые. Все они слышали Оса раньше – на площадях, на

заводах, в доках. Все они хотели научиться плести слова, чтобы стать рядовыми Города Солнца и служить

Другу Народа, так же верно, как прославленный Рыжий Ос. Почти все они были неграмотны.

Ос не знал, как учить, благо сам почти не учился. Он одел словоплетов с центрального склада,

подписал на паек, выбил спальню в подвале дворца. Подождал пару дней, дал ребятам отъесться, отдохнуть

и оттаять. Брок принес связку книг из дворцовой библиотеки. Старичок кастелян выдал сверток бумаги и

две чернильницы. Дело пошло.

Ос бродил с ними всюду. Обошел все портовые гнезда, площади, дворики и дворцы. Выгнал в бурю

на побережье. Отправил на лов с рыбарями. Заставил сутки без перерыва простоять у станка на «чугунке».

Учил стрелять и бросать ножи, чуять, как режет воздух алчущее железо. Говорил для них, сколько хватало

легких. Заставлял читать, чтобы знали, как отличить настоящее от рифмучей поделки. Парни впитывали его

слова, как хлеб – воду. И учились.

Первым прорвался Хонц. На заводе под стук станков он сказал о рабочем, которого затянуло под

пресс – как быстрее стучат молотки, из-за гула не слышно крика, и колеса сорвет с цепи, стоит сердцу

остановиться. Кто б мог подумать… Парнишка казался фантазером и пустословом, а вышел сильно.

Вторым стал Ясс. У светила Верхнего маяка он услышал имя волны. И не сумел – сказать. Понимание

слова «море» повредило ему рассудок. Ос понял тогда, как повезло ему – недотепе и неумехе – в ночь

зимней бури на пляже. И стал бережней с остальными учениками.

За две зимы прорезались все. Кто сильней, кто чуть видно. Все, кроме Лурьи. Самый славный из

мальчиков, самый преданный, самый внимательный. Он умел быть рядом – не слугой, не собакой, но

верным плечом. Он хватал на лету мысли, он ни разу не огорчил Оса непониманием… И молчал.

Приближался Парад. Пятый год Города Солнца хотели отметить праздником. На три дня отменяли

продуктовые нормы, пустили конки, наконец-то стали жечь фонари. На площадях обещали играть

спектакли, вывести оркестры, акробатов и фокусников. Ос, как первый в стране, должен был говорить с

дворцовой трибуны. Остальные ученики – в средоточиях торжества.

Ос решил поговорить с мальчиком, может, стоит сменить дело. В конце концов, дар не подарок, а

Городу Солнца можно служить в тысяче других армий. Лурьи слушал его чуть не плача, потом попросил

дать последнее слово. И обрушил на Оса «Балладу на смерть Астьольда» – как снег на голову. Ос увидел

круг черных фонарщиков, нагую женщину под прицелом голодных глаз, нож в кулаке у Злого и текущую в

море кровь. Говоришь только то, во что веришь.

Тем же вечером Ос отвел Лурьи к Другу Народа. Брок остался доволен.

После Парада Ос получил документы, взял Анну и уехал в предгорья, в глухую провинцию.

Поселились в уютном домике на окраине – с садом, колодцем и прелестной верандой для чаепитий.

Получили со склада мебель, кое-что прикупили. Анна взяла прислугу – кухарку и домработницу.

Каждое утро супруги пили теплое молоко пополам с целебной родниковой водой. Ходили гулять,

дышать вкусным, как булки, воздухом. Любовались на старую крепость, на бесконечные стада коз,

обтекающие холмы, на кудрявый миндаль и белые кружева стройных вишен. Наслаждались покоем,

хорошей пищей, уединением, восхитительной праздностью лишнего часа сна в свежей постели. Ос был

счастлив – с лица любимой будто смазались следы времени. Ближе к осени Анна снова сказала, что ждет

ребенка.

Они оба боялись родов, но обошлось. В положенный срок из городской лечебницы Осу выдали

ненаглядный атласный конверт. Девочка оказалась спокойной, тихой и очень хорошенькой. Ос души в ней

не чаял. Кто б поверил – первый словоплет государства сочинял для малютки Иды песенки про зверушек,

пестрых рыбок и корабельные тайны, чтобы дочка не плакала перед сном. И таял, когда малышка смеялась.

Анна тоже была довольна. Она лучилась сонной молочной благостью, голос стало глубже, шаг

величавей. К вящей радости мужа прекратились ночные кошмары. Анна больше не просыпалась в слезах,

кашель тоже прошел. Она сама гуляла с малышкой и благосклонно кивала в ответ на восхищенное аханье

местных старух. Ос поражался – что значит тридцать колен благородных предков.

Время двигалось не спеша. За семейной возней, молоком, пеленками и неизбежными детскими

хворостями, Ос почти не следил за публичными новостями. Он видел, что жизнь становится лучше, люди

снова одеты и сыты, открываются школы и фабрики. Все больше колонн выходит на Парады в честь Друга

Народа, все меньше нищих клянчит по площадям. Ос частенько вспоминал друга – был подкидыш,

прожектер и мечтатель, а теперь он ведет страну в светлое будущее. Все сбылось – и столица и власть и

принцесса. …Брок писал, что они тоже ждут, наконец, ребенка... Анна, узнав об этом, обрадовалась – стране

нужен наследник, твердила она. Ос был удивлен – ведь короля нет больше – но виду не подал.

Весть о смерти пришла неожиданно. Роды прошли тяжело, младенец плох, мать скончалась, писал

Брок. И просил возвращаться. Ос понял, что друг ранен в самое сердце. Анна тоже сказала, что следует

поспешить. Через день на курьерских они добрались до столицы. Во дворце стоял траур. Сын Друга Народа

был жив еще, но врачи разводили руками – младенец не принимал кормилиц. Пока Ос уговаривал Брока

утешиться, Анна пришла в покои, и, достав принца из колыбели, дала ему грудь. Мальчик выжил.

С тех пор они были вместе – Ида и маленький Брокен. Анна растила обоих, как брата с сестрой. Не

доверяя няням, каждое утро Анна сама будила детей и каждый вечер, ровно в восемь, приходила поужинать

с малышами и проводить их спать. У ребят было все – дорогие игрушки, пони, настоящая лодка под

парусом, лучшие гувернеры и добрейшие няни города. Но, по счастью, птенцы были слишком сильны,

чтобы успеть изнежиться.

Ос хотел бы чаще видеть свое дитя, но дела затянули по горло. Город Солнца научился читать. И

нужны были книги.

Ос искал мастеров для печатных машин и рабочих для книжной фабрики, типографские краски и

переплетный картон, художников и наборщиков. Первые алфавиты пошли в тираж, но этого было мало.

Нужны были новые книги о новой жизни. Книги о простых людях и великой борьбе за всеобщее счастье.

Бесспорные, как булыжники, и понятные, как букварь. Народные книги.

Друг Народа прописал Осу неблагозвучный титул и вручил тяжкий руль Министерства Печатных

дел. В первые дни Осу казалось, что он сойдет с ума от бесконечного потока просителей и посетителей.

Одни несли рукописи, другие пытались говорить прямо в кабинете, третьи трясли бесконечными списками

прошлых заслуг, четвертые раздевались и тыкали в нос боевые раны. И все чего-то хотели – тираж, паек,

крышу над головой… А еще надо было успевать говорить на парадах, заседаниях Солнечного Совета, в

кружках и клубах молодых словоплетов. Ос все чаще отправлял Лурьи вместо себя – сил гореть дважды и

трижды в день уже не хватало.

Под началом, помимо господ типографов, оказалась трехсотенная, даровитая, шумная и до

невозможности склочная стая словесников. Все они ревновали, наушничали, творили, дрались и

совокуплялись. Всех надлежало сберечь, помирить, накормить, напечатать и пожурить, чтобы не плели

лишнего. Ос изнемогал от изнанки поэтического белья, ему казалось, что еще один новый гений – и его

начнет рвать словами прямо на стол в кабинете. Иногда он смаковал эту сцену для самоуспокоения –

полированная столешница, гладкокожее кресло, напротив вдохновенная рожа очередного Солнечного Луча

– и алфавитная каша блевотины на проклятых бумагах.

Иногда удавалось держаться только на коньяке – рюмка с утра и по сорок грамм в каждую чашку

кавы. Ос почти перестал писать. Не хватало подпитки – разведки боем, утлой рыбацкой шкуны, яркоглазой

девчонки из подворотни… Впрочем, Город Солнца становился реальностью на глазах и в нем не было места

вымыслу.

Ос запомнил тот день, когда форма отливки треснула.

Он явился на службу как всегда, в десять. Его встретила тишина. Не хихикали секретарши, не курили

на лестницах господа типографы, не ругались друг с дружкой молодые словесники. Двери замерли

полуоткрытыми, коридоры были пусты. Пахло жженой бумагой.

В кабинете ждал Лурьи. Красавчик был бледен. Без лишних слов он протянул Осу список имен –

Хонц, Барт, Йолли, еще кто-то из молодых. Заговор. Злоумышленье против Города Солнца и Друга Народа

лично, восхваление аристократии, опороченье дела свободы, осквернение, надругание… Лурьи улыбался

дрожащим ртом и твердил что-то о всеобщем собрании с целью исключить из рядов. Ос подвинул его и

вышел.

Во дворце пировала паника. Вооруженные моряки охраняли подходы к зданию, солдаты возились у

главной дворцовой пушки, поспешали курьеры в парадной форме. К Другу Народа Оса пустили не сразу.

Брок сидел с незнакомым министром. В кабинете было накурено, стол завален бумагами, пол – заслежен.

Брок поднялся и обнял за плечи друга. Хорошо, что ты понял меня, твердил он, хорошо, что пришел

поддержать в столь опасный и трудный момент. Ос опешил. Нас хотели убить, повторял Брок, подготовили

заговор, обещали развесить на фонарях. Ос рискнул возразить, что своих словоплетов знает, они слишком

талантливы, чтобы играть в политику. Вот и ладно, ввернулся новый министр, вот и проверим. Вот

признаньица. Вот показаньица. А вот протокольчик допроса, извольте... Друг Народа кивнул, мол, у этого

все признаются. Одаренный, выдающийся человек. Об стекло с заунывным гудением билась желтая муха…

Ночью Ос побеседовал с Анной. Объявил, что намерен оставить пост, объяснил, почему. Не меняясь в

лице, Анна ответила, что жене подобает идти за мужем. А дочь их останется сиротой в Очаге. И, если

выживет, вырастет нищенкой, грошницей, как отец. Ос попробовал дать пощечину, но жена увернулась. И

продолжила толковать. Что он, Ос, еще в фаворе, коли будет умен, сможет держаться долго. Короли не

бросают приятелей детства, если те их не предают. Что счастье Иды в ладонях ее отца. Если сложится,

может быть, их красавица станет матерью новых принцев – дети любят друг друга. Вот только кто позволит

мальчишке Брокену взять в жены отродье самоубийцы? Ос молчал, слушал. После хлопнул дверью и

никогда больше не заходил к жене в спальню.

Ос говорил с Броком еще раз, за два дня до суда. Он был прост. Дар штука тонкая, редкая, а

словесники люди пуганые и нервные. Одного вздернешь, пять в уме повредятся, десять вовсе разбегутся –

ищи их потом. Кто тогда говорить с площадей будет, заплечных дел мастера? Они б, может, и рады, да кто

их слушать-то станет?! Дар учить надо, гранить, шлифовать. Вот он, Ос, сколько лет учил – а вы всю работу

к стенке. Друг Народа сперва разгневался, но, поразмыслив, признал правоту Оса. В этот раз мальчиков

удалось отстоять.

…А потом был Большой Парад – двадцать лет исполнялось Городу Солнца. Ос стоял на трибуне,

внизу колыхалось людское море. Метались флаги, мелькали лица, блестели каски рядов конвоя. Ос вдохнул

полной грудью пьяный весенний воздух, раскрыл ладони, в приветствии – и слово умерло на губах. Он

почувствовал, что бессилен. Отвратительно, безнадежно, как старик перед юной шлюхой. Ос шатнулся, его

подхватили под руки, увели во дворец.

Он лежал на кушетке, вокруг хлопотала охрана, подоспели врачи, пахло камфарой. Было слышно, как

говорят снаружи: Лурьи, Барт, Хонц… И на каждую фразу – восторженный рев толпы. Город Солнца

отстроил стены.

С того дня Ос по мере сил избегал выступлений на публике. В крайнем случае, брал с собой Лурьи,

но обычно отговаривался работой. Министерство печатных дел и вправду хотело многого. Ос удвоил,

утроил, ушестерил бдительность, пытаясь по мере сил уберечь своих необузданных «мальчиков». Не всегда

удавалось, да и слуги Друга Народа уже не так просто выпускали добычу. Но пока Ос держал оборону.

Он старался, чтобы свободного времени не оставалось, ночевал в кабинете, отказался от отпусков.

Но, бывало, бессонница хватала его за грудки. Ос спускался по гулкой лестнице, брал ключи у сонного

сторожа и долгие ночи бродил по притихшей столице. Он смотрел – слово «мост», слово «снег», слово

«осень» – как фигуры в колоде карт. Стало проще – вместо образа камня являлся булыжник, вместо символа

рыбы – живой малек в мелкой луже прибоя. Сам же мир оказался урезан, обесцвечен и опреснен. Ос бродил,

щупал стены, гляделся в черную воду, гладил свежие листья кленов, угощал пыльным сахаром терпеливых

извозчичьих лошадей. Видел небо – неизменное, безразличное, звездное или облачное. Небу было накласть

на проблемы души придурка квартала рыжих.

Как-то сразу ушло здоровье. Потянулись врачи, лечебницы, унизительные процедуры, недели покоя в

стерильной крахмальной клинике. Ос лежал на странице наглаженной простыни, словно выцветший лист из

девчоночьего гербария. Умница Ида навещала его каждый праздник – малышка хорошо выросла. В белых

гольфиках, форменном буром платьице с кружевной пелеринкой, под которой уже красовались грудки,

ясноглазая и улыбчивая, она была прелестна. Ос сквозь дрему слушал болтовню дочки об уроках, маме и

братце Брокене, о щенках и прогулках и книжках с картинками… Слава богу, у нее не прорезалось дара – а,

бывало, способности шли по наследству.

Друг Народа тоже посещал Оса, но визиты его становились короче, а речи все холодней. Из намеков

ревнивого Хонца складывалось, что Лурьи наконец-то стало тесно второе место, но решение еще не было

принято. Ос гадал – позволят ли уйти на покой или выпало, наконец, время расстаться с жизнью. Страх

умереть проснулся вместе с болезнями, и все драгоценней казались казенное ложе, дряблая пища и снулый

воздух палаты. Каждый вечер Ос боялся закрыть глаза – вдруг не станет белесого потолка, трех шаров в

изголовье кровати, птичьих домиков за окном… И вкус жизни отдавал теперь кислотой ежеутренней

целительной простокваши.

Врачи снова поставили его на ноги, но запретили работать хотя бы ближайший год. Ос убрался в

отставку и снял номер в отеле у Старой площади. Он сам готовил, сам вел хозяйство, читал газеты за

ужином, много гулял, думал даже завести маленькую собачку. На все вопросы отвечал одинаково –

прописали покой. Смерть ходила за Осом на цыпочках. Иногда она доставала худую паучью руку и

тянулась пощекотать в груди. Иногда проскальзывала в статьишке заказного писаки. Иногда проходила по

коридору чеканным шагом солдат – всякий раз Ос прятал голову под подушку и убеждал себя, что ничего не

слышит. Время стало тягучим и липким, сны наполнили рот отвратительным вкусом лакрицы. Ос смирился,

все скоро кончится.

Он казался себе пузырем, полным мутной, вонючей жижи. И забыл про закон резонанса. Город

Солнца ворочался, двигал грузным нутром, выдыхал отработанный воздух. Колебания плоти стали явны для

внимательных душ. Ос по старой привычке сперва почуял, что близятся перемены, а потом спохватился, но

поздно. Его развернуло вживь.

Это было неуловимо – чуть нервозней стали статьи в газетах, чуть торжественней марши играли на

площадях, чуть суровее стали неизбежные патрули. Подорожали ткани, подешевели книги, Дети Солнца

вместо спектаклей показывали чудеса строевого шага и искусство рукопашных и штыковых. Имперские

коммерсанты завершали дела в столице, имперские словоплеты, наоборот, бежали просить защиты у Друга

Народа. Глупцы, у них же другой язык!

Брок позвал к себе Оса в начале лета. Предложил снова встать во главе Министерства Печатных дел.

Долго, со вкусом ржал, когда понял, что Ос тоже знает о будущей драчке. С восторгом принял идею о

бригадах словцов-агитаторов для поднятия духа солдат. Упомянул мимоходом, что Ида счастлива в браке.

После сам налил по стаканчику… До утра они ворошили прошлое, благо было, что вспомнить – воркотню и

плевки соседей, крохотные дворы, кочевые лавчонки квартала рыжих, бастион и соленый ветер и

прохладные сливы с колючими скользкими косточками. Будущее двух никчемных мальчишек на фоне

вечного моря.

А утром пришла война.

Флот имперцев надвинулся с юга. Войска вскрыли границы, как пастуший нож – баранью глотку.

Только стальная воля Друга Народа не позволила ретираде стать бегством. Армия шла назад – огрызалась,

отстреливалась, цеплялась за городки и порты, но все-таки отступала. Город Солнца отдал приказ «всех в

ружье».

У призывных пунктов толпился народ – все, кто был в состоянии драться, хотели идти на фронт.

Брали не поголовно – кто-то ж должен кормить и лечить солдат, собирать винтовки и рыть окопы. Но, по

особому указу Друга Народа на передовую отправляли и женщин – если те были молоды, отважны и умели

метко стрелять. Добровольцев наспех вооружали и гнали в театр боевых действий. Выживали немногие. Но

к зиме первый натиск удалось смять.

Ос пластался, как проклятый: сбивал бригады, портняжил пьесы, писал куплеты «войны плакатов»,

вывозил в глубь страны стариков и готовил на фронт молодежь. Было больно смотреть, как редеют списки,

но Ос уже научился приносить жертвы. И он терпел. Пока не убили Хонца. Губошлепа мальчишку с

улыбкой на все лицо, поразительного подростка в минуту прорыва дара, лучшего словоплета Города

Солнца, ученика, друга…

С рыбарями, на утлой шкуне, Ос отплыл до ближайшего порта и явился на призывной пункт. Сказал,

что беженец, документы потеряны, служил в артиллерии, хочет на фронт. Получил две рубахи, шинель,

пайку мокрого хлеба и злобных окопных вшей. По дороге до линии фронта мерзкие твари искусали до

струпьев тело. Было тяжко. Мирные годы, достаток и важный чин избаловали Оса, он отвык голодать,

мерзнуть, спать на досках и стоять смирно. Но, в конце концов память тела проснулась. Разом ушли

хворобы, перестало болеть сердце. Ос ворочал мешки и ящики, двигал тяжкие двери, спешил за водой –

напряжение сил доставляло радость. Однополчане все не могли понять, почему так счастлив пожилой,

щуплый, рыжий артиллерист. А Ос – жил.

…По весенней распутице полк тащил свои пушки к мостам через реку О. Лошади надрывались,

солдаты впрягались в хомут и перли чугунные туши, словно плуги по первой пахоте. Клочья зелени,

просинь неба, холод талой воды, запах дыма и пота и влажной сонной земли. Черный бок котелка и

зернистая россыпь каши, капелька желтого жира в душистой крупяной ямке, пересохшая, хрусткая корка

черного хлеба и податливый мякиш, пятигранный узор деревянной ложки. Птичьи перья у подножия

жухлой березы, нежность пуха в растоптанной глине. Свежий, яркий листочек тополя на янтарной чешуйке

почки. Гулкий, теплый металл орудийного бока. Вскрытый вовремя чирей, заживающий гладким тугим

рубцом. Счастье лечь и врастать всем измученным телом в землю, ощущая, как соки жизни поднимаются

вверх, к корням. Будто войны и нет вовсе.

Дар вернулся к нему неожиданно. Ос проснулся от канонады и понял, что пустота из души ушла. В

этот день мост пытались форсировать дважды, полк отбился, но потерял почти всех лошадей. Стало ясно:

если утром не дадут подкреплений, то солдаты полягут костьми в красной глине пологого берега. Умирать

не хотелось. Совсем. Молодой офицер растерялся, он не знал, что сказать, а солдаты роптали. Пробегало

уже шепотком – бросить пушки и уходить лесами, отыскался охотник местный, обещал провести. Ели

пшенку, косились хмуро, курили, смотрели в небо. За плечами ждал Город Солнца.

Вместо гретого вина с пряностями была теплая водка из мятой фляги. Ос поднялся на бруствер и

говорил, пока не сорвал себе глотку. О серебряных рыбах и гордых парусниках, об отваге, любви и смерти.

Его слушали молча, Ос не видел в темноте лиц. Но дыханье людей было слитно. Страх ушел. Долг остался.

Ос спустился в окоп. Он увидел: солдаты готовятся к бою. Собирают адреса, письма – если кто

выживет, пусть известит семью. Просят прощения друг у друга. Проверяют оружие. Офицер с жалким

лицом подошел пожать Осу руку. Он смущался и прятал глаза, но пожатие было крепким. Этот не подведет.

Ос расстелил одеяло у пушки – захотелось поспать перед боем. Он еще не успел задремать, когда пришла

женщина.

Рыжая, как и Ос, крепконогая, полногрудая, из орудийной обслуги. Ос не помнил, как звать ее, а она

не сказала. Отвела его за батарею, к опушке леса, бросила в грязь шинель и легла. Ос не думал, что примет

ее подарок, когда тело напомнило о себе жадной болью. Они были под небом, как два зверька, прогрызаясь

друг в друга от неизбежного. Материнской утробой, отцовской ладонью, защитой от всякого зла, веревкой

над пропастью – спасен, пока держишь ее в руках. Ярость бедер, тугой сосок, запах женщины, семени,

жизни... После она поцеловала его в грудь и на мгновение задремала – так падают в сон утомленные дети.

Они вернулись в окопы порознь.

Ос не мог больше спать, он сидел у огня до света. Баллада о женщине – первая за чертову пропасть

лет – намечалась живыми строчками, но сложиться не успевала. На рассвете броневики имперцев

подобрались к мосту. Никто не думал, что дело обернется так быстро. С того берега рухнул шквальный

огонь, бросил в землю, не давая поднять голов. Одну пушку заклинило насмерть. Приползла вестовая из

штаба. Контратаку обещали к закату, а пока надо было держаться. Держаться. ДЕРЖАТЬСЯ.

Солнце вышло в зенит на лазоревом гладком небе. От горячего света слезились глаза. Ствол орудия

раскалился. Пахло кровью, железом и развороченной почвой. Ос оглох от шального взрыва. Ранены были

все. Живых оставалось восемь. Повезло, что подбитой машиной удалось перекрыть мост. Имперцы не

прекращали атаку. Ос не мог уже поднимать снаряды, зато остался единственным наводящим. Он давно ни

о чем не думал – был снаряд, был полет металла, движение вне сквозь податливый воздух, был удар и взрыв

и еще… Осыпались зеленые ветки, поднималась и падала вниз вода, мост горел. За спиной оставалось море,

ломтик паруса в пене волн, белокрылые птицы над стаями серебристых летучих рыб, рыжий мальчик на

бастионе. Город Солнца. Говоришь, во что веришь.

Ос давно уже должен был умереть, но время текло сквозь пальцы и дыхание наполняло сухую глотку

и сердце все билось, билось, как бабочка в кулаке…

Сказка о крае света

«…Моя чудная страна – Неближний свет…»

Е. Ачилова

Если все время шагать вперед, не сбиваясь с дороги – мимо лесов, мимо рек и гор, мимо морей,

побережий и островов, то когда-нибудь выйдешь на самый край света. Лежит себе земля – трава растет,

кустики, камешки на обочине – и вдруг ничего. Край. А на самой кромке неведомой пустоты стоит мой дом-

на-краю-света. Уютный такой, бревенчатый, двухэтажный. С верандой, где кто-нибудь пьет вкусный чай и

накладывает в розетки варенье из земляники. С чердаком, полным чудного барахла – от старинного медного

компаса до невесомого платьица дочери мандарина. С подвалом, заставленным горшочками, баночками и

таинственными бочонками – любой пьяница дал бы отрезать себе язык, лишь бы выпить стаканчик из такой

бочки. С плетеной мебелью, теплой печкой (в железную дверцу так славно стучатся искры осенним

вечером), с глиняными светильниками и льняными свежими простынями.

В детских комнатах – кубики, из которых можно построить почти настоящий замок; музыкальный

горшочек – он умеет играть сто мелодий и всегда знает, что подадут на обед; деревянные кони с

мочальными гривами – если очень поверить, ускачешь за семь морей и вернешься обратно лишь, если

сможешь спасти принцессу Нет-и-Не-Будет. А еще чудо-глобус, книжки с картинками, как у Эльзы и ее

братьев, мышьи норы и скрипучие половицы. За одним окном старый сад с яблонями и вишнями. За другим

– пруд, в котором отражаются звезды, даже если на небе тучи. А за третьим – ничего. Край земли. И по

ночам можно прикладывать ухо к стенке и слушать мертвую тишину. А потом переползать к окошку – там

кузнечик в траве и жаба квакчет и вода с крыши каплет в большую бочку и целый мир впереди от крыльца и

до горизонта...

Знаю, дети растут. И вот на конюшне хрустят морковкой толстоногие пони, под обрывом в пещерке

горит костер, а замок собирают из сосновых стволов веревками и гвоздями. Вьется знамя на вершине холма,

деревянные мечи режут воздух, придуманные герои готовятся к настоящим победам. Шаг за шагом, как

зерна толкают землю, дети тянутся вверх, к молодому солнцу. Что им делать – край света так близко, дорог

так много. А дом – он на то и дом, чтобы ждать.

И однажды рассвет не найдет мальчишку в уютной постели в детской, а солнечный зайчик

недосчитается лучшего из коней на конюшне. Один за другим разбредутся своими путями Альеноры,

Роланды, Маргариты и Франсуа. Дом затихнет, чуть запылится. Затянется мхом веранда, врастут в землю

кривые ножки скамеек, оскудеют запасы в бездонном погребе. Будет тишь и покой в милом доме на краю

света. В доме, который я успела придумать за минуту до смерти. Я боялась идти за край и поэтому я

придумала мир и дала ему жизнь.

Вот я буду сидеть в мягком кресле в библиотеке. Слушать, как ливень стучит в жестяную крышу и

протекает сквозь щели. Пить кофе. Листать страницы любимых книг – желтоватые, хрупкие, с грустным

запахом старой бумаги и округлыми тяжкими буквами. Буду ждать. В дом всегда возвращаются. И прежние

дети станут стучаться в двери – королевы и победители, могучие колдуны, просветленные книжники,

искусные мастера и горделивые юные матери. Мир наполнится плотью и кровью, мир раскинется от края

света – вперед. Однажды я услышу имя дальней горы – и не вспомню его потому, что не знала раньше.

Время будет катиться горстью камешков с горной осыпи, время будет ползти, словно тень от часов,

время будет шуршать листвой и швыряться горстями снега. В шерстяных одеялах и тканых пледах я буду

прятать тепло долгими зимами, спать в покое, пить чай и тушить все огни в одиночестве, гладить кошку,

вязать чулок, говорить о несбывшемся с зеркалом. А весной в дом заявятся мальчик и девочка в тщетных

поисках Птицы Правды. Я придумаю птицу и стану феей. А дом превратится в Замок на Краю Земли.

Будут троны и залы, портьеры, ковры, сокровищница с драконом, арфа, флейта и тайные книги. Будут

стражи в закрытых шлемах, будут долгие лабиринты и ряды темно-синих витражных окон, будут двери в

ничто – откроешь, а там край света. Не каждый выйдет с победой из таинственных стен, но всякий спасется

живым – уж об этом я позабочусь. И по миру пойдут легенды о дивном замке и великой волшебнице – его

хозяйке.

Никому не открою ни имени, ни лица. Стану делать подарки тем, кому захочу, расплетать и сплетать

истории, слушать песни, утешать побежденных и чествовать победителей. Песня скрипки у очага, вязь

стихов в тронном зале, звон мечей на мосту – только лучший пройдет сквозь стражей. И однажды

примчится рыцарь на белом коне. Настоящий, могучий и гордый, добрый, как может быть добр только

сильный мужчина… Он приедет за головой старой ведьмы из Замка Края. Я сумею обвести его вокруг

пальца – это мой дом и моя сказка. Но за рыцарем вслед соберутся другие.

Совы и ястребы станут носить мне вести – что говорят о твердыне Госпожи Чернокнижницы и как ее

называют. Или не называют – вскоре имен колдуньи станут пугаться дети. Тени моих деяний закроют небо,

замок затянет мгла. Сырость, мрак, ледяные ступени, вой и хохот из темноты, крепость прочных решеток,

тяжесть смертных оков – вот что встретит немногих смелых. Пусть их. Не один грандиозный поход

завершится спасительным бегством. Но последний мой гость упадет на колени перед черным хрустальным

троном. Он пришел, чтоб служить королеве тьмы, стать ее мечом и кастетом. Он уйдет очень быстро – через

окно. И тогда я замкну ворота.

Но бывало ли, чтобы зло безнаказанно процветало на глазах у больших и сильных? Семь седых

королей заключат свой союз, семь волшебников встанут радугой – и начнется Великий поход на Край Мира.

На пути у измученных войск встанут горы, зачавкают топи, опустеют леса и взовьются травой пустыни.

Будут тучи мошки и несметные стаи медноклювых свирепых птиц, низкорослые крепости с неживыми

бойцами и высокие башни отвратительных колдунов. Все, что помнила и хранила, я обрушу на войско,

чтобы ярость их стала искренней и вражда напиталась кровью. И тогда я приму бой на краю света, на самой

кромке, чтобы копья отважных рыцарей столкнули меня в ничто. Они будут неколебимы, эти гордые

паладины, они ударят и выбьют из края свободу. Для всех. Даром. Мир порвет пуповину и сделает первый

вдох. Вместо кромки прорежется горизонт. И следов края света не останется на земле.

А я… За минуту до смерти я придумаю море. Чаек, рыбу, пену на гребнях волн. И кораблик под

облаками…

Случайная сказка

Бюрхард Швальб, городской портретист, человек заурядный и кроткий, в то утро страдал мигренью.

Духота мастерской делала приступ невыносимым. Художник распахнул настежь окна мансарды – вдруг

майский воздух развеет боль – и лег, накрыв голову мокрым платком. Вскоре начался дождь. Бюрхард

слушал, как стучит и шумит вода, стекая с крыши по узким желобам. Чтобы отвлечься, он считал оттенки

зеленого – холод веток сирени, сочный глянец тополиной листвы, буроватую влажную кожу жабы… Стало

легче, сон уже полнил веки. Вдруг незнакомый, острый и свежий запах отогнал дрему. Когда Бюрхард

открыл глаза, то увидел возле кровати неподвижный шар белого пламени. Художник замер, боясь

вздохнуть. Текли минуты. Порыв ветра сбросил банку с кистями на пол. Звонко разбилось стекло. Шар

распух, как мыльный пузырь, заполнил собой мансарду и взорвался с ужасным грохотом. Стало темно.

Из пожара бесчувственного Бюрхарда вынесла на плечах толстуха Гертруда – магистрат потом

наградил отважную медалью из чистого олова. Дом сгорел дотла вместе с кондитерской лавкой,

адвокатской конторой и прито… простите, питомником юных цветочниц. Кабы не двое буршей, которые

проследили путь молнии, художнику пришлось бы плохо. Впрочем, и так он остался один на один с

городской благотворительностью. Три недели мастер Швальб провалялся в бесплатном госпитале. Тут бы

ему и сдохнуть, как жил – тишком…

Сестра отыскала художника и забрала к себе в халупу. Она была старая дева, злобная и упрямая. Она

мазала струпья вонючей мазью на нутряном сале вепря, выносила братца на солнце, кормила с ложки

целебным бульоном из семи сортов мяса. И таки показала смерти костлявый кукиш. Бюрхард заговорил,

прозрел, даже ресницы отросли заново.

Все имущество портретиста сгорело. Нужен был уголь к зиме, теплая ротонда сестре – она кашляла

вечерами, кой-какая одежка ему самому. И мольберт, краски, кисти и мастихины – какой он к черту

художник с пустыми руками. Оставался один выход... Бюрхарду было стыдно до слез, но субботним днем

он вышел на площадь с пачкой серых листов и угольной палочкой.

Добропорядочные мещане, одетые в лучшие платья, чинно прогуливались по кругу. Покупали

лимонную воду, орешки, печеные яблоки. Засматривались на бродячих жонглеров, коробейников, уличных

рисовальщиков. Бюрхард, не подымая глаз, встал рядом с другими мазилками. Пьяница Штремке и тощий

Гюрст косились на него, шептались и пересмеивались. И перебивали клиентов – как только почтенный

бюргер или важная горожанка подходили к их пятачку, Гюрст тут же подставлял табуретку под увесистые

зады, а Штремке кропал портрет, приправляя прибауткой работу.

Бюрхард жался в тени, слезы слабости подступали к глазам. Солнце уже миновало ратушу, когда

первый клиент выбрал его. Необычное, крупно слепленное лицо, раздвоенный подбородок, тень шрама у

тонкой губы, маслянистый зрачок, а второй глаз стеклянный, мертвый. Одежда богатая, кружевной

воротник, винный бархат, туфли с пряжками, цепочки, цепи, кандалы… Бюрхард очнулся – невыносимо

ломило затылок, во рту пересохло, а с листа на него смотрел бритый каторжник в оковах, с запекшейся

раной на месте глаза. Клиент мельком глянул через плечо художнику и изменился в лице.

Бюрхард вернулся домой с распухшей физиономией. Клочки портрета разметал ветер, уличные

мазилки смеялись над горе-мастером. От огорчения случилась простуда. Базарным утром сестра вышла на

рынок за яблочным медом, а вернулась с новостью – Ловкого Пруху поймали, говорят, выдала девка в

борделе. До заката король воров будет привязан к столбу на посмешище горожанам, а наутро – в клетке

выслан в столицу, на скорый суд. Бюрхард вздохнул – что ему до поимки очередного разбойника. Оказалось

наоборот. Пополудни явился шлепень из магистрата с конвертом. В письме предлагалось ему, Бюрхарду

Швальбу, исполнить точный портрет злодея Отвальда Бритке по прозванию Ловкий Пруха за

вознаграждение в пятьдесят миттелькрейцеров. Это были уголь и хлеб. И позор.

На закате художника проводили в казенный дом. Предоставили форменную бумагу с печатью,

карандаши и краски. Начальник тюрьмы, свирепо водя усами, потребовал, чтобы портрет был точным и

«никаких там художеств». Бюрхард долго, брезгливо возился с казенной палитрой, ладил хромоногий

мольберт, попросил еще свеч – дали. Привели заключенного. Бюрхард узнал его, но пожалеть не успел –

пришла боль. В этот раз на рисунке была могила. Яма в земле, засыпанная телами в рваных холщовых

мешках. …Начальник тюрьмы орал и тряс брюхом. Стражники посерели. А Ловкий Пруха кинул взгляд на

рисунок и рассмеялся, будто и не ему сулил верную смерть художник. Бюрхарда выставили в тычки, не

заплатили ни крейцера.

Случай разошелся по городу. На семейство стали коситься. Сестре отказали в немудрящих швейных

заказах. В доме запахло голодом. Ко дню перелома года сестра заложила кольцо с рубином – еще

материнское, старое. Денег едва хватило на праздничный ужин. Бюрхард пил теплый пунш, ел сосиски и

плохо думал о будущем, когда в дверь постучали. Дюжие парни втащили в дом два мешка вкусно пахнущей

снеди, перекидали в чулан уголь. Старший (бандит бандитом на вид) сунул оторопелому портретисту

мешочек с монетами и ухмыльнулся:

– Привет от Прухи. Смылся он, как ты ему набалакал, мазилка. В мешке дохляцком с кладбища

вывезли. Спасибо велел сказать…

Бюрхарда долго допрашивали, но доказать ничего не смогли. Слухи клубились по городу.

Поговаривали, художник спознался с дьяволом – то-то его адским пламенем припечатало. Зато в доме стало

сытно, тепло и славно. Через приятеля Бюрхард заказал в столице все необходимое. А пока суд да дело –

угольной палочкой на обороте обоев нарисовал сестру. В этот раз боль была меньше. Бюрхард пробовал

сопротивляться, но рука, казалось, сама выводила ломкие линии. На портрете за юбку сестры держалась

круглолицая девочка. С сестрой случилась истерика. Прорыдавшись, она поведала брату, что согрешила с

аптекарем аккурат семь годков назад. Родила в приюте, тайком. Дитя отдали в деревню, отец раньше платил

кормилице, но обеднел и помогать перестал. Нынче пришло письмо – заберут ли ребенка в город или

отдавать девчонку в приймачки... Заберут, уверенно сказал Бюрхард. Сестра расплакалась снова – от

благодарности.

Через несколько дней в мастерскую явился чинный пожилой доктор. Он был суеверен и любопытен,

как все врачи. Он осмотрел шрамы и рубцы на голове Бюрхарда, зеркальцем проверил зрачки, долго стучал

молоточком по локтям и качал головой. Потом заказал портрет – доктору самому предстояло ложиться на

операцию. Под строгим взглядом врача Бюрхард работал медленно и неловко. А рисунок не разглядел –

доктор выхватил лист с мольберта и сложил в папку. Оставил деньги и вышел грузными, медленными

шагами.

Бюрхард рассказал сестре о визите. Они долго советовались – риск выходил большой. Вскоре должны

были привезти малышку Берту… Сестра заложила домик и сад, Бюрхард намалевал вывеску. Помещение

сняли в Квартале Чепчиков – издавна там селились шарлатаны, астрологи и гадалки. «Предсказания

будущего через портрет. Всего сто миттелькрейцеров! За ошибку предвидения возвращаются деньги».

Горожане долго раскачивались, но быстро вошли во вкус.

Мастер Швальб стал фигурой модной. Его приглашали на те вечеринки, куда не пускают жен, жали

руку и пили на брудершафт. Семья Бюрхарда переехала в новый, просторный дом. Головные боли исчезли –

художник делал до десяти портретов за день и не страдал. Пару раз случалось, что заказы не выходили, но

все нарисованное сбывалось. Самое время осесть, остепениться, жениться на обеспеченной девушке из

хорошей семьи, говорила сестра. Бюрхард поддакивал или молчал. Он вообще разговаривал мало. Бледность

лица и обвислые щеки вызывали тревогу. Скорее всего, виновата была усталость, но и счастливым господин

предсказатель себя не чувствовал. Дело точило его, тревожило, как песчинка под веком. Будто не он рисовал

портреты, а уверенная рука водила мастером Швальбом, словно заточенным угольком.

…Портрет Магды Гутманн заказал ее муж, преуспевающий булочник. Когда женщина вошла в

мастерскую, стала ясна причина. Мягкие губы, смуглые пятна на белой коже, затаенное счастье в глазах. И

спелый, словно арбуз, чудесный круглый живот. Магда застенчиво объяснила художнику:

– Муж хочет знать, кто родится. Вдруг мальчик. Первенец.

Расторопный слуга подставил клиентке кресло и раздвинул шторы, чтобы свет озарял модель.

Бюрхард встал за мольберт и прищурил глаза. Он давно освоился наблюдать, как сама по себе заполняет

бумагу рука. И пока ломкий уголь размечал лист, Бюрхард медленно думал. Об ужине – наваристом супе с

мозговой косточкой в желтом бульоне. О белокурой красотке Труди... или Тильди? Сестра зазвала на

смотрины очередную невесту. О картине «Дары волхвов» – три царя, три лица, три оттенка одного

чувства… вряд ли ляжет на холст... нет времени.

Бюрхард глянул на лист. Стол с привязанной женщиной. Вскрытое чрево, как большой некрасивый

рот. Угрюмый доктор держит обвислое тельце ребенка. Смерть.

Магда Гутманн заметила пристальный взгляд и улыбнулась:

– Может лучше распустить волосы? И прошу, не рисуйте веснушки.

Уголь в пальцах дрожал от нетерпения. Бюрхард знал – картина еще не закончена. Нужен таз, куча

тряпок в углу, тень на двери… Врешь, скотина, я здесь художник!!!

Боль ввинтилась в виски. Бюрхард быстро загрунтовал лист углем и добыл белый столбик пастели.

Размашистыми штрихами на черном фоне портретист рисовал мадонну с лицом Магды Гутманн и младенца

у пышной груди. Было тяжко. Немели руки, мутилось зрение, мышцы сводило судорогами. Никогда еще за

свою небольшую жизнь не доводилось Бюрхарду так принуждать тело. Через боль и бессилие он тащил себя

вопреки чьей-то глупой капризной воле. И неверное будущее подчинилось руке мастера Швальба. Все в

каноне – полукруглая арка окна, облачный нимб, церковь на горизонте, два скрещенных стебелька камыша

у дитя. Последний штрих – родинка как у Магды, в ямке между грудей. Портрет удался. Можно было с

чистой совестью падать в обморок, что Бюрхард и сделал тут же.

…Его взял на лечение в клинику сам профессор фан Бирке. Это вам не бесплатный госпиталь –

чистые простыни, молоко и овсянка на завтрак, услужливые сиделки в накрахмаленных фартуках. Бюрхард

нежился, кушал вдосталь, принимал ванны, много спал. Он поправился, щеки порозовели, пропала дрожь в

пальцах. Первый месяц художник не хотел даже слышать о рисовании, после затосковал. Асиссент Крюмп

подсунул в прикроватную тумбочку пачку бумаги и Бюрхард стал вспоминать. Сперва он набрасывал

пейзажи – цветущие вишни, вид на реку, кирпичную стену клиники. Затем рисовал щенят, птиц и

больничную лошадь Фрици. А анфас санитара Шайзе получился случайно. Портрет вышел как портрет,

неплохой, но ничего выдающегося. Санитар на нем был похож на веснушчатую гориллу. Профессор собрал

консилиум, велел Швальбу сделать еще рисунок на пробу. А через пару дней выписал с богом. Фан Бирке

собирал научные казусы и художник с банальным истощением нервов был ему неинтересен.

После выписки Бюрхард думал уйти на покой и переехать в деревню. Но для Берты уже пора было

искать школу. С полгода мастер Швальб держался в тени, снял мастерскую в Ткацком Квартале, а к началу

сезона стал принимать заказы. Брался он в основном за семейные панорамы, охотно писал детей. Портрет

Магды Гутманн с малышом Йошке, выставленный в витрине кондитерской, работал бесплатной рекламой.

Не одну клиентку подманило к мастеру Швальбу отцовское тщеславие булочника. Дела шли удачно.

Никакая непристойная суета не нарушала более распорядок жизни художника. Картину «Дары Волхвов»

приобрел магистрат. Племянница Берта росла и радовала семью. Сестра старела. Он все настойчивее

просила братца жениться и привести в дом хозяйку. Швальб готов был с ней согласиться – пора. Он

засматривался на девушек и даже приметил одну-другую. Утром Бюрхард делал заказы, днем работал в

мастерской, вечера проводил непременно с семьей – ужин, чтение, игра в шашки. Он совершенно счастлив.

Сказка про звездолетик

Один фантазер всю жизнь мечтал полететь на Луну. В детстве он старательно кушал кашу, делал

зарядку и зачитал до дыр всю фантастику в районной библиотеке. Когда чуть подрос – победил все на свете

олимпиады по астрофизике, астрохимии, астрономии и турнир по астральному каратэ. Наконец, он окончил

школу, побрился, надел костюм, получил паспорт и отправился поступать в космонавты.

Медосмотра он не прошел – помешали близорукость, сутулость и желчный нрав.

Фантазер очень сильно обиделся. Он сперва долго пил и плакал, а потом стал злой и научился на

программиста. Но мечты не оставил. Фантазер каждый ясный вечер наблюдал за красавицей в телескоп,

ежемесячно высылал девять долларов фонду Озеленения Луны, по сети приобрел участок с видом на Море

Бурь, а у соседа-сантехника выменял почти новый скафандр. А еще он откладывал деньги на билет в первый

рейс Туда и Обратно. По прогнозам экскурсия на луну будет стоить в два раза больше тура в Анталию… лет

этак через сто.

Долгими вечерами фантазер сидел за компом, вот как мы с вами, ел чипсы, пил пиво, щелкал

маленькие орешки и уверенным джойстиком уводил свой корабль от разгневанных астероидов. Королева

его мечты тихим светом проницала стекло, озаряя огромную кучу мусора под столом – как и все фантазеры,

наш герой презирал уборку. Время шло. Билеты на первый рейс дешевели, прогнозы опережали мечты.

Фантазер становился больше и шире, компьютер его мощнел на глазах, куча мусора тоже не уменьшалась. А

луне было все равно.

Вот однажды под утро в куче началось шевеление. То ли от лунного зайчика, то ли от грохнутого

винчестера запустилась цепная реакция, цепь не выдержала, в кучу стукнуло током, и там завелся

звездолетик. Весь блестящий от масла, яснофарый и шустрый, на тонких титановых ножках. Фантазер в это

время как раз проснулся и вышел проверить почту.

Звездолетик сказал ему:

– Здрасте! Это я. Собирайся и полетели!

Фантазер сперва сел мимо кресла и долго думал дурное. После собрался с духом и потрогал

звездолетик за теплый и гладкий бок. Да, он пришел. Настоящий и готов путешествовать.

Были долгие сборы – фантазер брился, мылся, читал почту, писал на работу и складывал чемоданчик.

Звездолетик запаковал скафандр, нотебяку, НЗ и случайно наелся чипсов. Наконец все сложили, убрали и

обесточили. Звездолетик приоткрыл дверцу. Фантазер вдруг потупился:

– Мы сейчас полетим?

– Да.

– На Луну?

– Да.

– И вернемся обратно?

– Как только захочешь.

– А о чем я тогда буду мечтать?

Фантазер опустил глаза, проводил звездолетик в прихожую и закрыл за ним большую железную

дверь. А потом в первый раз в жизни добровольно взялся за веник.

На Луну же вместе с маленьким звездолетиком полетел второгодник Вася из квартиры напротив. Но

это совсем другая история…

Злая сказка

На рекламе Великого Казино красовался мальчишка-саксофонист. Он смеялся. Из инструмента текли

монеты, складываясь в название. Такими же желтыми кругляшами был отделан парадный вход. Город Энск

пребывал в жесточайшем недоумении – еще летом на пустыре пасли коз и гоняли мячи. В сентябре

появился забор, засновали грузовики, день и ночь бил поклоны подъемный кран, суетились рабочие –

низкорослые, молчаливые чужаки. А ко дню Революции грандиозный игорный дом был готов. Блеск и тайна

матовых стекол, феерия света на зеркальном фасаде, мраморные ступени, строгий уют внутри. Биллиардные

залы, автоматы, рулетка, карточные столы, фирменные сиденья по форме тела – раз присев, не хотелось

вставать с этих теплых, бархатистых и нежных кресел. Безликая вышколенная охрана, белокурые девицы-

крупье в красной кожаной униформе, официанты внимательные и любезные. Первый день был бесплатным

– всякий житель славного Энска мог прийти попытать удачу. И, наверно, полгорода с чадами и

домочадцами не замедлило полюбопытствовать. Пенсионеры, медсестры, шоферы и продавщицы с опаской

топтались по дивным залам, жадно пили бесплатную кока-колу, крутили ручки у автоматов и пялились на

полуголых крупье. Кто-то ставил монетки в бильярде, кто-то кормил пятаками одноруких бандитов, но как

следует выиграл только старик Субботин – бывший шеф городских новостей. Восемь тысяч зеленых –

немудрено, что беднягу хватил инфаркт у центральной кассы.

После было торжественное открытие – с шампанским, стриптизом и духовым оркестром. Все

иномарки, все парижские платья и пурпурные пиджаки города не замедлили быть на приеме. С

придыханием дамы шептали на ушко друг другу о соблазнительных шалостях и брильянтовых ставках на

гладком сукне. Дальше рядом открылся небольшой, но почтенный публичный дом с вековыми традициями.

У красоток там были книжечки наподобие бальных, по субботам с утра приходил врач, а ввечеру объявляли

ночь любви с правом выбора кавалеров. Дорогие контракты и холостяцкие праздники стало модно отмечать

в новом клубе. И с полуночи до рассвета Великое Казино бурлило, шумело, играло и веселилось.

Безудержно, неугомонно, радостно и бесстыдно. По утрам горожане шептались, мол Иван ИванОвич десять

тысяч со ставки снял, а Ванюха ИвАнов проиграл «Мерседес» и повесился на фонарном столбе у входа. И

пялились вслед игрокам – их легко узнавали по измятой нарядной одежде и темным кругам под сияющими

глазами.

Жители честные, бедные и порядочные возмущались, писали петиции и устраивали пикеты. Пока

однажды к протестантам не вышел хозяин – щуплый, бледный пацан с необычными гибкими пальцами

длинных рук. Он насвистывал простенькую мелодию и вертел в руках проходной билет с золотым обрезом.

И почтенные коммунисты стали прыгать за яркой бумажкой, что собаки за лакомой косточкой. Победителя

– политрука Язькова видели ранним утром – он брел, как пьяный, к своей хрущобе и ругался площадной

бранью. Дойдя до дома, политрук выставил вон жену, дочь, зятя, кота и внука, пинками загнал родню в

дряхлый «Москвич» и на полной скорости выехал в неизвестную сторону – больше об их семействе никто

не слышал.

Шла зима. Заведение процветало. Призывно мерцали огни на фасаде, беспрестанно играла музыка.

Посетители сутками не вставали из-за столов. Проигрывали квартиры, машины, дачи, мужей и жен. Обеднев

– продолжали в кредит. Хозяин давал добро. Он бродил по казино, внимательный, нервный, цепкий. Был

одет словно с чужого плеча, в заношенный сюртучок, серые брючки и стоптанные башмаки – говорили,

хозяин скуп. Гости залов заискивали и робели, когда он проходил мимо, щелкая пальцами в такт

причудливой музыке. Иногда он становился у автомата или рядом с рулеткой и внимательно наблюдал за

игрой. Иногда – очень редко – давал знак и охрана выводила посетителя вон – неважно, выигрывал тот или

нет. Но чаще хозяин кивал благосклонно и продолжал обход. За его спиной с новой силой вскипало веселье.

Гости ели – порой, руками, как дикари, плясали на лестницах и танцполах, совокуплялись в укромных

закутках и местечках. И снова играли, подчиняясь мелодии страсти и бешеного азарта.

Энск поздно начал пугаться. Обыватели свыклись с забавами жирной стаи хозяев города и только

сплетничали почем зря да завидовали черной завистью. Многие втихомолку мечтали накопить денег и

рискнуть половить за хвост золотую рыбу удачу. Ну, подумаешь, дочка Ложкиных подалась в проститутки –

так шалавой была, вся в маму. Ну, мальчишка Шевякин ограбил родную бабушку и кубышку ее на кон

бросил – так ведь выиграл, гляньте, какой разряженный. И когда Федор А., весь в бинтах, извиваясь, словно

червяк, из больницы через пол-Энска полз к Великому Казино, люди думали – прихоть, придурь. Тем же

вечером из уст в уста разошелся слух – рыжий бандит недавно разбился в джипе. Двое суток над ним

колдовала бригада врачей, по кускам собирали. А он, чуть в себя пришел, дал по морде хирургу и, как был,

поспешил играть. Не могу, грит, слышу музыку. Звуки сладкие, липкие, день и ночь они в голове. И пошло...

Игроки оставляли дома и семьи, уходили с работы, бросали службу. Круглые сутки проводили они в

Казино, ставя на карту свои никчемные жизни. Что только не перепробовали безутешные родственники –

запирали в квартирах, вязали по рукам и ногам, поили снотворным, отмаливали в церквах – без толку. Не

уследишь, глядь – бедолага уже в игральне. А входить в Казино, чтобы забрать кого-то, хоть бы мужа, сына

или отца, запрещалось уставом – как в Российской Империи нельзя было уводить пьяницу из государева

кабака. И охрана стояла намертво. Наивные жители пробовали обращаться к властям, но пока спохватились

и мэр и начальник милиции и секретарь парткома нашли себе место у столов, покрытых зеленым сукном.

Оставалось терпеть и ждать – что же будет.

Год свернул на весну. На апрельское полнолуние выдался ледоход, речка Энка неожиданно быстро

вскрылась; к концу месяца очистилось ото льда голубое и чистое Энское озеро. Первомай город Энск

встретил бравурным маршем. С первым лучом рассвета гулкий голос могучего саксофона разнесся по

сонным улицам. В каждый дом, в занавешенные окошки и закрытые двери стучался звук, призывая вставать

и выйти на улицу. Удивленные горожане – кто в рубашках, кто в тапочках, кто в пижамах – собрались вслед

за музыкой. Саксофонист играл на ступенях Великого Казино – щуплый, бледный пацан с необычными

гибкими пальцами. Он играл очень долго, пока не собрались все – от мальчишки до последнего старика.

Заключительный аккорд распахнул двери игорного дома – тысячная толпа маячила у выхода. Хозяин отнял

от губ мундштук:

– Слушайте, добрые жители! Много лет ваш город тиранили крысы. Ели ваше зерно, грабили

кладовые, похищали и убивали детей. Неразумные, жадные, злые твари! Я пришел спасти вас, добрые

жители. И наказать их – созвать, изловить, уничтожить. Всякой крысе – крысиная смерть!

Саксофонист шагнул вниз с парадного крыльца Великого Казино. Горожане расступились опасливо –

пусть идет, как идет.

Зазвучала другая мелодия – пронзительная и страшная. Пустое брюхо в пустой норе, стылый ветер

ноябрьской ночи, одиночество зверя перед тьмой, болью и смертью – и спасение там, куда манит волшебная

дудка. И попарно, взявшись за руки, будто дети, из ворот Казино вышли крысы. Бандиты, чиновники,

сволочи и мерзавцы, чьи-то братья, друзья, враги… Молчаливо, покорно они тронулись вслед за музыкой,

через город, к Энскому озеру. Хозяин играл вдохновенно, от всей души, его бледное лицо светилось

счастьем. Горожане оторопели. Одни взялись за камни, другие стали пытаться выдергивать близких из

обреченного строя. Без толку. Стена разделила людей и крыс.

Позади осталась центральная площадь Энска, затем – жилые кварталы, промзона, дачи. Горожане

шли позади, напуганные и жалкие. Женщины плакали. Все бывало – и ненавидели и грозили и смерти

желали… но человечьей, по справедливости. Тут же вершился суд без адвокатов, судей и присных. И на

глазах у обиженных приводили к исполнению приговор. Вдруг мелодия сбилась.

Из последних рядов перепуганных жителей ручейком зазвучала флейта. Звонкая, как вода по камням,

нежная словно первый в году теплый ветер, веселая, будто дитя в одуванчиковом венке. И девчонка с

вистлой в руках была под стать инструменту – конопатая, тощая и задорная, не иначе, как связанная из

колючей прошлогодней соломы. Какая зима, если май на дворе? Что за голод – добудем муки, у соседей

одолжим кастрюлю да слепим на всех варенички!

Саксофон зарычал – так бросается в битву воин, без разбора круша и чужих и своих. Так от боли в

пораненном брюхе страшный кит бьет и топит рыбачьи лодки. Так дымится сожженный дом – всякой

женщине лучше сгореть вместе с домом.

Вот чудак, – засмеялась флейта, – лучший способ залить пожар – это выпить по кружке пива. Лучший

способ наделать глупости – говорить о них с важным видом. Будь, как птица небесная, и не рви колоски, где

не сеял!

Птицы в небе, змея на скале, корабли на ладони бури. Путь одних незнаком, путь другой неизвестен и

третий не угадаю…

Флейта пробовала сыграться, саксофон завивал мелодию. Это было чудесно – беседа и поединок.

Слушали все – люди, крысы, деревья, воды и облака.

Мать придурка Шевякина сообразила первой. Она дернула чадо за шиворот из обреченной стаи и

пустилась бегом – в город, прочь, на вокзал, в столицу, к чертовой матери прочь отсюда!!! Не успела флейта

связать три ноты, как напев потерялся в дружном топоте ног. Хоть бы кто позаботился увести, уберечь

спасительницу… Нет, одна-одинешенька храбрая Герда стояла на пути Крысолова. Только музыка и

надежда.

Сказка о капитанах

…Жди меня и я вернусь…

К. Симонов

Звезды были спокойны. На обзорном экране рубки они казались горстью стекол из калейдоскопа.

Красный скол Бетельгейзе притягивал взгляд, тусклый Ригель мерцал, словно льдинка, желтый Сириус

отсвечивал янтарем. Золотой Процион зло подмигивал, – мол, шалишь, не возьмешь – до сих пор ни одной

экспедиции не удавалось пробиться за внешний пояс звезды. Двадцать лет назад капитан чудом увел галиот

из потока жесткого излучения – их накрыло солнечным ветром на самой границе системы. И до сих пор не

простил себе поражения. Корабль волокли на буксире прямиком до «Собачьего порта»… Впрочем,

прошлого не изменишь, и сожалеть не о чем.

Капитан встал из-за пульта и медленным шагом обошел рубку. Пальцы сами собой нашарили

прохладный стакан с коктейлем – спасибо Пантену, вышколил парней, – в любое время суток бокал «Мэри

со льдом» ждал на стойке у визора. Рейс прошел хорошо. Сто голов першеронов на Бель-один, редкие

саженцы на Бель-два, восемь тонн драгоценного кофе на Бель-три – до сих пор кофе шел на вес платины. На

обратный путь маклер Жак предлагал фрахт на Регул, но капитан отказался – чистая трасса, груз – железо,

холодное и унылое. Скучно.

Он охотно брался доставить товар в чертову глушь Галактики, вывезти поселенцев с озверевшей

планеты, снять ученого чудака с астероида или первым разметить маршрут к системе. Капитан любил риск и

умел возвращаться живым. И команду ладил себе под стать. Дальнобойщики звездных трасс – золотые руки,

шальные головы, нежные души. Все готовы были рискнуть – для настоящего дела, по зову сердца, на поиск

неоткрытой еще планеты. Но разменивать жизнь на кредиты – увольте, цена не та. Над парнями

подсмеивались по всем портам Ойкумены. За спиной и втихую – у золотых рук тяжелые кулаки…

Коктейль кончился. Капитан аккуратно поставил стакан на стойку. Светила мерцали все так же

безоблачно, звездолет летел ровно, ни на минуту не отклоняясь от курса. Еле слышный звук двигателей

неприятно щекотал уши. Наступала хандра. Извечная болезнь всякого беспокойного человека –

необходимость отдыха угнетает сильнее самой тяжелой работы.

Капитан проверил уровень кислорода – показалось, воздух отдает затхлым, затем в третий раз

пересчитал маршрут. Пальцы летали по клавишам, цифры сыпались непрерывным потоком. Легче не

становилось. Нежно звякнули двери. Вошел Пантен. Его круглая физиономия лоснилась довольством,

глазки-щелки задорно блестели. На безупречно отглаженном синем мундире уже красовалось пятно от

масла.

– Разрешите доложить, сэр? – Пантен почуял уже, что появился не вовремя, но остановиться не мог.

– Что там у вас? – капитан небрежно отдал салют и опустился в кресло.

– Полет нормальный. Четыре человека на вахте, экипаж отдыхает в кают-компании, – тут Пантен

позволил себе улыбнуться, – джин, гитара и «морской бой».

– Что еще?

– Жак на связи. Рвет и мечет – у Регула выплеск протуберанцев, радиация бешеная, фрахт никто не

берет. Предлагает двойной контракт.

…Можно было бы взяться… плевое дело… двигатели пора менять… а душа не лежит… тоска.

– Передайте Жаку, что фрахт мне нужен, как прошлогодний снег. И оставьте меня одного.

Двери щелкнули. Капитан снова встал, зло хрустнул костяшками пальцев и зашагал по рубке упругой

походкой сильного человека. Он знал немало средств от хандры, но ни одно из них не подходило для рейса.

Вечер шел как по маслу – а капитану хотелось бури. Отчаянного, жестокого напряжения сил – только в

момент опасности можно дышать полной грудью.

Звезды с экрана щурились на беспокойного человека. Двигатели замолкли – предстоял поворот. От

тишины стало хуже. Капитан подошел к приемнику и повернул верньер. Долгие годы он ловил трескучие,

непонятные голоса космоса, слушал их, будто ждал ниоткуда весть. Как всегда – тонкий свист, нытье

фоновой радиации, скрежет дальних разрядов... Звонкий тревожный писк. Голос. May Day! Венера…

Координаты, координаты… быстрей! Есть.

Капитан метнулся за пульт. Восемь, двенадцать, сорок… нет сорок два… правее. Прием. Слушаю!

– Помогите! Кислород выходит. Защита нарушена. Раненые. Помогите!

– Метеорит?

– Пираты. Шлюп «Венера». Клан Астор. Помогите!

– Мы на связи. Фиксируйте координаты относительно Сириуса. Буду у вас через сорок минут. Ждите.

Капитан ввел запись в бортовой журнал. Быстро вычислил траекторию к цели. Нужна ручная

корректировка курса. Пантен!!!

Через сорок четыре минуты галиот завершил стыковку с туристическим шлюпом «Венера». Дорогая

игрушка была безнадежно испорчена. Вмятины по обшивке, сбитый двигатель, трещина через борт. Как они

умудрились выжить?

Изнутри судно пострадало меньше. Живые ковры оказались истоптаны грубыми сапогами, кое-где

выстрелами разбило панели красного дерева, пестрые огоньки «полусвета» мигали в бешеном ритме. Но

даже в таком виде шлюп поражал воображение бессмысленной роскошью обстановки. Пассажиры оказались

под стать кораблю.

Сэр Астор XXVI, старый сквайр с лицом хищной птицы, лежал без сознания. Его супруга рыдала,

размазывая по лицу остатки парадного макияжа. Утрата драгоценностей на время лишила даму способности

рассуждать здраво. Астор-младший отчаянно трусил. Капли пота блестели на розовой ранней лысинке,

пухлые руки тряслись. Наложница, миниатюрная китаянка на последних сроках беременности, казалась

единственным разумным человеком в этом бедламе. Именно она подключила раненых к аппаратам

медпомощи, разобралась с приемником и вышла на связь.

…Клятая гордость кланов, – капитану стоило труда сдержаться. Конвой, страховочный бот, хоть маяк

ЕКС – и судно бы уцелело, и люди. Куда там, захотелось романтики дальней трассы.

– Слушаю вас, господа.

Зашуршал пышный шелк кимоно. Китаянка заученно поклонилась:

– Господа поджидали друзей – шлюп «Альцеста». «Венера» встала за маяки ждать связь. Пришел

незнакомый корабль.

Капитан кинул взгляд на немой экран рубки. Так могло бы случиться и с галиотом – вдруг на тусклые

звезды наползает чужой силуэт и решить нужно раньше, чем пальцы лягут на клавиши.

– Тип? Класс? Вооружение?

Астор-младший всплеснул руками:

– Откуда нам знать? Длинный, тонкий, по бокам вроде крыльев, стрелял с двух бортов, пропадал с

экранов. Отец говорил, ходит втрое быстрее нашего. Так вот, корабль…

– Корвет-рейдер, – в задумчивости капитан стал загибать пальцы, словно считая.

– Хоть броненосец – какая к чертям разница, – раздраженно перебил Астор-младший, – Это отребье

потребовало всю наличность, камни, топливо и кислород.

– Славный запрос, – капитан прошелся вдоль развороченного пульта. …Двадцать пушек против

наших восьми и скорость почти равна…

– Отец сказал: «Мы – Асторы». И получил оскорбительный смех в лицо. Он сам вел шлюп, мы

пытались уйти от погони – тщетно. Экипаж защищался, но врагов было больше.

– Благодарите судьбу, что живы, – спасенный отвлекал капитана. …Прошло пять часов. Успеваем,

пираты не ждут атаки. Женщин – в шлюпку и к Сириусу. Пантен выведет…

– Дальше ясно. Флибустьеры взяли шлюп магнитной ловушкой, перебили половину людей, забрали

все ценное, взяли заложников. Так?

Астор-младший помотал головой. Китаянка продолжила:

– Господина сильно били. Матросы дрались, их тоже били. Все живы. Все на борту.

Астор-младший угрюмо взглянул на женщину:

– На борту нет ста тысяч кредитов, двух колье леди Астор и восьмидесяти тонн атомарного топлива.

Капитан, половина ваша.

…Сорок тонн. По две тонны на брата. Дешево ты моих парней ценишь, щенок…

– Галиот направляется к базе «Собачий порт». Можем доставить туда и вас. Комфорта не обещаю, но

мест в кубрике на всех хватит. С базы ходят рейсовики к планете, там есть связь и врачи.

От возмущения Астор-младший поперхнулся слюной. Дама заверещала:

– Я протестую! Мы требуем отвезти нас в Дом Астор! Муж подаст жалобу Императору лично! В

кубрик – как вы посмели!!!

– Как вам будет угодно. Не желаете в кубрик, могу предложить трюм для скота. Или галиот забирает

больных и раненых, а вы остаетесь на шлюпе ждать новых спасителей.

Астор-младший хотел спорить, но взглянул капитану в глаза и сник. Покосился на матросов с

носилками – старый Астор все еще не пришел в себя.

– Хорошо, мы согласны. Но имейте в виду – ни кредита сверх должного вам не заплатят.

…Каюту придется освободить – у женщины со дня на день начнутся роды. А хлыщу на пользу пара

ночей на матросской койке и общество злых на язык парней…

– Последний вопрос. Приметы пиратов – вы что-то запомнили?

– Мы не вглядывались в их мерзкие физиономии, тем паче, их нам не представили, – дама фыркнула

и отвернулась к иллюминатору.

– А вы, почтеннейшая? – капитан повернулся к наложнице.

– Красная форма. И знак – петля.

…Не взяли заложников, не перебили свидетелей. Корвет о двадцати пушках. Полсотни сорвиголов,

рисковых, как черти и бесстрашных, словно смерти не существует. Имя «Висельница» – чтобы не утонуть, –

капитан про себя рассмеялся:

– Вам повезло попасть в лапы самому дерзкому флибустьеру на сто парсеков вокруг. Наш корабль

предлагает вам помощь и гостеприимство. Добро пожаловать!

До Собачьего порта шли трое суток. Сэр Астор XXVI с супругой и наследником незамедлительно

отбыли с базы первым рейсовиком к Земле. Китаянка с младенцем задержались, они были еще не в

состоянии путешествовать. Номер в «Хилтоне», няня из Чайна-тауна и слово капитана – в Собачьем порту

оно было важнее денег. Впрочем, с обеспечением у малыша проблем не возникло. Капитан с удовольствием

потирал кулаки, вспоминая, как убедил молодого отца дать ребенку фамилию и приданое. Он подумывал

было навещать китаянку и дальше, но старый друг Ансельм отговорил его.

– Начнут шептаться, капитан женится. Ни один мужчина к бедняжке близко не подойдет. Или ты

вправду решил завести семью?

…Они сидели в баре «Собачья радость» – там было легко и просто говорить обо всем на свете. И

народ туда заходил простой, незамысловатый – кондотьеры, торговцы, маклеры и бродяги. Музыканты – не

гурманы гармоний и консерваторские крысы, а крученые скрипачи и гулящие менестрели – из тех, что

наполняют сердца радостью и слезами. Музыке должно течь, как хорошей водке в стакан – легко, прозрачно

и до самого края души.

– Я уже стар, Ансельм. Мои девушки поседели вместе со мной. Сам подумай, кому приспичит

дожидаться меня в порту?

– Как знать, дружище, как знать. Я до сих пор не ленюсь говорить с женщинами – вдруг какая

польстится на старого штурмана. Выпьем за наших невест!

Стаканы звякнули торжественно и печально. Ансельм с трудом поднял грузную тушу со стула и

отправился к барной стойке выбрать новый коктейль. Хин был мастер на всякие редкости. Капитан закурил

и откинулся на сиденье. Он опоздал на двадцать лет.

Здесь в порту он однажды встретил девушку с доверчивым взглядом. Ни красоты ни особенной

женской прелести не было в ней. Непослушные волосы, руки в цыпках, рот большущий, как у лягушки.

Глянешь раз, на второй пройдешь мимо. А на третий – утонешь в ее глазах. Ясность. Свет. Ожидание

необычной судьбы. И улыбка ребенка – посмотри на мои звезды, прохожий, послушай сказку, для которой

не нужно слов. Он думал взять девушку на корабль – защитить, уберечь и согреться возле ее тепла. Но

галиот ждал опасный фрахт. Отказаться было немыслимо. Везти с собою на верную гибель – тем паче. Он

улетел один. Когда через год галиот притащили в порт на буксире, найти девушку не удалось. И

неудивительно – искать незнакомку, зная лишь имя, простое и звонкое, как стекло… Капитан долго пил, а

после решил, что она вышла замуж или уехала с кем-то – короче, счастлива. Только всякий раз, вспоминая,

хотелось водки или прыгнуть в рисковое дело – чем опасней, тем лучше, лишь бы не думать.

Капитан наблюдал за кольцами желтоватого дыма – как они понимаются к низкому потолку, как тают

в тяжелом воздухе. Хандра снова нагнала его. Тем временем народу в баре прибавилось – близился вечер.

С шумом и смехом пустили по кругу чашу гильдейские молодцы – не иначе, заложен новый фрегат.

Угрюмые матросы с «Капеллы» молча выпили за погибшего друга и вышли – поминать надлежало по всем

кабакам, где успел погулять покойный. Дерзкогрудые девочки облепили Ансельма, как мухи – шкипер

нынче был при деньгах, он щедро поил красоток и не упускал похлопать то одну, то другую по аппетитной

попке. Старый Циммер уже расчехлил свою скрипку. Гелли тронула тамбурин и над гулом хмельных

голосов закружилась мелодия. «Зеленые холмы Земли». Память о доме, о вечной пристани, куда хочет

вернуться любой корабль. Предательски защипало в глазах. После выпивки капитан ударялся в

сентиментальность.

– Как поживаете, сэр? – Хин возник за плечом, словно чертик из табакерки. У слащавого бармена

была дурная привычка – незаметно подходить к людям.

– Спасибо, Хин, я в порядке. А смешай-ка ты мне…

– Уже сделано, сэр, – будто из воздуха бармен выхватил запотелый бокал, – Как прошел рейс?

– Спокойно. Разгрузились, вернулись. Завтра буду искать новый фрахт, – капитан понадеялся, что,

почуяв выгоду, Хин отстанет – бармен частенько сводил маклеров с транспортниками.

– Говорят, сэр, вы спасли от неминуемой гибели главу клана? – приторная физиономия Хина

заострилась от любопытства.

– Пустяки. Снял с подбитого шлюпа. Дернул черт чудаков «Висельнице» перечить. Ни охраны ни

пушек, а на подвиги потянуло, – капитан грубо выругался.

Хин захихикал льстиво.

– Знаете, сэр, не завидую тем, кто пойдет «Висельнице» поперек трассы. Мало не двадцать лет сектор

за шкирку держит – хоть бы кто огрызнулся. А вы слышали, что говорят?

– Оставь, Хин. Не люблю сплетен. Лучше, скажи гарсону, чтобы мяса подал. Настоящего, а не вашей

белковой дряни, – свирепое выражение удалось капитану неплохо.

Бармен струхнул: «Будет сделано, сэр, сей момент», – и моментально исчез в недрах двухъярусной

кухни. Жаль, хандру так легко не спугнешь. Капитан потянулся к бокалу.

То ли от дрянного бифштекса то ли от хиновой мешанины, навалилась вдруг тошнота. С трудом,

пошатываясь, капитан добрался до туалетной комнаты. Ужин отправился в утилизатор, приступ кончился.

Капитан держал голову под холодной водой, пока сознание не прояснилось. Затем умылся, отполоскал рот

от мерзкого вкуса. Глянул на себя в зеркало. Да, возраст дает о себе знать. Крошево снега в стриженых

волосах, отекшие веки, морщины у губ и на лбу, космический злой загар насмерть выдубил кожу. Только

взгляд прежний – сильный и цепкий. За счастье полета не жаль и жизни – хватило б горючего, и вперед, к

самой дальней звезде! Капитан рассмеялся – дурак, мечтатель, седой мальчишка… Шум в баре вдруг стал

иным. Злая скрипка выводила, смеясь «Будет вздернут Дэнни Дивер, завтра утром на заре», звенела посуда,

смачно грохнул упавший стул. Кажется в зале кого-то били.

Капитан осторожно подкрался ко входу в бар. За дверью жался мальчик-гарсон со свежим синяком на

скуле:

– Осторожнее, сэр, не ходите туда. Парни с «Висельницы» шалят. Мистер Хин попросил всех гостей

покинуть зал.

Старые счеты. Капитан будто помолодел лет на двадцать. Ну что ж. Он подвинул парнишку и ударом

открыл дверь.

Заварушка уже кончалась. Последнего кондотьера парни в красных мундирах выставляли пинками из

бара. Гильдейцы пока держались – трое против восьми – но дела их были явно плохи. Ансельм – старый

добрый Ансельм – возвышался над стойкой и успешно орудовал стулом. Остальных посетителей сдуло.

Два погромщика кинулись к капитану. Первого встретил прямой в челюсть, второй свел знакомство с

дверною ручкой. Счет открыт. Капитан коротко выдохнул и пошел вперед.

Долгие, рваные в клочья минуты. Кулаки сбиты в кровь. Тяжесть чужого тела. Боль под ложечкой,

мерзкое ощущение невозможности вдоха. Встать с колен. Встать, я сказал, встать!!! Снова удары, скорость

и горячая плоть цели. Тишина.

Капитан понял, что стоит посреди бара – один. Уцелевшие столпились у выхода. А по залу навстречу

ему неторопливо движется женщина. Мощная, крупная, с упругой звериной походкой. Алый шелк парадной

рубахи, непослушные кудри – соль-с-перцем – рассыпаются по плечам, лицо сожжено загаром, большой рот

растянула улыбка – насмешливая и властная. Перепуганный Хин бросился к ней:

– Капитан, подождите!

Женщина отмахнула не глядя. Бармен отполз на карачках к стойке. Все молчали. Из-за голенища

высокого сапога женщина достала нож – не капризный стилет, игрушку девчонок, – хороший, тяжелый нож,

полную ладонь стали. Поиграла, примерилась, бросила. Лезвие скользнуло вдоль щеки капитана, он ощутил

прохладное движение воздуха. И не двинулся с места.

С кривой усмешкой женщина подошла ближе, остро прищурилась – что это, мол, за птица. Капитан

поднял взгляд. У нее глаза хищника. Настороженность, ярость – успеть первой, взять верх. Сеть морщинок у

век, заостренные стрелы-ресницы. Вопрос – ты враг? Азарт боя в темных зрачках сменился недоумением.

Капитан Лонгрен подняла для удара руку. Капитан Грэй перехватил кисть. Задержал на мгновение и

осторожно, нежно поднес к губам. Жесткие, грубые пальцы, мозолистая ладонь – уверенная меткость

работающей руки. Капитаны молчали. С треском льда на реке осыпались годы – опоздать не так страшно,

если ищешь встречи всю жизнь.

– Вот, я пришел. Узнала ли ты меня?

– Совершенно такой!

– И ты тоже. Здравствуй, Ассоль!

Новеллетта

…Благословен и год и день и час,

И та пора и время и мгновенье

И тот прекрасный край и то селенье,

Где я был взят в полон двух милых глаз…

– Откройте! Откройте же!!! Я прошел половину Италии ради этого часа.

Молоточек тяжело стукнул в медь, морда льва с рукоятки ухмыльнулась недобро. Стройный, богато –

насколько можно было разглядеть в сумерках – одетый юноша нацелился было пнуть дверь, но передумал,

видимо пожалел франтовской длинноносый башмак. Стоящий чуть поодаль слуга с факелом потихоньку

вздохнул – все Берни были упрямы и вспыльчивы, а молодой синьор еще и писал стихи. Второго такого

романтика днем с огнем было не отыскать в Риме, а уж ночью да с факелом…

Ставни на втором этаже распахнулись с неожиданной легкостью. Домочадец – щекастый бодряк в

ночном колпаке и халате – был хмур:

– От его Императорского Величества? – осведомился он.

– Нет, отнюдь, – отказался юноша.

– От мессера Чезаре Борджиа? – домочадец посерьезнел.

– Как можно… – молодой Берни улыбнулся и развел руками – мол, куда нам до такой чести.

– От Папы Римского? – домочадец обернулся вглубь комнаты, будто с кем-то советуясь, потом снова

посмотрел вниз.

– Нет. Я Франческо…

– Спят все. Утром пожалуйте, – физиономия бодряка утратила всякую почтительность.

– Я прошел половину Италии, чтобы видеть… – на лице молодого поэта гнев мешался с отчаянием.

– Спят все. Поберегись!!!

Содержимое ночной вазы глухо шлепнулось на мостовую, забрызгав Берни его новый бархатный

плащ. Ставни скрипнули и закрылись.

– Шли бы мы в гостиницу, синьор Франческо. Утро вечера мудренее. Поужинаете, поспите, а с

рассветом подумаем, как бы свидеться с вашей красавицей, – слуга добыл из кармана видавший виды

носовой платок и попробовал счистить с плаща вонючие пятна. Капля смолы с факела брызнула на руку

господину. Тот взвыл, попытался отвесить подзатыльник услужливому болвану, но промахнулся. Узкая

улочка огласилась отборной тосканской бранью, двенадцать слогов на строчку – даже в пылу гнева молодой

Берни безупречно держал размер.

Ставни скрипнули снова.

– Стражу вызовем, – констатировал домочадец и почесался под колпаком.

Иметь дело с ретивыми и до неприличия жадными городскими властями слуге не хотелось. А еще

больше ему не хотелось явиться пред светлые очи Анжело Берни-старшего – тот приставил его к сыночку с

наказом – беречь пуще глаза. …Тюкнуть бы чем тяжелым, так не поймут… По счастью синьора Франческо

тоже не вдохновила мысль провести ночь в кутузке, полной блох, вшей и всяческого отребья. Поэт погрозил

кулаком ставням, запахнул плащ, фыркнул – а нос у него был фамильный: длинный, тонкий, с резными

ноздрями, словно у борзой суки – и пошел себе вниз по улочке, опустив вдохновенную голову. Оставалось

поспешить следом, светя догорающим уже факелом, чтобы синьор, паче чаяния, не оступился. Впрочем,

плащ все равно чистить…

Молодое мессинское у хозяина погребка было выше всяких похвал. Поэтому утро началось

заполдень. Ранний октябрь брызнул ливнем на улицы Вечного города, мостовые залило выше щиколотки,

котурны не припасли – поэтому визит к дому мессера Санти отложили еще на сутки. Холодные струи так

славно стучали о черепицу, придавая неповторимое очарование подогретому с пряностями вину и

обжаренной курочке с зеленью и фасолью. Синьор Франческо был щедр – слуге перепали грудка и

крылышко, да и выпить слегка хватило. После Берни заперся у себя, отказавшись от куртизанки – что за

радость любиться с рыжей трактирной шлюхой, если мечтаешь увидеть прекраснейшую из женщин.

Пергамент, перо и чернила – вот истинные друзья влюбленного, полного мыслей о Донне. Прекрасная

Садовница в палаццо Питти – там впервые увидел он светлый образ и замер, пораженный неземной

красотой. С тех пор… А слуга пил с трактирной челядью и выспрашивал потихоньку – мол не знает ли кто

кухарки или конюха дома Санти.

На рассвете с первыми петухами Франческо пришлось проснуться. Слуга сдернул с него одеяло и

подал, отвернув брезгливо лицо, чашку крепкого кофе – как истинный христианин он не одобрял тех, кто

пил турецкую мерзость.

– Синьор мой, смотрите сюда внимательно. За церквушкой Темпьетто будет Несытый рынок. По

утрам женщины дома Санти ходят туда за рыбой и прочей снедью. К сердцу любой служанки подбирается

золотой ключик, – тут слуга сделал вид, будто ловит монету, – ну и мне за работу…

– Посчитай, – согласился Франческо, – а пока полей мне…

Умытый и принаряженный синьор Берни притаился у портика вожделенного дома. Он ждал.

Хлопнула дверь – старуха вынесла мусорную бадью и вывернула ее в канаву. Босоногий подросток

приволок на руках упитанного мальчонку, лет трех, не больше, и вскоре вышел из дома – один. Стрелой

вылетел из двери изумительной красоты юноша в синей котте, перепачканной красками, поскользнулся на

мокром булыжнике, вновь поднялся и, хромая побежал вверх, по улочке… Наконец появилась средних лет

женщина с плетеной корзиной. До чего же дурна собой… Тусклые косы мышиного цвета, нездоровая

бледность, обтянутый серым платьем большой живот, крупные кисти рук с длинными цепкими пальцами –

сразу видно, ей приходилось работать много и тяжело. Только глаза – внимательные и черные – придавали

какую-то прелесть меланхолическому лицу. Женщина помахала кому-то рукой, придержала улыбку,

перекрестилась на купол Темпьетто и двинулась вниз по улице, степенно придерживая одной рукой

длинный подол, а другой – еще пустую корзинку. Берни, крадучись, отправился вслед за ней.

Он дождался, когда служанка пройдет четыре квартала и завернет в арку переулка Чеканщиков (слуга

говорил, так все ходят, потому, что короче). Обижать женщину не хотелось – бог обидел ее достаточно.

Ладонью в перчатке из лучшей кожи Франческо ухватил бедняжку за плечо и повернул к себе.

– Не бойся, красавица, я с добром. Смотри, что у меня есть! – серебряная монетка сверкнула в

воздухе и звякнула о мостовую, – Удели мне внимание – и получишь еще…

Восемь лет фехтовальных занятий не прошли зря – избежать оплеухи ему удалось без труда. Вот

дерзкая дрянь! Не иначе любимая челядь или метресса хозяйская… нет уж, станет мессер художник при

такой Донне греть постель у старухи…

Женщина удалялась, гордо виляя тяжелым задом, словно дарить пощечины молодым и красивым

было столь же обыденно для нее, как выбирать зелень на лотке у торговца. Берни выругался вполголоса и

поспешил за ней.

– Ты неправильно поняла меня, женщина. Мне нужно лишь твое время. Выслушай – и поймешь.

Бледное лицо женщины чуть порозовело от удивления. Она повернулась к возмутителю спокойствия

и ощупала его взглядом с головы до пят. Берни вдруг ощутил себя мальчиком… не иначе,

домоправительница.

Улыбка тронула губы женщины:

– Хорошо мой синьор, если вы так желаете – слушаю и повинуюсь.

…Надо было предложить золота… Берни выдохнул – строки новой поэмы застряли в памяти

намертво – придется прозой.

– Год назад на картине мессера Санти я увидел прекраснейшую из женщин – Мадонну Садовницу. Я

собрался покаяться в церкви, что влюблен в Богоматерь, мне сказали, что я дурак. А мадонну мессер

художник рисовал со своей возлюбленной – куртизанки по имени Форнарина.

Женщина медленно покачала головой

– Она была дочкой булочника.

Поэт отмахнулся:

– Неважно. Прекраснее профиля, чем у нее, стройней стана и соблазнительнее груди я не встретил за

восемнадцать лет своей жизни. Я посвятил ей стихи и назвал дамой сердца. И прошел половину Италии,

чтобы ее увидеть.

Женщина хмыкнула:

– Это не сложно.

Франческо встряхнул кудрями:

– Говорят, что мессер художник никого к ней не подпускает. Держит взаперти на женской половине

дома, куда ходят одни служанки да старый певец-кастрат – чтобы Донна не скучала, когда господин

погружен в дела. Говорят, будто он выгнал ученика, коий осмелился прикоснуться к подолу платья

красавицы…

– Джаннино был бездарь и врун… – возразила женщина.

– Господь с ним. Понимаешь, мне нужно ее увидеть. Всего лишь увидеть… смотри, чтобы ты поняла

– сколь достойна моя любовь, – чуть дрожащими пальцам Берни извлек из-за пазухи крохотный шелковый

кошелек и распустил завязки – на белой ткани свернулся одинокий золотой волос, длиною в локоть. –

Лодовико Моратти обменял мне его на перстень из Константинополя. Это волос из ее кос. Ты мне веришь?

Женщина прикрыла рот ладонью и будто задумалась. Поэт ждал, сердце билось под темным

бархатом, словно птица в золотой клетке.

Хорошо, – наконец сказала она, – приходите, синьор, завтра утром, на задний двор дома Санти. Не

стучите в калитку – я сама вам открою и проведу. Деньги после. До встречи.

Женщина повернулась, и, не дожидаясь ответа, поспешила прочь с прытью, удивительной для ее

возраста.

Окрыленный поэт возвратился в гостиницу. Он подарил слуге почти новые сапоги, бросил горсть

серебра трактирным девчонкам, заказал у хозяина дивный ужин и не стал его есть. Стихи полнились в его

голове, словно стая прелестных бабочек, Франческо записывал их не глядя… Ночь прошла незаметно,

уснуть так и не довелось. Недовольный слуга остался стеречь сундук, а влюбленный поэт с первым лучом

неяркого октябрьского солнца уже топтал грязь подле задней калитки прибежища Санти. Служанка ждала

его. Оглянувшись – не дай бог, кто увидит, она открыла какую-то дверцу и за руку втащила поэта в темный

чулан. Там навалом грудились на полках и на полу холсты, статуи, каменные обрубки и прочий хлам, пахло

пылью, красками и мышами. Одинокий светильник едва позволял разглядеть помещение. Берни вдруг стало

не по себе.

– Смотрите синьор, – прошептала женщина – здесь в стене потайное окошко. Вы увидите

мастерскую. Госпожа Форнарина приходит туда позировать каждое утро, стоит свету лечь на подоконник.

Иногда ее ставят одетой в бархат и шелк, иногда обнаженной. Будьте мужественны и терпеливы…

В груди Франческо будто вспыхнул живой костер.

– Как мне благодарить тебя, добрая женщина?

Служанка рассмеялась в ответ. Сверкнули ровные белые зубы, блеснули глаза, вдруг прорезались

ямочки на щеках. На мгновение, в таинственном полумраке она показалась поэту почти хорошенькой.

– Поцелуй. Один поцелуй, синьор, и мы в расчете.

Поэт передернул плечами и глубоко вздохнул… прикоснуться губами… главное, чтобы не больше.

Отказывать женщине – что может быть позорней?! Но и мужской доблести на старуху запросто не сыскать.

Будь что будет! Раскрыв объятия Франческо шагнул вперед. Служанка шарахнулась и рассмеялась

снова – звонко, как будто градины сыплются о водосточный желоб.

– Я пошутила, синьор. Удачи. Свет я вам оставляю.

Дверца чулана затворилась, легонько скрипнув. Тишина окружила Берни, пыльные запахи

будоражили воображение. До счастливого мига остались считанные минуты. Стихи великого Петрарки

снова пришли на ум:

…Благословен упорный голос мой,

Без устали зовущий имя Донны,

И вздохи, и печали, и желанья…

Когда он, Франческо Берни, увидит свою Форнарину, он тоже сможет написать так… нет, лучше! Он

станет величайшим поэтом Италии и прославит возлюбленную от Флоренции до Капуи. И она снизойдет к

нему, даст насладиться ароматом нежного тела, шелком кудрей, крохотными изюминками сосков…

Сквозь неплотные занавески оконца пробились солнечные лучи. Франческо дрожащими пальцами

раздвинул ткань, чуть не чихнув от пыли. Он увидел стену, задрапированную голубой тканью, спящего

пухлоногого малыша, табурет и кувшин. Вошла женщина… Неудачно, лица было не увидать, но походка!!!

Вдохновленный поэт приподнялся на цыпочки, силясь разглядеть, что откроется, когда Донна скинет

тяжелый плащ…

Дверь чулана опрокинулась внутрь с жутким грохотом. На пороге воздвигся мужчина в расцвете сил,

с лицом грозным и вдохновенным. Выпуклые глаза его пылали гневом, руки сжимали тяжелый посох. За

спиной толпились ученики – кто с ножом, кто со стулом, кто с мольбертом и кистью.

– Вор! – мелодичный, тяжелый голос мужчины разнесся, как колокольный звон.

– Нет, мессер Санти! – пролепетал Франческо, пытаясь встать и расправить плечи, – Любовь…

– Вор и мерзавец! Ты явился сюда дабы похитить мою возлюбленную!!! – художник шагнул вперед,

вперив пылающий взор в поэта.

– Поймите, мы люди искусства… – Берни стало нехорошо… надо было взять с собою слугу…

– Какая гнусность! – голос мужчины становился все громче, заполняя собой пространство. – Словно

старец явился подсматривать за Сусанной, бездельник! Как ты посмел осквернить мой очаг! Я пожалуюсь

Папе!

…Старый Санти давно умер… некстати подумалось Франческо. И тут он вспомнил, что художник –

любимец и друг Льва Х Медичи. Нынешний Папа отличался суровостью, поговаривали, будто не одного

охотника до чужих жен по приказу Его Святейшества… Только не это!!! Просить пощады? Драться? Что

делать?!!

– Вон!!! – Голос художника грянул набатом, Франческо чуть не упал от неожиданности. – Вон

отсюда, распутник, блудник вавилонский! Убью! Вон!!!

Ученики расступились. Санти пошел на поэта, выставив вперед посох. Загоревшись надеждой,

Франческо сделал кульбит, проскочил под карающей палкой и рванулся на улицу – аж в ушах засвистело от

ветра. Он мчался по узкой улочке так, словно за ним гнались художник с учениками, призрак старого Санти

и Папа Римский в придачу.

Франческо Берни и вправду стал одним из лучших поэтов своего времени. Он прославился пьесами,

капитолями и бурлесками, был ехиден, злоязычен и беспощаден. Играючи, с блеском писал о налогах, чуме

и холере, желатине, угрях и прыщах на сиятельных ягодицах. И никогда в жизни ни одной строчки больше

не посвятил любви.

* * *

…Стоило хлопнуть калитке – мастерскую заполнил хохот. Мессер Санти смеялся светло и звонко,

ученики от потехи катались по полу, даже младенец, призванный изображать ангелочка, заливался, разевая

прелестный ротик. Озорница-служанка кружилась по мастерской, хлопая в ладоши – ей понравилась эта

шутка. Наконец недотепа Джулио опрокинул старинный кувшин и веселье унялось потихоньку. Художник

утер раскрасневшееся лицо и кивнул:

– За работу, дети мои, солнце не ждет!

И мгновенно хаос потехи обратился муравейником дельных хлопот. Два этажа дома заполнились

топотом и голосами. Кто-то растирал краски, кто-то грунтовал и пропитывал маслом холсты. Старшие

возились с подмалевками, Джулио уже доверяли рисовать ангелочков и прописывать драпировки. Сам

художник работал в большом зале – том самом, со стеной, занавешенной голубой тканью. Сперва он сделал

несколько набросков итальянским свинцовым карандашом. Малышу дали яблоки, сливы и позволили играть

на полу сколько хочется, а мессер Санти наблюдал за ним и отбрасывал на бумагу то движение пухлой

ножки, то улыбку, то завитки кудрей. Наконец ребенок устал, закапризничал и служанки унесли его в

женский покой. И пришла Форнарина. Спокойно, привычно встала в солнечный круг, развязала пояс серого

платья, чтобы ткань опустилась волнами, распустила тяжелые косы… Художник смотрел в восхищении на

текучесть движений любимых рук, на чуть заметные тени у черных глаз, на осколки смешинок, все еще

скрытые в уголках губ. Октябрьское солнце пронизало светом волосы Форнарины, переплело их золотыми

нитями. Она взглянула в глаза мессеру – и засветилась потаенной улыбкой счастливой женщины.

– Кем мне стать для тебя сегодня?

Художник хлопнул в ладоши. Тут же Лодовико и Пьетро внесли палитру и холст, натянутый на

мольберт. Мессер Санти обошел кругом женщину, снял сандалии с маленьких ног, разложил ей по-новому

складки платья и забросил за плечи тяжелые волосы. Потом вернулся к мольберту.

– Ты прекрасна, радость моя. Вообрази – ты ступаешь по облакам…

Остров Рай

…В ночь перед бурею на мачте

Горят святого Эльма свечки…

Б. Окуджава

Капитан Бельяфлорес спал дурно. И немудрено – намедни, в дорогом кабаке, он поссорился из-за

девчонки с капитаном Синяя Борода и прилюдно набил ему морду. И не убил… Синяя Борода бы может и

оценил благородство поступка по давней дружбе, но вот старший его брательник, капитан Черная Борода

очень трепетно относился к семейной чести. Старый дьявол вознамерился мстить. А куда пирату бежать с

Тортуги? В синем море волны хлещут, а по ним катаются англичане. И у каждого фрегата по тридцать

пушек. Вот и спал Бельяфлорес дурно, метался по койке, хрипел и вздрагивал. Ему снился красноносый

бейлиф, который явился забирать малыша Джонни в работный дом из уютного подвала, заставленного

бочками с соленой треской. Именно там будущий капитан впервые начал мечтать о море… Но бейлиф был

жесток – он тряс мальчика за плечо жесткими пальцами и орал в ухо:

– Просыпайтесь, капитан, просыпайтесь же, есть идея!

Акула Билл был настойчив и бесцеремонен. Одной рукой он тормошил капитана, другой

придерживал под локоток незнакомого старика. Судя по запаху, гость опустошил не меньше бочонка рома, а

затем провел ночь в сточной канаве – даже в грязной седой бороде застряла апельсинная корка.

– ……….. …… …. ……..!!! – сказал капитан Бельяфлорес. – Что за чучело ты сюда приволок, Билли?

А если у него вши?

– Си, сеньор капитан! – в доказательство старец запустил лапу в бороду и извлек не меньше трех

жирных тварей, – у меня есть вши. А еще у меня есть карта.

– …..!!! – возразил Бельяфлорес. – Какая к божьей матери карта?

– Карта плаванья к острову Рай. У вас проблемы, как говорят в тавернах. А я давно не был в море.

Смотрите…

Старик запустил руку за воротник. Бельяфлорес зажмурился, не желая даже предположить, что за

дрянь полуночный гость прячет под истлевшей рубахой, когда то украшенной брабантскими кружевами…

Вопреки ожиданию там оказался медальон размером с ладонь младенца. С желтого диска щерился в

мерзкой ухмылке раскосый идол. Акула Билл облизнулся. Бельяфлорес присвистнул:

– А ты храбрец. Ведь я могу просто-напросто отобрать у тебя твою цацку, а тебя самого отправить

погулять по доске или сунуть в мешок и скормить акулам…

– Си, сеньор капитан. Но во-первых вы не станете обижать бедного старика, а во вторых кто тогда

объяснит вам дорогу?

– Хорошо… Бельяфлорес наконец спустил с койки босые ноги и пошарил по ящикам сундука. В

нижнем нашлась полупустая бутылка виски. Большой глоток помог проснуться. – Ну, рассказывай, что у

тебя за карта, старик. Как тебя звать-то?

– Ботаджио, сеньор капитан. Просто Ботаджио. Прошу вас.

На большом ветхом свитке, который старик добыл, нарисовано было всякое несуразное. Морские

змеи, сирены, гидры и прочие чудища испещряли моря, границы земель отличались от тех, что отмечены

были на испанском пергаменте капитана, а по краям карты шутник-художник нарисовал трех слонов.

– И что это такое, Ботаджио?

– Если плыть прямо к югу, миновать Симплегады и острова Стимфалид, избегнуть чар колдуньи

Калипсо и нападения стай псоглавцев, то у самого края мира мы найдем остров Рай. Там всегда солнечно и

тепло, берега омывает спокойное море, а из земли сами собой растут любые плоды – стоит лишь уронить

семечко. Там живет добродушный, благой народ эдемиты – их женщины покрыты золотистым пушком

словно персики и всегда рады делиться любовью, их мужчины дружелюбны, щедры и гостеприимны. Такое

золото, – Ботаджио крутнул в пальцах увесистый амулет, – они охотно меняют на зеркала и бусы из

блестящих камней, а не хочешь меняться – самородки лежат в ручьях словно галька – собирай, да набивай

трюмы, – старик рассказывал, словно читал по книге.

Бельяфлорес поскреб в затылке – под косицей вдруг зачесалось:

– У какого края мира, старик?

– Конечно у южного, сеньор капитан. Наш мир плоский, словно большое блюдце с голубым молоком,

налитым господом богом достаточно щедро, чтобы корабли могли плавать. А слоны-великаны держат его на

спинах. Об этом знают все грамотные моряки.

Капитан Бельяфлорес высморкался в манжету – к стыду своему, он едва научился читать по складам

и самое длинное слово, которое ему довелось разобрать, было «Вальядолида» – название его собственной

баркентины.

– ….! Собираем команду.

Над Тортугой занимался сырой и хмурый рассвет. Собравшиеся на палубе матросы ворчали, и только

обещание Бельяфлореса поставить ребятам бочонок рома, подняло команде боевой дух. А вот идея

отправиться бог весть куда за бесплатным золотом неожиданно встретила море энтузиазма. То ли

засиделись по кабакам ребята, то ли с парнями Черной Бороды по-мужски разговаривать не хотели. Команда

хором грянула «Любо!», Рыжий Фриц пальнул в воздух из новенького пистолета, Ян Подлячек сложным

образом пукнул – у матросов заложило носы и уши, одноглазый кок Голди от восторга застучал черпаком по

котлу.

Недовольных осталось двое. Вилли Вилкин, самый сильный и глупый матрос в команде – он всегда

был чем-нибудь возмущен – то у портовых девчонок на лицах триппер написан, то в солонине червей

слишком много, то жалованье юнгам третий месяц удерживают (самому-то, дуболому страшенному

попробуй, не заплати)… И веснушчатый Ибн Гвироль – толедский маран и бывший студент Саламанки. Он

единственный на команду умел сложить в столбик двенадцать чисел, без запинки читал и писал на пяти

языках – почему до сих пор и не оказался утоплен в гальюне. Но привычка кудрявого умника

непременнейше сунуть свой длинный нос во всякую дырку иногда подвергала капитана жестокому

искушению... Вот и сейчас.

– Господин капитан, полагаю, вы в курсе, что шарообразность земли была доказана путешествием

Магеллана и с 1580 года во всех университетах просвещенной Европы нашу планету именуют сферичным

геоидом. Мореплаватели избороздили Великий Океан и не нашли там ни кинокефалов, сиречь людей с

собачьими головами, ни Симплегад, ни слонов с черепахами…

– …., голова тресковая, – моментально вскипел Бельяфлорес, – треуголку надел и думаешь, что самый

умный на корабле!

– Я прослушал четыре курса в величайшем храме науки! – возразил Ибн Гвироль.

– И был выгнан за …… – выкрикнул кто-то из матросов. Огрызок яблока просвистел над самым ухом

студента, тот увернулся привычно.

Старик Ботаджио вдруг выдвинулся вперед:

– Подождите сеньор капитан, я ему все объясню, – и продолжил говорить на незнакомом языке,

гортанном и звонком.

Капитан смог разобрать только слово «бака» – где-то он его уже слышал. Ибн Гвироль покраснел и

заткнулся. Команда с уважением посмотрела на старика.

– Решено! Отплываем к полудню, – рявкнул наконец Бельяфлорес. Лейте в глотки свой ром и

работать – солнце уже поднялось! Подтянуть такелаж, проверить трюмы, закупить два сундука зеркал!

Ахой, шевелите плавниками, бездельники!

Капитан немного поторопился с расчетами, но в тот час, когда порядочные пираты только-только

протирают глаза, просыпаясь после сиесты, «Вальядолида» наконец-то подняла якоря и отправилась за

удачей. И последнее, что разглядел в подзорную трубу капитан Бельяфлорес, глядя на берег любимой

Тортуги – вооруженный отряд под флагом Черной Бороды. По счастью, никто из моряков не успел

проболтаться о цели их путешествия, а «Вальядолида» была одним из самых быстроходных судов в порту.

Бельяфлорес показал неприличный жест неудачливым чернобородцам и перехватил штурвал:

– Курс в открытое море, ….!

– ….!!! – откликнулись парни с вахты.

Путешествие началось вполне благополучно. Первые три недели обошлись почти что без

приключений. Нашли в бочке из-под вина девицу, припрятанную Подлячеком, и высадили красотку на

остров, благо отплыли недалеко. Взяли на абордаж какого-то маленького креола-контрабандиста, отняли

груз превосходного табака. Юнга Фикс утопил ведро, а нырнув за ним с перепугу, раскричался, что видел в

волнах девицу с вот такими пышнющими буферами. Команда начала было ржать, мол мальчишки находят

баб даже в дохлых акулах, но старик Ботаджио остановил насмешников и долго рассказывал о сиренах –

морских девах с ангельскими голосами – они заманивают моряков на острые камни и топят. Бельяфлорес

приказал всей команде залепить уши воском, а себя привязать к мачте – любопытство разобрало. …Так себе

оказались девки. Вроде грудастые, а зады с чешуей и поют скучно – то ли дело рыжая Пенни в старой

портлендской портерной…

А море оставалось спокойным. Ровный ветер гнал баркентину строго на юг – ни затишья, ни шторма.

Ни вершины, ни берега, ни паруса на горизонте. Воздух полнился шумом, будто где-то далеко-далеко

звонили серебряные колокольчики. По ночам волны стали светиться молочным, переливчатым светом.

Парни пробовали трясти Ибн Гвироля, но студент отмалчивался – с первых дней плаванья он сделался

странно неразговорчив и все чаще молился, перебирая четки. Зато Ботаджио тешил команду рассказами о

дивных островах и таинственных землях.

Воздушный налет меднокрылых птиц оказался отнюдь не так страшен, как твердили о нем легенды.

Пара пушечных выстрелов – и от стаи только перышки полетели. Порвали парус, на всю жизнь

перекрестили шрамом ягодицу бедняги Фикса – и все дела. С песьеглавцами оказалось куда сложнее.

Первый остров, к которому причалила «Вальядолида» оказался пустынен. По долине лениво бродили

откормленные быки с золотой шерстью, редкие ласточки таились на горных склонах – и все.

Предупрежденные мудрым старцем, матросы споро таскали воду, остерегаясь даже браниться в присутствии

синеглазых волооких красавцев. Капитан Бельяфлорес рискнул приблизиться к одному из быков – и

поразился солнечной мудрости взгляда зверя. Да, пожалуй, мысль забить и сварить на костре это чудо,

сравнима с грехом человекоядения.

На второй матросы тоже сошли без страха. Тропический лес кишел жизнью, экзотическими плодами

и животными, столь странными с виду, что не сразу и догадаешься – с какой стороны его есть. Но матросы

не церемонились – за время путешествия им настолько опротивела солонина, что в первые дни в котел шло

почти все, что попадало под выстрел. В азарте охоты Рыжий Фриц случайно застрелил детеныша с длинной

собачьей мордочкой и ничтоже сумняшеся оставил тушку в лесу, сочтя несъедобной. Той же ночью

кинокефалы пришли мстить за родича.

…Казалось, вопит и воет весь берег. Песьеглавцы налетали на лагерь нескончаемой смрадной волной.

Билл Акула с парой матросов оставшийся караулить «Вальядолиду», хотел стрельнуть из пушки на шум, но

испугался задеть своих. А дела команды были плохи – из оружия сукины дети великолепно освоили

камнеметание, а когда под рукой не находилось снарядов, с успехом пользовались ветками, кокосовыми

орехами и собственным зловонным пометом. Чуть подумав, Ботаджио предложил парням выдать Рыжего

Фрица на растерзание – тогда мол, мстительные твари успокоятся и отстанут. Самым вежливым из того, что

услышал старик в ответ, была просьба отправиться вплавь до Тортуги, используя собственный череп,

объеденный вшами, в качестве судна. Наконец Подлячека осенила идея. Весь оставшийся порох ссыпали в

глиняные горшки, побросали в костры, и пока оглушенные кинокефалы терли уши и выли, матросы

пользуясь передышкой, столкнули шлюпки в воду и уплыли с негостеприимной суши к акульей матери.

Остров ведьмы Цирцеи показался вполне уютным. Зеленые склоны холмов, стада свиней,

возглавляемые миленькими сисястенькими пастушками, очаровательные беседки в тени дерев, роднички и

полнейшая пастораль. Сама правительница встретила пиратов в гавани, встретила так, как в ином

захолустье не встречают и королей. Поклоны, восторги, подарки – всем от капитана до последнего юнги.

Омовение ног в прохладных источниках, умащение благовонными маслами, пиршества и чудесные танцы

для услаждения взоров. В одном лишь отказывали прекрасные жительницы Острова Дев своим дорогим

гостям… но обещали, что и эта мелочь будет разрешена, стоит лишь лунному серпу десять раз утонуть в

волнах их священного озера. И капитан и матросы не смели возражать очаровательным дамам. Они

отдыхали вволю, отлеживали бока на зеленой травке и хорошо кушали – с каждым утром все лучше. Спас

их Ботаджио – на седьмую ночь он пинками разбудил Бельяфлореса, сунул ему в руки добытое из сундучка

зеркало и успел заткнуть рот, когда капитан заорал, увидев свиной пятачок на месте курносого английского

носа. Разъяренный Бельяфлорес захотел было поступить с ведьмой так, как она ему намекала в нежных

беседах, но увидев на ложе бесстыдно улыбающуюся старуху, только плюнул ей на подол. Всю команду

удалось увести на корабль, лишь у Фикса так до конца дней и остался закрученный свиной хвостик пониже

спины – отчего бедняга и умер девственником.

Следующий остров отдельные паникеры предлагали обплыть стороной. Но Бельяфлорес уперся –

ведь сам Ботаджио толком не мог сказать, на какой именно суше располагается остров Рай. Войти в бухту

оказалось нелегкой задачей – кольцо красного рифа казалось сплошным, буруны так и кипели. Стоит ветру

рвануть – и баркентину размажет о скалы. «Вальядолида» обогнула остров и наконец обнаружила

подходящий проход – узкий, словно игольное ушко. На берегу уже толпились люди – золотисто-

коричневые, почти голые, с венками из белых цветов на курчавых головах. Увидев фигуры женщин,

матросы взвыли. С большим трудом Бельяфлоресу и Акуле удалось удержать их от мысли тут же

перестрелять всех туземных мужчин, а женщин забрать себе. Но никогда еще с такой скоростью не

опускались на воду шлюпки и не шлепали так согласно длинными веслами принаряженные матросы.

На берегу ждал пир. Аппетитные поросята (их команда пробовать не рискнула), черепахи, тушеные в

собственных панцирях, рыба во всех видах – печеная на углях, жареная на палочках, вареная с какими-то

ароматными овощами в больших горшках… Свежие фрукты – пираты из них узнавали только бананы,

свежая зелень, кокосовое, прохладное молоко и слегка перебродивший сок пальмы. Стоило команде утолить

голод – начались танцы. Под музыку толстых свирелей, трещоток, бубнов и маленьких барабанчиков,

выскочили вперед молодые девицы и начали извиваться, покачивать бедрами и трясти роскошными

волосами. То одного то другого матроса вытаскивали в круг. Бельяфлорес держался до последнего, но когда

пышногрудая дама с огромной гривой красных словно закат волос подошла к нему, зазывно тряся боками –

он не выдержал и показал этим сухопутным крысам, что такое настоящая портлендская джига. Что было

потом… матросы молчали, только цокали языками, возводя глаза к безмятежному небу.

Так и пошло – пир за пиром, танцы за танцами. Туземцы жили спокойно, ловили рыбу, растили

овощи на маленьких огородиках, пасли свиней и не боялись никого, кроме акул в заливе. Единственным их

богатством были розовые раковины, связанные в ожерелья. Детей умирало не меньше, чем в доброй Англии,

но те, кто перешагнул порог пятнадцатилетия, жили долго и старились так величественно, как не снилось и

королям. Наконец, в одно славное утро капитан Бельяфлорес понял – или «Вальядолида» завтра отчаливает

отсюда, или он останется без команды. Пушечным выстрелом он перепугал всех туземцев, а когда матросы

собрались, приказал всем немедля подняться на борт – плыть к острову Рай, за золотом и удачей.

Обескураженная команда поворчала, но приказание выполнила. Только дурак Вилли Вилкин уперся – он

прилюдно послал капитана ловить треску в Темзе и даже под дулом пистолета отказался уплывать с

острова. …Что с дурака возьмешь – не стрелять же его в самом деле. Мир плоский, до конца уже недалеко.

А на обратном пути можно и взять на борт – глядишь, надоест ему миловаться со своею туземкой.

Стоило отплыть на три дня пути – ветер сменился. Корабль подхватило течением и понесло невесть

куда. Незнакомые звезды светили над головой в те немногие дни, когда их удавалось увидеть сквозь пелену

облаков. Свежей воды было вдоволь, а вот пища протухла в мгновение ока. Команда чуть не собралась от

голода бунтовать, но Ибн Гвироль залез на мачту и начал молиться столь истово, что все тотчас же

преклонили колени. И были услышаны – три недели подряд на палубу падали летучие рыбы – их хватало,

чтобы сварить обед на день. Потом они выплыли к пустынному островку с развалинами и наловили там коз.

Потом страшный шторм стоил им бизань-мачты, почти всех парусов и Подлячека. Вся команда отощала,

лица осунулись, глаза горели. Ибн Гвироль как заправский капеллан каждое утро, включая субботы,

устраивал молебствие на верхней палубе, почти все приходили послушать псалмы и сказать богу спасибо,

что еще живы. Наконец море стихло.

Сутки на корабле спали все. Старик Ботаджио взялся постоять за штурвалом – он сказал, что не

утомлен. А когда капитан Бельяфлорес открыл глаза – он увидел, что баркентина входит в гавань родного

Портленда. С правого борта – один королевский фрегат, с левого борта – другой.

– Я убью тебя, рулевой! – закричал капитан и, не тратя слов даром, выстрелил в предателя Ботаджио

из любимого пистолета.

– Если бы… – горько вздохнул старик, потер дырку на старой рубахе и прыгнул в воду.

…Ибн Гвироль, чертов святоша, был прав – земля круглая, думал Джонни, бывший капитан

Бельяфлорес, примериваясь к ручке весла королевской галеры. И дурак Вилли Вилкин, как оказалось

тоже….

Искушение грешной Пьетры

– Матушка, госпожа Флоримонда совсем плоха, – у молоденькой послушницы из под белой обвязки

торчали потные рыжие кудри, она совсем запыхалась, – ребёночек жив, а у ней мы никак крови не можем

унять.

– У неё, дитя моё. Сейчас буду, – Паола жестом велела девочке замолчать, неторопливо дочитала

молитву, закрыла оббитый бархатом часослов и грузно поднялась с колен. Медицинская сумка, с которой

пожилая монахиня не расставалась, стояла в изножье койки.

Снаружи шёл дождь, было сыро и пасмурно – только фонарь над дверями «общедоступной больницы

Святого Лазаря» освещал скупо мощёный двор. Аккуратно приподняв подолы коричневых одеяний,

женщины поспешили перейти из здания в здание. Входная дверь даже не скрипнула. Паола принюхалась и

улыбнулась. В больнице пахло свежим сеном и травяными отварами, лавандой в мешочках и горячим

вином… двадцать лет назад из ворот разило гноем и смертью. По правую сторону коридора были мужские

палаты, по левую – женские, на втором этаже ютилась богадельня для беспомощных стариков. …Хорошо,

что подкидышам дали отдельный флигель, помещаясь вместе с больными, сироты часто заражались и

уходили обратно к Богу.

Дверь в палату рожениц была открыта. Немолодая, тёмнолицая крестьянка в одной рубахе ходила из

угла в угол, обхватив руками огромный живот. Щуплая белошвейка спала, жадно прижав к себе

покряхтывающий свёрток, на распухших, обкусанных губах колыхалась улыбка. Ещё одна кровать была

пуста. А на койке подле окна разметалась госпожа Флоримонда – супруга владетельного Фуа. Кровь и

нечистота родов не могли скрыть почти кощунственную прелесть тела, едва прикрытого тонкотканой

сорочкой с пышными кружевами. Сестра Беата стояла рядом с женщиной на коленях, пытаясь закрепить

пузырь со льдом на животе роженицы, сестра Агнесса собирала в кучу испачканное тряпьё. Женщина

выгнулась и застонала, пузырь плюхнулся на пол, словно большая жаба. Похоже роды кончались скверно.

Паола фыркнула «Воды» и через минуту Агнесса уже поливала ей на руки. …Почему эти благочестивые

квочки не подумали позвать её раньше? Где Маргарита? Со вздохом Паола вспомнила, что сестра Марго

третьи сутки дежурит у ложа юноши с почечною болезнью – отроку то хуже, то лучше.

…Мысли шли, руки делали своё дело. Кровь чистая, алая. Разрывов нет. Матка напряжена.

– Послед отошёл? – спросила Паола резко.

Беата протянула ей мисочку с тёмной сырой плацентой. Что-то не так. Маленькая. Слишком

маленькая.

– Ребёнок как?

– Мальчик. Закричал сразу. Лёгкий. Кудрявый, как одуванчик, – рябое, скуластое лицо Агнессы даже

чуть просветлело.

В задумчивости Паола ещё раз прошлась пальцами по животу роженицы. Флоримонда закричала и

снова выгнулась, словно её била судорога. Ладонь Паолы почувствовала лёгкое шевеление – там, внутри, в

измученном чреве…

– Дуры!!! (Боже прости меня грешную) Дуры глупые! – Паоле очень хотелось съездить безмятежной

сестре Беате ледяным пузырём по сытой физиономии, но времени не было, – держите крепче, я её осмотрю.

В такие минуты Паола отключалась от криков боли – пока есть шанс помочь, надо делать, а не

жалеть. Так и есть. Второй. Ножками. …Крови много ушло.

– Агнесса, Беата, помогите ей приподняться. Попробуем надавить на живот.

Сильные руки Агнессы подхватили страдающее тело, Беата неловко сунулась… и вдруг упала.

Похоже, она была в обмороке. Паола оглянулась, скрипя зубами от злости. Послушница вдруг подскочила:

– Позвольте помочь, матушка, – и, не дожидаясь ответа, оббежала койку и подхватила роженицу с

другой стороны.

– С богом! Богородица, матерь светлая…

Губы твердили молитву, руки давили и мяли. В такие минуты Паола чувствовала себя пульчинеллой,

божьей марионеткой – словно кто-то двигал ей, дабы исполнить высшую волю. Роженица взвыла, стиснув

плечи монахинь.

– Кладём. Ну!

Девочка. Дышит. Кричит. Господи, на всё твоя воля! Бессильная Флоримонда открыла глаза,

потянулась молча. Паола дала ей младенца, ещё необмытого, женщина обняла мокрую драгоценность, губы

ее дрожали. Кровь? По ноге вилась тёмная струйка – вялая и спокойная. Расторопная Агнесса поднесла

чашу вина с водой, роженица жадно выпила, щёки чуть порозовели. Паола коснулась тонкого запястья,

трогая пульс, ещё раз ощупала белый живот… кажется обошлось. И Беата глаза продрала… кастеляншей её,

простыни считать, а не с больными сидеть.

– На колени.

Сёстры встали кругом около койки и сотворили короткую благодарственную молитву. Воистину чудо

божье… Как только смолкло последнее «Амен», крестьянка кашлянула в кулак:

– Пособили бы…

Монахини оглянулись и засмеялись хором – роженица подстелила под себя рубаху и сделала

младенчика быстро и незаметно. Здоровенный мальчишка, красный как рак, уже сосал тяжёлую, вислую

грудь, оставалось только перерезать пуповину.

– Матушка!!! – та же послушница сунула в дверь остроносое личико, – там торговец из Николетты

пришёл, грозится…

Промокнуть лоб, вымыть руки… сменить одежду не успеть. Тяжело шаркая башмаками, Паола

вышла в коридор – и столкнулась с торговцем нос к носу. Незнакомый высоченный брюхатый дядька в

сапожищах, по колено заляпанных дорожной грязью, лоснящихся шоссах, суконной куртке пахнущей

навозом и лошадьми… по сальному воротнику вши гуляют.

– Вечер добрый, матушка! Значитца так – забрали вы со святого Жуана по сю пору вина пять бочек,

свечей два ящика, сахара тростникового десять золотников, масла оливкового бочонок, смолу кедровую и

ножик редкостный…

– Выйдем-ка сын мой из дома скорбей, – спокойно сказала Паола, повернулась спиной к торговцу и

направилась к выходу. Незваному гостю ничего не оставалось, как двинуться следом. Впрочем, дождь его не

охладил.

– Я, матушка, человек божий и кроткий, но убытков не потерплю! Раз забрали – расплачиваться

извольте, моё имущество, не чужое…

– Я у тебя, сын мой, и ржавый гвоздь на ярмарке святого Мартина покупать бы не стала, – как бы

случайно Паола оперлась спиной о влажную стену, отёкшие ноги с трудом держали тело.

– Я, матушка, Бернардо Гаппоне, зять и наследник Луки Боршезе, честного купца из города

Николетта. Батюшка волею Божией слёг в параличе, передал все дела мне с супругой, – голос у верзилы был

уверенный и даже гордый.

– А если батюшка ваш Божией волей поднимется и отчёт у вас спросит, что вы ему скажете – мол,

бочку вина святой обители на помин души пожалели?

– Пять бочек, матушка. Пять, не считая оливкового масла…

– Сын мой, не искушай мою кротость. Дела я вела с Боршезе и счета сводить буду с Боршезе.

Поручение с подписью и печатью ведь не вытребовал у батюшки, побоялся – он тебя наследства лишит,

скупердяя. А в обитель пришкандыбать у христовых невест деньги вымогать не постыдился?!

– Батюшка обезъязычел и под себя ходит. Даже если он Божей милостью, – тут верзила криво

перекрестился, – поднимется, прежним хозяином ему уже никогда не стать. Деньги всё равно что мои,

матушка, а Бернардо Гаппоне честь торговли блюдёт и ущерба терпеть не станет!

…Господи прости и помилуй грешницу… Паола быстро огляделась – никого из сестёр во дворе не

было, никакой любопытный не торчал из окна. Ну, держись, сучий сын, гроб повапленный.

Не прошло и пяти минут, как торговец спиной вперёд вылетел за ворота обители. Он был бледен и

мелко крестился. Отвязав от ограды пучеглазого мерина, Гаппоне пустился в галоп, и лишь когда голубой

купол часовни исчез за холмами, остановился сплюнуть в дорожную грязь «вот чёртова баба!»

Маленький колокол пробил восемь. Молитва. Трапеза. С утра надо будет послать в замок кого-нибудь

из сироток порасторопнее – пусть графу скажут, что Господь его детками наградил. «Королевский выбор»

мальчик и девочка, оба живы и похоже, что оба выживут – дети от трудных родов, явившиеся на свет с

Божьей помощью частенько бывают удачливы. Марго не пришла к общему столу, её больной всё ещё

остаётся между жизнью и смертью. Паола подумала, что стоит заглянуть в палату и проверить, не пора ли

сменить сестру – в деле целения тяжких хворей Марго была лучшей (даже лучше самой Паолы), но

рассчитывать силы, увы не умела и не раз уже было, что надорвавшись, она сама валилась с ног на долгие

недели оставляя Паолу без верной помощницы. …Да, и десять молитв по чёткам три месяца кряду не

меньше. Грехи мои тяжкие, неисцелимые, стыд-то какой, матушка… У себя в келье Паола встала на колени

рядом с узкой койкой, накрытой одеялом из тонкой колючей шерсти, да так и уснула, уткнувшись седой

головой в постель.

– Матушка!!! Матушка!!! – визгливый голос сестры Беаты бил в уши. Паола открыла глаза – сквозь

узенькое оконце кельи еще не пробивался свет. Что случилось?

– Матушка, там за воротами прокажённый!

– Слава богу, что не чумной. Вы впустили его, конечно? – неловкими со сна руками Паола прятала

волосы под чепец и оправляла одежду. Колени ныли, тело словно налилось свинцом.

– Матушка, это же прокажённый!!!

– А вера тебе на что? Христос твоя защита и опора, будешь молиться истово – он тебя не попустит до

этакой вот беды. Флигель святого Антония – свежий тюфяк туда, одеяло, бинтов. Я сама его впущу. Ступай!

Беата убежала, отвратительно громко стуча по камням деревянными подошвами. Паола подтянула

чепец, прочла «Отче наш» и, опираясь о койку, с трудом поднялась. Проказы она не боялась – если верить

«Вертограду Целебному» важно было не соприкасаться со зловонными язвами страдальца и не есть из его

посуды. Дождь кончился. Нежный серпик луны выглядывал из-за купола храма, воздух пах мокрой свежей

листвой и цветами… какие цветы в ноябре, мнится, конечно же, кажется с недосыпу. Уверенной рукой

Паола отодвинула тяжёлый засов и вышла за ограду обители. На камне подле дороги и вправду сидел

прокажённый – в колпаке с бубенцами, закрывающем лицо, в балахоне непонятного цвета, с тонким

посохом в обвязанной мокрым бинтом ладони.

– Мир тебе, сын мой. В обители ты получишь приют и кров и подмогу, – привычно произнесла Паола.

– Мир тебе, дочь моя! В мире ты найдёшь смех и счастье и прекрасную жизнь, – прокажённый

откинул с лица капюшон, и Паола увидела белокурого, пышноволосого, пышущего здоровьем юношу с

родинкой у губы. Он был прекрасен и полон света, словно ожившая золотая карнавальная маска.

– Ты явился опять, старый дьявол? Ужели тебе не осточертели эти прогулки?! – с безмятежной

улыбкой Паола отступила на шаг. Она казалась спокойной, только ногти до крови впились в ладони.

– Я надеюсь – вдруг ты передумаешь раньше, чем оставишь земную юдоль. Или же, наконец,

соскучишься в этих стенах, – изящной ладонью юноша указал на монастырь, отставленный мизинчик

украшало кольцо с ярким сапфиром, – грязь, кровь, крики и никакого веселья, Пьетра!

Паола вздрогнула.

– Пьетра, ласточка, легконожка, радость моя! Тысячи тысяч танцевали на площадях и собирали в

бубны гроши, тысячи тысяч пачкали гримом щёки и рядились в пёстрые тряпки, но подобной тебе не

случалось с тех пор, как первый актёр примерил первую маску! Пьетра…

– Паола. Сестра Паола. По деревням уже шепчут «Святая Паола» – но твой лживый язык не сможет

это произнести, бес Леонард. Во имя Отца и Сына…

– Оставь попам эти штучки, Пьетра, – губы юноши изогнулись капризно – ты же знаешь, что

достаточно сказать «уходи» и я исчезну, как истинный рыцарь, покорный и взмаху ресниц своей Донны. Как

дальше?

– Услышав соловья в роще, я вспомню о чудном голосе моей Донны. Увидев зелёный луг, пожелаю,

чтобы Донна смогла отдохнуть на нежнейшем ложе. Касаясь губами потёртой кожаной фляги, подумаю, что

однажды Донна соизволила напиться из неё – и память о поцелуе будет такой же сладкой, как и сам

поцелуй, – словно против воли Паола произносила давно забытые фразы.

– Мой возлюбленный – сокол в апрельском небе, нет быстрее его. Мой возлюбленный – пламя, рядом

с ним я не мёрзну и в январе. Мой возлюбленный так прекрасен, я гляжу на него и не замечаю солнце, –

голос юноши стал вдруг высоким, женским…

Паоле почудилась слитная песня флейты и барабана. Старик Панталоне выкрикивает – «Спешите

увидеть, вы такого не видели никогда!». От трико Арлекина пахнет потом и смехом. Пёс Арто скребёт лапой

ненавистную юбочку. Обезьянка Жужу подкрадывается к кувшину – если не отследить, то к концу

представления эта мартышка налижется, словно заправский пьяница. У Кормилицы красные щёки и след

поцелуя на шее. А за занавесом, в первом ряду ярмарочной толпы – сияющее лицо юноши с родинкой у

верхней губы.

– Ты бессмертен, бес Леонард.

Юноша грациозно поднялся – вместо страшного балахона на нём оказались парчовый камзол, белые

панталоны и расшитые туфли с пряжками.

– Конечно, радость моя. Я живу столько лет, что твоей очаровательной головёнке невозможно даже

представить это число. Я привык и уже не скучаю.

– Ты бессмертен. А мы – нет. Ты хотел вытащить из тюрьмы своего Эмиля, порочного злого

мальчишку. Мы пошли за тобой, как один, вся труппа – разве можно отказать благородному, щедрому и

весёлому духу праздника Карнавала? Мы сыграли со смертью и выиграли, помнишь? А наутро в балаганчик

явилась стража. Знаешь, что такое тюрьма Святого Престола, ты, бес? – Паола судорожно вздохнула, –

Эмиля ты спас. И меня уволок за шкирку с костра. Остальные – все, все!!!

– Ты ревнуешь меня к этому сорванцу, Пьетра? Оставь, никто не может с тобой сравниться, –

Леонард осторожно сел рядом с плачущей Паолой, сдвинул чепец, начал гладить седые волосы. Удивлённая

луна наблюдала, как под чуткими пальцами старое серебро превращается в бесстыже яркую медь. Леонард

коснулся лица монахини – и кожа разгладилась, розовея, словно свежий цветок… Звон колокола заставил

беса отпрянуть. Паола вскочила, её трясло.

– Изыди, дьявол, убирайся к себе в преисподнюю!

– Когда Фьяметта насыпала жгучий перец в твой грим, ты ругалась куда изящней, – тонкий стан

Леонарда изогнулся в шутливом поклоне, – трижды ты звала меня, и я приходил. Теперь я волен трижды

позвать тебя. Третий счастливый. Смотри!

На ладони у Леонарда лежала роза. Бутафорская, тряпочная красная роза – сколько поколений

Коломбин надевало её, играя фарсы дель арте? Беглянке из женского монастыря, хулиганке и безобразнице

Пьетре было почти семнадцать, когда она в первый раз закрепила цветок в кудрях. Целую жизнь, полную

солнца, аплодисментов и поцелуев, она выходила на булыжники и подмостки, выходила всегда босиком. И

играла…

Паола вцепилась в пыльную розу, словно роженица в младенца. Леонард рассмеялся – звонко, будто

бы хрустальные шарики сыпались по серебряной крыше.

– Приколи её к волосам радость моя, но прежде уколи палец шипом. И останешься рядом со мной –

вечной спутницей, вечной актрисой бессмертного карнавала. Пока солнце не коснётся лучом часовни, у тебя

есть время подумать, решай. Я…

– Не надо, Леонард. Правду ты говоришь или лжёшь – есть слова, с которыми не играют даже в

театре. Я подумаю до рассвета, у меня ведь ещё есть время? – протянув руку, Паола легко погладила

бархатистую, словно персик, щеку беса.

– Ту улыбаешься так же как прежде, годы не властны над истинной красотой, радость моя. И знай –

что бы ты ни выбрала – ты лучше всех. Клянусь звездой балаганщиков и глупцов – такой актрисы я не

встречал и не встречу, помнишь – ты вставала с колен и говорила «Чудо…» и зрители верили, будто твой

Арлекин и в самом деле воскрес.

– Льстец. Ступай! Слава богу мои невесты даже не представляют, с кем я веду беседу.

– Это был бы чудесный фарс – монахини пользуют сирых и страждущих, а настоятельница в это

время целуется с чёртом.

– Ну уж нет. Ты забыл, как щедра я была на хорошие оплеухи? До свиданья, мессер Леонард, – Паола

развернулась и неторопливо пошла назад – за надёжные стены обители. Молодое, звенящее «Прощай,

Пьетра» заставило её вздрогнуть, но не ускорило шага. Влажный воздух был полон запахов – винограда и

театрального грима, пирожков с печёнкой и пива, дорожной пыли и шуршащего шёлка нового платья.

– Матушка!!! – истошный вопль сестры Гонораты вернул Паолу на землю, – матушка, стыд какой!

– Тихо, сестра. «Отче наш» про себя – и рассказывай.

– Послушница наша новенькая, Кларета! Остроносая, рыженькая такая. Она!

– Что она? Варенье из кладовой утащила? На мессе заснула? Тебя дурой назвала?

– Не спалось мне, матушка, решила сходить в часовенку помолиться. Шла мимо виноградничка, глядь

– кусты шевелятся. Заглянула – а там Кларета и паж госпожи Флоримонды, ой, матушка... – Гонората

нацелилась выть.

– Значит так, – Паола сняла с пояса связку ключей, – пойдёшь сейчас в кладовую и возьмёшь два

лимона. Один съешь сама, чтобы впредь крепче спалось, другой Кларете скорми, чтобы не так сияла. Она

ведь не постриженная ещё?

Удручённая Гонората покачала головой.

– Вот и славно. Значит женим. Ступай. И запомни – и другим закажи – я молиться пошла за

страждущих и убогих. Кто меня до утренней мессы побеспокоит в храме – год без перерыва в богадельне

горшки выносить будет.

Гонората охнула и, переваливаясь как утка, побежала в кладовку. Паола же отправилась в храм.

Убедилась, что никому больше не приспичило помолиться посреди ночи. Закрыла двери и заложила

засовом. Трижды прочла «Отче наш». И только потом разрешила себе биться лбом о холодные плиты пола,

стучать о камни бессильными кулаками.

…Ей было пятнадцать – сироте, неизвестно чьей дочке. Дважды в год для неё в монастырь привозили

подарки – чудных кукол, прелестные молитвенники, тонкое бельё и тёплые плащи из причудливой

крашеной шерсти. И деньги, много – поэтому ли или за особую чуткость ума, аббатиса выделяла юную

Пьетру и наставляла её отдельно – в чтении и шитье, рисовании буквиц и лечении ран. Дважды в год Пьетра

надеялась – вдруг объявится мама или отец и заберут её в чудный, широкий мир. Всякий раз надежды

оказывались тщетны, она взрослела и аббатиса всё настойчивей начинала вести беседы о будущем

пострижении.

Неожиданно, ниоткуда стали приходить письма. Чудесные поэмы, игривые и фривольные, нежные и

пронзительные. Они не требовали ответа, они ничего не хотели – просто оказывались по утрам под

подушкой. В конце стояла печать карнавальной маски и подпись «мессер Леонард». Она думала – это её

отец. И однажды, головокружительным майским днём спрятала под рубашкой свои драгоценности –

золотой крестик, жемчужные чётки и пачку писем, перелезла через калитку и сбежала. По счастью ей

повезло в тот же день встретиться с труппой бродячих комедиантов. Актёры не ограбили её, не принудили к

скверному, наоборот – пожалели и дали место в повозке. И покатилось…

Мессер Леонард объявился спустя полгода. Он выглядел таким юным, что Пьетре даже стало смешно

– как этот золотой мальчик мог стать её отцом? Но с первых бесед она почувствовала – мессер Леонард

слишком опытен и умён для своих видимых лет. Он наставлял её в театральном искусстве и театральных

законах, учил играть и держаться на сцене, наряжаться и танцевать. Он водил её по кабачкам – отплясывать

на столах, кутить с контрабандистами, и, прикрыв лицо маской, вытаскивал на приёмы в графских домах –

посмеяться над благородными донами. В Праге он показал ей тень старого Голема и тень ребе Бен Бецалеля,

а в Тулузе открыл, где покоится святая Мария из Магдалы. Он приходил к каждой премьере и любовался ей

и восхищался, облекая восторг в стихи и пьесы для любимого театра… Пьетра так ни разу и не спросила кто

он – однажды мессер признался, будто он дух вечно живого Карнавала, но это выглядело лишь одной из

множества его шуток.

Шли годы, она играла всё лучше. Подруги по труппе уже начали перешёптываться – почему это в

тридцать Пьетра выглядит так же молодо, как и в семнадцать? А она не хотела задумываться – слишком

нравилось менять маски и проживать заёмные жизни – по две или три в день, слишком дорого стоили

аплодисменты и восторг на лицах толпы. Пьетра чувствовала, что способна заставить их плакать или

смеяться и хмелела от этого, как выпивоха от хорошего коньяка. Театр был её мужем, отцом, сыном и

Богом. Земной любовью, мимолётным актёрским флиртом она любила таких же шальных бродяг. Мессер

Леонард оставался денницей, звездой, блеск которой всегда согревает взор.

А потом он их предал. Всю труппу – малышку Неле и старого Арлекина, зануду Бригеллу и тощего

Панталоне, грудастую Кормилицу, великана Солдата и задаваку Жанно. Они ждали, надеялись до

последнего, что мессер Леонард не бросит своих друзей. А он подкупил стражу, чтобы вместо неё, Пьетры,

у столба сожгли труп какой-то старухи, а её увезли в труповозке, на самом дне. Все остальные сгорели.

Стали пеплом и сажей. Ни за что. Низачем.

Леонард рассказал ей тогда о путях карнавала, о весёлой игре в жизнь и смерть. Ни понять ни

простить его Пьетра не захотела, и как только смогла встать на ноги, вернулась в обитель. Приняла постриг.

И ни разу больше не отходила от стен дальше, чем на двадцать шагов. На первой исповеди святой отец

ужаснулся, даже вызвал экзорциста от Папы, но по счастью всё кончилось хорошо. Она стала монахиней,

божьей невестой, божьей марионеткой, владеющей жизнью и смертью… Спасибо Господи, что жизней –

больше, спасибо за тех, кто родился и тех, кто будет рождён, спасибо и не оставь меня, грешную Пьетру, на

всё твоя воля, спасибо… Монахиня распростёрлась на каменных плитах, в её голове звучал колокол – время

утренней мессы, солнце жёлтым пальцем коснулось купола…

Когда сёстры взломали дверь, они нашли мать Паолу недвижной и почти бездыханной. В правой руке

она сжимала распятие, в левой – пыльный цветок из тряпок. Сёстры думали, что в ближайшие дни им

придётся выбирать новую настоятельницу, но Господь уберёг. Две недели бреда и жара, страшный кризис –

три сестры едва могли удержать в постели мощное тело матушки, сутки тяжкого сна – и Паола пошла на

поправку. Чтобы как-то развлечься (сестра Маргарита запретила ей отягощать ум чтением) она стала

возиться с вышивкой и шитьём, отыскав под подушкой старую розу пустила и её в дело. Сёстры гадали, что

за таинство делает мать Паола, но до самого Рождества она настрого запретила заходить в её келью.

Вечером незадолго до праздничной мессы Паола собрала сестёр, ходячих больных и приютских

детишек в трапезной. По её указаниям сёстры натянули вдоль дальней стены длинную простыню, сшитую

из нескольких кусков полотна. Потом на две минуты задули свечи, а когда снова зажгли огонь – перед

занавесом уже возвышался разукрашенный пышный вертеп и ушастый осёл торопился везти в Египет

беременную Марию.

– А расскажем мы вам байку да не зря:

Про злодейского про Ирода Царя,

Саломею голышом и мать её,

Про нелёгкое Иосифа житьё,

Как придумка серохвостого осла

И Марию и младенчика спасла…

Зал смеялся и плакал – текст истории Рождества отличался от принятого, да и шуточки царя Ирода

были под цвет красной розе девы Марии. Дети хлопали и пищали, взрослым тоже не сиделось на месте. Под

финальную фарандолу все дружно притопывали – кабы не трапезная, а базарная площадь – вот бы пуститься

в пляс. Святое ж дело, праздник какой – Рождество!

Сестра Беата потом написала письмо самому Папе, но что он ответил – мы вам не скажем. Лучше

взять старых тряпок и вырезать чьё-то платье и собрать из папье-маше чью-то голову и исколоть пальцы,

сшивая занавес… Представление начинается – чей выход?

Не стреляй!

Джуда шваркнуло по глазам мокрой плёткой волны. Макинтош протекал у шеи, подлая влага

сочилась внутрь – в теплоту буршлата, в красную шерсть фуфайки, к голому зябкому телу. Штурвал

скрипел, стакселя хлопали, палуба словно плыла под ногами. Жёлтый фонарь на носу «Дамиетты» перестал

притягивать взор, чёрное крошево брызг наконец разделилось на небо и море. Завтра шхуна придёт в

Бристоль, два дня на разгрузку – много бочек вина и масла, мешки с инжиром, бочонки с перцем и

ароматной гвоздикой – и гуляй себе вволю, матрос! Красавица «Дамиетта» казалась Джуду чересчур

чистенькой, слишком благочестивой. О капитане болтали, будто он ходил на Армаду под началом самого

Дрейка и так же как мрачный Френсис умел завязывать ветер морским узлом. Но грог матросам выдавали

только по воскресеньям, а за каждое богохульство полагалось по лишней вахте. Не о такой жизни мечтал

Джуд Хамдрам, впервые поднимаясь на палубу. …Говорят, что в Бристоле вербовщики собирают

отчаянных молодцов для каперов – кувыркаться в зелёных волнах южного океана, щипать за бока жирных

испанцев и разряженных, словно девки, французов, вволю палить, пить ром каждый день и получать за труд

полновесное золото…

Наконец море стихло и небо стихло. Белый серпик луны зацепился за рею. Джуд вздохнул – через

несколько долгих минут рында ударит в седьмой раз и Билли Боу, добрый старина Билли высунет сонную

морду из кубрика, чтобы сменить приятеля. Можно будет сжевать припасённый с обеда сухарь, скинуть

мокрый буршлат, разуться… Ресницы матроса слипались словно сами собой, голова опустилась и Джуд

ткнулся носом в колючий канат…

– Очнись, щенок! – прохрипел над ухом знакомый голос, – Гляди! Когда ещё такое увидишь.

Джуд вздрогнул – капитан испугал его. В глазах мутилось после секундного сна, туманное молоко

шевелилось и двигалось… Это же птицы! Сотни белых, безмолвных словно призраки, альбатросов

закружили над мачтами, то по спирали взмывая вверх, то паря на распластанных крыльях, то падая вниз к

самой палубе. Медленные движения, быстрые взгляды, хлопанье мощных крыльев – словно господь послал

ангелов провожать «Дамиетту» до порта.

– Птичий вторник. Альбатросы – это мертвые моряки – те кто умер без покаяния и похоронен в море.

Раз в году незадолго перед рассветом они ищут знакомые корабли – чтобы мы вспоминали о мёртвых, и

молились, чаще молились за их грешные души, – угол рта у сурового капитана Мюррея искривился на миг.

– Да, сэр, – отчеканил Джуд. Ему стало чертовски стыдно – чуть не уснул. А это святоша сделал вид,

будто всё окей. И на чаек дурацких пялится. …Величественный, плавный птичий танец и вправду походил

на молитву, лучи рассвета касались широких крыльев. Кэп задрал к небу лобастую голову и шевелил

губами, повторяя слова заупокойной службы. Его крупные кулаки были сжаты так, что побелели суставы. За

спиной задышали – старина Билли тоже вылез на палубу и одноглазый Йорк с ним и Поллок и Бижу. Кок

Маржолен тяжело опустился на колени, по круглому лицу добряка потекли настоящие слёзы. Чёртовы

альбатросы словно зачаровали команду… и его тоже. Полный бешенства Джуд отпустил штурвал, на глаза

ему вдруг попался прислонённый к мачте мушкет. Солнце вспыхнуло, словно сорвали занавес. Никто не

успел перехватить матроса.

– Не стреляй!!! – крикнул Мюррей, но было поздно. Грохнул выстрел, и на палубу шлёпнулась

мёртвая птица.

Альбатросы ринулись на корабль. Сотни крыльев хлопали над головами опешивших моряков,

касались волос и одежды. Птицы лавировали между снастями, раскрывали грозные клювы, пикировали на

головы, словно целились выклевать людям глаза. Команда замерла в ожидании неизбежной и страшной

схватки. Кэп Мюррей скинул расшитый мундир, рванул рубашку и шагнул вперёд, раскрывая руки, как

крылья. Огромная птица упала к нему на грудь, капитан пошатнулся, но устоял. Объятие длилось одно

нескончаемое мгновение, альбатрос сорвался в небо, за ним помчались все остальные.

…Команда медленно приходила в себя. Джуд вжал голову в плечи – глупая шутка кажется обещала

обернуться серьёзными неприятностями. На лицах матросов читались ярость и гнев, Билли коротко

выругался. Йорк помог капитану набросить на плечи мундир – кэп прибавил лет десять за эти минуты. Кто-

то из вахтенных сунул фляжку, Мюррей отхлебнул, закашлялся, бледные щёки порозовели. Мёртвая птица

лежала на палубе словно кусок полотна. Капитан взглянул на труп, на Джуда, снова на труп… и рявкнул:

– Верёвку!

Повесить? За альбатроса? Джуд взвыл:

– Сэр за что?! Это же птица, обычная птица!

Сочувствия он не встретил – капитан и команда смотрели на преступника одинаково нехорошо.

Ушлый юнга приволок моток пеньковой верёвки и стал неторопливо её разматывать. С реи капнуло

натёкшей водой, Джуд моргнул и представил – вот сейчас он умрёт, станет тушей, как этот в бога-душу-

мать трахнутый комок перьев. Капитан взял верёвку, прикинул её на руке – и одним гладким узлом

перехватил за лапы дохлого альбатроса, а другим завязал петлю.

– Убил – носи, треска дурная. Как в Бристоле причалим, чтобы духу твоего на моей палубе больше не

было. Парни, в трюм его. На хлеб и воду.

– Есть, сэр! – откликнулся Билли Боу.

… А ещё друг… Билли не бил, не связывал – просто бросил в тесную, воняющую дерьмом и рыбой

клетушку, где по полу плескалась нечистая вода. Пожалел конечно – приволок сундучок, два куска

солонины, большой чёрный сухарь, пообещал вечером принести грога с раздачи. Но Джуду почему-то не

нравилось, как опускал глаза приятель – так смотрят на раненого, которому корабельный врач поутру

собирается отнять ногу. Неприятность вышла изрядная, но не смертельная – в Бристоле можно будет

наняться на другое судно, зажить и сытней и куда веселее.

– Понимаешь, т-ты, парень, – от волнения Билли всегда заикался – у Мюррея брата убили. Давно ещё,

когда с испанцами воевали. Капитан тогда щенком был совсем, а Мюррей-старший помощником капитана

ходил на «Прекрасной Элизабет». Хороший был офицер, щедрый и на зуботчины и на выпивку, ругался как

сам морской дьявол. Драчка тогда выдалась жаркая, испанцы нам борт прострелили у ватерлинии, мы в

абордаж собрались, тут-то его и сшибло – руку напрочь оторвало и в воду сбило картечью. Он кричал-

кричал, а подмоги-то не дождался – сгинул без покаяния. Потому-то наш кэп и молится и команду блюдёт и

все заработки монахам сплавляет – надеется отмолить братнюю душу.

Ошарашенный Джуд кивнул. Говорила ему мамашка, когда трезвой была: думай, что делаешь,

головой думай, чтобы жопой не отвечать. И закрепляла урок – когда верёвкой, когда куском сети, а когда и

треской по чему-ни-попадя.

– В общем это… не п-п-повезло тебе, парень, – Билли хотел добавить ещё что-то, но не стал, – Сиди

пока, ввечеру принесу выпить.

Тёмный трюм оказался не лучшим местом для отдыха и ночлега. Снять сапоги Джуд не рискнул –

крыс на корабле было больше, чем вшей в бороде у боцмана. Пришлось прислонить сундучок к углу и

усесться на нём подобрав ноги. Дохлая птица успела оттянуть шею, она казалась липкой на ощупь и очень

тяжёлой, но снимать её было рискованно – Мюррей вполне мог добавить с полсотни линьков за

непокорство. Джуд достал из кармана кусок солонины, вцепился в него зубами и так и заснул с мясом во

рту.

Разбудили его крысы. С десяток тварей сидело на нём – на коленях, плечах, даже в волосах. Он не

видел зверей, но чувствовал их тепло, острые морды, маленькие когтистые лапки. Самая наглая забралась на

спину чёртову альбатросу и обнюхивала лицо. Джуд вспомнил, что болтали о тварях в кубрике, будто бы

сперва они выгрызают глаза и щёки. Он хотел заорать, но не смог открыть рот – челюсти свело от страха.

Крыса дотронулась горячим язычком до его носа и фыркнула – Джуд готов был поклясться – тварь

смеялась. Она коротко запищала, словно давая команду, и спрыгнула в темноту. Остальные грызуны

последовали за ней. Остался только отвратительный запах, словно клятая птица висела на шее не пару

часов, а неделю. Стало холодно. Джуд свернулся клубком, натянул на плечи мокрый буршлат и задремал

снова

Ждать пришлось долго. Билли так и стал спускаться к приятелю, путешествие затянулось почти на

сутки. В Бристоль «Дамиетта» прибыла вечером пятницы – Джуд почувствовал, как остановилось движение

деревянного корпуса, но из трюма его вытащили только утром субботы. Альбатрос к тому времени пах, как

целая сотня издохших птиц, под перьями копошились белёсые черви. От долгой неподвижности у Джуда

подгибались ноги, солнечный свет бил в глаза, заставлял щуриться и отворачивать голову. Команда стояла

вдоль борта, словно провожала покойника. В лицо никто не смотрел. Кэп Мюррей тоже выглядел грустно –

похоже, эти дни старый святоша пил горькую.

– Вот твоя плата, матрос Хамдрам. И ступай с богом.

Две золотых «Лиззи» и десять шиллингов. Подряжались на фунт.

– Спасибо, сэр! Простите…

– Ступай! – в голосе капитана появились тяжёлые нотки.

Джуд подхватил сундучок и спустился в шлюпку. Старина Билли вывез его к причалу и даже

обниматься не стал – похлопал по плечу, вздохнул:

– Бывай, парень!

Преисполненный благодарности Джуд хотел подарить ему запасную трубку – почти новую

вересковую трубку с удобным мундштуком, – но приятель мотнул головой и налёг на вёсла. Шумный порт

дожидался Джуда, кучерявые девки истосковались без поцелуев, а какой-нибудь капитан Пушка только и

ищет в команду молодого свирепого храбреца. …Осталась сущая мелочь. В последний раз Джуд окинул

взглядом стройный профиль «Дамиетты» – под лучами апрельского солнца она как никогда походила на

чопорную фламандку – взял сундучок поудобнее и зашагал куда глаза глядят. Мимо шикарных шхун и

утлых рыбачьих судёнышек, мимо пышных, словно аристократы, королевских судов и хищных каперов…

«Быстрый» слишком обшарпан, на «Мальтийце», капитан сволочь, а вот узкая, словно морда борзой

«Арабелла» – самое то. Ладонь Джуда потянулась пригладить короткие словно скрученные из бронзы

волосы… да, птичка. За голенищем прятался любимый испанский нож – подхватить верёвку у горла так,

чтобы не срезать кожу, потом побриться, сменить рубаху – и чем я не капер Хамдрам?... Аааааах!!!!

Боль оказалась такой неожиданной, что Джуд упал на колени. Лезвие и ладони были в крови, тёплые

капли стекали по грязным перьям. Кровоточила верёвка. Из надрезанных серых волокон сочилось алым,

словно Джуд рассадил себе кожу. Вдруг – то ли от ветра то ли от солнца – показалось, что мёртвая птичья

голова шевельнулась и злобно зыркнула. Что за дьявольская чертовня? Джуд попробовал снять верёвку

руками, кольцо моментально сжалось, перехватив горло. И молитву прочесть не вышло – верёвка впивалась

в шею на каждое «отче наш». Дрожащей рукой Джуд поскрёб в затылке – похоже, он попал в переплёт. А

куда податься матросу, у которого неприятности?

Трактир «Отсоси у адмирала» был самым шумным и многолюдным в порту. Офицеры в расшитых

мундирах заглядывали туда редко, а вот матросы, гарпунёры, вербовщики и прочий сомнительный, но

весёлый морской народ охотно пил и закусывал в заведении. Мало кто имел силы удержаться от соблазна

отсосать четверть пинты ямайскго рома через дырочку в «адмиральском» бочонке – те, кто мог не пролить

ни капли и остаться стоять на ногах, не платили за выпитое. Джуд не прочь был попробовать тоже.. при

случае, а сейчас не стоило и пытаться. И без того тяжкий запах падали вызвал гримасы на лицах

немногочисленных в утренний час посетителей.

Одноглазый трактирщик, похожий на стареющего хорька, остро глянул на нового гостя.

– Плата втрое. За постой тоже.

– Ты чего, перекушал с утра, хозяин?

– Втрое или вали. Кроме меня в Бристоле тебе койку никто не сдаст, – спокойно сказал трактирщик и

отвернулся к стойке.

«Чтоб ты лопнул от жадности» подумал Джуд, но произнёс другое:

– Рома. Мяса. И комнату на три дня.

– Три с половиной… Пять шиллингов. И имей в виду, девка с тобой не ляжет. По крайней мере моя, –

подбил итоги трактирщик, – Джинни, детка, тушёной баранины и ещё порцию рома!

Злой как чёрт, озадаченный Джуд сел за дальний угловой стол. Все вокруг понимают, что он в полной

жопе. Но, чтоб черти трясли капитана Мюррея, вместе с трёпаной «Дамиеттой» и вонючими альбатросами,

что случилось?

Пышногрудая Джинни проворно выставила на стол тарелку с дымящимся мясом, кусок серого хлеба,

кувшин и кружку. Служанка не улыбалась и даже вид золотой монеты, словно случайно вынутой из

кошелька, не привлёк её взор. Джуд вздохнул и принялся за еду. Вонь дохлятины портила аппетит, но

сладкий и крепкий ром сглаживал неудобство, словно масло смиряет буйство волны. О поверье не убивать

чаек Джуд слышал ещё от деда Хамдрама и рыбацкие байки не мешали ему воровать из гнёзд и высасывать

чаячьи яйца. Взрослых птиц тоже случалось подбивать палкой, на вкус они были так мерзки, что Джуд

предпочитал голодать или таскать рыбу из чужих лодок. Говорят, у матросов другие законы… за три

«настоящих» рейса он наслушался и про пламя святого Эльма и про старика Голландца и про девок с

собачьими головами и про мисс Бурю, которую моряки пугали, сняв штаны всей командой… а вот про

альбатросов запамятовал…

…Вард плавал с севера на юг,

Любил щипать за щёчки юнг,

Он вешал турок вдоль стропил,

И такелаж в порту пропил,

Как только грянет пушек гром,

Сэр капитан глотает ром.

До самых северных морей

Задиры Варда нет храбрей…

Нестройный матросский хор затянул долгую песню про подвиги капитана Варда – самого дерзкого,

бесстрашного и развратного парня на всех английских судах. Говорили, этот чудак два года провёл в плену

у алжирских пиратов, после чего начал резать всех мусульман, которых встречал в морях, и обзавёлся

сомнительными привычками… Словно чёрт дёрнул Джуда за язык – пьяным голосом Хамдрам переиначил

завершающую строфу куплета:

…И капитан ваш знаменит

Не только тем, что содомит!

Чернокудрый, смазливый матрос вскочил, словно его укололи в спину. Хищной кошкой метнулся он

к наглецу, на ходу доставая нож:

– Встать, вонючка! Встать и отвечай за свои слова!

Джуд подумал и помотал головой. К их столу уже бежал трактирщик, но смазливый успел раньше –

он хотел полоснуть по глазам и ошибся – нож только слегка задел щёку Джуду. Боли не было. Несколько

капель крови шлёпнулись в тарелку из-под баранины – и всё. Трактирщик уже оттащил драчуна и что-то

ему втолковывал, отчаянно жестикулируя. Трезвеющий Джуд тронул пальцем щёку – она была сухой и

горячей, рана затягивалась. О как! Подумав ещё с минуту Джуд встал и вышел во двор. Положив левую

руку на каменную приступку, он взял нож и шарахнул по пальцам. Кусок ногтя с подушечкой среднего

пальца отрубило почти что напрочь. Боли не было. Словно псих, Джуд ещё раз чиркнул ножом – ломтик

плоти упал на землю, а рана начала аккуратно затягиваться. Нового ногтя не выросло, зато рубец через

полчаса выглядел старым шрамом.

До глубокой ночи Джуд сидел во дворе. К вечеру заморосило, буршлат отсырел от дождя, грудь

невыносимо чесалась, словно черви пробрались под рубашку. Посетители кабака, девицы и даже собаки

обходили сидящего стороной. Трактирщик молчал – он получил свои башли, а где болтается гость, его не

касалось. Куда идти за советом и помощью Джуд не знал и даже представить себе не мог. Он был родом из

Ливерпуля, дед Хамдрам давно умер от пьянства, Хамдрам-отец утонул в Мерси, едва успев заделать

мамаше двоих детишек, Мэри Хамдрам была замужем трижды, от каждого брака в домишке появлялись

новые малыши и все они хотели хлеба с селёдкой. Старший брат, рыжий Бони, уплыл на дальние острова

поохотиться за чёрным деревом, два года как от него не было весточек. Самого Джуда мамаша с десяти лет

сдала дядьке Филу – кожевеннику и святоше. У них с тёткой сыновей не было, Джуда воспитывали как

родного, в четыре руки – постом, розгой и трудом, каждодневной вознёй с вонючими кожами. До

шестнадцати он терпел, но когда окончательно стало ясно, что дядя хочет окрутить его со своей Бет,

двадцатипятилетней дурёхой, а затем и передать дело наследничку – Джуд сбежал. Дождался, когда Бони

приедет потрясти перед матушкой золотом, и упросил-таки братца взять с собой. Год плавал юнгой на

«Мэри-Сью», потом перебрался на «Дамиетту» уже матросом… И дружков кроме старого Билли особо не

завелось.

Бездействие утомляло пуще работы – за годы службы Джуд отвык отдыхать. Он поднялся и вышел в

ночь – да, бристольские улицы не похожи на коридоры монастыря, но будь что будет. Ноги сами водили его

по закоулкам, мимо луж и сточных канав, драк и шумных матросских танцев. Добропорядочные горожане

давно уснули, затворив ставнями узкие окна. Только воры, шлюхи и запоздалые пьяницы нарезали круги от

трактира к трактиру. В иное время Джуд охотно б повеселился, но сейчас он искал тишины. И вот, из-за

тёмного поворота проявилась громада церкви. Острые мрачные шпили, каменная ограда, открытая дверь –

заходи, добрый человек, если приспичило помолиться. Озираясь по сторонам, Джуд вошёл в длинный зал –

церковь была пуста. Каждый шаг отдавался гулом, каждый вдох был слышен. Джуд попробовал произнести

«Отче наш» – и свалился, сотрясаемый кашлем – верёвка снова стянула горло.

Пожилой, смуглолицый священник помог ему подняться. Джуд хотел было удивиться «откуда он

взялся» но не успел. В неторопливых жестах, в мягкой улыбке и проницательных тёмных глазах божьего

человека было столько тепла и заботы, что девятнадцатилетний матрос Хамдрам разревелся, словно

мальчишка, у которого отняли леденец. И история про проклятого альбатроса рассказалась сама собой.

Священник внимательно слушал, кивал «Продолжай же, сын мой», постукивал пальцем по спинке скамьи,

обдумывая своё.

– Святой отец, сэр, помогите! Отслужу… – выговорившемуся Джуду наконец стало легче, церковный

воздух успокаивал, как он, дурак, забыл, что у бога на каждую тварь по горсти зерна в кармане.

– Подойди-ка, сын мой под благословение! – лицо священника сделалось очень внимательным.

Джуд приблизился… и упал, сотрясаемый спазмами.

– Так я и думал. Сын мой, ты влип в очень дурную историю. Я тебе не помогу. И никто в Бристоле

тебе не поможет. И скорей всего никто в Англии… разве что ты разбудишь старика Мерлина. Может быть –

не обещаю, но может быть – тебя вытащат экзорцисты в Риме или Сантьяго-ди-Компостелла. Шанс, что

вместе с проклятьем ты расстанешься с жизнью – баш на баш, или да или нет. Как духовный отец, я

советовал бы тебе каждодневно стараться молиться и просить Господа нашего о прощении. Как портовый

капеллан скажу, плохи твои дела, парень. Не знаю, сколько ты проживёшь, но ни причастия ни исповеди

тебе не видать, пока носишь альбатроса на шее. А умрёшь…

Священник не договорил, но Джуд и так всё понял. После смерти стать белой птицей и носиться над

морем, заунывно крича. А потом – прямо к дьяволу в пекло.

Не прощаясь, Хамдрам повернулся и вышел из церкви. Мокрый ветер хлестал его по лицу. Будущее

представлялось туманным, безрадостным и паршивым. Как теперь жить, куда податься, не везти же

проклятие в дом к мамаше и малышне. Можно конечно прыгнуть вниз с мола или повеситься на

собственном поясе, но помочь оно всё равно не поможет. Можно выпить ещё рома и подумать о будущем

завтра – в конце концов койка и выпивка обеспечены. Джуд потрогал натёртую верёвкой шею, стряхнул с

груди червяка и направился к порту – назад в трактир.

Всю ночь его мучили кошмары. Будто он лежит на морском дне или валяется в шлюпке или скребёт

стены, запертый в каменном мешке, умирает долго, очень долго – и никак не может расстаться с жизнью.

Служанка, которая принесла утреннюю овсянку и пиво, покосилась на него странно. Заглянув в умывальный

таз Джуд увидел, что стал седым, белёсым, словно чёртова птица..

В двери комнатки постучали. Гость – пузатый краснорожий детина, протянул лапу с порога:

– Хамфри Харлей, боцман с «Арабеллы». Дело к тебе, приятель. В рейс до мыса Доброй Надежды за

чёрным товаром пойдёшь? Десять шиллингов в месяц, кормёжка добрая, если что – золотишка добудем

или… (боцман блудливо подмигнул) – доля в добыче. Капитан Гэп – удачливый капер.

Джуд чуть не подавился пивом. Вот и мечта к порогу пришла, да, как водится опоздала.

– Благодарю вас сэр за щедрое предложение, но не могу принять его.

Боцман сплюнул:

– Перекупили, суки! Сколько хочешь, приятель? Пятнадцать шиллингов? Двадцать?

Вместо ответа Джуд приподнял дохлого альбатроса. Волна вони прокатилась по комнатушке, боцман

повёл носом, но стерпел:

– Так это… поэтому и берём. Эх ты, салага… если возишь на борту проклятого, значит точно

вернёшься в гавань. По рукам?!

Недолго думая, Джуд хлопнул по широкой ладони боцмана. Взять под мышку сундук было делом

минуты…

«Арабелла» и вправду была красива. Да, палубу не отдраивали до блеска, стволы пушек не натирали

мелом, да и почистить сапоги матросы порой забывали, но зато все они щеголяли обновками – кто

суконными куртками, а кто и бархатными камзолами на голую грудь. У кого-то из-за пояса торчали

пистолеты, у кого-то сабли и кортики. Настоящий капер. Вот только Джуду там не обрадовались. Вместо

общего кубрика его гамак подвесили в крохотной кладовой, еду, словно офицеру какому приносили туда же,

а делать не надо было почитай ничего, и в драку ни разу не брали. Матроса Хамдрама назначали

смотрящим, чаще всего по ночам, когда в колыхании чёрноты было не разглядеть ни зги. Однажды в шторм

приказали самолично вышибать у бочонка дно и лить масло в волны – Джуд испугался, не бросят ли самого

в море, но обошлось. На обратном пути приставили караулить трюм, полный лепечущего и стонущего

товара. Половина чернокожих отправилась в море вперёд ногами, таскать трупы Джуд подрядился

добровольно – никакая зараза к нему не липла, а невольники при виде белого человека с дохлой птицей на

шее, становились кротки, как голуби. Команда Хамдрама сторонилась – отчасти из-за зловония и червей (за

год плаванья падаль не изменилась, словно чёртова альбатроса убили неделю назад) отчасти из-за «особого

отношения». Унылый Джуд подозревал, что мог вообще отказаться от работы. Он пробовал заговаривать с

ребятами, ставил выпивку в портовых кабаках, но ничего теплее «Привет, Хамдрам» не сумел добиться.

Единственное, что отравляло жизнь (не считая вечно зудящих груди и шее) были кошмары. С одной

стороны все раны заживали легко и быстро, с другой Джуд подозревал, что вполне смертен, с третьей –

живучесть и вправду обещала мучительную агонию, если придётся дохнуть от жажды или тонуть. Да, и

шлюхи все до одной отказались иметь с ним дело, даже за золото. А брать силой вопящих рабынь Джуду

было противно. По возвращении в Бристоль Хамдрам списался на берег обладателем небольшой но вполне

существенной суммы – хватило и подновить гардероб и выпить и даже отправить кое-что в Ливерпуль

мамаше и малышне. Рейд оказался удачным, «Арабелла» хорошо заработала и потеряла всего пятерых

моряков. Поэтому, когда Джуд, отдохнув с недельку в знакомом «Отсоси у адмирала» начал думать, куда

плыть дальше, сразу четыре судна захотели его на борт.

Так и пошло – Джуд мотался от корабля к кораблю, не старея и почти не меняясь. Долгим рейсам со

временем он стал предпочитать плаванья вдоль побережья. Однажды ему повезло две недели скитаться по

океану в шлюпке с бочонком воды и сумасшедшим плотником, и страх мучительной смерти навсегда отбил

у Хамдрама любовь к дальним странствиям. Друзей у него так и не появилось – люди сторонились Джуда,

словно проклятье передавалось касанием, как проказа. От скуки он выучился читать и писать и на Пасху и к

Рождеству сочинял долгие письма матушке – навещать её Джуд отказывался, всякий раз под новым

предлогом. Мэри Хамдрам отвечала, точнее диктовала ответы дядюшке Филу – старушке было уже под

семьдесят, но ругалась она, как истинная торговка рыбой. Пару раз Джуд подумывал, а не добраться ли в

самом деле до Рима, как советовал капеллан церкви святого Марка, но ни разу морские дороги не доводили

его до стен Вечного города – то таможня не даст добро, то добыча богатая по пути встретится. Жизнь

тянулась ни шатко ни валко, одиночество утомляло, деньги не радовали и даже несокрушимая крепость

здоровья начала раздражать – с такой завистью косились колченогие дряхлые сверстники на стройного и

плечистого, хотя и напрочь седого, сорокапятилетнего молодца.

…Рейд «Святого Брандана» ожидался самым обыкновенным. Полные трюмы тюков с шерстью,

тридцать два человека команды, всего-то от Дублина в Лондон со склада на склад довезти товарец. Конец

июля, время спокойное, бури редкость, харчей хватает, да и спешки никакой не должно быть. Команда

прекрасно справлялась с несложными вахтами, Джуду даже не надо было трудиться – сидел себе на мешках

в тенёчке, вырезал из вересковых корней заготовки для трубок или просто дремал. Запах дохлого альбатроса

от жары становился острее, но Хамдраму было давно плевать и на падаль и на всех, кто вынужден её

нюхать. Особенно часто ему хотелось плюнуть на молодого капитана О'Гэри. Этот говнюк был из тех, что

заставит команду носовыми платками палубу вычищать, если заняться нечем. К Хамдраму он не придирался

от греха подальше, остальных гонял как акула дельфинов. Не проходило и дня, чтобы кого-нибудь не секли,

а уж зуботычины сыпались на команду, как из ведра. К тому же О'Гэри был скуп, как чёрт и способен был

месяц изводить человека за разбитый кувшин или утопленное весло.

Особенно часто доставалось братьям Шепардам. Старший, Дуг, слыл хорошим матросом,

выносливым, смирным и очень сильным. Младший, Роб – сущее недоразумение. Юнга из парня вышел как

парус из носового платка. То уронит тарелку с супом, то забудет почистить капитанские сапоги, то

заглядится на волны и утопит по рассеянности кисет доброго табака. Щуплый, тонкий, сероволосый

парнишка походил скорее на мокрого воробья, чем на будущую грозу морей, да и выдержки ему не хватало.

Во время порки Роб визжал, выл, и, случалось, плакал. А Дуг любую обиду переносил кротко, как ломовик-

першерон – чем и доводил капитана О'Гэри до белого каления.

Повод для нынешней экзекуции был как водится высосан из адмиральской бочки. У старика

О'Догерти пропала серьга. Золотая серьга кольцом, знак успеха и доблести моряка. Скорее всего у цацки

разомкнулся замочек и она завалилась в какую-нибудь глухую щель, но О'Гэри, услыхав о пропаже заявил,

что ему на борту хватает четвероногих крыс, а двуногие могут плыть на все четыре стороны. И приказал

тащить на палубу матросские сундучки – мол, сейчас и посмотрим, а как пропажа найдётся, вор на месте

получит свой рацион свежих линьков. Команду исполнили неохотно – на сундучки ни замков ни засовов не

вешали и даже у распоследних ворюг хватало совести не запускать туда лапу. Боцман Йорген попробовал

отговорить капитана – идти поперёк обычая значило провоцировать недовольство матросов. О'Гэри упёрся

со всем ирландским упорством и приказал Дугу Шепарду обыскать вещи. Дуг отказался.

Сундучки в итоге каждый матрос выворачивал сам, под прищуром жадного ока О'Гэри – естественно,

никакой серьги не нашлось и никакого ухищенного корабельного барахла там не прятали. Злой как чёрт

капитан приказал устроить наказание тотчас, не дожидаясь традиционной понедельничной порки, когда

матросы получали разом за все проступки прошлой недели. Спокойного как всегда Шепарда привязали к

фок-мачте, боцман неспешно взялся за дело. Джуд без особого интереса следил, как вспухают рубцы на

широкой спине моряка. Он видел, что боцман отвешивает удары вполсилы. Капитан тоже это заметил.

Йорген получил в челюсть, не отходя от мачты, и благоразумно укатился под снасти. Линёк лёг в ладонь

капитана так метко, словно вместо расшитой галуном шляпы О'Гэри носил красный колпак с прорезями для

глаз. Желваки заиграли на загорелых скулах ирландца – Джуд почувствовал, до чего ж капитану хочется

исхлестать в кровь белую спину наказанного. Но раз взявши палаческий кнут до скончания дней не отмоешь

рук… О'Гэри хорошо это помнил, поэтому смог сдержаться. Пару раз хлестнул мачту, показывая «Вот так

пороть надо» и прошёл взглядом по угрюмой толпе матросов.

– Юнга Шепард, ко мне!

Понурый Роб сделал два шага вперёд, грязные щёки мальчишки были мокры.

– На! – О'Гэри протянул юнге линёк, – Бей! Ещё двадцать четыре осталось, парень.

Джуд чуть пожал плечами – поганое дело. Мальчишка вырастет редким мерзавцем, попробовав

братней крови, и при первом удобном случае продаст самого О'Гэри… такие истории Хамдрам уже не раз

видел. Эх ты, Роб… стоило время от времени подкидывать парню то яблоко то кусок сухаря… жаль тебя,

дурака, сам такой был.

Какой-то особенно жалкий в своём огромном буршлате Роб ухватил верёвку и шагнул к брату. О'Гэри

широко ухмыльнулся:

– Давай! Высечешь от души – в Лондоне младшим матросом сделаю, шиллинг в месяц прибавлю.

Верёвка медленно поднялась и опустилась до палубы.

– Давай, Шепард! Будь мужчиной! В оттяжечку, с плеча, ну!

– Нет, сэр.

От удивления Джуд подавился табачной жвачкой. Этот салага стал возражать капитану? О'Гэри тоже

сперва не поверил своим ушам:

– Выполняй приказ Шепард, мать твою. Делай, что говорят, медуза вшивая!!!

– Нет, сэр! – губы мальчишки тряслись, на глазах стояли слёзы, он отчаянно замотал головой, – Не

буду, сэр, ни за что не буду!

Одним ударом капитан сбил Роба с ног и начал пинать сапогами, хрипя ругательства. Матросы

молчали. По закону слово капитана на корабле верней Библии, а юнга имеет не больше прав, чем

корабельный кот. По деревянным доскам палубы расплылось пятно крови. Наконец капитан выдохнул и

отступил. Избитый Роб приподнялся – парень лишился переднего зуба, один глаз быстро заплывал, бледное

лицо было перепачкано соплями и кровью. Встать, цепляясь за снасти, ему удалось не сразу.

Свирепый О'Гэри поднял линёк и швырнул в мальчишку:

– Вперёд, сволочь!

Привязанный Дуг изогнулся, насколько позволяли верёвки:

– Роб, пожалуйста, сделай это!!!

Мальчишка уцепился за такелаж и вспрыгнул на борт. От страха и боли он похоже ополоумел,

единственной мыслью стало удрать от мучителя. Балансируя на канатах, юнга наконец завопил в голос,

покрыв капитана грязной и неумелой бранью. У О'Гэри от злости побелел кончик носа.

– Юнга Шепард, я приказываю спуститься и выполнять команду!

Роб, похоже его не слышал. Тогда О'Гэри достал из-за пояса пистолет и прицелился в парня:

– Слезай или сдохнешь!

У Джуда сжалось сердце – капитан и вправду мог пристрелить парня. Вот сейчас упадёт Роб в синее

море, помрёт без исповеди и станет чайкой. Белокрылым альбатросом, из тех, что парят над мачтами и

просят, чтобы их помнили…

– Не стреляй!!! – Джуд рванулся вперёд и ударил капитана под локоть. Огорчённая пуля ушла в

паруса. О'Гэри (недаром он был капитаном) рванул второй пистолет и пальнул не целясь, благо Хамдрам

был совсем близко. Пуля попала в дохлого альбатроса. Это было чертовски больно – словно в грудь

запихнули раскалённую кочергу. Джуд упал, изогнулся дугой в пароксизме, почти теряя сознание. Верёвка

сдавила шею узлом, с полминуты не получалось вздохнуть. А потом наступило блаженное чувство свободы.

Тело сделалось лёгким, как пёрышко, в голове просветлело. «Я наконец умираю» улыбнулся счастливый

Джуд, «Отче наш иже еси… что?!!!». В уши ему ударил звериный вопль капитана. Открыв глаза, Хамдрам

увидел: О'Гэри катается по палубе, пробуя отодрать от лица разъярённую мёртвую птицу. …Деньги – в

Бристоле, у старика трактирщика, в сундучке гроши, до берега две с половиной мили… Джуд Хамдрам

сбросил буршлат, сапоги, одним прыжком вскочил на борт и бросился в море.

Он очнулся уже на пляже. Мелкий белый песок, ослепительно синее небо, старый вяз у дороги,

холмы, покрытые мелкокурчавой зеленью, силуэт невысокой зубчатой башни у горизонта, в кустах

терновника заливается неугомонный дрозд. Свобода! Волны смыли проклятый запах и мерзких червей, шея

выпрямилась, на груди больше ничего не висит и царапины на руках кровоточат, саднят от слоёной воды…

Ему сорок пять лет, он свободен и жив и не станет летать над морем, оглашая пучину вод криками о

спасении. «Кто родится в день воскресный, тот получит клад чудесный». Джуд Хамдрам, ты счастливчик! –

улыбнулся он себе, отжал одежду, связал шнурком седые волосы отправился куда глаза глядят по

немощёной, жёлтой от пыли дороге.

До Бристоля он шёл почти месяц, ночевал то в хлеву, то в сарае, то под кустом благо лето. Кормился,

чем бог пошлёт да человеки помогут. Добрым людям говорил, что попал в кораблекрушение и чуть не

утонул (второе было недалеко от истины). В Бристоле он первым делом сходил в церковь святого Марка

поставить свечку и помолиться за счастливое избавление. Не удержался потом – уже выйдя из храма

показал кукиш мрачным зубчатым шпилям (жаль, давешний священник уже лет десять как помер). В

«Отсоси у адмирала» Хамдрам гулял две недели – днём пил, по ночам таскал в комнату девок. Потом купил

себе новый кафтан (никаких буршлатов!!!), зашил в пояс золотые монеты, обзавёлся брыкливым,

выносливым мулом и, словно принц, поехал домой в Ливерпуль. Успел и матушку повидать и получить от

неё свежей треской по морде и даже благословить невесту – в первый день по прибытии он направился к

свахе и через месяц был уже неплохо женат – на рябой, большеротой но зато работящей, верной и доброй

девице.

Через год жена принесла ему первого маленького Хамдрамчика. Счастливый Джуд отметил разом два

праздника – появление наследника и открытие кабачка «У счастливого альбатроса». Только здесь подавали

пудинг по-йоркширски, по-шотландски, по-уэльски и а-ля-королева, только здесь наливали пиво пяти

сортов и особый, чёрный матросский ром, только сюда почтенные супруги спокойно отпускали мужей – все

служанки в «Альбатросе» блюли себя для замужества, и, надо сказать, делали хорошие партии. Владелец

процветающего трактира господин Джуд Хамдрам дожил до глубокой старости, пользуясь любовью

соседей, как человек немногословный, справедливый и щедрый. Он любил поплясать и полакомиться, по

утрам прогуливался вдоль квартала, желая соседям доброго дня, подкармливал бедных детей и бездомных

кошек, всегда находил работу бродяге, если тот стучался в обитые дубом двери трактира с просьбой о

помощи. И единственной странностью почтенного трактирщика было, что Джуд наотрез отказывался

подходить к морю ближе, чем на пушечный выстрел. Умер он тихо, в окружении семерых сыновей и

бессчётного числа внуков.

Старший сын унаследовал дело… Да, сэр, я уже пятый Хамдрам – владелец «Счастливого

Альбатроса» – и батюшка мой и дед разливали здесь пиво. И мы строго блюдём обычай – первый гость, что

постучится к нам утром Птичьего Вторника, получает выпивку и еду бесплатно, лишь бы вспомнил добрым

словом душу Джуда Хамдрама, а заодно и всех тех моряков, что сгинули в море без покаяния. Я смотрю, вы

из тех джентльменов, что прибыли на яхте из самого Лондона и изволили с утречка веселиться, в воздух

постреливать… да-с, слыхали. Уважьте нас добрый сэр, не побрезгуйте угощением. Что желаете? Рома?

Мяса? Сию минуту.

Шустрый трактирщик умчался за стойку – выискивать самый чистый стакан и особенную тарелку для

знатного гостя. Джентльмен – молодой и лощёный лондонский денди остался неподвижно сидеть за низким

столиком, покрытым пёстрой скатёркой. В голубых словно волны глазах джентльмена чайкой билась какая-

то мысль. Он достал из кармана жилета элегантный швейцарский ножик, одним щелчком открыл лезвие и

осторожно провёл им по мякоти нежной ладони. Капли крови упали на скатерть – одна, две, три. Узкий

шрам зарастал.

Ясный сокол

Соловьи разорялись, будто май заплатил им за песни. Ночь выдалась жаркой – первая по-летнему

жаркая ночь в году. От стены пахло терпкой смолой, кое-где проступали янтарные капельки. Дом срубили

на скорую руку. Бог даст, лет через двадцать встанут каменные хоромы, а пока надлежит быть

трудолюбивыми пчёлками, обустраивать будущее гнездо. Будущий город. Княжество. Бог шутник, почему

бы ему князю Борису, младшему сыну Романа Черниговского, не поставить свой стол да не сесть на нём

прочно? Пускай старшие братья грызутся за золотой кусок, ему покамест хватит простого чёрного хлеба.

Только хлебушек уберечь надо – на каждый ломоть по десять ртов жадных. Болгарин проскачет – дай.

Половец прибежит – дай. Гонцы от Киевского князя придут – дай, а ведь что ни год в Киеве – новый князь.

То Ростиславич, то Святославич, а мира нет и покоя нет. И поди тут сбереги детинец-город, дай на ноги-

валы подняться, чтобы злой тур копытами по полям не прошёлся. С единой белки семь шкур не снимешь…

А, заррраза. Князь скинул с лавки босые ноги, потянулся с хрустом, нашарил на столе крынку, глотнул кваса

и сморщился – тёплый. Сон ушёл. А за окном колыхалось марево сумерек, темнели голые стволы яблонь,

где-то лениво перебрёхивались собаки – ночь отступала в берлогу, но серая её морда ещё лежала на холмах

Ладыжина.

Неторопливые слова молитвы проговорились спешно. Стоило дрёме стечь вслед за последним

«аминь», как пришла тревога. Князь Борис был здоровым двадцатипятилетним мужчиной, бессонница

посещала его очень редко – и никогда зря. По смуглой коже пошли мурашки, князь передёрнул плечами,

вспоминая, как осьмилетним отроком, перебудил дядьку, слуг, братьев, с плачем требуя утекать поскорее –

сон видел. По счастью дядька Рагнар был опытный и выставил княжичей во двор, кого словом, а кого и

тяжёлой дланью. А тут и соколы налетели, Брячиславичи, Романовы племянники. Борис помнил, как

страшно кричал отец, занося меч, как визжали осатанелые кони, как пламя перекинулось на застреху, как

бесцельно, жалобно звонил серебряный колокол и вдруг восхитительной музыкой откликнулся лязг и топот

поспешающей старшей дружины... Брячиславичей быстро уняли, кого в монастырь, кому отрубили лишнее.

Только матушку было уже не вернуть – с перепугу она начала рожать прежде времени, да так и не

разродилась. И отец надорвался – он прожил ещё без малого десять лет, сделал двух меньших братьев с

черноокой кипчачкой, но прежним Ярым Романом так и не стал…

Льняная рубаха прильнула к телу, влажному от ночного пота. Искупаться сходить что ли? С крутого

берега да к Бугу-батюшке в сини волны. Борис хорошо плавал и любил воду, в отрочестве он мечтал даже

ходить по морям на своей ладье. Матушка рассказывала как поочерёдно, словно лебединая стая, отплывали

из гавани Константинополя белопарусные дромоны, как мерно, слаженно опускались и поднимались вёсла

под руками загорелых гребцов, как ветер раздувал флаги, и качалась деревянная палуба. Отрок больше

любил сказы о битвах, залпах стрел, волнах греческого огня. Мать смеялась – греческий огонь у тебя в

крови, милый. Вправду – Борис уродился смуглым, черноглазым и медно-рыжим, хоть костёр от волос пали.

И сестра его, Зоя-Заюшка, удалась златовласой, бронзовокожей красой – даром, что ли её берёт Даниил

Белецкий, после Яблочного Спаса и свадебку отгуляем.

В ближней горнице шевельнулся горбатый забавник Боняка – преданный словно пёс, он всегда

норовил сопровождать господина. Но князь отстранил раба. И сонному гридню велел оставаться у хором,

сторожить домину. Опоясался только ножом, свистнул Серку, и пошёл по росистой тропке, босиком по

корням и глине. Одиночество зверя в лесу, полном шорохов хищников и добычи, манило Бориса,

притягивало, словно свеча притягивает бестолковых маленьких мотыльков. Он хотел бы быть быстрым

пардусом или соколом или волком… Но человеческое оставалось сильнее, негоже крещёному бесовским

блудом маяться, даже в мыслях. А вот в том, чтобы кинуться сильным телом в тугие, тёмные волны, греха

не было. Князь долго плавал, разрезая руками воду, нырял, словно рыба в заходящей луне, со смехом

пробовал ловить серебристых рыбёшек. Он углядел краем глаза, как играют в корнях водяницы, жаль чудо-

девки исчезли стоило ему приблизиться. Чур их. Серко тихонько лежал на берегу, сложив лобастую башку

на лапы – прав был братец, волчья кровь течёт в этой собаке. Князь сел рядом, запустил пальцы в

желтоватую жёсткую шерсть, пёс вздохнул и придвинулся ближе, согреть ноги хозяину. Третий месяц как

разлучённый с семьёй, Борис скучал по жене и детям, но Янушка собралась оставаться в Дорогобуже до

полного выздоровления матери.

Прохладный туман поднялся с воды, окутал длинные ветви яворов и далёкие дубы. Птичий хор

засвистал с новой силой, ему откликнулись ранние петухи. Небо было уже почти светлым. Князь оделся и

неспешно пошёл назад. Мощный тын городища наполнил Бориса гордостью – семь лет назад на

ладыжинских холмах у слияния Буга и Сальницы стояла кучка дворов, кое-как отгороженных. Место вроде

хорошее – и для хлеба и для пчёл и для рыбы и для торговых путей – а почитай пустовало. Болтали, мол,

при Владимире-Солнышке старый Ящер летал в тех краях, похищал себе девок, а кто против вставал –

вместе с хатами жёг. Потому и селились здесь неохотно и дочерей выдавали замуж, едва дождавшись

первой крови. Взяв под руку Ладыжин, Борис пообещал, что сам пожжёт или вразумит батогами всякого,

кто про бесов поганых сказы сказывать станет. А, подумав чутка, побалакал с Бонякой и первым делом, ещё

до княжьего двора, поставил деревянную церковь святой Софии и крест вызолотил – пусть бережёт. Красота

вышла несказанная – храмина, хоромы, терем девичий, дом дружинный. И народ подселяться пошёл –

запалили огнища, распахали поля, посадили черешни с яблонями, бурёнушек завели, коз, лошадок. Ловкие

охотники повадились бить куницу, бобра и выдру, коих в чащобах водилось несчитано, бортники собирали

душистый липовый мёд, рыбаки коптили, а потом везли на продажу копчёных голавлей, рыбцов и лещей.

Кузню поставили, мастеровитого коваля Янка с собой привезла из Дорогобужа. Завести б ещё стеклодувню,

делать пёстрые бусы, обручья, посуду дивную... Рассеянный взгляд князя прошёлся по двору. Ставни

высокого девичьего оконца отворились с лёгким скрипом. Из светлицы Заюшки неуклюже выбрался

крупный сокол. Очень большой. Переступил лапами, резко крикнул – и спорхнул с подоконника в ночь. Это

ещё чья птица?!

Изумлённый Борис поспешил в покои. Гридень у дверей девичьего терема дрых, как свинья. Сенные

девушки, подружки сестры и старая няня тоже спали вповалку по горнице. Сердце князя сжалось в тревоге.

Что с сестрой? Он рывком распахнул дверь и увидел Заюшку, простоволосую, в просторной белой рубахе,

стоящую у окна. Сестра повернулась на шум, полыхнула испуганными глазами – и вдруг с ошеломляющей

ясностью Борис разглядел то, что не мог различить под парадными вышитыми одеждами – круглый, тяжкий

живот. Князь взмахнул кулаком, сестра молча упала перед ним на колени. Ещё минута и он мог бы её убить.

Сестру. Заюшку. Мамину дочку. Насмерть.

Дверь светлицы князь чуть не вышиб. Сонных клуш растолкал пинками. Гридню, не удержавшись,

врезал сплеча – бабы дуры, а эта дрянь воин княжий. Чтоб никто не входил в терем! Чтобы мышь не

пробежала, муха не пролетела!!! Баб дурных выпускать по бабьим делам, но при входе проверять каждую –

что с собой тащит. А Зою – запереть на два замка и затворить окна… «раньше запирать надо было»

отозвался внутренний голос. Господи, помяни кротость царя Давида, прости и помилуй мя, прости и

помилуй и её дуру грешную. С дальней улицы переливисто задудел берестяной рожок – пастухи собирали

стадо на молодую травку. Словно в ответ зазвенел колокол, созывая народ к заутрене. Помолиться бы

стоило. Князь покойно отстоял службу, повторяя за стареньким, тихоголосым батюшкой слова молитв.

Запах смолы, ладана и курений, свет свечей и особенный, храмовый, мирный покой чуть утешили душу,

гнев спал. Но исповедаться не хотелось – был грех, и, скорее всего ещё будет. Ох, Зоя-Заюшка, как же нам с

тобой быть?

Завтрак в горло не шёл – Борис едва пожевал пшенной каши с изюмом, погрыз куриную ножку и

отставил еду, удержавшись от сладостного желания смахнуть плошки на пол и велеть высечь толстую

повариху – просто так, чтобы стравить злость. Зато конюхам перепало – и за плохо заплетённые гривы и за

сено вместо овса (хотя сам же велел поберечь) и за драку между Чалым и Вороном. Любимый княжеский

жеребец оказался покусан и ушиб ногу – пусть холопы и отдуваются. Олухи! Старшому боярину Давыду

Путятичу Борис устроил такую выволочку, что старый вояка чуть не бросил на крыльцо перевязь вместе с

мечом. Чтобы мои гридни на посту спали? Быть такого не может!!! Сам лично! Обойду! Проверю! Шкуру

спущу!!! Землекопам, копошащимся на валу тоже досталось почём зря, мол рыхло кладёте, дождём размоет,

всех к Бугу снесёт. Купец из Галича, роббе Йошка Файзман, ожидавший с утра справедливого княжьего

суда и взыскания долгов с трёх дворов и дружинного гридня, порскнул прочь, аки мышь полевая, углядев

грозный лик Бориса. Многоопытный, хитрый Боняка не рисковал даже спрашивать, что случилось – просто

таскался за хозяином следом, не отставая ни на шаг. Надо будет – сам скажет.

…Проще всего было бы если б сестра вдруг преставилась. Тихо-кротко, в самом расцвете лет. Или

скромно потупив глазки подалась в монастырь – видение мол, мне было. Так в какую обитель её возьмут, с

пузом?! Даниил Белецкий суровый князь. Если в Романовичах играла византийская жаркая кровь, по бабке,

а у них с сестрой и по матушке, то Мстиславичи были чистыми северянами, плоть от плоти снегов, и били с

рассудочной, ледяной яростью. Выдай он за белоголового Даниила непраздную Заюшку – крови пролилось

бы, не утереться. И как отказать теперь? Отложить свадьбу, дожидаясь, пока родит? Девку с бабой даже

слепой не спутает. Другой сестры на выданье нет, дочери от Янки ещё малы, а приблудную княжну против

законной кто же возьмёт? Похоже, выбор один – Даниилу отписать, мол, больна Зоя тяжкой хворью –

лихоманку подхватила или гнилую горячку. Сестру с бабами до самых родов из терема не выпускать ни на

шаг, сказать, что слегла княжна. Челяди пообещать – язык отрежу, буде кто проболтается. Или в самом деле

поотрезать языки?... князь мотнул головой – чай, не половец. Как родит – в монастырь. Дитя… пусть сперва

свет увидит, там поглядим. Можно на сторону отдать. Может и мы с Янкой воспитаем, своя кровь, не

чужая…

Неожиданно князь остановился посреди улицы. Верный Серко тут же сел рядом, ткнулся носом в

ладонь. Осторожно отпихнув пса, Борис поскрёб пятернёй в затылке. А с чьею кровью смешалось

византийское золото, кто отец будущего ребёнка? Если князь или старший боярин – можно ведь брак на

брак поменять. У старшого Романовича, Святослава Черниговского, было две дочки на выданье, у среднего

брата, Михаила Уненежского, одна поспела. А не то, с половецкими ханами породнить Бельцы или в

Византию к материной родне… Поперёк телеги лошадь запряг! – взъярился на себя князь. А если

снасильничал кто Заюшку? Или по доброй воле с гриднем сошлась, с челядинцем али холопом?! Убью. Вот

тогда – убью гада, – решил Борис, и на этом ему стало легче.

– Что печалишься, свет-надёжа князь? Ночью с бродягами стакнулся, запечённого в глине ежа

откушал, а теперь чревом маешься? Или пёстрою юбкой по устам мазнуло, а медку-то и не досталось? –

хитрец Боняка тотчас заметил, что лицо князя просветлело. Привычно увернувшись от заслуженной

оплеухи, он заглянул в лицо Борису, снизу вверх, моргая выпуклыми глазами:

– Чего уж там, вижу, суров и смурен, аки Навуходоносор. Говори, князь, что за напасть.

– Пошли к Бугу, – буркнул Борис, болтать на людях ему не хотелось. А забавник и вправду что

дельное присоветует – горбатый уродец был самым умным, хитрым, бесстрашным и преданным из

челядинцев. Они сели на берегу, в тени старой берёзы с вывороченными корнями. Серко, послушный

короткой команде «сторожи», улёгся поперёк тропинки, чутко выставив уши. Боняка сел подле княжьих

ног, пристроил поудобнее горб и велел:

– Сказывай.

Забавник, казалось, нисколько не удивился. Мысль, что княжну снасильничали, он отверг – даже в

лес по ягоды Зоя ходила с девушками и бабами, кто б её хоть на час оставил одну. Надежду о родстве с

иным знатным домом он отверг так же быстро – никаких заезжих княжичей на белых конях с прошлой

осени в Ладыжине не появлялось. Зазнобы из гридней, челядинцев или упаси боже холопов у Зои не было –

сболтнули бы, девки завистливые заметили и сболтнули. Не примечалось, чтобы следила она глазами за

чьей-нибудь ясноглазой красой. Задумчива бывала последние месяцы – да. Бледна. Под глазами круги, губы

пухлые – шептались, мол, не по душе княжне жених из Бельц, не торопится она к собственной свадьбе.

– А пошли-ка мы сестру твою, князь, навестим. Глядишь, сама она что расскажет. А я тем временем

глазом по хоромам пройдусь – у меня, старика, глаз на всякое зло зорче.

…Как и следовало ожидать, Зоя молчала. Ненавидяще смотрела на брата, зыркала чёрными,

заплаканными глазами, сидела сжавшись на лавке, прикрывала драгоценное пузо. Словно не он, Борис, учил

её ногу через порог заносить и на лошадь верхом садиться, прикрывал от злой мачехи и отцова тяжкого

гнева. Что ей стоило подойти, рассказать, так мол, брате и так, любый есть у меня – отдай. Покричал бы, да,

кулаком постучал по столу, погрозился бы – и отдал. Ужели не пожалел бы единородную, единокровную,

лицом в лицо – матушку?! Сухая цепкая ладошка Боняки дёрнула князя за рукав:

– Глянь.

Забавник протягивал князю горсть перьев. Пышно-белых с тёмными кончиками, просто белых,

тёмно-серых, длинных и заострённых. Потом рука указала на подоконник – свежее дерево прорезали

глубокие, узкие царапины, словно бы следы хищных когтей.

– Ножи острые в ставни воткни, князь. Чем больше, тем лучше. А во двор и на крышу терема –

гридней с луками и самострелами, всех собирай, мало не покажется.

Зоя охнула и повалилась без чувств.

– Правду говорю, вишь! – зло ухмыльнулся Боняка.

Ввечеру засада была готова. Зою заперли в дальней горнице. Ножи воткнули. Гридней с луками

рассадили, боярин Давыд самолично засел у крыльца с самострелом. Князь препоясался добрым мечом,

надеясь на добрую сечу. Ночь была лунной, светлой – явится кто, сразу встретим со всем

гостеприимством… Князь с дружиной просидели всем скопом с заката до первых петухов, тетивы у луков

отсырели, одежда вымокла от росы. И вторую ночь просидели. И третью. С недосыпу вои ходили злые,

словно цепные псы, у холопов чубы трещали от княжьей ласки, а Боняка старался не показываться лишний

раз на глаза Борису. Но был упорен, настаивал – надо сидеть.

На четвёртую ночь полил дождь. Мелкий, серый холодный дождь, от которого враз покрывается

ржавью кольчуга. Гридни ворчали, почти не скрываясь, луки держали спущенными, стрелы прятали в

кожаных колчанах. И когда в отворённые ставни с криком грянулась птица, никто не успел выстрелить. Нет,

она не упала и не улетела – распахнула огромные крылья, и опустилась во двор. Тёмные капли крови

стекали по белым перьям. Это был сокол. Очень большой и очень сердитый сокол с крючковатым, острым

клювом. Кто-то из младших гридней, завопив, прыгнул с крыши в крапиву, остальные лихорадочно

натягивали тетивы, ожидая команды. Птица щёлкнула клювом, заклекотала, подпрыгнула, кувырнулась

через голову, и князь Борис пожалел, что он не сопливый отрок, которому можно бечь по мокрой крапиве в

мокрых штанах. Тур, огромный мохнатый тур, с загнутыми рогами и длинной, волнистой, густо-синею

шерстью возвышался посередь двора. От зверя веяло дикой мощью, могучей и страшной силой. Нутром

князь понял – _это_ нельзя из луков. Только в честном бою, равный с равным. Очень медленно Борис

расстегнул пояс, совлёк кольчугу, снял островерхий шлем. Нож и голые руки. Он был красив, молодой

ладыженский князь – рыжекудрый и смуглый, как мать-гречанка, с мощным торсом, литыми плечами и

неожиданно узкими, почти девичьими запястьями. Он был быстр, отважен и удачлив в бою, он стоял на

своей, родовой земле и ничего не боялся. Ну, зверюга, давай!!! Кто кого?

Ярый тур устремился в атаку, наклонив голову. Князь рванулся наперерез и ухватил зверя за рога.

Они встали – сила на силу, воля на волю. В глазах у Бориса мутилось, дыханию стало тесно в груди.

Казалось, напряжённые мышцы сейчас порвутся, спина хрустнет, и зверь пойдёт по человеку копытами.

Сквозь собственный натужный хрип он услышал, как орёт Боняка «Стой, князя зацепишь!» – и оттолкнулся

ладонями от рогов, отшагнул «Не стрелять!!!!». Тур за ним не пошёл. Он стоял и смотрел прямо князю в

глаза синими, пронзительными очами. «Словно звёзды глядят из колодца» – некстати подумал Борис. Во

дворе встала мёртвая тишина, гридни словно боялись дышать, даже капли дождя опускались на землю

неслышно. У огромного зверя вдруг подломились ноги, он грянулся ниц – чтобы подняться – нет не добрым

молодцем, а могучим, кряжистым, немолодым уже мужиком, с широченными плечищами и короткими

кривыми ногами. Копна полуседых волос закрыла лицо, он совсем по-звериному мотнул головой, убирая

пряди со лба. Глаза у чудища остались прежние – синие и глубокие. Неожиданно он поклонился князю – в

пояс, как равный равному:

– Отдай за меня сестру, светлый князь! Вено дам, какое ни пожелаешь. Отслужу службу, какую

запросишь. Отдай!

– А кто ты таков, что сестру мою в жёны просишь? Кто отец твой, кто твоя мать? Почему не пришёл

со сватами, а прокрался в светлицу, как тать? – давний обычай подсказывал Борису слова.

Незнакомец усмехнулся и чуть ссутулился, словно ждал нападения:

– Волх я. Серый Волх, сын Любавы Олеговны, из переяславских Ольговичей.

– А отец-то твой кто? – неожиданно встрял Боняка.

– Отец? – Волх замолчал надолго, словно пробуя на вкус тишину, – Бог мой отец. Старый Ящер,

летучий змей.

Одинокая стрела просвистела над крышей и ушла в темноту. Гридни попятились. Борис понял – ещё

минута и во дворе будет бойня. Бесова сына, может, они и сложат, но на этом князь лишится дружины. И

хорошо, если голову сохранит.

– Стоять! – рыкнул он на парней, – всем стоять, сволота! Поперёк князя из пекла полезли?! Щит к

ноге!!!

Шестеро старших гридней тотчас выстроились подле ворот, уткнув в землю острые концы щитов.

Остальные сгрудились за живой стеной, целя стрелы.

– Добро. Держите строй. Молча. Князь говорит.

Хмурый Волх стоял совершенно спокойно, словно железо не могло его уязвить. Но Борис видел

глубокие, сочащиеся кровью царапины на груди и плечах богатыря – не иначе как об ножи в ставнях. Князь

глубоко вдохнул, чтобы спутанные слова улеглись в голове нужным порядком.

– Значит так, Волх сын Любавы… Виру с тебя возьму и немалую. Сестру княжью поял, как холопку

безродную, семье позор принёс, Белецкому князю свадьбу сгубил, против чести пошёл. Стены мне поставь.

Каменные. Вокруг Ладыжина. Чтобы ни огонь, ни вода, ни дерево ни враги лютые их порушить не могли во

веки веков…

Волх легонько повёл бровями:

– За белы камушки сестру продаёшь? Хорошо... Через три дня, князь, будет тебе стена. Ни огнём, ни

водою ни вражьей силой её не взломят.

– Я не договорил, Волх сын Любавы. Я, князь Борис Романович, крещёный, верю в Христа,

Богородицу и святых. Отец наш, князь Роман Ингваревич Черниговский отошёл ко Христу, и княгиня-

матушка Ирина Феодоровна почила в бозе, и князь Ингвар Святославич Черниговский и отец его и дед и

прадед… И сестра моя, княжна Зоя Романовна не пойдёт за бесьего сына плодить нехристей-чертенят.

Хочешь взять её в жёны – прими Христа. И веди сестру под венец в церковь, как положено у добрых людей.

Нехороший взгляд Волха упёрся в переносицу князю:

– А если я скажу «нет»? Я сильней тебя, князь, и сильнее твоей дружины. Разметаю по брёвнам тын,

стопчу твоих воев и уйду себе в лес с сестрой твоей на плече… Что поделаешь?

Низкий голос Бориса был тяжёл словно молот:

– Не уйдёшь. И не скажешь.

Волх ссутулился, наклонил голову, сжал пудовые кулаки… на какой-то момент Борису показалось,

что битва всё-таки будет. Но вот тяжёлые плечи поникли:

– Хорошо. Приму крест. Но и ты, князь, обещай, что пройдёшь со мной по лесу, в ночь перед тем, как

я в церковь отправлюсь. По рукам?

Князь ударил ладонью о широкую, как подушка, десницу. Тут же Волх отпрыгнул назад,

кувыркнулся и взмыл вверх серым соколом. Никому из дружинников, к счастью, не взбрело в буйну голову

пальнуть вслед. Разом ослабнув, князь приказал Давыду Путятичу расставить караул и побрёл в девичий

терем. Исстрадавшаяся Зоя металась по горнице, мало не обезумев. Борис обнял её как в детстве, удержал

вырывающееся, горячее тело, неловко чмокнул в золотую макушку:

– Всё хорошо, Заюшка. Жив твой сокол, целёхонек. Бог даст – и свадьбу сыграете.

В распахнутых глазах Зои попеременно сменились недоверие, испуг, радость:

– Правда, брат?

– Да. Счастлива будешь, любит он тебя крепко.

Зоя тут же заплакала. Бабий глупый обычай – горе в дом, надо слёзы точить, счастье в дом, тоже

солёной росой умоешься. Князь машинально гладил сестру по мягким, пахнущим мятой кудрям и думал об

одном – как бы не упасть прямо в горнице. Поединок со змеевым сыном забрал все силы. Он передал

Заюшку на руки сенным девушкам, кое-как спустился во двор и побрёл в свои покои. Верный Боняка

выскочил, словно таракан из подпечья, князь заплетающимся языком поблагодарил раба и уснул, не

дождавшись, пока челядинцы снимут с него перепачканные мокрой глиной, тяжёлые сапоги. Из глухого сна

князя вырвал перепуганный отрок:

– Князь-батюшка, ступайте поглядеть, что за городом деется!

…Значит не приснилось. Сонный Борис даже не стал обуваться. Он вышел со двора, поднялся на тын

у ворот – и слова молитвы сами легли на губы. Раз за разом князь повторял «Отче наш» вперив взгляд в

чёрный вспученный холм, из которого поднимался белоснежный, словно младенческий зуб, первый зубец

новой крепости…

Отец Викентий поспешил князю навстречу, едва Борис вошёл в церковь. Кроткий старый священник

был смертельно напуган, у него тряслись руки. Он бормотал что-то о гонце в Лавру, молебствии и защите от

дьявольских козней. Узнав, что беса привадила Зоя – пообещал отлучить её вместе с семейством от церкви.

А, услышав про княжью просьбу и вовсе пришёл в неистовство, затопал ногами и закричал слабым голосом,

что без патриаршего благословения о таком святотатстве, бесовской пакости и помыслить-то грешно.

Упираясь ладошками в княжью грудь, старик вытолкал Бориса из церкви и громко захлопнул за ним дверь.

Дело запахло скверно. Князь уже осознал, что столкнулся с силой превышающей и его могуту и его

разумение. О прежних богах, тех, кого скинул в Днепр князь Владимир, он слышал – немного, но слышал.

Мелкой нечисти – купалок, полуденниц, леших, гуменников, банников – навидался вволю. Украдкой,

мельком, из укромного уголка, но видал, и как шутят они над людьми, и как блазнят и как по лесу водят

легковерного бедолагу. Про вовкулака однажды рассказывал дядька Рагнар – у его батюшки в дружине был

норвег, который прыгал через ножи, только он однажды взбесился, пошёл грызть лошадей, и его порубала

дружина. А вот старые сказки – о жуткой, безглазой Коровьей смерти, о змее-Ящере, о гневливом Перуне-

громовержце, о матери Живе и весенних плясунах Лёле с Лелем – казалось канули в прошлое, растворились

по рекам, затерялись в чащобах и глухомани. Как повторяла матушка «Кто пшено в горшок сыпал, тому и

кашу варить».

– Дай бог светлому князю дожить до ста двадцати лет и ни одного дня из этих лет не печалиться так,

как от нынешних горьких забот! – роббе Йошка, похоже, решил, что нашлось подходящее время напомнить

о своих должниках. Князь уже дважды выслушивал его пространные, витиеватые жалобы и решение давно

принял.

– С Дедюхи Волчка возьмёшь свои восемь гривен. Будет рыпаться – скажи, князь приказал платить. С

Белоярова дыма – шесть гривен, они надысь двух теляти продали, при деньгах. С Василья Гвоздя – мехами,

нету у него серебра. А вдову Ростиславлеву брось. Сам знаешь, брать с неё нечего, а в рабы ни её ни детей

не отдам.

– Ай, князь, до серебра ли тут, когда в городе суматоха. Как говорил мудрец: маленькому рыбаку

достаётся большая рыба…

– Нет мне дела до твоих мудрецов, нехристь! Получи свои деньги и проваливай с богом.

– Как говорил мудрец, – Йошка проворно отпрянул и продолжил – с поганой собаки и репьи хороши.

Беда у тебя князь и немалая, разве чудом сумеешь выбраться. Когда реб Иегуда в Кракове пробовал делать

голема и ошибся в пятой букве имени бога…

– И цидульки твои поганые мне не нужны!!! – рявкнул Борис.

– Замолкаю! Замолкаю и ухожу, – заюлил Йошка, пятясь, – только вспомни, кто сидит настоятелем в

Святогоровом монастыре.

Кто сидит настоятелем в Святогоровом монастыре? Семь лет назад столетние стены кое-как укреплял

толстобрюхий Геронтий, любитель печёной зайчатины, красного мёда и пирогов с грибами. Три года назад

чревоугодник утонул в Буге. Новый пастырь прибыл из самого Киева, болтали, мол с кем-то в Лавре не

сошёлся характерами. Звали его Евпатий, прежде чем сесть в обители, монах пешком обошёл полземли,

бывал и в Константинополе и в Иерусалиме, и в Иордане губы мочил и на гору Фавор подымался. Бесов он

изгонял легионами, больных исцелял божьим словом и за палицу отеческую был не дурак взяться, если кто

набегал из Дикого поля… Вот тебя-то мне, батюшка, и надо!!!

Вместо себя в Ладыжине князь оставил Давыда Путятича. Гридня Шупика взял с собою для пущей

важности, от Боняки отговориться не смог и Серко увязался следом – чем не свита? Ехать было неблизко –

солнце уже садилось за сосны, когда из-за дальнего поворота блеснуло озеро и показался рубленый

монастырь. Был он мал, но выглядел прочным – крепость, не божий дом. И монах, что, зевая, открыл двери

нежданным путникам, не походил на смиренного чернеца – тяжкие кулаки, тяжкая поступь и совершенно

разбойничья физиономия. Вызвать батюшку настоятеля он наотрез отказался – сейчас служба, потом отец

Евпатий почивать будет. С вечери до заутрени он по обету и слова не говорит, так что незачем вам его, чада,

тревожить. Коней можете привязать под навесом, почивать лечь в сараюшке, она пустует. Угостить вас, уж

извините, нечем, трапеза давно кончилась. Доброй ночи!... Злой как оса Боняка хотел вступить в

перебранку, но князь одёрнул его – будет. Жалует царь, да не жалует псарь – поутру разберёмся.

Заутреню князь отстоял вместе с монахами и челядь поднял помолиться – дело вишь, предстояло

нешуточное. В трапезной им, как и прочим, поднесли по миске овсяной каши, даже без хлеба. Келья отца

Евпатия, куда провёл князя косоглазый чернец – ни дать ни взять половец, – тоже была почти пуста. Голая

лавка, полка с книгами, да икона со свечкой. Сам настоятель казался огромным – и не потому даже, что

отличался высоким ростом и мощью тела. Он словно полнился изнутри некой силой, светился ей. Особенно

это было заметно по взгляду – из-под кустистых жёлто-седых бровей смотрели ясные, словно два родника,

глаза. Изумлённому Борису вдруг вспомнились синие очи тура… блазнится! Князь перекрестился, отгоняя

наваждение, поцеловал руку пастырю и начал свой рассказ.

Сперва священник слушал невозмутимо, кое-где ухмыляясь в бороду. Мол, дело молодое,

поправимое. Дивный сокол, оборотившийся в тура, тоже не удивил, разве что взгляд у пастыря стал

внимательнее. Он кивал, одобряя, постукивал пальцем по лавке… и даже побледнел медленно, словно был

ранен:

– Что ты бесу велел, сын мой? Повтори, может, я глух от старости?

Борис чуть повысил голос:

– Хочешь взять Зою в жёны – прими Христа. И веди сестру под венец в церковь, как положено у

добрых людей.

– И он согласился? – отец Евпатий поднялся с лавки, в келье сразу стало тесно.

– Да отче. Сказал, что крест примет. И стену строить взялся вокруг Ладыжина, – подтвердил Борис.

– Ты хоть понимаешь, что затеял… чадо ты неразумное! Анафемы захотел? Или душу свою не жаль

или город со всем животом? Или хочешь, чтоб старые идолы из травы встали, головы подняли?! Думаешь

все они в Днепре потонули, в дикие чащи изошли?! Ливы по сю пору Перкуносу рогатому молятся, коней

ему режут и огни жгут. А сколько отсюда до Двины-то?!! Эх ты, князь...

Гневный Евпатий мерил шагами келью, зажав в деснице длинные чётки – бусины так и мелькали. У

Бориса оставался последний козырь:

– Батюшка, он русич по рождению. Сын княжны переяславской… да хоть бы и сенной девки.

Христос сказал ведь, что примет любого – и мытаря и грешника и даже разбойника на кресте простил. Если

Волх сын людской, значит у него душа есть.

– Душа есть… Душа, – вдруг Евпатий остановился, – что ты знаешь о душе, чадо? Каким судом тебя

судить будут, каким мои грехи смерят?

– Я знаю, что буду спасён, – просто сказал Борис, – и ты, отче будешь спасён. А Волха кроме тебя

никому не спасти.

– То же самое говорил мне один франкский витязь подле Бет-Лехема, умирая от ран. Он лежал и пах

гнилью и черви жрали его плоть. А он всё пробовал встать и хрипел, что встанет – ведь если не он, кто

спасёт Иерусалим, кто пойдёт отбивать город у сарацинов?!!!

– И что?

– Он умер. Я засыпал его песком и прочёл молитву над телом и воткнул в землю его собственный меч

– там даже не было дерева срубить крест. А Иерусалим остался под рукой сарацинского князя Салахаддина,

– настоятель остановился у окна кельи и задумчиво глянул вдаль, на гладкое словно шёлк, безмятежное

озерцо. Призраки жарких стран и тяжёлых походов словно бы окружили его, горячим ветром подуло по

маленькой келье. А Борису вдруг представились белопарусные дромоны, и как сам он, словно Святослав на

Константинополь, плывёт во Святую Землю с верной дружиной Черниговской. И где-то там поднимаются

стены Иерусалима – большого, как Киев-град, с златоглавыми церквями и золотыми воротами…

– Хорошо. Я крещу твоего беса. Потом, если живы будем, с сестрой твоей обвенчаю. И чадо их как

родится, тоже крещу – кто кроме меня согласится? Вместе будем грехи отмаливать, кто здесь не грешен…

Когда говоришь, бес стену пошёл ставить?

– Вчера с рассвета.

– Значит завтра, к закату, закончит. Езжай к себе в Ладыжин, князь, и ничего не бойся. Как построит

бес стену – вели ему в полдень явиться к церкви. Я к тому времени подоспею. Да, и с сестры своей глаз не

спускай и в храме ей вели быть, не пойдёт, так силой тащи. Ступай.

У Бориса слегка отлегло от сердца. Пятясь он вышел из кельи и споткнулся о притаившегося Боняку –

хитрец всё же подслушивал у дверей:

– Уговорил я отца Евпатия. Едем домой. Вели Шупику седлать лошадей, а я пойду помолюсь.

…Князь любил постоять один в пустом, тихом-тихом храме, когда суровые взгляды икон словно

смягчаются, и можно поговорить с богом наедине. Встав на колени, Борис покаялся, что пожелал было

сестре смерти, гневался попусту на людей, попросил смирить злую гордыню, что влекла его из малого

Ладыжина к большим делам. Прохлада храма успокоила его, словно ладонь матери легла на воспалённый

лоб, но стоило выйти во двор, как тоска зашевелилась снова. По дороге назад князь молчал, даже шутки

Боняки его раздражали. Мысль о величии словно плеснула кислотой в душу. Ему двадцать пять. Святослав в

эти годы ходил в Константинополь, князь Владимир крестил Киев. А ему, Борису Романовичу, светит

подымать Ладыжин и молиться, чтобы город встал на ноги, прокормил его род, дал корень в землю. Почему

не пойти против старших братьев за Черниговский стол, или хоть бы податься к чехам, ромеям, свирепым

франкам – бранной славы искать? Мечом отбить себе жаркую, измождённую землю, караулить ночами поля,

ожидая набега кочевников, мечом высекать искры из жёлтых стен и падать перед иконами на колени – в ещё

не просохшую кровь. Чтобы не три десятка – сто, двести, тысяча воинов славной дружины шли следом, и,

стуча мечами в щиты, громыхали «Бо-рис! Бо-рис!!!». Чтобы увидеть, как разрезают море белопарусные

дромоны, как усталое солнце садится за белые шапки гор, как идёт по траве зверь-гора олифант а над ним

парит огнекрылое чудо жар-птица. Чтоб добраться до края земли, как Александр Великий… взгляд князя

упёрся в чёрный блестящий комок почвы, прилипший к копыту коня… Вот она, твоя земля, князь. Её тебе

поднимать, её сторожить, её кровью своей поить, чтобы лучше родила.

Доехать засветло не успели, заночевали в лесу. Солнце уже светило вовсю, когда князь со свитой

приблизились к городу. Белые стены Ладыжина были видны издалека – словно кубики льда, сложенные для

детского баловства – но от детских игрушек не веет такой угрозой. Князь некстати подумал, что не хотел бы

теперь штурмом брать собственный город – разве если пороки делать и ворота ломать. А вот жителей – и

дружинников и челядь и смердов и даже баб – новое укрепление почему-то не радовало. Роббе Йошка удрал

в свой Галич, не собрав половину долгов, кое-кто из холопов тоже хотел податься в бега, но Давыду

Путятичу где кулаком где словом удалось увещевать трусов. По дороге до княжьих палат к Борису подошло

не меньше двух десятков просителей, и всем он отвечал одно и то же: приедет отец Евпатий из

Святогоровой обители, благословит стены, беса покрестит к вящей славе Бога и Ладыжина и всё будет

хорошо. В покоях он заперся у себя, велел подать вина с пряниками и до вечера не беспокоить без

надобности. И без того душу князя снедало неуёмное беспокойство, он волновался как в четырнадцать лет

перед первой битвой. Растянувшись на лавке, Борис попробовал было взяться за переплетённую в сафьян,

ветхую «Александрию», но подвиги великого царя не отвлекли, слова не шли на ум. Хорошо бы зарыться

лицом в мягкое и податливое бабье тепло, позабыть обо всём, хлебнуть сладости... и гадать потом, глядя на

рыжего, черноглазого сына дворовой рабыни «мой – не мой», а ведь всех-то в покои не приберёшь. Чуть

подумав, князь кликнул Боняку, приказал расставить тавлеи и сел двигать фигуры. Обычно раб обыгрывал

повелителя девять раз из десяти, но тут – не иначе от злости – Борис трижды подряд загнал в ловушку

забавника, принуждая того сдаваться... Дело близилось к вечеру – вот и закат коснулся крылом воды

батюшки-Буга.

…Борис оделся как на княжью охоту – простые льняные порты, мягкие, кожаные, богато расшитые

жемчугом сапоги, шёлковая нижняя сорочка, алый кафтан с оплечьями и золотой каймой, шёлковый

вышитый пояс и шапка, отороченная бобром. Из оружия – тот же любимый нож, ещё дедов, с волчьей

мордой у рукояти и перчатка-кистень со свинцовыми бляхами. Из запаса – краюху хлеба да малую флягу

вина. А вот мечом опоясываться не след – вряд ли князя ждёт битва. И исповедаться рановато – бог даст,

вернусь живым, тогда разом за все грехи разочтусь. Боняка крутился рядом понурый, как пёс, которого не

берут на прогулку. Ещё пять зим назад, когда Галицкий князь воевал Чернигов, и Борис с дружиной ушли на

сечу под стягом старшего Романовича, был у них уговор – случись что с князем, забавник подастся к Янке,

беречь её и дочурок. Ладно, с богом. Отогнав тревожные мысли, Борис присел напоследок на лавку, встал,

перекрестился, поклонился в пояс иконе Бориса и Глеба и пошёл к бесу – принимать виру.

Крепость, за три дня выросшая вокруг Ладыжинского детинца, была прекрасна. Двое ворот, четыре

стройных башни с бойницами, широкий ров, отводящий течение Буга так, что город оказывался на острове,

аккуратный наборный мост через текучую воду – поутру ни моста, ни рва ещё не было. Чтобы держать

оборону такой махины по всем правилам тактики нужно было не меньше сотни бойцов… ну положим,

горожанам можно дать луки, а под защиту белокаменных стен люд потянется быстро. Бог ты мой, с такой

крепостью можно вправду собирать вотчину, кормить большую дружину и не бояться ни половца ни

голодного степняка. И палаты поставить каменные и церковь и мастеровых завести и сыну – а Янка

непременнейше родит сына – оставить в наследство богатый и крепкий город. И на степь выйти с

развёрнутым стягом и отправиться в Константинополь за богатой добычей и тысяча воинов за плечами «Бо-

рис! Бо-рис!»…

– Борис Романович, всё по твоему слову, – невесть откуда появившийся Волх обвёл широким жестом

руки могучие стены – вот тебе кремль Ладыжинский. Ни огонь ни вода ни железо ни дерево не возьмут

крепость. Только ложь и обман сокрушат здесь врата, запомни князь! Только ложь и обман!!!

Князь увидел, как зашептались дружинники, как холоп дал подзатыльник мальчишке – запоминай.

– Только ложь и обман. Запомню и детям своим заповедаю. Благодарствую за труд, Волх и принимаю

виру, нет больше между нами обид.

– А теперь пойдём со мной, князь Ладыжинский. Твою землю я уже видел, взгляни напоследок и на

моё княжество. Только не обессудь – я тебе глаза завяжу.

Борис услышал, как загудела дружина – точь-в-точь пчёлы, почуяв медведя у борти, – и кивнул

Давыду Путятичу: уводи гридней. Волх ждал. Когда последний человек скрылся за воротами, он достал из

кармана синюю ленту. Князь бесстрашно подставил лицо. Сперва ему показалось, что он потеряет зрение –

прикосновение ткани было острым, болезненным. Волх сильно взял князя за руку и повёл – как ребёнка или

слепца. «Так должно быть, водили князя Василька, ослеплённого братьями» – подумалось вдруг Борису. На

какое-то время он сосредоточился на простых мелочах – как идти, как поставить ногу, что на дороге –

корень, грязь, камень. Ощущения обострились – он чувствовал каждую шишку, ветку, неровность почвы,

еловую лапу у плеча, мягкий листок берёзы, коснувшийся щеки, хлопанье птичьих крыльев над головой.

Тёплый, яблочный ветер коснулся его лица. Из-под ног порскнула зазевавшаяся лягушка. Запищала мелкая

птаха в кустах. Кто-то грузный заворочался в чаще леса. Засмеялся серебряный малый ручей. Заблестели

первые звёзды на чистом небе… Князь почувствовал, что видит сквозь тонкую ткань, видит даже яснее, чем

днём при свете. Они были в берёзовой роще, стволы светились, землю словно покрыло жемчугом… да нет

же, это стайки подснежников рассыпались по траве. А над цветами, не касаясь босыми ногами земли,

кружили девушки в белых летниках и рубахах, вели неспешно свой хоровод. Князь видел, как шевелятся

губы берегинь, как собирается песня:

…Ай, лёли-лели,

Гуси летели,

За море сине

Весну уносили.

Ай, лели-лёли,

Волки на воле

Пастуха рвали,

Овец воровали.

Ай, лёли-лели,

Девицы пели,

Кругом ходили,

Весну проводили…

– Смотри князь, – громыхнул голос Волха, – смотри, когда ещё такое узришь.

У берега Сальницы в карауле стояли тени – молодой гридень в порубленном шлеме и пробитой

кольчуге, старик с топором и юная женщина с вилами. Они беззвучно поклонились Борису, не сходя с

места. Не долго думая, князь ответил им поклоном.

– Это бродяники, князь. Давно, ещё до варягов они здесь живьём жили. Пришли булгары, пожгли

деревню, весь род побили. Почитай все мёртвые в ирий поднялись, а эти слишком ненавидели, когда гибли.

Вот и остались сторожами. Если враг к Ладыжину приступит – они его заводить будут в трясины и реки на

пути разливать... Ты смотри, смотри.

Подле Бурлячей болотины князь едва удержался от смеха – пожилая, плешивая лешачиха вывела на

прогулку махоньких, шустреньких лешачат – кто на ежонка похож, кто на лисёнка, кто на щенка. Бойкие

бесенята носились друг за дружкой по кочкам, кувыркались на мху, брызгались мутной водой из лужи,

дрались из-за прошлогодних брусничин и листиков заячьей капусты и мирились умилительно вытянув

рыльца навстречу друг другу. Мать – или бабка – похрапывала на пригорке, изредка отвешивала затрещину

чересчур расшумевшимся отпрыскам, или гладила по голове отчаянно ревущего лешачонка, утирала ему

слёзы и сопли… Мелкая мошка залетела Борису в ноздрю, он чихнул – и сей же миг ни следа лешачьей

семейки не осталось на кочках.

На другом берегу реки, там, где сосны стоят обвитые сочным хмелем до самых крон, к ним навстречу

вышли косули. Просто звери – доверчивые, живые, подставляющие спинки и шеи, осторожно снимающие

губами подсоленный хлеб с ладони. Князь гладил тёплые уши, покатые лбы, дивился на нежные, почти

девичьи глаза с загнутыми ресницами. Косуля – добыча, вкусное мясо, он помнил. Но сейчас ему

показалось, что он больше не сможет травить собаками это лесное чудо, всаживать нож в беззащитную

грудь, думать – а вдруг именно этот зверь брал хлеб у меня с руки?

Хмурый взгляд неприятно-жёлтых светящихся глаз едва не напугал князя. Кто-то большой, злобный

поселился посреди бурелома и ворчал там, косился на прохожих недобро, хрустел, разгрызая кости, чем-то

противно чмокал. Волх цыкнул туда, погрозил кулаком:

– Упырь проснулся. Голодный весной, а сил чтобы крупную дичь завалить – нет. Вон, заволок себе

падаль какую-то и жуёт помаленьку. Был бы ты тут один, князь, мог бы и не вернуться в свой Ладыжин.

У протоки, там где крутой берег Сальницы бросал в речку длинную песчаную косу, в воде резвилась

целая толпа водяниц – острогрудых, пригожих, сладеньких. Они мыли друг другу длинные волосы, плели

венки из первых жёлтых лилий, плавали вперегонки или просто качались в волнах, улыбаясь звёздам. Чужие

люди сперва всполошили их – красавицы с визгом бросились прятаться кто в воду, кто в заросли камыша.

Но потом водяницы осмелели, стали выглядывать из укрытий, строить глазки и нежными голосами зазывать

гостей искупаться и поласкаться.

– Хочешь к ним? – насмешливо спросил Волх, – Пошли… окунёмся. При мне не обидят, не

защекочут.

Красный как рак, Борис отрицательно помотал головой.

– И правильно, – согласился Волх, – они только с виду красивые. А сами холодные как лягушки и

радости никакой.

Тропинка протекла через поле и остановилась у самой границы величавой дубовой рощи. Усталый,

трудно дышащий Волх усадил князя на большой пень подле старого костровища, пошарил по кустам, добыл

изрядную груду хвороста. …И запел. Постукивая пальцами по углям, затянул какую-то длинную песню без

слов. То ли жаловался Волх, то ли печалился, то ли звал кого низким переливчатым голосом. Князь почти

задремал, когда пронзительный свет ударил в глаза. На разлапистой груде хвороста преспокойно сидела

жар-птица. Небольшая, размером чуть больше хорошего петуха, с длинным пышным хвостом и

малюсенькой остроклювой головкой. Она переступала с лапки на лапку, вертела носом – совсем как голубь,

который просит об угощении. От оперения расползались мелкие искры, хворост уже занялся. Волх зыркнул

на Бориса, тот попробовал вспомнить обычай жар-птиц, но бесстыжая птаха его опередила. Хлопая

крыльями подлетела к самому лицу, прицельно клюнула в оплечье, сглотнула гранат и взмыла в небо –

потанцевать, покрасоваться под облаками. Тронув маленький ожог на носу, князь порадовался, что брил

бороду и усы по византийскому обычаю – иначе быть бы ему палёным.

– Мало кто из крещёных видал то, что ты нынче видел. А ты видел, дай бог сотую долю из того, что

можно увидеть. Алконост прячется, Сирин спит, из звериных хозяев никто не вышел – ни Кабан ни Волчиха

ни Тур. Полуденницы по ночам таятся, дедушка Водяной по весне в озере на самом донце хвостом воду

мутит, Индрик-зверь только летом в наши края забредает, Пчелиная Матка от роя далеко не отходит, –

усталый Волх прилёг у костра, бородой к небу.

– Благодарствую, Волх… князь замялся – язык не поворачивался проговорить «Ящерович» – а ответь

мне, как родич родичу, благо вскоре мы породнимся…

– Давай, – согласился Волх.

– Если ты владеешь столь чудным, прекрасным княжеством, зачем тебе становиться просто зятем

Бориса из Ладыжина?

– Знал, что ты это спросишь. У тебя выпить есть? – Волх приподнялся на локте.

«Веселие Руси есть питие» – прав был князь Владимир. А если не весело, тем паче без вина не

обойтись. Заветная фляга полетела через костёр, Волх ловко поймал её.

– Знаешь, как погиб мой отец, Старый Ящер? Илья Муромец бился с ним три дня и три ночи. А потом

затравил раненного собаками, словно зверя.

– И ты не отомстил? – удивился Борис.

– Я б его сам убил. По крайней мере, попробовал. Злой стал Ящер, до крови жадный, до буйства

неутолимый. Как почуял, что сила тает, власть из когтей уходит, яриться стал без причины, убивать почём

зря. Матушку мою замучил… Она рассказывала, по молодости Змей весёлый был, удалой, бесшабашный.

На спине её, девку, катал, сине небо показывал, чудеса небывалые. А под старость вот озверел, – Волх

швырнул князю полупустую флягу, – И я тоже почувствовал, что зверею.

– Почему?

– Сила исконная во мне тает. Земля из-под ног уходит. Поговорить не с кем – я почувствовал вдруг,

что забываю человечью речь. Там, откуда уходит мудрость, поселяется злоба, – Волх помедлил, – а ещё я

хочу, чтобы у меня были дети, которых никто не станет травить собаками. И умереть не в какой-нибудь

дикой щели, а на своей лавке в своих покоях, чтобы сын мне глаза закрыл. Вино вышло?

Борис кивнул. Тяжёлый Волх поднялся на ноги, отошёл к дальнему пню, пошарил там под корнями и

выкатил тёмный от старости мелкий бочонок.

– Мёд гречишный, столетний. К своей свадьбе берёг – вот и выпьем, брат. Ты же братом мне теперь

будешь, а князь? Знаю, у князей брат брату враг хуже змея лютого может стать. Ты не бойся… землёй

родной поклянусь, водой ключевой, жизнью своей – никогда злоумышлять против тебя и рода твоего не

стану. Пей!

В руки Борису лёг прохладный деревянный ковшик. Такого мёда он никогда не пробовал –

кисловатый, чуть терпкий, пахнущий летом, он смягчал душу и целил сердце. Стало спокойно, отступили

заботы, словно спал княжий венец. Очень давно не случалось Борису просто сидеть у огня – не охотиться,

не сторожить добычу не спешить в погоню или возвращаться с кровавой сечи – просто сидеть и смотреть,

как пляшут по сухим веткам языки пламени. Ночь текла, словно сладкое молоко по Чумацкому Шляху,

круглые звёзды то прятались за вуалями облаков то, прищурясь смотрели вниз. От земли пахло свежестью,

молодая трава была мягкой на ощупь, сильные корни поднимали к поверхности влагу жизни. Пролетела

сова и ворчливо заухала в чаще, ей откликнулся чем-то разбуженный ворон. Проходя к водопою, захрустели

валежником отощавшие кабаны. Водяная лошадка подняла из реки белую голову и промчалась по сонной

поляне, оставляя мокрый след на траве. …Князь лёг навзничь на землю – ему хотелось увидеть небо как

можно полней, подняться ввысь к недостижимым звёздам, в глубокую синь…

– Пора, брат! – тяжёлая ладонь Волха легла на плечо, – рассветает. Закрой глаза.

Князь послушно зажмурился. Волх осторожно развязал ленту. Тусклый утренний свет резанул по

глазам до слёз, мир казалось, стал серым и плоским…

– Это туман. Просто туман. Ступай по тропке, через Сальницу – по мосткам, бродом мимо водяниц не

ходи. Вот, держи, – Волх бросил оземь пушистый клубок, – выведет. Значит, говоришь, к полудню в

церковь?

– Да, к полудню, – ответил изумлённый Борис – он точно помнил, что не успел сказать Волху, когда

его ждут в Ладыжине.

– Я приду, – Волх поклонился князю, грянулся оземь и взмыл вверх серым соколом. Тотчас клубок

запрыгал, словно собачка, и покатился по тропке. Борис пошёл следом. Утренний воздух был прохладен и

влажен, кафтан промок от росы, стало зябко. Густой туман клубился вдоль стволов сосен, стекал с белых

берёз вставал над текучей водой, мешая видеть – или то пропадало колдовское действие ленты. Думая о

своём, князь шёл быстро, едва поспевал за шустрым клубком… мимо поля, вдоль левого берега речки, мимо

старого вяза с расщепленною вершиной, мимо ветхих мостков… стой!

– Клубочек-клубочек, а куда это ты меня ведёшь? – ошарашенно спросил князь. Он точно знал: надо

было сворачивать на мостки. Цепкая память сохранила до мельчайших примет весь вчерашний путь… а

клубочек, по-прежнему бодро подпрыгивая, манил вдаль – в омут к проказливым водяницам. Ядовитая

мысль пронеслась в голове «Волх, змея, предал»… Нет, если б чудищу хотелось убить – он бы убил ночью,

пока князь спал. Кто-то другой морочит голову, бесовским наваждением сбивает с пути. Князь размашисто

перекрестился и прочёл молитву, спокойно и чётко выговаривая каждое слово. На последнем «Аминь»

клубок рассыпался роем ос. Борис бросился в реку. Быстро переплыв Сальницу, он поднялся по глинистому

обрыву, цепляясь за корни деревьев, и заспешил к Ладыжину, не полагаясь больше на тропы – звериное

чутьё бывалого воина помогло ему определить направление. Небо так и не посветлело, начал накрапывать

дождь, всё сильней и сильней. Вдрызг размокшие сапоги пришлось снять, князь шагал босиком через лужи,

оскользался на цепкой траве, падал в грязь и снова вставал. Он уже начал было опасаться, что заплутает, но

по счастью ветер донёс до Бориса дальний перезвон колоколов.

Белые стены Ладыжина окружала вода. Ров раздулся, волны грозили смыть мост и подточить

рукотворный остров. Князь пробежал по скользким брёвнам и заколотил кулаком в ворота. Ему открыли

тотчас. Не ожидая вопроса, гридень доложил, что приехал отец Евпатий с чудотворной иконой, что с

рассвета в церкви не прекращается служба, что все младенцы в Ладыжине заходятся плачем, собаки

попрятались по дворам, а коровы не дают бабам себя доить. Князь как был – босой, мокрый, облепленный

грязью – поспешил в храм Софии. Сразу от двери он увидел, как бьёт поклоны отец Викентий – стоя перед

иконой, старик читал какой-то длинный канон по-гречески. Всюду горели свечи – больше даже, чем на

светлую Пасху. У отца Евпатия был усталый и озабоченный вид. Длинные чётки, которые князь запомнил с

последней встречи, быстро-быстро щёлкали бусинами, прокручиваясь в сильных пальцах монаха.

– Ну, чадо неразумное, видишь теперь, в какие бирюльки играть собрался? – хмуро бросил Евпатий, –

ступай к себе, переоденься, поешь. Силы тебе понадобятся – сторожем будешь своему Волху. Везёт как

утопленнику этому бесу, глядишь и впрямь дело богу угодное делаем.

Надо бы исповедаться, – мельком подумал Борис, но настаивать не стал. В покоях он первым делом

велел Боняке затопить баню, чтобы согреться и смыть грязь. Мылся быстро, без обычного удовольствия,

после бани переоделся в неношеную рубаху и простые порты. Есть не стал – показалось, так правильней. За

окном всё лил и лил дождь, полыхали зарницы, ворочался гром, бил по крышам свирепый ветер. Князю

было не страшно, точнее «страшно» было неверным словом. Боялся ли Ной потопа, слыша, как стучит

ливень по крыше его ковчега? Сила пошла на силу, воля на волю и он, Борис Ладыжинский был одной из

фигурок в божьих тавлеях – неважно, снесут ли его с доски или дадут устоять, судьба партии определится

на другом краю доски. Песок в часах пересыпался – время. Князь послал за сестрой и отправился в церковь

сам. Он шёл медленно, стылый дождь бил его по щекам, мочил рыжие кудри, пробирался за пазуху. На

колокольне Софии не умолкали колокола – слепой звонарь трудился вовсю. Князь увидел отца Евпатия –

стоя на самом крыльце храма монах вглядывался в горизонт…

– Летит! Ах ты, вытребок, напоследок решил покуражиться!! Вон он, твой сокол, князь!!!

Прикрывая лицо ладонью, Борис глянул на небо – там били молнии, одна за одной, словно белые

копья. А между ними мелькали серые крылья – сокол шёл наперерез ветру. Это было немыслимо сделать.

Невозможно. Никак. Но птица резала собой воздух, уворачивалась от карающих бичей неба и продвигалась

всё ближе к цели… Яркая вспышка озарила улицу, раздался хриплый, мучительный крик. Борис, не

задумываясь рванулся вперёд – и грянулся оземь от удара птичьего тела. Гридни бросились поднимать, но

Борис успел встать на ноги сам. И Волх тоже поднялся – измученный, мокрый, с алым рубцом ожога через

всю грудь.

– В храм! Скорее! – крикнул Евпатий и кинулся на помощь. Они с Борисом подхватили Волха под

белы руки и повели, верней сказать потащили к церкви. Князь слышал, как тяжело, хрипло дышит чудище, и

как задыхается, надрывая силы монах… в одиночку б не вышло поднять грузное тело. Молния ударила

возле крыльца, но двери уже захлопнулись. Купель была готова. Волха шатало, пришлось помочь ему

разоблачиться. Мельком взглянув на сестру, князь увидел, что Зоя бледна и еле держится на ногах – кабы не

скинула плод прямо в церкви.

– Держи его, князь. Если кого из нас порешит, убей – резко сказал Евпатий и отвернулся, – братие,

время!

Отец Викентий возвысил голос:

– Создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек

душею живою…

Борис видел, как исказилось страданием лицо Волха, как налились кровью глаза, розоватая пена

появилась на губах, как сжались пудовые кулаки. Отец Викентий молился, отец Евпатий совершал таинство

– медленно, строго. Глаза монаха блестели, словно светлые звёзды – и вправду были похожи на синие очи

тура. Голос громыхал, заполнял собой купол:

– Отрицаеши ли ся сатаны, и всех дел его, и всех aггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?

Волх плюнул на пол:

– Отрицаюся!

Вместо старого человека встал серый сокол.

– Отрицаеши ли ся сатаны, и всех дел его, и всех aггел его, и всего служения его, и всея гордыни?

Птичий крик был ответом, сокол харкнул кровавым и обратился в огромного тура.

– Отрицаеши ли ся сатаны, и всех дел его?

Синий тур не двинулся с места. Он скрестил взор с монахом, как скрещивают мечи. Мгновения текли,

было слышно только как хрипло вздымаются бока зверя, бьёт о крышу бешеный ливень, да неумолчно,

размеренно звенит колокол. Гневом полнились синие глаза, гневом стихии, в которой не было ничего

человеческого. Покоем правды сияли пронзительно голубые глаза, родниковой прозрачной ясностью. Сила

на силу. Пальцы сами нашарили нож, Борис помнил – тура надо бить в шею, как закалывают быка. Если

Волх бросится… Гридни не успели удержать Зою. Тонкая девичья фигура закрыла собой священника:

– Хочешь бить – меня бей!!!

В ответ ударила молния, храм содрогнулся. С улицы закричали разноголосьем:

– Церковь горит!

Тур склонил круторогую голову, плюнул на деревянные доски и упал, преобразясь в человека. Еле

слышно он зашептал «Отче наш…». Отец Евпатий перекрестился:

– Быстро!!!

Борис кивнул и гридни под руки потащили наружу упирающуюся Зою. Волх уже был в купели,

стоять он не мог. Дым пополз из-под купола.

– Крещается раб божий… раб божий Василий. Во имя отца! Аминь. Сына! Аминь. И святого духа!

Аминь!

Монах зашарил рукою в воздухе. Отец Викентий протянул ему крестик на верёвочном гайтане. Волх

покорно подставил шею… и упал спиной в воду, теряя сознание. Князь и отец Евпатий вытащили большое,

обвисшее тело, монах выстриг крестообразную прядку и помазал новокрещёного миром. Борис всё

поглядывал вверх, боясь не обрушится ли на них полыхающий купол, но дым словно бы таял в воздухе и

вскорости выветрился совсем. Шум дождя тоже смолк. Князь упал на колени, повторяя благодарственные

слова молитвы. Словно в ответ луч солнца пробился сквозь церковное оконце и тут же Волх-Василий

открыл глаза. Князь поразился его взгляду – так смотрит только-только объезженный конь, впервые

узнавший человечью властную руку.

– Кто ты теперь?

– Я раб божий Василий. Раньше звали Серым Волхом из Ладыжинской Пущи. Я помню тебя, брат. Я

выполнил своё обещание, теперь ты выполняй своё.

– Погоди три денёчка со свадьбой, сын мой, если не хочешь молодую жену раньше срока вдовой

оставить. Отлежаться тебе надо, отдышаться, привыкнуть. Уж поверь мне, нелёгкое это дело душу менять, –

Евпатий смотрел сочувственно, даже ласково.

– Я своё слово сдержу, – подтвердил Борис, – встанешь на ноги и венчайся. Покои тебе поставим,

приданое сестре соберём. А пока будь моим гостем.

– Благодарствую, князь….

Князь с крыльца крикнул гридней – отнести изнемогшего Василия в его покои, выделить горницу и

челядинца в услужение, пока на ноги княжий зять сам не встанет. Отца Викентия тоже пришлось нести –

старика священника не держали ноги. Счастливая Зоя, увидев, что любый жив, ушла сама – сил у неё

прибавилось и глаза заблестели. У могучего отца Евпатия ещё хватило сил обойти новый Ладыжинский

кремль крёстным ходом, во главе всех честных христиан. Он благословлял белые стены, чтобы берегли и

хранили князя, княгиню, дружину, честных людей, их жён, детей, скотов и имущество. Князь покорно ходил

следом за пастырем. Всё кончилось. Кончилось так хорошо, как не могло бы привидеться и в самом добром

сне. У сестры будет счастье, у Волха – спасение, у него, Бориса Ладыжинского, белокаменный кремль с

неприступными укреплениями. Отчего же непокой точит душу?

Завершив крёстный ход, отец Евпатий тотчас велел подать свою лошадь, чтобы ехать назад, в

Святогоров монастырь. От провожатых наотрез отказался – кто тронет настоятеля монастыря? А кто тронет

– того и палицей по-отечески поучить можно. Напоследок монах наказал, тотчас слать за ним, когда Зоя

начнёт рожать, а до родов глаз с неё не спускать – мало ли кто нечистый на ребёнка позарится. Князь

дождался, пока копыта каурой монастырской кобылы простучат по мосту, убедился, что город мирно

готовится отойти ко сну, и отправился на своё любимое место к Бугу. Он любил посидеть у корней

вывороченной берёзы, глядя, как тает в воде закат, как гоняются рыбы за крошками солнца. Верный Боняка

осторожно прокрался следом, Борис чувствовал, что раб рядом, но не спешил его гнать. Князю думалось

вязко, тяжеловесно. Стало ясным одно – мир уже не будет прежним, словно шустрая фишка тавлей

соскочила с доски и укатилась в душистую пестроту луга. Что ещё скажет Янка и поверит ли сказу про ясна

сокола, как удастся объясниться с Даниилом Бельцзским, не начнётся ли война раньше, чем он успеет

собрать дружину, кто родится у Зои и успеем ли уследить… Мысли путались, переплетались, словно глупая

бабья кудель. «Только ложь и обман» – вспомнил князь слова Волха и улыбнулся. Коль одна эта напасть

угрожает Ладыжину, до скончания лет вражья лапа не ступит в город. У него есть и будут верные слуги,

преданные друзья, любящие родные… Пусть свирепые братья грызутся между собой, он Борис, твёрдо

помнит – негоже русичу на русича заносить меч. Тем паче на кровного своего. Если же придут половцы или

булгаре или немецкие витязи добредут до Ладыжинских земель – их теперь есть, чем встретить. Честным

пирком да за красную свадебку, сва-деб-ку… Медно-рыжая голова князя упала на руки, он уснул. Выждав

немного, верный Боняка подкрался к Борису, заботливо укутал его синим плащом, сел рядышком и

насторожил самострел. Раб сидел до рассвета, напряжённый и чуткий, как сторожевой пёс, точно зная –

пока он жив, господина никто не тронет. Временами он нюхал воздух и удивлялся – майский ветер пах

степью, лошадиным навозом и дымом горьких, чужих костров.

* * *

Спустя двадцать четыре года, в мае 1240 татарское войско хана Батыя, проходя по черниговским

землям, осадило Ладыжин. Семь недель белокаменный кремль не поддавался ни штурмовым лестницам ни

стенобитным машинам. Отчаявшись взять город силой, татары отправили гонцов к князю Борису

Романовичу, суля живот, пощаду и милосердие, если город сдадут добровольно. Старый князь отказал, но

горожане, изнемогшие от войны, настояли послушать татар и открыли ворота, дабы встретить Батыя

дарами. Князь Борис Ладыжинский, его племянник Евпатий Васильевич и ближняя челядь затворились в

каменной церкви и бились насмерть. Ладыжин был сожжён дотла.

Во славу Греции твоей

…Мы покинем эту страну, мы покинем эту страну,

При ближайшем попутном ветре мы покинем эту страну…

Тикки Шельен

Белый мрамор приятно холодил кожу. На испанском серебряном блюде красовались ранние персики.

В саду журчал ручеёк. Жара лежала так плотно, что даже несведущий человек понимал – к вечеру грянет

ливень, скорее всего с грозой. А бывший трибун шестого Британского легиона, был человеком опытным.

Старые шрамы стонали «движется буря» задолго до того, как первое облачко трогало голубой горизонт.

Ребра Аврелиану сломали в стычке с дикими саксами, колено попробовало пиктского топора, а мизинец на

левой руке размозжило щитом – и в сырую погоду ныло пустое место. …Другой бы на его месте давно всё

бросил и уехал в Равенну, к тёплому морю, в провинцию сытую и почти безопасную. А он остался, сам

порой не понимая, зачем ему эта бессмысленная, давно проигранная война.

– Гектор! где твое мужество, коим ты прежде гордился? Град, говорил, защитить без народа, без

ратей союзных можешь один ты с зятьями и братьями; где ж твои братья? Ты ведь видел их всех, Напайос?

– Да, видел, – согласился собеседник трибуна и протянул смуглую руку к блюду, – Агамемнона

видел, Ахилла с Патроклом, голубков неразлучных, Диомеда бешеного, Одиссея хитрюгу рыжего и Париса-

счастливчика… Помирал тяжко Парис, и никак помереть не мог.

– А Елену Прекрасную? Стоила ли она Трои? – привычно пошутил трибун.

Большой рот Напайоса растянула презрительная ухмылка.

– Ни одна баба не стоит смерти. Красивая – да, как статуя с Акрополя, грудки острые, ноги длинные,

пальчики на ногах всегда умащены и колечками унизаны. Хитоны любила прозрачные, чтобы всякий мог

видеть – на теле ни волоска, всё ощипано. А внутри как ледышка. Глянешь из кустиков на Елену

Прекрасную, дохнёшь аромату благоуханного – и приап сам собой в брюхо прячется. Наша Марония и то

лучше.

Трибун усмехнулся – пышногрудая, круглозадая, безнадёжно немая Марония не отказывала никому

от управителя до последнего свинопаса-раба:

– А ты и её успел?

Улыбка Напайоса стала масленой.

– Я всех успел. Кроме твоих – высокородной супружницы и цветика ненаглядного… да и то потому,

что с тобой, друже, ссориться не хотел. Ты ж не верил, что она всем на вилле дала и не по одному разу? Не

верил, пока сам не увидел, а?

Аврелиан скривился, словно проглотил лимон. Какое счастье, что Туллия уже пятнадцать без малого

лет обретается в Кампании вместе с дочерью, Агриппиной Амброзией. Они обе давным-давно замужем и с

неистощимым рвением награждают своих мужей ветвистыми рогами. А Напайос-то каков? Трибун

обернулся на собеседника и поспешно опустил взгляд. Когда на того находил похотливый стих, Аврелиан

предпочитал не встречаться с другом глазами. Он никогда не любил мальчиков и тем паче не питал страсти

к шерстоногим козлам, но бесстыжий сатирий взор разжигал вожделение даже в дряхлых старухах. Лучше

бы сменить тему…

– Как там в Греции?

– Вроде всё есть. Но у вина привкус крови, и беспечные птахи повадились славить господа пением. Я

бродил по горам… Ты когда-нибудь видел старую нимфу?

– Я их вообще не видел.

– Я тоже. Мы живы, пока живы наши луга, источники и деревья… Точнее я жив. А титановы племена

словно сточились о время – они дряхлеют, и что страшнее теряют разум, глупеют, словно больные дети.

Филюра ещё держит корнями землю, кое-кто из сатиров попрятался по пещерам, а кентавров уже не

осталось и нимфы… – Напайос вздохнул и ожесточённо впился зубами в персик.

Аврелиан молча налил вина в два бокала, поднял свой и сплеснул на плиты. Бесстыжий сатир

сглотнул тридцатилетнее фалернское, словно воду:

– Кислятина. Веришь, друже, они принимали _меня_ за человека, даже ограбить пробовали. Спасибо

варварской моде на шляпы и кожаные штаны. И знаешь…

– Знаю, – Аврелиан замолчал надолго – саксы этой весной поднимались по Темзе, осаждали

Лондиниум, и со дня на день можно было ожидать появления дикой орды на границах латифундии. Прощай,

урожай, прощайте быки, овцы, свиньи и фруктовые сады. Да и саму виллу вряд ли получится удержать. Из

сотни легионеров, которые вместе с ним порешили не возвращаться в Империю, хорошо, если три десятка

способны как прежде мощно сомкнуть щиты. Даже если вооружить рабов, даже если крестьяне-бритты, как

водится придут к стенам просить убежища и защиты… Жаль только книги, балованную домашнюю челядь

да стариков-ветеранов, доживающих век в посёлке на берегу залива. Трибун был уверен что, однажды

варвары сметут с лица хрупкие скорлупки римских владений, но надеялся, что поспеет в Элизиум раньше.

Что ж смерть в бою не худшая из смертей.

Аврелиан позвонил в бронзовый колокольчик – рагу из оленины, которое готовил повар-германец,

могло примирить с жизнью кого угодно. Двое мальчиков внесли блюдо, божественный аромат поплыл в

воздухе. Напайос облизнулся и, не дожидаясь хозяина, ухватил первый кусок. Иногда старый друг

действительно походил на титана и родича небожителей, но куда чаще казался шкодливым зверем, по

ошибке вставшим на две ноги. «Стоит поторопиться, иначе козёл в одиночку сожрёт весь ужин», – трибун,

ополоснул руки в чаше, и тоже потянулся за мясом.

Второй переменой подали запечённый паштет, третьей ягнёнка в меду. И хватит – чай не в Риме.

Наевшийся, высосавший под мясо целый кувшин неразбавленного, Напайос норовил задремать за столом,

сложив рогатую голову на руки. Хозяину дома тоже хотелось спать, и когда управляющий объявил, что

пожаловал визитёр, Аврелиан с трудом избежал соблазна отложить дело до утра. Впрочем, имя Туллии

моментально согнало с него дрёму. О ведьме речь, а ведьма навстречу. Трибун допил свой бокал и кивнул:

пусть приходит, хороших вестей от бывшей жены ждать нечего.

Гонец оказался молод – юноша, едва ли надевший тогу. Чеканный профиль выдавал в нём истинного

римлянина, спина и поступь – бойца, смелый взгляд – будущего предводителя. Он стоял посреди зала, как

солдат на валу, словно бы ожидая, откуда полетят стрелы.

– Приветствую гостя! – Аврелиан не стал вставать, ему показалось забавным понаблюдать за

юношей.

– Здравствуй! Ты трибун Аврелиан Амброзий? Я принёс тебе весть от супруги, Туллии Криспиллы.

Она скончалась в канун майских ид и оставила письмо для своего мужа, – латынь юноши была чистой,

произношение континентальным.

– Да, я Аврелиан Амброзий, – трибун протянул руку за свитком. Юноша остался стоять на месте.

Повинуясь взгляду хозяина, управляющий взял письмо и начал читать вслух:

– Господину моему, Аврелиану, пишу – здравствуй долго, одолеваемый лихорадкой, зубною болью и

вздутием живота! Пусть тебе, старому ко…

– Пропусти это, – поморщился трибун, – моя Ксантиппа более не имеете власти бранить меня. Что

она хочет?

– Посылаю к тебе твоего сына, Аврелия Урса, дабы…

Трибун побледнел от злости – даже дохлая сука может кусаться. У него не было сыновей. Ни от

жены, ни от наложниц, ни от рабынь. Туллия знала, как он мечтал о сыне, и нарочно ставила пессарии,

чтобы не рожать. А потом понесла – от раба или бог весть ещё от кого…

– У меня нет сыновей! – рявкнул трибун и стукнул кулаком по столу. От лязга посуды Напайос

продрал глаза и вскочил испуганно озираясь:

– Где пожар, а?

– Мать сказала, что ты ответишь именно так, Аврелиан Амброзий. Когда ты выгнал её из дома,

беременную, без денег и помощи, с дочерью на руках, она молила тебя о пощаде. И завещала на смертном

одре прийти и плюнуть на порог твоего дома, отец. Прощай!

Юноша легко повернулся и вышел вон. Удивлённый Напайос выскочил на середину залы и шумно

втянул воздух вывернутыми ноздрями. Потом повернулся к другу:

– Твоя кровь! Не будь я сыном Силена – твоя.

Поднять тело с ложа и бросить его во двор оказалось секундным делом. Юноша был уже у ворот –

забирал у привратника посох и меч.

– Подойди-ка сюда, Медведь! – позвал Аврелиан, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, – ты хотел

увидеть отца? Может быть, ты захочешь его убить? Отомстить за честь матери, а, сынок?

Юноша повернулся к нему, пылая гневом:

– Я не подниму меч на безоружного старика.

«Каков зверёныш!» восхищённо подумал трибун:

– А если старик ещё может держать клинок? Попробуй, мальчик, когда ещё тебе представится такая

возможность!

– Тебе надоела жизнь?

– Да и давно. Не спеши, сейчас принесут оружие.

В саду потемнело – туча, надвигающаяся с востока наконец-то сожрала солнце. Меряя шагами

аккуратно присыпанную песком дорожку, трибун искоса наблюдал за юношей. Тот стоял неподвижно,

словно в карауле у императорского дворца. Судя по запёкшимся губам и теням вокруг глаз, он устал и

страдал от жажды, но показать это не считал нужным.

…Старый гладиус лёг в ладонь, как влитой. Тяжёлый, гладкий, кованый из галльского железа, с

рукояткой, обитой оленьей кожей, он был продолжением ладони и ни разу ещё не подводил хозяина. Ну,

посмотрим, на что годится этот мальчишка? Аврелиан коротко отсалютовал и встал с опущенным мечом,

наблюдая за противником. Классическая стойка, упругие ноги, острие направлено в лицо… хорошо. Но

дистанция близкая – не учёл, что у врага руки длиннее. Ждёт, что я сделаю… Ах, паршивец!

Для разминки Аврелиан пугнул мальчишку прямым в грудь, тот отшагнул, пригнулся и коротко

рубанул отца по бедру. Несерьёзно, едва снял кожу – кто б мог подумать, что щенок заточил лезвие? Ну,

держись! Короткими рубящими Аврелиан пошёл бить по клинку противника – его гладиус был не заточен и

ощутимо тяжелей, да и силы в руках скопилось больше. Мальчишка брал ловкостью и проворством, у

старика оставалась мощь и опыт тридцати лет на границе. Раз, два, три! От железа летели искры. Ррррраз!

Мальчишка упал на землю и в перекате попробовал ещё раз рубануть по ногам. В отместку Аврелиан

уколол его в спину – не подставляйся! Ррраз! Вскочив на ноги, парень перекинул меч в левую руку – как это

делал сам Аврелиан, и Амброзий Британик, его отец, и Аврелий Квинт, дед и основатель британской ветви

рода. От неожиданности трибун замешкался и чуть не лишился носа. Амбидекс – левой сын владел так же

ловко, как правой, пришлось отступить на шаг, притворно прихрамывая. Лицо Аврелиана осветилось

улыбкой гордости – какой же он молодец, мой мальчик. Надо будет принести Митре жертву в

благодарность за щедрый подарок

Первые капли дождя коснулись разгорячённой кожи, мешаясь с потом. Аврелиан брил голову, а

длиннокудрому Аврелию Младшему пришлось нелегко – мокрые волосы закрывали глаза. Ничего,

научится! А поединок пора кончать – сын начал злиться, если они похожи, то вскоре гнев застит ему глаза.

Трибун сделал вид, что начинает слабеть, задышал чаще, опустил голову и нарочито медленно переложил

гладиус в левую руку, подставив противнику незащищённый бок. А потом мощным нижним ударом выбил

меч у Аврелия. Глаза сына сделались бешеными, но лицо оставалось спокойным – похоже, он готов был

принять гибель. Трибун воткнул гладиус в землю.

– Прости. После твоей сестры, у меня не рождалось детей, и я думал, что род прервётся. Я не знал о

твоём рождении, но горжусь, что у меня такой сын.

Лицо Аврелия сделалось совсем детским:

– А как же мама?

– Она ошиблась. И я ошибся. Хорошо, что эту ошибку можно исправить. Я рад, что ты дома… –

трибун качнул на языке имя – Аврелий. Аврелий Амброзий Младший, мой сын. Мир?

– Мир. А ты здорово дерёшься, отец, – рассмеялся юноша, – в настоящем бою ты бы меня убил.

– Или ты бы отсёк мне ногу, малыш, – улыбнулся трибун и обнял сына, – пойдём домой! Ты устал,

голоден, отдохни и поешь, а завтра мы устроим пир и принесём жертву Митре в честь продолжения рода.

Хочешь сам сразиться с быком?

Аврелий помрачнел:

– Я готов выйти на бой со зверем, если это нужно, но не буду приносить жертвы. Я христианин.

– Вот как? – про себя Аврелиан недобрым словом помянул Туллию, – а то, что мой лучший друг,

возлежащий со мной за одной трапезой, – дикий сатир с рогами – тебя не смутит?

– Нет. Ирландец, который крестил меня, говорил, что любая душа может спастись.

Сын смотрел прямо, Аврелиан узнавал свой упрямый взгляд, чуть сведённые узкие брови.

– Ладно. Молись кому хочешь, хоть Христу, хоть Аммону, хоть Венере Капитолийской. Только рабов

мне не порти. Договорились?

Сын замялся на мгновение, потом кивнул. Аврелиан не мог на него наглядеться – едва

пробивающиеся усы, мокрые локоны, загорелые щёки, блестящие от дождя мощные плечи, которые

буквально через год-два нальются мускулами – у мальчика фигура Дискобола. От клятой Туллии – только

улыбка, почти что девичья, и крупные белые зубы. Мой. Сын. Мой сын!!!

Довольный Напайос приплясывал у портика:

– Ты ещё сомневался – твой, только ещё упрямей!

На ходу Аврелиан ткнул сатира кулаком в брюхо и увернулся от острых копыт – лягался козёл

пребольно.

– Эй, Германик, Саллюстий, Верцингеторикс, ад бы тебя побрал! Собирайте всех наших на

пиршество завтра ночью. Пусть пригонят быка с полей, да смотрите без единого белого пятнышка! Пусть

подвесят котлы да поставят вариться пиво! Пусть рабыни зажгут курения и подготовят покои – ко мне

приехал сын! Смотрите все – вот ваш молодой господин Аврелий Младший!

Хитрый лис управляющий первым подошёл поклониться будущему хозяину:

– Прикажете ванну?

– Да, ванну, ужин, одежду, ложе, массажиста – Аврелиан прищурился на сына, – женщину? Нет,

женщин не надо, видишь, мальчик устал. И нам с Напайосом в мои покои ещё фалернского!

До утра они пили, ели солёные орешки, сушёный сыр, персики и снова пили. Пятнадцать лет

впустую. Пятнадцать лет Аврелиан едва прилагал усилия, чтобы поддерживать виллу в относительной

безопасности и благополучии. Два посёлка бриттов отказались платить налоги, один сожгли дотла саксы,

порубив заодно шестерых старых легионеров. Вилле нужен ремонт, бассейн иссяк, вина в подвалах едва ли

на год… «Если так надираться – и на месяц не хватит», – ввернул Напайос. Пятнадцать лет – на чтение

Петрония и Апулея, прогулки по побережью под шорох волн, фехтование с пленниками и спаньё с

бриттскими девками. А сын в это время рос, учился ходить, ездить верхом, держать оружие, понимать

красоту и мыслить. Какой же я идиот… с этой мыслью Аврелиан уснул.

Неизбежного похмелья удалось избежать – с утра трибун проснулся, ощущая себя тридцатилетним.

Сорвал со стены гладиус, вылез в окно и голым заскакал по росистому саду, рубя наотмашь прохладный

воздух. Рабыни-садовницы с визгом разбегались, перепуганный управляющий сунулся спросить не нужно

ли чего господину и был послан к воронам. Молодой германец, с которым трибун обычно звенел мечами,

оказался повержен трижды и запросил пощады. Только звон бронзового колокола, возвещающий о трапезе,

заставил Аврелиана вернуться в дом и покорно отдаться в руки брадобрея и одевальщицы.

Завтрак прошёл на удивление сухо. Отец и сын приглядывались друг к другу, обменивались

незначительными вопросами. Первый порыв прошёл, появилась неловкость, каковая всегда случается при

разговоре двух практически незнакомых людей, разделённых и возрастом и воспитанием. Обычно ехидный

Напайос ел молча и почти не пил, казалось сатира что-то тревожит. После трапезы Аврелиан собрал на

заднем дворе всю фамилию – от управляющего до девчонок-посудомоек – и пообещал, что засечёт до

полусмерти, а потом продаст на рынке в Эборакуме любого, кто обмолвится мальчику, какой шлюхой была

его мать. Поглядев на испуганные лица рабов, трибун удостоверился, что они будут молчать, и

распорядился ещё раз насчёт вечернего празднества. Мальчишки-посланцы – кто пешком, кто на шустрых

пони – отправились по фермам и в посёлок ветеранов, а к сторожевой башне на границе владения

управляющий самолично запустил почтового голубя.

Завершив утренние дела, трибун предложил сыну прогулку по его будущему поместью. Невзирая на

некоторое запустение последних лет, ещё оставалось, чем похвалиться – в глухой провинции у моря можно

жить почти так же роскошно, как в столице Империи. Аврелиан гордился бассейном с подогретой водой,

розовыми кустами, капустными грядками, аллеей статуй римской работы. Бронзовая, чернёная фигура

засыпающего сатира очень напоминала Напайоса. Трибун показал сыну очаровательную мраморную

беседку, где любила сиживать Туллия, но говорить о матери они не стали.

Молодой Аврелий не замедлил оглядеть внешние стены виллы и порадоваться, что укрепления

содержатся с должной тщательностью. Он тоже слышал об ордах саксов и рассказал отцу о погроме в Аква

Сулис. По счастью, насытившись добычей, варвары сели на корабли и убрались на континент, но до зимы

могут приплыть и новые. Аврелиан согласился, что да, опасность ходит под боком, с тех пор, как из

Британии вывели легионы, в стране с каждым годом всё неспокойней. У префекта провинции нет ни власти,

ни войск, ни денег, каждый округ обходится своими силами, те, кто посильней – начинают грабить соседей,

будто не римляне вовсе. Сын на это вздохнул: птичий клин, волчья стая и человечье стадо без вожака

непременно собьются с пути, рассеются и погибнут. У Восточного Рима есть император – и государство

растёт и ширится. У Западного – скипетр власти принял капризный ублюдок и варвары едва не обрушили

стены Вечного города. Как говорил великий Цезарь: лучше быть первым в деревне… Аврелиан улыбнулся и

ничего не сказал. Сын оказался не только умён и отважен, но и честолюбив.

Девчонка-рабыня прервала увлекательный разговор. На виллу пожаловали пограничные легионеры.

Удивительно, что так быстро – Аврелиану казалось, что голубь ещё должен лететь над лесом. Или за

беседой они забыли о времени?

Причина оказалась в другом. Одноглазый Валерий и Лупин по прозванию Люпус Эст ввечеру взяли

пленника. Сакса. Скорее всего – шпиона. Татуированный белокурый гигант был ранен, но держался стойко

и глядел на трибуна с такой бешеной злобой, что трибун засомневался в осмысленности допроса. Он

хорошо знал людей – такие почти не ломаются. Экзекутор на вилле, конечно, был, но в обязанности его

входила исключительно порка нерадивых рабов. Но попытка не пытка… Аврелиан велел вести пленника в

подвал, и туда же позвать Верцингеторикса – своему знанию варварского наречия он не очень-то доверял.

Попался сакс просто – они с приятелем вышли к границам имения, завидели пост и под шумок

решили башню поджечь. По счастью, следуя обычаю римлян, старики держали внизу гусей и птицы

заголосили, почуяв чужих. Одного сакса парни пробили дротиками, второй попал в сеть, потому и

доставлен был почти что неповреждённым. Оставалось понять – а зачем это саксы вышли в лес погуляти?

Как и ожидалось, пленник молчал. Ни обещание сохранить жизнь, ни угроза кнута, ни даже

раскалённый нож не пробудили его разговорчивость. Неопытный в таких делах Аврелий тайком кривился,

его мутило. Трибун тоже не любил пыток. Пожалуй, самым логичным было бы усилить охрану башни, а

упрямца сковать и загнать в эргастерий, чтобы осенью продать на первом же торгу. Но в допрос вмешался

хмурый Напайос. Он проверил верёвки, стягивающие могучее тело пленника, потрогал бицепсы… и

погладил сакса по плечу – раз, другой. Чуткие смуглые пальцы побежали по шее, коснулись кудрявой

золотой бороды, опустились к груди… Сатир расплылся в улыбке, медленно облизнул губы большим

языком, всмотрелся в синие глаза сакса, ухмыльнулся ещё шире. Ладони продолжали свою работу. Мускулы

сакса вздулись, лицо покраснело, взгляд замутился – это было так отвратительно, что Аврелий Младший

отвернулся к стене. А Напайос всё ухмылялся. Он снова огладил плечи пленника, прошёлся пальцами вдоль

спины – тело мужчины выгнулось от противоестественного удовольствия, слёзы потекли из-под стиснутых

век. Сатир хрипло расхохотался:

– Он будет говорить. Правда, милый?

Сакс хрипло пробормотал что-то. Верцингеторикс перевёл:

– Если опустить брань – говорит, что да, будет. Только пусть от него уберут этого демона.

Спустя час трибун уже раздавал команды. До визита отряда Вульфингов оставалось не более двух

суток. У врага было четыре стяга бойцов, с копьями, луками и железными мечами. У него – едва наберётся

четыре десятка нормально вооружённых, с доспехами и щитами – неполная центурия. Если вооружить

рабов и пастухов – ещё полсотни. Помощи просить неоткуда. А гонцов мы послали вовремя – к вечеру все

соседи соберутся на праздник. Женщин, стариков и стада отправим в пещеры, в меловые копи за дальними

холмами. Туда же тех рабов, что не могут или не пожелают сражаться, трусам не место в строю. Аврелий…

Да, сынок, ты возглавишь отряд ветеранов из прибрежных домов и проследишь, чтобы все уцелели. На тебе

будут дети и женщины. Если виллу сожгут – выведешь их в Эборакум. Приказы не обсуждать!!! Вперёд.

Перепуганный управляющий наотрез отказался покидать виллу и занялся привычным делом –

подсчётом и выдачей вина и еды. Валерий на самом быстром коне отправился снимать дозор с башни и

вывозить оружие. Люпус Эст и десяток самых сильных рабов разобрали на досточки якобы заброшенные

теплицы. В них таился самый большой секрет Аврелиана Амброзия, сюрприз для нежданных гостей – две

катапульты и шесть штук «скорпионов» пробивающих дротиками деревянную стену. Оставалось молиться,

что этот сюрприз сработает. Взъерошенный, злой Напайос вильнул хвостом и пропал куда-то. Трибун не

стал упрекать сатира в трусости – боец из козла был, как из навоза гладиус.

К закату вся фамилия и все соседи, кто был в состоянии держать оружие, собрались на вилле.

Аврелиан встречал гостей у ворот и рассказывал, какой праздник их ждёт, чтобы жёны и дети, не

задерживаясь, двигались дальше. Кое-кто поспешил назад на фермы, надеясь успеть выпустить скот и рабов,

остальные включились в оборону имения. Наспех скованными бронзовыми полосами укрепили ворота,

сразу за ними спешно вырыли большую яму – на случай, если противник ворвётся внутрь. Катапульты надо

было отладить и пристрелять. Рабам приказали запасти как можно больше воды – источника с трудом

хватало на то, чтобы напоить всех людей, а у саксов наверняка были зажигательные стрелы.

После заката в саду разожгли костёр. Аврелиан сам вышел на поединок с быком, повалил и зарезал

зверя во славу Митры, окропил кровью алтарь. Вслед за ним все легионеры омыли в крови клинки. Сердце

быка сожгли, тушу зажарили целиком и съели до последнего клочка мяса – чтобы жертва была угодна. Нет,

не так представлялся трибуну триумф по случаю обретения сына… остаётся надеяться, что саксонский

отряд кончится здесь, на вилле, и до пещер не дойдёт. Сказать по чести, шансов у нас немного. А вот

Аврелий может остаться жив. Он хороший мальчик, жаль, что ни разу поговорить по душам не успели. До

рассвета горел огонь, легионеры сражались друг с другом до первой крови, приносили обеты, чистили

оружие и снаряжение. С первым лучом солнца мужчины спели гимн Митре и повалились спать – кто в доме,

кто на траве. Если верить шпиону, саксов стоило ждать к закату.

День, казалось, тянулся вечно. В обед вернулся Напайос – всклокоченный, шерсть в репьях, но

довольный. Он добрался до вересковых холмов и сумел договориться с владычицей местных духов, дав ей

хорошую цену – одно маленькое ожерелье, из-за которого в своё время было очень много переполоха. И

наивные варвары встретили у реки чудный табун, полсотни бесхозных кобылок редкостной красоты,

белогривых и кротких. Пока охотники до дармовщинки переловили лошадок, пока оседлали… пока собрали

из реки трупы сумасбродов оседлавших бешеных кэльпи, пока начали строить мост через реку. В общем,

чуть задержались бедняги саксы.

Ввечеру на стенах зажглись огни. Аврелиан лично стоял у ворот, ожидая атаки. Чуткий слух трибуна

уловил дальний шум шагов, звонкий ритм марша. Всё-таки они пришли ночью. Он скомандовал: катапульты

наизготовку… но по счастью не успел выстрелить. Ветер донёс походную песню, три десятка охрипших

глоток скандировали:

Пусть я погиб за Ахероном

И кровь моя досталась псам,

Орёл шестого легиона, орёл шестого легиона

Всё так же рвётся к небесам!!!

Три десятка покрытых шрамами ветеранов со щитами и копьями. Значок легиона – кто его сохранил,

как?! И сияющий, словно новый денарий, сын во главе отряда.

– Мы буду сражаться рядом с тобой, трибун Аврелиан Амброзий!

Аврелиан хотел было напомнить мальчишке, что по закону Рима, за неповиновение отцу полагается

смерть, но не стал. Отвернулся к стене, подозрительно моргнув, а потом высказал на чистейшей латыни всё,

что думает об отряде, бойцах и их молодом командире.

Хитроумные саксы атаковали за час до рассвета. Надеялись видно, что стража уснёт… и получили

четыре горящих, брызжущих смолой ядра, одно за одним. Жаль, темнота помешала прицелиться, трупов

почти не осталось, но для первого раза хватило. До рассвета было спокойно, слышался только шорох и

скрипучая незнакомая брань. … А потом… какие четыре сотни?! Мало не тысячная орда белокурых

свирепых бойцов окружила виллу. У них не было лестниц и стенобитных орудий, но Аврелиан знал –

собрать тараны из дубовых стволов пустячное дело. И никакая молитва тут не поможет. Катапульты

стреляли, но смолы было мало и ядер мало. Саксы ждали. Возились. Орали мерзости и показывали

бесстыжие, немыттые зады. В один трибун со стены лично засадил дротик, но легче ему не стало.

Когда дневная жара сгустилась и стала вязкой, горящие стрелы полетели вовнутрь. Запылали хлевы и

пристройки. Трибун подумал, что правильно приказал угнать скот – стадо обезумевших от огня коров

разнесло бы всю оборону. Шансов не было. Дым застил глаза. От людей пахло потом, кровью и страхом. И

только юный Аврелий был весел – первая битва, первое настоящее сражение. Видя, как пламя отражается в

яростных и весёлых глазах мальчишки, трибун понял, сын мечтает о подвиге, о настоящем бое. Погибать –

так с музыкой, хоть такой подарок принесу сыну. Старый дурак…

– Эй, трубите! – громогласно рявкнул трибун, поднял гладиус к небу – и шатнулся от неожиданности,

получив стрелу в бок. Брёвна, на которые он упал, оказаслись тёплыми и смолистыми, лоскутки золотистой

древесной шкурки мелькнули перед глазами, словно крылья весенней бабочки. Дымный воздух

стремительно начал темнеть. «Вот и всё. Больно. Очень больно» – подумал Аврелиан и из последних сил

приподнялся на локте, напряг могучую грудь для команды, – В атаку, сукины дети, за Рим!

– Стоять! – рявкнул вдруг Напайос, – слышите, вы, стоять!!! Всем заткнуть уши! Забить войлоком!

Хватайте шлемы, шапки, что угодно только закройте уши!

– Стоять! Всем заткнуть уши! Отступаем! – звонким голосом отдал команду Аврелий Младший. Он

почувствовал миг колебания у солдат, но привычка подчиняться приказу, была намертво вбита в

легионеров. Поочерёдно, уклоняясь от стрел и дротиков, они сооудили себе заглушки – кто как умел. Потом

управляющий отпер двери и все бойцы, кроме сатира, втянулись во внутренний двор виллы. Аврелий и

Люпус Эст отступали последними, они слышали как трещат, ломаясь, дубовые брёвна ворот, как гулко

колотится в них таран, как хрипят, надрываясь, саксы…

Когда первый отряд варваров провалился в огромную яму с острыми кольями на дне, Напайос

затрубил в шипастую, ослепительно белую раковину. Он получил её от отца, пьяницы Силена, а тот – от

своего отца. Умер великий Пан… а паника никуда не делась, крики умирающих воинов только

подхлестнули испуг. Ряды атакующих смялись, одни бросились прочь, в леса, другие катались по земле,

сжимая ладонями белокурые, грязные головы. Центурия Аврелия Младшего железным строем прошлась по

отступающим – и отшвырнула их прочь. Жаль, Напайос не уберёгся – старый сатир отволок друга вниз, а

потом снова поднялся на стену – зарядить катапульту. Слишком лез на рожон рогатый, слишком спешил

отомстить – случайный дротик сшиб его со стены.

Когда Аврелий вернулся к отцу, тот уже не мог говорить. Низкое солнце обагряло пропитанную

кровью тунику – императорский пурпур был к лицу умирающему трибуну. Напайос, напротив, держался

бодро – насколько может быть бодр сатир с переломанными костями:

– Слышишь, Медведь, пока солнце ещё не зашло – пусть нас в лодку положат. Поплывём до

яблочных островов, может там отлежимся, у старухи Калипсо в хрустальном дворце. А не достигнем –

лучше могилы, чем море, не сыщешь. Ни червям не достанемся, ни враги над гробами плясать не будут.

Только ты до заката успей!

Ветераны на руках донесли командира и его лучшего друга до побережья. В посёлке было несколько

челноков, но саксы, проходя мимо, пожгли и лодки и сети. Легионеры разбежались проверить лодочные

сараи, Саллюстий и Люпус Эст вплавь отправились на скалистый островок, где порой останавливались

бриттские рыбаки. Ещё хмельной от горячего боя Аврелий остался рядом с отцом. Младший – пока ещё

младший – видел – солнце клонилось вниз, жаркий день умирал тихо. Посеревший от боли Напайос

скорчился на песке. Аврелиан Амброзий дышал хрипло и коротко – было ясно, что в часах жизни трибуна

не осталось и горсти песку…

Они успели – солнце ещё не коснулось пылающим боком воды, когда мокрые по уши легионеры

вывалились на берег, вместе с утлой скорлупкой без парусов и вёсел. Её хозяин получил золотой и десяток

увесистых тумаков, тщась объяснить, что перевозчику лодка нужнее. Ветераны застелили судёнышко

плащами, положили две фляги с вином, ковригу ячменного хлеба, четыре медных монеты. Хотели положить

и оружие, но Аврелиан слабым движением отодвинул гладиус прочь и солдаты поняли – сыну. Аврелий

последним подошёл к лодке, преклонил колена и поцеловал отцу холодеющую тяжёлую руку. Прощаясь с

последним трибуном Британии, легионеры выстроились у прибоя. «Salve» – и блеск клинков, отражающих

солнечные лучи.

– Гелиайне – еле слышно ответил сатир, – до свидания. Помни о нас.

Рыбачья лодка оттолкнулась от берега и уплыла в закат, медленно тая в тёмных волнах. Аврелий Урс

Амброзий умыл лицо солёной водой и поклялся, что исполнит приказ отца. Защитит всех – стариков, детей,

женщин. Восстановит римский порядок, закон и честь. Пусть отцовский клинок принесёт Британии мир!

Рядом с юношей в мокрый песок был воткнут значок легиона – двухголовый, потемневший от

времени римский орёл.

Дары Кандары

Тильда Бам была хорошей женой для штурмана Самуэля. Твердой рукой она вела дом, пекла и шила,

доила пятнистых коз, собирала по осени яблоки и варила из них лучший в поселке сидр. Два сына, которых

она родила штурману, получилсь в отца – честные, крепкие, ясноглазые парни с волосами цвета соломы,

крепкими кулаками и чутьем на попутный ветер и встречные мели. Две дочери удались в мать – кучерявые

хлопотуньи, невысокие, стройные и на диво легконогие. Глядя на них, поселковые кумушки не уставали

шептаться – шальная кровь. Мать Тильды была площадной танцовщицей и умерла от простуды, оставив на

улице дочь-подростка. Молодой Самуэль вопреки всем советам пригрел сироту, а когда та вошла в возраст –

повел под венец. И не дня не пожалел об этом.

Штурман считал дни пути, ожидая, когда «Бриганда» вернется в порт Рок, вертлявая лодочка

подвезет к островку, и он поднимется по тропе к третьему от конца дому на самом краю поселка. На окошке

теплится фонарь – верный знак, что хозяина ждут из плавания. В очаге жарко горят дрова, на плите сонно

булькает похлебка с бобами, дочери шьют, сыновья правят сети или режут игрушки из дерева, Тильда –

румяная, круглощекая, с белокурыми волосами, надежно спрятанными под чепчиком, хлопочет, успевая

делать двадцать дел сразу. …Вот она засияет и ахнет, и побежит навстречу, не успев отереть муки с полных

рук. Следом за ней – пестрой толпой сыновья, дочери, служанка, пес, кошки и скандальный ручной попугай.

Будут смех и объятья и слезы. Он возьмет старый фонарь и сам задует огонь. А вечером, сидя у теплого

камина, прихлебывая сидр, начнет рассказ – о дальних странах, где водятся тигры и обезьяны, удивительных

грузах, которые возит их удачливый капитан, странных и страшных встречах в пути. Как живые вспыхнут

над мачтами огни святой Фиоленты, махнет хвостом погубительница-сирена, свистнет топор над головой

толстопузого боцмана и врубится прямо в бочонок с заморским коньяком, выбив клепку. А потом, поздней

ночью, Самуэль заснет на уютной кровати, утомленный, счастливый и легкий, обнимая родное до косточек,

теплое тело верной жены…

В этот раз штурман уплыл в апреле, едва сошли весенние бури. Вернуться обещал к Рождеству –

чудак-капитан затеял доплыть на «Бриганде» до Пояса Юга, чтобы узнать, правда ли в жарких морях

водятся однорогие рыбы или это всё выдумки ушлых купцов, а заодно наменять у туземцев жемчуга и

целебного лотоса. Младший сын нанялся вслед за отцом, служить юнгой. Старший завел торговлю

съестным припасом, коптил окорока, пересыпал в кулечки конфеты, присматривал себе невесту среди

хорошеньких покупательниц. Обе дочери уже спрятали волосы и счастливо жили в браке. Тильда осталась

одна.

Служанку Аду, старуху, вынянчившую ещё Самуэля, можно было не считать – с годами та стала

глуха и нелюдима. А соседки и в лучшие времена не толпились у порога чужачки. Сперва Тильда вычистила

весь дом, от подвала до крыши, перетрясла все ковры, отдраила все котлы, просушила на солнышке все

перины, постригла коз и поставила зреть сыры. А когда яблони зацвели, засевая лепестками долгие ночи –

затосковала. Давным-давно, когда они кочевали с матерью, танцевали на площадях и играли с судьбой в

догонялки, маленькой Тильде казалось, что мир полон чудес и самые лучшие припасены для неё. Стоит

только повернуть в странный дворик, окунуться лицом в сияющие брызги фонтана – и сказка начнется…

Голодная, замерзшая, уставшая от бесконечных растяжек, которыми мучила настырная мать, девочка

уходила в мечты. А они не сбылись. Вот, Господи, перед тобой Тильда Бам, сорока пяти лет от роду, жена

штурмана Самуэля, мать четырех детей, домовладелица – и баста. Впереди только хлопоты, внуки, фонарь

на окне, тревога, болезни и – когда-нибудь – яма в сырой земле. Муж хоть видел дальние страны. А она,

Тильда, ни разу с тех пор, как надела чепчик на волосы, не бывала дальше гавани порта Рок. И никогда не

касалась ладонями стен Кандары – волшебного замка, в котором хранится память обо всех чудесах на свете.

Мать говорила, там можно примерить подвенечное платье любой королевы и попробовать блюда с любой

трапезы, прочитать самую редкую книгу и услышать музыку, о которой забыли двадцать поколений назад.

Она была в Кандаре однажды, с Юлишем, отцом Тильды, и навсегда запомнила огненный ритм джиллиянки,

вкус полынного меда и синие чашки редкостного стекла, словно яблоки, заполняющие ладони.

…Самуэль был хорошим мужем, Тильда любила его, благодаря за приют, заботу и добрую кровь,

давшую ей детей. И другой судьбы не желала бы – но этой весной прихоть, подобная капризам беременных,

вдруг овладела ей. Неделю Тильда промаялась, ни днем ни ночью не находя себе места, ворочаясь на

простынях. Потом в одночасье, собрала вещи: теплый плащ, смену белья и платья, надежные башмаки,

горсть золотых монет – её долю за сидр, козий сыр и прочий немудрящий товар. Ада с внучкой остались

следить за домом и поддерживать огонь в фонаре. Тильда переплела волосы в две косы, как подобает

паломницам, поклонилась порогу в пояс, и с первой лодкой уплыла в Рок, не сказав ничего ни дочерям ни

сыну. Это был её путь.

До материка ей пришлось добираться на корабле – душный трюм, два ряда коек, теснота, качка,

чужие, угрюмые и любопытные взгляды. К счастью, морская болезнь вскоре сбила с ног праздных зевак, а

когда те поднялись – на горизонте уже показался берег. В Бристайле Тильда провела ночь, а наутро уже

тряслась в дилижансе в сторону Лунных гор. Через перевал предстояло перелетать на драконе, и эта часть

дороги пугала женщину больше всего. Но облезлый, беззубый от старости ящер, оказался скорее жалким,

нежели жутким. А густейший туман над горами не позволил ничего разглядеть.

Разочарованная Тильда высадилась в Арраске – если верить рассказам мамы, дальше следовало ехать

на ослике, а последние мили – от гостиницы «Чудо света» – идти пешком по горным тропам. Ослик стоил

недорого, и освоиться с ним оказалось просто. А вот по поводу дальнейшей дороги местные жители давали

путаные указания, постоянно протягивая руку за «сахарком» – мелкой монеткой для облегчения

воспоминаний. Хорошо, что в книжной лавке нашелся ветхий путеводитель с отрисованной картой.

Маршрут и вправду выглядел нелегким. Но Тильда трудностей не боялась – до цели осталось не более

четырех дней. Она навьючила на ослика полог из просмоленной ткани на случай дурной погоды, запаслась

провизией, подбила шипами прочные башмаки и под удивленными, настороженными, а то и откровенно

насмешливыми взглядами местных жителей выехала из Зеленых ворот в сторону пика Аньето. Запущенная,

заросшая дорога с ямами, валунами и колючими кустами (которые так нравились ослу) не выглядела тропой

к волшебному замку.

Гостиница «Чудо света», наоборот, оказалась бойким местечком. Кого там только не обреталось –

бродячие престидижитаторы и их голодные обезьянки, золотоискатели, которых манили горные речки,

толстый торговец скотом, тощий как жердь фармациус с кислой физиономией – этот ехал за корешками

горе-травы, исцеляющими от лихорадки. Бодрый толстяк хозяин успевал найти словечко для каждого гостя,

предложить одному пива, другому свежайшей баранины с чесноком, третьему – подходящего покупателя на

меха или красную соль. Вот только вопрос про Кандару его не порадовал – упитанная физиономия вмиг

сникла, словно не вовремя вытащенное из печи тесто. Был, мол, такой замок. Чуть папашу моего не пустил

по миру.

Раньше, мол, со всего света гости съезжались посмотреть на красоту неземную, а однажды зимой –

мне десятый годок аккурат стукнул – что-то в Кандаре вдруг бухнуло, ахнуло, полетело в разные стороны,

зарево на полнеба поднялось – и от красы той камня на камне не осталось. Говорили, дракон прилетал

памятью поделиться, аж с начала времен – вот замок и не выдержал, лопнул. Болтали, волшебники там

драгоценную книгу сожгли случайно и давай молниями швырять друг в дружку со злости. Шептались, убил,

мол, в бальной зале один злодей невинную девушку, кровью разрушив чудо… В общем, кончился замок.

Пастухи из деревни ходили по развалинам шариться – судачили, там золото, каменья бесценные. С пустыми

руками вернулись – все сокровища Кандары исчезали, стоит вынести их из замка. Год прошел, другой – и

народ перестал ездить. Кому охота день по снегу над пропастями карабкаться, чтобы на груду камней

поглазеть. Папаша мой обеднел, запил с горя. Мне пришлось с малых лет трудиться, как извините, ослу

вашему, не покладая рук. Только-только дела на лад пошли… А пробираться в Кандару – воон тем ущельем.

Ветра нет, земля сухая – аккурат за денек и дойдете, если оно вам нужно. Поверьте, тетушка, не на что там

глядеть.

«Хорошо, хоть матушкой не назвал» фыркнула Тильда. Заведя ослика в конюшню, она велела

подсыпать ему сечки, расседлать, сгрузить сумки, заплатила за комнатку, наскоро переоделась в перешитый

мужской наряд и подкованные башмаки. Кажется, она опоздала лет на тридцать, оставалось лишь поставить

для себя метку «сделала всё, что могла». Так, однажды весной она билась с подмерзшими яблонями –

обрезала усохшие ветки, подливала навозной жижи к корням, чертила на коре живительные руны и пела в

саду. Три дерева из четырех погибли, одно осталось бесплодным, не принося по осени и десятка яблок –

правда, те, что вызревали, оказывались на редкость вкусны, но Самуэль всё равно ворчал, раз за разом

предлагая спилить пустоцвет.

Дорога петляла, как нитка, то расстилаясь по склону, то забирая высоко в горы. В начале пути по

обочинам зеленели заросли дикой сливы и можжевельника, за бурливой и шумной речкой лес кончился. И

следы человека тоже. От висячего мостика уходила утоптанная тропа вправо, на овечьи пастбища, но

Тильде нужно было вверх, по едва заметной каменистой стежке. Стало холодно, женщина закуталась в

плащ, натянула теплые гетры и митенки. К счастью ботинки не скользили, карабкаться в них по камням

оказалось удобно. Неожиданно Тильда почувствовала острое счастье – вот она совершенно одна

карабкается по горному склону, вокруг облака и снег, над головой, раскинув крылья, зависла птица, чистый

воздух переполняет легкие. Пришла свобода полета – так бывает иногда в танце, когда, выскочив на

середину площади забываешь обо всем, кроме ритма и перестука ног. Опьянев от свободы, Тильда рванула

ленты и распустила пышные волосы – первый раз с пятнадцати лет при свете дня. В полдень она присела на

камни перекусить свежим хлебом и козьим сыром, полюбоваться, как густой синевой наливается низкое

небо и облака шествуют по нему, словно шхуны под парусами по взморью Рока. К вечеру усталость дала о

себе знать: заныли ноги, закололо в груди, легкий вроде бы узелок с провизией стал оттягивать плечи. Но

Тильда шла так же ровно – на чистом упорстве.

Развалины замка показались за поворотом внезапно. Косой срез насыпи из желтого камня, высокий

зуб уцелевшей стены с двумя дырами окон, груды оплавленного щебня, осколков стекла и всякого мусора,

полуприкрытые снегом. Смертная тишина, покой разрушения, бренная ветхость – если б ангелы-душеводы

опускались на Землю, лучшего дома им бы не приискать. И ни единой души вокруг – ни птички, ни деревца

ни мышиного следа – только снег и руины. «Всё умирает однажды» подумала Тильда и зябко вздрогнула.

«Дерево станет дровами, зверь – падалью или мясом, я и муж и дети и дети моих детей – склизкой плотью в

холщовых мешках. И чудеса тоже смертны».

– Какой ты была, Кандара? – в тишине голос Тильды прозвучал неожиданно громко.

Воздух дрогнул. И на мгновение над руинами взлетели островерхие башни, заиграли сотнями

огоньков разноцветные стекла витражей, раскрылись кованые ворота с единорогами на створках, хором

скрипок взметнулась музыка. Бой Цветов, танец с факелами, любимый у матери, когда та была молода…

Иллюзию сдуло резким порывом ветра. Цепляясь за камни, осторожно обходя осыпи, Тильда

поднялась наверх – ей хотелось увидеть замок вблизи. Она нашла мусор, мусор и мусор. Кучи хлама,

обрывки облезлых обоев, остовы мебели, всякую дрянь, которую сохранил стылый воздух. Неровные

остатки стен, уходящие в никуда винтовые ажурные лестницы, контуры залов и маленьких комнатушек.

Ветер гулял по камням, завывал в щелях, скрипели чудом уцелевшие двери. Закатный свет придавал

развалинам вид догорающих, словно страшный пожар ещё не затих. Скоро стемнеет… Тильда задумалась о

ночлеге – оставаться ли среди руин или спуститься вниз, к бесснежным пустошам? В стенах по крайней

мере есть защита от ветра и можно развести огонь. Быстрым шагом Тильда обошла остов здания, выискивая

местечко поуютнее.

Угловая комнатушка первого этажа с видом на облака уцелела почти целиком – и пол и все четыре

стены. Только дверь отлетела и в потолке была дырка. Зато внутри кто-то щедрый (не иначе такой же

любопытный бродяга) оставил охапку соломы и старое одеяло. Осталось натаскать обломков мебели,

выбить искру в пук соломы, развести огонь, растопить в кружке снег, подогреть хлеб. Усталая Тильда

растянулась на одеяле, укрывшись плащом, она смотрела то на веселое пламя, то на тусклые звезды в

проломе и напевала старинную канцонетту уличных циркачей. Ещё с полгода назад мысль о подобном

ночлеге – в развалинах посреди диких скал, в одиночестве, без оружия и защиты, показалась бы дикой,

опасной. А теперь всё было как надо – запах дыма, хлеба и холода, небо над головой, большие как овцы

камни в стенах, стебли соломы под пальцами и целый огромный мир вокруг.

Время капало медленно словно мед, переполнивший улей. Тильда не размышляла – пламя давало

пищу глазам, волосы гладил ветер, руки перебирали сухую траву. Острый край осколка стекла неожиданно

пропорол мизинец, капля крови упала на пол. Обиженная болью Тильда сунула палец в рот, по-детски

зализывая ранку. Потом взглянула на виновника беспокойства – выпуклый треугольничек удивительно

синего цвета, словно кусочек июньской ночи вплавили в плоть стекла. Тильда взяла его в руки, потерла,

снимая грязь. На ощупь осколок был гладким и нежным, пористым, легким и в то же время весомым,

занимающим руку. Может, это была синяя чашка – круглая и широкая, с тоненькой, как веточка ручкой и

золотым ободком по краю? Представляя, Тильда закрыла глаза – и почувствовала, что ладонь наполнилась

хрупкой тяжестью. Женщина взглянула сквозь ресницы – часть стала целым. Никогда в жизни Тильде не

доводилось видеть предмет, полный такой изящной, волнующей красоты. В синей глазури отражался танец

огня. Тильда повернулась, чтобы лучше разглядеть тонкий, филигранный узор, спрятанный внутри золотой

каймы – и неловким движением уронила чашку на камни. С коротким звоном та раскололась надвое. Всё.

Чудо умерло, не успев показаться. Сразу стало холодней, пламя съежилось, темнота загустела. Вот

недотепа-то! Может замок ждал годы, берег последнее волшебство для доброго гостя – а гость вместо

спасибо бац и в мусор. Так и в жизни – ждешь праздника, дни считаешь, ночами не спишь, а дождёшься и

все испортишь какой-нибудь ерундой. Смахнув непрошеную слезу, Тильда подняла осколки – ровно

пополам, без мелких сколов, срез чистый. Гипс и яичный белок – главное быстро склеить, чтобы сложилось

правильно и не пересохло. Сделаю всё, что смогу. С этой мыслью Тильда отставила в стенную нишу

половинки бывшей (и будущей) чашки, завернулась плотнее в плащ и легла. Не в её привычках хоронить

раньше смерти.

Она проснулась неожиданно свежей и бодрой, словно ночевала в своей постели, а не на куче соломы.

Наскоро перекусив, поползла вниз по тропке, миновала мосты и за час до заката дошла к «Чуду света».

Заплатила за комнату, продала купцу ослика, пробежалась по лавочкам, собирая припасы, инструменты и

мелкий скарб, и на следующий же день вернулась в Кандару. Хозяин гостиницы похоже посчитал её

чокнутой, но ничего не сказал. А Тильде было глубоко все равно, что о ней могут подумать. Внизу зеленел

июль, она отправилась в зиму.

Первым делом был сварен клей. Чашка стала как новенькая – синяя и блестящая, с еле заметным

волоском бывшей трещины. Тем же вечером Тильда налила в неё мятный отвар – ни капли не просочилось

наружу. Затем она обустроила комнатушку, закрыла дыру в потолке листом ржавой жести, вместо двери

приспособила старое одеяло, сложила очаг из камней и закрепила у очага полог, чтобы было теплее спать. И

наконец, занялась грандиозным и бесполезным на первый взгляд трудом. Из обломков мебели Тильда

сложила внушительную поленницу и пополняла её каждый день. Весь хлам, который мог гореть, грузился в

кучи и поджигался. Цепи, скобы, остовы люстр и прочее металлическое барахло она, не мудрствуя лукаво

сбрасывала в ущелье – все едино исчезнут. Керамическими осколками и мелкой щебенкой Тильда засыпала

ямы и выбоины в полу. За валуны и крупные плиты браться даже не пробовала – работы там было на

десятерых здоровых мужчин, а не на одну немолодую женщину. Но все, что могла, делала истово, страстно.

Пусть развалины – но, по крайней мере, красивые развалины, посмотрев на которые путешественник

вообразит себе чудо прошлого. Впрочем, люди сюда не заходили даже из любопытства.

Погрязшая в хлопотах Тильда потеряла счет времени. Она ползала по руинам, как муравей, не

замечая, как мизерны её усилия, радуясь каждой комнатке, каждому уголку, отбитому у хаоса. Луна росла,

сияла во всей красе над уцелевшей стеной и снова таяла, облака плыли и плыли мимо. Изредка над

уступами пролетали орлы, карабкались по скалам осторожные козы. С пустошей повадился тощий лис-

сеголеток, пришлось откупаться от него кашей в глиняной мисочке. Вскоре зверь так осмелел, что

холодными вечерами приходил погреться у огонька – жаль, погладить себя не давался, и при случае воровал

или портил съестное, забытое на столе. По ночам Тильда видела странные сны, то странствуя по пустыне, то

кружась на балу Десяти королей, то поднимая восстание среди портовых рабов или лелея в реторте

уродливого гомункула. Однажды узнала «Бриганду», измученного капитана с повязкой на голове, и

похудевшего, но бодрого Самуэля, который держал штурвал и басил что-то успокоительное недовольным

матросам. В другой раз увидала младшую дочь, совсем малышку – та провалилась в бочаг полный вешней

воды и чуть не утонула, пока перепуганные мальчишки толкались на берегу. Тени прошлого и видения

настоящего бродили мимо, задевая её краями длинных одежд, но – к счастью ли? – никаких чудес больше не

случалось. Замок умер – или делал вид, что Тильды Бам на свете не существует. Впрочем, Тильду это не

огорчало. Дневное время занимала работа, ночами она готовила пищу, чинила прохудившуюся одежду и по

крупице пропускала через себя всю прошедшую жизнь. Рождения детей, смерти стариков, ласки мужа,

принятых на руки ягнят, козлят и младенцев, урожаи яблок – розовых и золотистых, прогулки по берегу

моря – домашним говорила, за съедобными ракушками, на самом деле просто любила простор и плеск волн.

Она помнила больше, чем ей казалось в суматохе домашних дней.

Когда прилетел дракон, Тильда едва проснулась и сидела у очага, расчёсывая волосы. Она услышала

хлопанье крыльев, почувствовала, как вздрогнула земля и выскочила наружу. Огромный, красный,

покрытый сияющей чешуей, ящер бережно ссадил пассажира, склонил пред ним громадную голову и с

места поднялся в воздух. Тень от зубчатых крыльев на минуту затмила солнце. Глубокий старик в лазурных

одеждах мага остался стоять у ворот. Он неуверенно сделал шаг, другой, протягивая перед собой дрожащие

руки. Стало ясно, гость слеп. Тильда побежала на помощь.

Старик оказался звездочетом и предсказателем. Много лет он смотрел с башни в оптическую трубу,

изучая, как движутся и падают светила, составляя гороскопы великих мира сего и постигая связи между

судьбами людей и именами звезд, под которыми те родились. Когда зрение ослабело – диктовал ученикам

книгу «О ходе планет». А когда понял, что песок в его часах на исходе, захотел посетить прекрасный замок

Кандару, о котором мечтал с юности. Слишком поздно… но лучше, чем никогда. Отогревшись у очага,

подкрепив силы мятным настоем с медом, звездочет захотел прогуляться по замку и попросил милую

привратницу побыть его глазами. Раз он не может видеть – пусть услышит о чудесах.

Ошеломленная Тильда попросила чуть-чуть подождать – она-де приведет в порядок непослушные

косы. Она лихорадочно думала, вспоминала лестницы, на которые можно подняться, уцелевшие двери,

полы – и решилась. Взяв за руку старика, Тильда Бам повела его по прекрасным залам Кандары. По счастью

день выдался тихим, порывы ветра не сбивали с ног и не выли в расщелинах. Только перелетные лебеди

трубили над замком, невидимые в густых облаках. Старик прослезился – именно эти звуки были ему дороже

любой музыки. «Кандара может исполнить любую мечту – главное захотеть от души» – улыбнулся он в

седую бороду. Тильда рассказывала – как недвижно висят на окнах зеленые занавеси и как играет дневной

свет в витражах, собранных древними мастерами из бесчисленных осколков цветного стекла, как выступают

из стен бронзовые канделябры – ночью они сами собой вспыхнут пламенем, как изящный единорог ходит по

снежному садику и, расшалившись, бьет копытом искрящийся лед. Шкафы красного дерева полнились

бесчисленными фолиантами, пространство стен украшали картины – давно потерянные, сожженные или

изрубленные на куски, на лестничных площадках стояли статуи, глядя на гостей неподвижными,

мраморными глазами. Красавицы в дальних залах кружились, опьяненные редкостными нарядами,

развевались пышные юбки, пестрые ленты и длинные волосы юных девушек. Молодые рыцари пробовали

мечи на ристалище за крепостной стеной – но туда лучше не ходить, гордые юноши не любят чужих глаз. И

музыканты спят – готовятся к ночному балу. Кандара прекрасна – как была прекрасна сто и тысячу лет

назад.

Наконец, старик утомился. Он попросил у замка хлеб, простоквашу и соломенную постель – словно

он снова мальчик-пастух, не знающий ни единого заклинания. Счастливая Тильда исполнила и это его

желание. Она знала, как рожать и принимать детей, подхватывать ещё мокрых детенышей, сажать яблони и

сеять хлеб, но ни разу ещё ей не доводилось творить чудеса. Старик уснул, едва коснувшись усталым телом

грубого ложа. Тильда завернулась в плащ и устроилась у очага прямо на голой земле. В эту ночь она не

смотрела снов. Разбудил её звонкий птичий щебет. Лазурная, радостная пичуга клевала хлебные крошки с

пола. А от мага осталась только пустая одежда и серебряный амулет с синим камнем на длинной цепи.

Помолившись о легкой дороге для старика, Тильда собрала вещи, думая, где лучше похоронить их – под

стеной или в мерзлом садике, вышла из своей комнаты – и обомлела. Перед ней стояла Кандара во всей

несказанной красе. Островерхие башни, витражные стекла, лесенки и балконы, маленький садик с

апельсиновыми деревцами и брызжущим во все стороны фонтаном за гостеприимно приоткрытыми

воротам.

Не веря своим глазам, Тильда прикоснулась к шершавым плитам, тронула дверную ручку – всё

настоящее. И паркеты и стрельчатые окна и арки в залах и бронзовые подсвечники и отсыпанные белым,

похожим на снег песком дорожки в саду, и даже апельсины на ветках. Вот только залы и комнаты были

пусты – ни шкафов, ни постелей ни кухонной утвари, не говоря о книгах, нарядах и рыцарском вооружении.

Тильда задумалась, оглядывая просторную бальную залу, и рассмеялась, как девочка, когда посреди

царственного великолепия возник обычный кухонный табурет, крепко и неуклюже сколоченный. Лазурная

птичка ответила звонким чириканьем и прошлась по проножке пошатываясь, словно заправский пьяница.

Похоже, о грязной работе предстояло забыть – теперь трудиться будет воображение!

Это оказалось… волшебно. Да, волшебно, другого слова не подберешь. Нескончаемый сон, в котором

возможна любая причуда. Тильда воображала себе шторы и занавески, простыни и подушки, комоды и

кушетки, женские платья и детские игрушки. Если что-то не нравилось – достаточно было повести бровью,

и неудачная задумка исчезала. Особое удовольствие Тильда получила на кухне – больше не приходилось

спускаться в гостиницу за припасами, достаточно было вспомнить самое редкое лакомство, чтобы оно

тотчас появилось на столе свежим и ароматным. Пироги с крольчатиной и печенкой, булочки в сахаре, сидр

и эль, морской суп и похлебка с бобами – все, кто когда-нибудь навестит Кандару, смогут отведать

лакомства, которыми Тильда Бам, кормила семью. А ещё полюбоваться цветами, которые она выращивала у

себя на окошке, поспать под лоскутными одеялами, попить молока из облитых желтой глазурью глиняных

кружек, услышать, а то и протанцевать джиллиянку, отбивая такт босыми ногами.

Тильда вспоминала, вспоминала, вспоминала, вытряхивая минуты детства и годы зрелости и наконец

поняла – её жизни просто не хватит, чтобы заполнить Кандару. Она не касалась ни рыцарских мечей ни

платьев принцесс ни дворцовой мебели, не прочла за жизнь и десяти книг, не видела и десятка настоящих

картин. Нужны ещё гости, много гостей. Недолго думая, Тильда вообразила старый чугунный фонарь –

точь-в-точь такой, как стоял на окне её дома, зажгла его и поставила на подоконник самого высокого

окошка в самой высокой башне. И впервые за проведенные в Кандаре месяцы загрустила всерьёз – даже

потешные штучки лазоревой птички не развлекали. Она вспоминала мужа, его рассказы у очага, ровное

дыхание в спальне, пестрый шелковый платочек, который он до сих пор, красуясь, повязывал на шею,

прочную мебель, сработанную на совесть, смешные гостинцы из дальних стран. Самуэль всегда оставался

рядом, защищая её от бед – даже когда уплывал к Поясу Юга. И она думала о муже, всякий раз, когда шила

или варила еду, гадала, как заплести косы, и собирала яблоки. Он быль сильный и честный, её Самуэль, он

любил надежные вещи и простую пищу. И скорее всего не оценил бы тонкую прелесть иллюзий… как

впрочем, и дети, земные от макушки до пяток. Разве что младший сын – он пошел к чудаку-капитану,

потому что слоны и сирены были ему важнее полновесных золотых и безрадостного труда.

Первый гость не заставил себя долго ждать – элегантный уродец, королевский портной из Загорья

явился в замок, чтобы узнать, какие платья носили благородные дамы в древности – принцессе Загорья

исполнялось шестнадцать лет, и она хотела быть самой прелестной. Тильда сильно огорчила его, но после

долгих уговоров портной согласился задержаться на день – вспомнить наряды, которые шил и видел.

Сбившийся с дороги к пастбищу личный повар графа Ферье радостно позаимствовал кое-что из рецептов

Тильды – заносчивый граф наотрез отказывался от простонародных кушаний, а теперь их можно было под

благовидным предлогом ввести в моду. Взамен он поведал о многослойных паштетах, кабанах, в которых

запекают живых воробьёв, и тортах о двадцати ярусах, со своим сортом крема для каждого. Угрюмый,

покрытый шрамами рыцарь, которого привез красный дракон, вообще ни с кем, кроме Кандары, не

разговаривал – Тильда думала даже, что тот немой. После его визита в оружейной появились мечи, копья,

кинжалы, стилеты, шлемы и доспехи с тонкой чеканкой. Благородная дама, путешествующая с

многочисленной свитой (правда слуги идти в колдовское гнездо наотрез отказались) помогла шикарно

обставить замок – после её непродолжительного визита в Кандаре появилась не только изящная мебель,

гобелены и редкостные ковры, но и мраморная ванна с горячей водой. Тильде страшно понравилось

нежиться в розоватой, благоуханной чаше.

Бард-лютнист, которого загнала в замок лютая метель, помог пополнить библиотеку, а в свободное

время пел и играл баллады – то томительные и горькие, то бравурные – хоть сейчас на войну, то веселые,

как ячменное пиво в кружках. Он был красив чеканной красой мужчины, подошедшего к зениту жизни –

умный и лукавый взгляд, лучики морщинок у внимательных глаз, седина в иссиня-черных кудрях и

короткой волнистой бородке, черная с серебром куртка, серебряные перстни на сильных пальцах, шпоры на

сапогах, рукоятка ножа за наборным, широким поясом. Сильный голос – не просто мощный, способный

заполнить звуками зал, но покоряющий сердце. Должно быть, такие барды в давние времена шли перед

армиями и пели на полях битвы, поднимая солдат в атаку. Он пел для Тильды лунной ночью Самхейна –

истории славных сражений, великой любви и простого площадного веселья. Тильда чувствовала, что

нравится, зажигает веселые искры в темных глазах, и тянулась навстречу. Она грезила – как бы сложилась

её судьба, откажись она в юности выходить замуж. Круг людей, факела и мячи, охапки свежих цветов,

шальное золото, восхищение пьяной от восторга толпы. Музыка – скрипки, флейты, гулкие барабаны,

огненная джиллиянка босиком по мостовой. Слезы и поцелуи, страсти и приключения, опасности и

чудесные спасения от неминуемой гибели. Дитя в кибитке под пестрым пологом, дитя, которое учат ходить

по канату, едва оно встанет на ноги. И любовь бродячего лютниста – он бы понял, как стремится к чудесам

душа Тильды, как просят танца легкие ноги и грустится о звездном небе под крышей дома… Когда темень

за окнами стала сереть, возвещая рассвет, им не понадобились слова – только взгляды. «Пойдешь со мной?»

«Нет».

Бард ушел незаметно. Он оставил на память серебряное колечко с виноградным листком и

брильянтовой каплей росы – дары Кандары исчезают бесследно, настоящие вещи живут долго. Дождавшись

следующего утра, тронулась в путь и Тильда. На прощанье она обошла замок сверху донизу – да, книг ещё

было мало, мебель стояла отнюдь не везде, а картин и статуй до сих пор ещё не появилось. Но она сделала

всё, что могла. И если вдруг её сын захочет увидеть настоящие чудеса – он найдет не унылые развалины, а

прекрасный волшебный замок. Прощай, Кандара!

Лазурная птичка летела за Тильдой до мостика, потом чирикнула на прощание и повернула назад.

Толстощекий владелец гостиницы «Чудо света» дал важной гостье лучшие апартаменты бесплатно, угостил

восхитительным ужинам и строго наказал слугам – прислуживать госпоже Тильде, как королеве. «Что ж вы

сразу не сказали-то, что вы из магов, мы бы вас приняли, как положено. Экое чудо вы сотворили – замок

подняли. Теперь люди ходить будут, деньги рукой потекут. Да и красиво там, как в раю. Правда что ли?».

«Правда», согласилась усталая Тильда. Мечта закончилась, теперь больше всего на свете она хотела домой.

Когда, миновав перевал, она прибыла в порт Шторм, уже задули злые декабрьские ветра. Ни один

приличный корабль не собирался, рискуя жизнью, пробираться в порт Рок. Упрямая Тильда пошла к

владельцу китобойной шхуны. Денег у женщины почти не осталось, но непреклонное упорство и, пожалуй,

что повод – муж-моряк вскоре вернется из дальнего похода, убедили старого гарпунера. Шхуна вышла в

открытое море – и доплыла легко, словно Тильда, и вправду стала волшебницей, наколдовала попутный

ветер. Деньги на лодку до островка пришлось занимать у старшего сына. Он хотел было расспросить мать,

но решил не задавать глупых вопросов раньше срока.

Дом остался таким же. Фонарь горел на окне. Ада с внучкой собрали яблоки, запасли грибов и

орехов, кое-как наварили сидра. Козы принесли четырех отличных козлят, куры плохо неслись – как всегда

в это время года. Младшая дочка к вящему ужасу всех соседок сбежала от мужа в город и теперь

подвизалась в цирке живой мишенью. Старшая наоборот стала прекрасной хозяйкой, любимицей свекрови и

сокровищем у драгоценного муженька. Судя по её животу, Самуэль вскоре по возвращении станет дедом.

Сменив изношенную одежду на домашние платья в клетку и мягкие башмаки, спрятав волосы под белый

чепчик, а колечко в дальний ящик кладовки, Тильда рьяно принялась за родное жилище. Чистила, драила,

мыла, скоблила, стирала, выбивала ковры и половички. За неделю до Рождества испекла королевский

паштет и оставила его дозревать в погребе. За три дня – наварила пива. Она ждала.

Тихим, ласковым снежным утром – первым утром нового года – бесстрашная лодочка стукнула

бортом о причал. Самуэль – ещё чуточку поседевший, но все такой же могучий, легко поднялся по тропке к

третьему от конца дому в поселке, сын шел за ним – счастливый, гордый мальчишка. Яблочный сад

встретил хозяев радостным шорохом голых ветвей. Щедро смазанный маслом молоточек не скрипнул, а

гулко ударил в дверь. От этого звука Тильда уронила в миску пышное тесто, и, не отерев рук, бросилась к

порогу. Она обняла Самуэля, уткнулась носом в пахнущую морем рубаху и даже всплакнула от счастья.

Счастливый штурман осторожно обнимал жену, гладил по податливой теплой спине. Сын топтался рядом,

ожидая своей доли восторгов и поцелуев, тут же с радостным визгом крутился пес. «Настоящее чудо –

теплый воздух родного дома» – улыбнулся наконец Самуэль. «Ты довольна, что я вернулся?» «Да» без слов

ответила Тильда. Штурман Самуэль понял. Он ещё раз поцеловал жену, подошел к подоконнику, приоткрыл

закопченный колпак фонаря и осторожно задул огонь.

Корабельная правда

…Давно забыли друг друга

Твои седые барбудос…

Адриан и Александр

Створки входного шлюза распахнулись бесшумно. Помещение не реставрировали, на стенах

сохранились следы от лазеров и царапины от осколков, на полу – подозрительные бурые пятна. Туристам

сделалось неуютно, какая-то малышка в мультяшном комбинезоне сморщила личико, собираясь заплакать,

но не успела. Вспыхнул свет, из динамиков грянул гимн витальеров и каперов. Седобородый осанистый

капитан в мундире, расшитом золотыми пуговицами вышел навстречу гостям:

– Добро пожаловать, дамы и господа! Фрегат А-класса «Хелена» и пиратский капитан Арчибальд к

вашим услугам. Во время экскурсии вы сможете узнать подлинную историю судна, все подробности

участия экипажа в борьбе за независимость и демократию на планете…

– И про подвиг Верного Генри тоже расскажут? – пискнула голенастая школьница, покраснев от

собственной смелости.

– Конечно, юная леди, – густым басом подтвердил капитан. – В кают-компании мы увидим пробоину,

которую героический юнга закрыл своим телом – он погиб, спасая товарищей. Но всему свой черед. В

орудийном отсеке, дамы и господа, вы ознакомитесь с вооружением судна, в навигационной можете

взглянуть на приборы, в трюме на контейнеры для перевозки провизии осажденным повстанцам, на

капитанском мостике – покрутить настоящий штурвал, в кубрике испытать на себе прелести невесомости.

На камбузе вам предложат легкий ланч, приготовленный по старинным рецептам лучшими поварами

нашего кафетерия. По окончании экскурсии вы сможете приобрести сувениры, памятные значки и билеты

на ночную дискотеку «Дорога в космос». Настоятельная просьба, господа и дамы, – будьте бережны с

корабельным инвентарем и покрытием внутренних помещений, нелегальные сувениры запрещены! Прошу

за мной.

Капитан тронул пусковый медальон, внутренние створки шлюза разъехались, открывая увешанные

трофеями стены. Галдящие туристы двинулись следом за экскурсоводом. Щелкали гаджеты, голографируя

подсвеченные витрины, эфесы древних клинков, следы взрывов и мужественный профиль бывшего

звездолетчика. Подростки крутили браслеты, торопливо диктовали комменты и ставили лайки. Разряженные

старухи громко шептались, делясь воспоминаниями – кто сновал, словно птичка, на флаере, подвозя

повстанцам провизию и горючее, кто, не покладая рук, трудился в госпитале, а кого соблазнил сам

команданте в ночь перед разгромом десанта Конфедерации… «У Хорхе всегда был хороший вкус» фыркнул

про себя Арчи, изображая приветливую улыбку. «Этим клушам он и посудомойку на камбузе не доверил

бы».

Экскурсия ползла медленно, словно минутная стрелка перед атакой. Туристы восхищались, ахали,

охали, взволнованную малышку стошнило в симуляторе невесомости, старуха в белом споткнулась на

лестнице, но была подхвачена мужественной рукой капитана. Пробоина вызвала ожидаемый ужас, штурвал

– восторг. Ланч подали на длинной стойке, гости жадно набросились на еду – угощение включалось в цену

билета. Долговязый, модно одетый турист воровато оглянулся и поманил к себе капитана – на два слова.

Понимающе улыбаясь, Арчи долго кивал, затем вывел гостя наружу, в коридорную нишу.

– Вот сэр, подлинные раритеты, не то, что этот мусор из лавочки. Я вижу, вы хорошо разбираетесь в

настоящих вещах, сэр.

Никому из ценителей древностей до сих пор не приходило в голову, что в боевом лазере нет

патронов, стеклянная посуда в невесомости чертовски опасна, а кортики и эполеты отменили ещё при

батюшке Императоре. Альте-захн, бесполезное старьё, как говаривали на барахолках, за гроши скупалось в

трущобах, у местных умельцев. А туристы платили за рухлядь настоящими голденами – из принципа

капитан не брал ни инфов ни кредов (Арчи помнил, как лопались банки, а золото остается золотом).

Напоследок пришлось сняться со всеми желающими – на групповой голограмме и по отдельности.

Девицы в прозрачных топиках так и жались к герою пышными бюстами, старухи скалили белоснежные

зубы, а у мужчин почему-то делались на редкость глупые лица. Арчи терпел. Экскурсии это не страшно.

Дискотеки, на которых он по контракту должен был появляться не менее двух раз за вечер, раздражали его

куда больше.

Выпроводив последнюю на сегодня группу, старый боцман снял карнавальный мундир и прошелся по

кораблю – не нашкодили ли где туристы. Случалось – ляпали граффити на стенах, крали муляжи из

специально приоткрытых витрин, ухитрялись даже процарапывать плексиглас, выводя бессмертное «здесь

был Джонни». Но в этот раз запакощенные тысячами ног коридоры «Хелены» сверкали, как новенькие,

сенсоры работали безупречно, в кондиционированном воздухе ощущалась чуть слышная морская свежесть –

как любил _тот_ капитан. Арчи сплюнул и беспомощно выругался – идиоту ведь ясно, честным людям не

место в политике. Но команданте Хорхе был уверен, что с несправедливостью надо бороться там, где

можешь до неё дотянуться.

Когда заключили перемирие с разгромленной и униженной Конфедерацией, именно капитан

«Хелены» предложил Совету – разоружаться всем. И повстанцам и федератам и витальерам и вольным

каперам. Кто не хочет жить в мире, пусть валят на все четыре стороны – космос большой, пригодных для

жизни планет много. «Хелена» тогда носилась по всей системе, вылавливая упрямцев. Канониры наводили

орудия на корабли бывших товарищей, веря – это всё ради светлого будущего. Потом неподкупного

команданте Хорхе выбрали первым президентом вольной планеты. Он успел открыть небо, гарантировать

детям чистый воздух, а старикам продуктовые пенсии.

Через сто сорок четыре дня президента сожгли направленным лучом, вместе с флаером. Ни один из

законно избранных не вышел больше к народу без персональной охраны – кишка тонка. Зато воздуха стало

хватать на всех, без работы народ не сидел, а если кого и высылали на рудники, так ведь не топили в

горячем озере и в открытый космос в скафандре без троса не отправляли как при батюшке императоре.

Жить стало лучше – а если кому жить тошно, так это его проблемы. Главное что у нового поколения воздуха

в изобилии, жрачка, шмотки, гаджеты, флаеры, непрозрачные стены в собственных комнатах, дискотеки по

выходным. Своих детей у боцмана не было и он не жалел об этом.

Сенсор кают-компании мигал красным. Так… ещё один любитель истории решил поискать

подлинный дневник команданте или рубашку, испачканную в крови героя. Сняв с пояса разряженный лазер,

Арчи скорчил свирепую мину и ворвался в помещение.

За шахматным столиком сидел невысокий парнишка в старомодной джинсе, без браслетов,

наушников и дурацких серег «грустно-весело». Он задумчиво двигал магнитные фигуры, разбирая

отложенный эндшпиль. Ферзь на d-4, белые выигрывают преимущество, но рискуют оставшейся пешкой.

Знакомая партия. У Генри тоже была привычка размышлять за шахматами, забравшись с ногами в неуютное

корабельное кресло. Хулиганка Марисабель, сдав вахту, любила игрануть партию и отчаянно мухлевала,

взглядом смещая позицию. Казначей Лео играл основательно, но слышал одно и то же «вам мат, сэр».

Только боцману удавалось иногда добиться ничьёй.

– Отставить, юнга! – вырвалось у Арчи.

– Простите сэр, – паренек виновато поднялся. (Как похож, дюзы и двигатели, как похож!) – Я отстал

от экскурсии и задумался. Мне показалось… не сочтите, что я вам не доверяю, но ваши истории я читал в

школьной энциклопедии, а они всегда врут.

– Яйца в одной корзине тоже не отличаются друг от друга, – против воли улыбнулся Арчи.

– Да, сэр, снаружи они одинаковы, но в одном таится птенец, а в другом вонючая жижа. Прошу,

расскажите мне правду.

…Генри в семнадцать был таким же. Настырным, любопытным, жадным до справедливости. С ума

сойти, в этом году юнге стукнуло бы уже сорок – если б он выжил.

– Что ж, приятель, слушай и запоминай. Если кто-то скажет тебе, что Верный Генри рос пай-

мальчиком, не пробовал крейзи-колу и не целовался с девчонками – плюнь тому дураку в лицо. Он был

юнгой на витальере, сыном нищенки и солдата. Он научился драться раньше, чем читать и писать. Он

любил свой фрегат, мороженое с ванилью, штурмана Марисабель – её все обожали, а она обожала звезды. А

ещё он любил свободу. Больше жизни. И это – чистая правда…

Таймер заверещал «вахта! вахта!», за бортом уже стемнело. В двустороннем иллюминаторе было

видно – полуголые девки в обнимку с раскрашенными «под землян» мажорами уже толпятся у входа,

ожидая, когда подъедут диджеи. Сиамских близнецов Флаффи наняла управляющая компания и не

ошиблась: дискотека «Дорога в космос» с тех пор не жаловалась на плохие продажи. До выхода к дорогим

гостям оставалось совсем немного. Арчи выпроводил паренька через грузовой люк, козырнул и поспешил в

гримерку. Славный пацан, непохожий на сверстничков. Хорхе пожалуй взял бы такого на борт.

Тугой воротничок костюма сдавил горло. Боцман расстегнул пуговицу, глянул в экран и показал язык

своему отражению. Бессмысленное старьё. И отважные витальеры уже не молоды и женщины не сражают

наповал красотой. Где ты, Марисабель, штурман, который не умел ошибаться? Смуглое от космического

загара лицо, пышные кудри, скрученные в пучок, талия, которую можно охватить ладонями, узкие

щиколотки, колечки на мизинцах, запах табака и смолы. После разоружения она подалась в пограничники,

подралась с кем-то на вахте, стала эскорт-девицей, охраняла трусливых болванов. Потом отошла от дел –

как и прочие. Арчи попробовал вспомнить, когда в последний раз беседовал хоть с кем-то из команды и не

смог. Стыдно. Пора.

Когда он в расшитом алом камзоле с обнаженной шпагой и парой лазеров за поясом, вышел на

пятачок сцены к орущей толпе, веселье уже кипело вовсю. Вспыхивали и гасли световые пушки, пол

вибрировал от звуковых волн, сниженная гравитация позволяла танцорам выкидывать невероятные коленца.

Кто б мог подумать – в трюме боевого фрегата станет отплясывать бесстыжая школота? А он, Арчибальд,

боцман «Хелены» и друг самого команданте, словно клоун, запрыгает перед идиотами. Ненависть

подступила к горлу. Арчи вздохнул и поправил микрофон в лацкане:

– Мы с тобой – пираты до конца!

Мы с тобой попляшем умца-ца!

…Если бог милосерден, он даст шанс пристрелить человека, сочинившего эти строчки.

Как всегда после первого сета, страшно хотелось выпить. Но врачи давно запретили. Трезвый и злой

Арчи бродил по коридорам, гонял роботов чистить блевотину и подбирать банки от крейзи-колы. И за этих

паршивцев стоило воевать? Таких, как давешний пацан, неравнодушных, чутких, стремящихся к правде

почти не осталось, они вывелись, словно снежные волки. А овцы сыты и пьяны.

Пусковый медальон завибрировал: аларм. Тревога. Капитанская рубка.

Арчи спешил, как мог, но увиденное пригвоздило его к порогу. Они сняли флаг. СНЯЛИ ФЛАГ. И

обдолбанные, счастливые, кувыркались прямо на нем – бритый наголо, увешанный серьгами гаденыш и

белокожая, рыжая дрянь. Круглые ягодицы и раскрашенная спина парня блестели от пота. Девица,

постанывая для виду, безостановочно крутила браслет: смотрите, френдята, смотрите и лайкайте –

витальерский флаг это вау!

Один из двух лазеров чудом оказался заряжен. Арчи выстрелил прямо в витрину. Осколки стекла

разлетелись, царапая стены. Паршивцы вскочили тотчас.

– Вы не посмеете! – дрожащим голосом проблеял гаденыш и попытался прикрыть собой даму. – Я

сын самого пре…

– Сукин ты сын, – сказал Арчи. – Вон отсюда. И все твои дружки – вон.

Он гнал их пинками до самого трюма. В грохоте танцпола никто не обращал внимания на раздетых

юнцов и свирепого старика – пока Арчи вторым выстрелом не подбил световую пушку. После третьего

выстрела предложение немедленно покинуть фрегат А-класса «Хелена» было встречено с бурным

энтузиазмом – Арчи даже открыл запасные люки, опасаясь свирепой давки.

Когда последний гуляка скатился с трапа, по трюму уже сновали уборщики – боцман успел отдать

приказ. Глупое сердце попробовало сбойнуть… но мы же его поправим, таблеточку под язык и как

новенький. Как молодой – столь буйного гнева Арчи не помнил с того дня, когда убрал в кладовую прежний

мундир и на неделю ушел в запой. И в крупные неприятности ему не доводилось влетать давно, очень

давно.

Полиция будет нескоро – пока примут вызов, снимут все показания, отберут у юнцов наркоту,

свяжутся с их родителями – господину президенту скандал не нужен, пока вскроют два шлюза и по

сенсорам вычислят координаты преступника, пройдет время. Скорее всего, управляющая компания решит

дело без шума – уволит на заслуженный отдых, отправит «Хелену» на переплавку, поставит макет с

танцполом и рестораном на двести мест, как давно собирались. Обшивку раздергают на сувениры, дневники

запрут в музей, ему, как почетному ветерану, обеспечат уютное место в тихом пансионате для героев

борьбы за независимость. Каждый год на персональной коляске с фигуристой сиделочкой позади будут

вывозить на столичный парад, по воскресеньям выдавать по бокалу вина, если врач разрешит, каждый вечер

таблетку снотворного… И мир останется лживым.

Сколько там бишь у нас пушек? Запросто не возьмут, с веселым гневом понял Арчи. Если пора

тонуть, «Хелена» пойдет на дно с поднятым флагом. Пусть мальчишки посмотрят, как дерется старый пират

– вдруг кто-то из них вырастет человеком, способным закрыть пробоину. Где валяется чертов браслет, дюзы

и двигатели?

– Марисабель, это я. Есть выгодный фрахт, штурман.

Зеленый стремительный флаер обогнал полицию. Он ввинтился в шлюз, словно пуля в беззащитное

тело. Скрипнули тормоза, откинулся яркий купол. Арчи зажмурил глаза, зная, что он увидит – подтянутую

нарядную куклу, раскрашенного болванчика. Но седая жилистая старуха обняла его так же сильно, как

обнимала прежде. У неё были те же глаза – быстрые, жаркие, те же духи – смола, табак и мятая кожа. И

бранилась Марисабель как раньше, не переводя духа. Головоногие подлицаи не любят отстирывать штаны

от собственного дерьма, в которое сядут мозолями после профуканного штурма, факт. Этим поротым

трясогузкам кровь из ануса нужно нырнуть в гальюн и вылезти чистыми. Сперва на борт вышлют

мозгокрутов и болтократов, потом попробуют газы и сон-машинку. Ты уверен, старый мошенник – никто

кроме вас с капитаном не знает, что двигатель на ходу?! Ферзь d2 – d4? Поехали!

Нужно горючее, говорила Марисабель, с бешеной скоростью набирая полетные коды. Нужны заряды,

кислород, тюбики и таблетки. Нужна команда – а мы с тобой давно уже не те. Альте-захн, бесполезные

старики, как пишут сопляки в блогах. Толстяк Брайтон спился вконец, Шанталь умерла от рака, у Фергюса

молодая жена и дети – не стоит и предлагать. Погоди… Вот! Айвен с «Бешеного» служит героем в музее

Победы, Чао сторожит склады на космодроме, Марго-землянка ловит жуликов на таможне, Христо держит

клуб в нижнем городе. Звать их? Звать, капитан?

К рассвету полисмены окружила кафе «Хелена» редкой цепью, не подпуская зевак. Невысокий

парнишка в старомодной джинсе неторопливо прохаживался перед потеющим от почтения майором

Планетарной Безопасности.

– Операция запланирована, ситуация под контролем. Небольшой показательный бунт поможет

усмирить всех недовольных в столице. Никаких расстрелов, никакой крови – пара месяцев с _нашими_

специалистами – и пираты во всем покаются, а потом мирно доживут остаток дней в уютных пансионатах.

Пресса уже здесь?

– Да, сэр, – кивнул майор. – Самострелов гоняем, технику глушим, журналисты с государственного

канала вот-вот подъедут.

– И учтите, сюда сбегутся десятки, сотни бунтовщиков и недовольных. Со скандальными лозунгами,

завиральными идеями, витальерскими флагами и портретами команданте на потных футболках. Они будут

требовать невесть чего, петь, орать, пьянствовать, драться друг с дружкой и провоцировать полисменов.

Самые ретивые полезут в корабль, возможно даже с оружием – мы перехватили сообщения одного из

зачинщиков. Вы осознаете свой долг?

– Да, сэр. А в чем он заключается?

Парнишка обреченно вздохнул:

– Не допускать эксцессов с нашей стороны. Ни трупов, ни раненых, ни избитых, ни изнасилованных

девиц, ни скандальных арестов. Мы представляем закон, беспредел – прерогатива пиратов. Препятствуйте,

отстраняйте, в крайнем случае задействуйте водометы и излучатели.

– Сон-машинку? – ухмыльнулся майор. – Да, сэр.

– И ещё. Как бы вам объяснить коллега… охрана «Хелены» не слишком надежна.

– Мимо моих ребят мышь не проскочит, – возмущенно возразил майор.

– А нужно, чтобы могла проскочить. Пусть самые рьяные бунтовщики соберутся на корабле и

подготовятся к обороне. Мы поставим им ультиматум, спровоцируем, а затем красиво разоружим перед

камерами. Понятно?

– Нет, сэр, – потупился майор.

– Бывших пиратов не бывает, они всегда готовы укусить кормящую руку. Легенды должны

оставаться легендами до тех пор, пока в них есть нужда, – улыбнулся парнишка. Бессонная ночь нарисовала

предательские морщинки на его гладком лице.

…Витальеры собирались по одному, только Айвен привел жену, а Христо сына и дочь – он воспитал

хороших детей и гордился ими. Кому-то удалось пробраться сквозь оцепление, кто-то прорвался. Толстяк

Лео, недолго думая, дал на лапу майору, представительная Марго просто прошла сквозь ряды, помахивая

корочкой – членским билетом клуба преферансистов, канонир Майк пролез через канализационный тоннель

(как только не застрял!), а рыжий Билли примчался на гоночном флаере – едва успели распахнуть шлюз. По

молчаливому уговору, у шпаков брали все, кроме советов: деньги, выпивку, топливо, медикаменты и

оборудование. Но в корабль наотрез не пускали. Капитан Арчибальд заявил, что туристов на борту боевого

фрегата А-класса побывало уже достаточно. Двое юнцов все равно умудрились пробраться сквозь запасной

вход, и один въехал в ящике с оборудованием, но это было неизбежное зло.

Работали без передышки, собирали корабль на живую нитку – сам команданте не сказал бы, когда

власти схватятся за голову, а полисмены за боевое оружие. Двигатели барахлили, оборудование устарело,

портативный реактор фонил и кашлял, Марисабель охрипла от брани, Арчи плюнул на запреты врачей.

«Группа поддержки», как злоязычный Лео окрестил разномастных защитников демократии, собравшихся у

«Хелены», сперва вела себя хорошо – недовольные граждане тихо шумели, махали флагами и плакатами, но

не пакостили, не бросались бутылками и сдавали в полицию пьяных.

На третий день на площадь явилась компания бритоголовых чудиков с настоящими факелами и

интерактивным баннером – «сетевые» наперебой постили непечатные отзывы о всенародно избранном.

Длинноволосые сторонники команданте дружно сплюнули на асфальт духовитые самокрутки, закатали

рукава и заявили, что баннер провокация и отзывы провокация, призванная расточить акцию протеста.

Лидер бритых вытащил шайбу из уха, и, пристраивая её на шипастую цепь, нелестно высказался на тему

интимных привычек собеседников и сомнительных пятен в их неординарном происхождении.

Длинноволосые, лишнего не говоря, запузырили баночку с газом, и на время сравняли шансы.

Витальеры смотрели на цирк через нижние иллюминаторы, свистели, улюлюкали, делали ставки –

пять к одному. Банк сорвала Марисабель – лишь она ставила на полицию. Бузотеров скрутили быстро, под

прицелами камер рассовали по флаерам и увезли от греха. Под шумок разогнали и остальных протестантов,

кого вежливо, кого в тычки. Кольцо полисменов сомкнулось, прислали роботов и вертолеты. Людей к

«Хелене» больше не подпускали. Зато выслали переговорщиков – элегантную полисвумен в синем мундире,

туго натянутом на пышной груди и добродушного пожилого парламентария с отеческой улыбкой. Если

выбросить лишние словеса и витиеватые комментарии Марисабель, суть предложения властей сводилась к

простому «хватит дурить, дедули». Им предлагали амнистию, места в пансионатах, обещали повысить

пенсию и выдать алко-карточки в социальные бары. Даже зачинщику бунта ничего, кроме года в

комфортабельной столичной тюрьме не грозило – господин президент приказал не судить по всей

строгости. Посовещавшись, витальеры выдвинули встречные требования – топлива на год, неделю на сборы

и публичную порку автора песни «умца-ца». Представители власти взяли сутки на размышление.

Закрыв шлюз, Арчи объявил «всех наверх» и вырубил микрофон. По обычаю витальеров, судьбу

корабля решали сообща, от капитана до последнего юнги. Оглушительным свистом антикварной

боцманской дудки Арчи призвал команду к порядку. По обычаю он спросил – хочет ли кто сказать про него

что дурное, выказать недоверие или вступить в бой за капитанский мостик. Боцману тут же припомнили

штрафы, карцер, ржавый скафандр, разбитую в невесомости пинту доброго рома, бегство со свадьбы и

запачканные во время перестрелки штаны. Рыжий Билли, ухмыляясь, потребовал драки, и два грузных

старика валтузили один другого по сколькому полу, пока Арчи не разбил приятелю нос. Под вопли, грохот и

улюлюканье два юнца поднесли новому капитану помятую, пахнущую пыльной каптеркой фуражку – альте-

захн, сказал бы любой старьёвщик, не задумавшись, кто носил эту фуражку раньше. В одном из мальчишек

Арчи узнал дискотечного мажора, но промолчал – пусть летает.

Когда шум утих, капитан задал экипажу резонный вопрос – что делать? Реактор не протянет и

полугода, запасов тюбиков на два месяца, экипаж укомплектован наполовину, и за последние двадцать лет

никто из ребят никуда не летал. Даже если «Хелену» удастся поднять, чего, Марисабель, кстати, не

гарантирует, даже если их не ослепят лазером, не собьют ракеты внешней охраны – куда податься фрегату?

Грабить рудники, собирать дань с работяг на астероидах, шантажировать прогулочные суда, искать планету

Тортуга, надеясь, что флибустьерские сказки не врут? Если кто хочет покинуть судно, опасаясь за жизнь –

самое время. Никто? Продолжаем.

Очевидно, что фрегат под колпаком, вероятность, что разговоры прослушивают – сто процентов, да,

господа безопасники, мы ещё не в маразме. Поэтому, парни (девочки, к вам это тоже относится) – сдаем

браслеты и серьги. Марисабель, включай глушилку!

Древний джаз захрипел из коридорных динамиков, сбивая с толку глупые микрофоны. Отхлебнув из

пузатой фляжки, Арчи продолжил.

Завтра нас попробуют выкурить из корабля. Сон-машинкой, скорее всего – защиту «Хелены

изготовили раньше, чем портативные излучатели, и это известно всем. Поэтому лететь надо сегодня. Билли,

твои расчеты?

Рыжий Билли собрал в кулак бороду:

– Вокруг фрегата достаточно большой сквер, чтобы «Хелена» взлетела, не развалив город. Но волной

накроет оцепление и флаера. С одной стороны, если мы поджарим зады бессовестным подлицаям, так им и

надо. С другой – одного трупа хватит, чтобы по нам законно шмальнули ракетами.

– С третьей, – рявкнула с места Марго, – там люди! Живые люди. Сколько им нужно на эвакуацию,

Билли?

– Десять минут. Для верности – четверть часа.

– Так и объявим – за пятнадцать минут до взлета, – согласился Арчи. – Команда, старт в полночь. По

местам, бездельники! За работу!

Аларм заверещал за час до начала отсчета. Капитан вышел на смотровую площадку и зажмурился от

яркого света – «Хелену» окружили прожекторами, сновали журналисты, плечом к плечу стояли хмурые

полисмены. Перед строем прохаживался полковник внутренней безопасности, щуплый и совсем молодой на

вид. Он шутливо отсалютовал Арчи.

– Приветствую капитана погорелого судна. Поиграли и хватит, сдавайте оружие, выходите по

одному. Время кончилось, переговоров больше не будет.

– С чего такая немилость, господин околоточный? – лениво поинтересовался Арчи.

– Вы собрались поднять в космос это корыто. По статье планетарного кодекса сто четырнадцать часть

вторая, старт космических кораблей разрешен исключительно в специально отведенных местах, после

прохождения техконтроля и санитарной проверки. У вас есть нужные справки?

Арчи молча достал две карточки – конечно, они были фальшивыми, но журналистам хватит.

– Вы считаете, центр города это специально отведенное место?

– Я считаю, что команданте лучше знал, куда сажать боевой фрегат, – Арчи пожал плечами и

демонстративно отвернулся. Его собеседник сделал шаг к кораблю.

– Ферзь d2 – d4. Что вы на это скажете?

– Откуда вам… – начал Арчи и побледнел, вцепился пальцами в поручень.

– Вы подсказали, – по-юношески широко улыбнулся полковник. – Остальное было делом техники –

найти витальера с некрупными неприятностями и пообещать ему большие проблемы. Казначей Лео Флокс

как честный гражданин ввел нужный код в систему и деактивировал двигатель. Никуда вы не полетите,

господа альте-захн. Сдавайтесь сами – и закон будет к вам снисходителен.

На постаревшего, ссутулившегося капитана было жалко смотреть. Журналисты наперебой щелкали,

голографируя трагические черты – как выразительна белая борода, как скорбны складки у мудрых глаз

витальера, потерпевшего последнее поражение. Арчи молчал, казалось, он вот-вот упадет. Но пузатая

фляжка помогла старику и здесь.

– Вы позволите, господин полисмен, мне нужно всего лишь несколько минут, уговорить команду

сложить оружие. Они отчаянные ребята и я меньше всего хочу лишней крови – кто бы её ни пролил, она

прольется мне на руки.

– Хорошо, – согласился полковник. – Верный Генри поступил бы так же, не правда ли, боцман?

Время у вас есть. Майор, включите таймер, пожалуйста.

Через девять с половиной минут створки шлюза разъехались.

– Первый пошел! – громыхнул из динамиков бас капитана.

Грязный, смрадный, помятый, но несомненно живой Лео выкатился под ноги полисменов. Полковник

принюхался и отступил на шаг.

– Бедняга отродясь плохо играл и ничерта не понимал в композиции. Ферзь d2 – d4 – а потом ход

конем, шах и мат. Кодом были другие координаты. И у вас десять минут, чтобы унести отсюда трясущиеся

зады.

Полковника отшатнуло. Капитан Арчибальд продолжил:

– Считаю долгом предупредить – отсчет пошел, код сработал. Если вы пустите сон-машинку,

«Хелена» всё равно взлетит, но потом упадет на город. Наши жизни столько не стоят. Пошел вон! Вива

команданте!!!

«Вива!» – откликнулась команда. Сорванным голосом Марисабель добавила, куда именно нужно

идти и какие препятствия ожидают в дороге бравого подлицая, его коллег и самого всенародно избранного.

До самого старта она не повторилась ни разу. Полисменов едва успели эвакуировать, оборудование погибло

– но город не пострадал. Поэтому господин полковник впоследствии потерял лишь погоны.

Старушка «Хелена» оделась в белое пламя и с ревом оторвалась от земли. Флаг подняли в кают-

компании. Через тридцать минут на всех каналах планеты транслировали нравоучительное зрелище –

взбунтовавшийся фрегат А-класса распадается на атомы под ударом ракет внешней охраны.

….Номеров судна правда было не разглядеть. И частные голографы ещё месяц не могли пробиться за

стратосферу сквозь упорную магнитную бурю. И какое-то судно А-класса ещё год грабило прогулочные

яхты за поясом астероидов. И пиратов с Тортуги засекали в нашей ветке Галактики. Легенды ложь, но

людям надо во что-то верить. «Мы с тобой пройдем по кабакам, команду старую разыщем мы» – как певали

веселые витальеры.

Я танцевал на этой дискотеке, сэр, когда был мальчишкой. Пил молочный коктейль в кафе, таскал

кусочки обшивки и однажды даже подал капитану трубку Для меня слово «Хелена» не пустой звук и

оплавленная земля на месте старта родней материнского дома. Спасибо за вашу щедрость! Кстати, у меня

сохранилось кое-что – мелочи, альте-захн. Хотите приобрести сувенир, сэр?

Круги своя

Пахло смолой, как всегда у дорог. Пыхтящий паровоз уже протащил в город цепочку пестрых

вагонов, гул утих и только влажные рельсы подрагивали под рукой, словно внутри билась живая кровь. Так,

пожалуй, и есть – начав двигаться, металл обретает душу. Если священники молятся за котов и хоронят на

кладбище попугаев, чем хуже стальные трудяги? Пар наполняет их теплом, стук колесиков и шестеренок

сродни ударам сердца. А те невежды, что утверждают «рукотворные твари бесчувственны», просто ни разу

в жизни не пробовали относиться к ним по-людски…

Борегар Метерлейн или мастер Бойм, как давно уже звали его жители города, был человеком с

железным сердцем – может, поэтому он любил механизмы больше людей. Когда мальчик родился, повитуха

и доктор в один голос сказали «не жилец» – в груди мальчика что-то свистело и хлюпало вместо

размеренного «тук-тук». Сердце билось прямо под кожей, едва прикрытое тонкой перегородкой плоти. Но

Метерлейн-старший не стал хоронить сына. По совету единственного из докторов, который взялся помочь,

он выковал металлическую пластину, а врач вживил её в грудь младенца. Это не защитило Борегара от

насмешек детей, злых шуток девиц и любопытства соседей, но помогло прожить долгую жизнь. Длинные,

пышные как у женщины волосы мастера обильно тронула седина, машинное масло, сажа и копоть навеки

въелись в большие, испещренные шрамами руки. Он был ещё крепок, но старость уже заглядывала в его

зеркала.

Мастерскую свою Борегар унаследовал от отца и деда. Огромный деревянный ангар с рядами полок

вдоль дальней стены – никто и никогда не стирал с них пыль, ни одна женщина суетливой рукой не

проходилась по бесчисленным масляным или ржавым железкам, не копалась в сундуках и ящиках, полных

таинственными деталями. Шустрые роботы-уборщики, шурша колесиками, дочиста отскребали пол, но

подниматься на стеллажи им строго-настрого запрещалось. Каких только механизмов не пряталось в

мастерской! Допотопные велосипеды с огромными колесами, поломанный парикмахерский автомат,

похожий на кресло для пыток, угрюмые, но все ещё грозные паровые машины прошлого века, самобеглые

коляски с потрескавшимся лаковым верхом и несуразными тормозными педалями. Всевозможные

механические часы, настенные, настольные и напольные – за мелодичный разноголосый звон Борегар и

получил свое прозвище. Он был одним из последних механиков-самоучек, не пошел ни в корпорацию, ни на

завод, презирая поточное, бездушное воспроизводство.

Половину ангара занимали ничейные механоиды – снятые с выпуска, поломанные, немодные и

ненужные, выкинутые на улицу роботы. «Я люблю подбирать на помойках одинокие старые вещи» говорил

мастер Бойм. И подбирал, чинил, смазывал, менял подшипники и шестеренки, полировал металлические

бока, а затем пристраивал трудяг в хорошие руки или сдавал в аренду. Ведь не всякий может позволить себе

новехонький кухонный агрегат, механического садовника или «умную» колыбель. Мастер брал небольшие

деньги, а с бедняков и вовсе гроши, но соседи знали – стоит вернуть робота изувеченным или выбросить за

ненадобностью, никогда больше не получишь от мастера Бойма и ржавой гайки.

Десятки скрипучих стальных подмастерьев трудились в ангаре, не покладая манипуляторов. У

мастера оставалось время, чтобы бродить по городским окраинам, свалкам, депо, собирая несчастные

механизмы в свою тележку. Уличные мальчишки порой смеялись над ним, но обычно помогали – за

леденцы, удивительные игрушки или (о, чудо!) возможность постоять в мастерской, подержать щипцы,

вкрутить болт, осторожно нанести масло, протирая ветошью потайное нутро машины. Учеников Бойм не

брал, но и гнать ребятню не гнал – работы хватало на всех.

«Урожайным временем» для него была осень. Летом старые роботы неохотно шли к людям –

солнечный свет придавал им сил, позволял резвиться на пустошах и съезжать взапуски с холмов. Зимой они

дрожали под снегом в своих непрочных убежищах. Весной гибли во множестве от сырости, ржави и

ядовитых стоков – даже лучшие мастера порой бывают бессильны. А тоска осеннего ветра напоминает об

одиночестве не только людям и птицам, всякая тварь в октябре слепо ищет тепла.

Кожаный плащ мастера Бойма надежно защищал его от дождя, подбитые мехом башмаки грели ноги,

очки в латунной оправе оберегали глаза. Он оставил тачку у самого входа в пустое депо, достал трость,

окованную железом – хитро сработанная, она могла служить и орудием и оружием. Вдоль заваленной

битым кирпичом тропки тянулись склады, кое-где из провалов окон уже показались молоденькие рябины,

жалко обвисшие от сырости. Ржавые остовы вагонов казались тушами допотопных чудовищ. Тощая шавка

выкатилась откуда-то, тявкнула и приблизилась, льстиво виляя хвостом. Еды у мастера не было, он

потрепал собаку по мягким ушам, потом легонько оттолкнул – ступай. Важна была тишина.

Выждав немного, мастер достал маленький ксилофон, выверенный до тона, и прикоснулся

молоточком к блестящим плашкам – дин-донн, дин-донн, ходят роботы на звон. Напрягая слух, он

улавливал каждый шорох – каплет вода с крыши, поскрипывает открытая дверь, лепечут мокрые листья,

шуршит щебенка под маленькими колесами… Некрупный, похожий на колесную гусеницу механоид

выполз из темного склада – хитрец нашел себе уголок посуше. Улыбнувшись в усы, мастер Бойм осторожно

присел, подхватил малыша на руки и спрятал под куртку. Манипуляторы пострадали довольно сильно –

даже не разберешь, кем он был. Но механизм цел. Ну-ка… Тоненький писк раздавался откуда-то из-за

завалов. Мастер пошел на звук, прощупывая путь тростью на случай ям. Несчастный робот провалился в

решетку канализации, успел уцепиться манипулятором, но не смог выбраться, покрылся ржавчиной и

буквально прирос к прутьям. Пришлось вырезать его, придерживая за передние ножки. Механоид так

настрадался, что не шевелился, только чуть вздрагивал. Ничего, соберем, подкрутим, и станет как

новенький.

Первая удача оказалась обманчивой – мастер Бойм обшарил все развалины, насвистывая код, но

кроме собак и ворон никто ему не откликнулся. Или вымерли бедолаги или попались сборщикам

металлолома – в механизмах случалось найти и золото и платину и сапфиры с рубинами, да и медь была

недешевой. И дождь начал усиливаться, небо совсем затянуло. Что ж, двум малышам все равно удалось

помочь.

Провожаемый скучным лаем, мастер Бойм выбрался из развалин, подхватил свою тележку и

пошлепал по лужам к жилым кварталам. Его ждал теплый дом, вкусный грог и горячее рагу с бараниной и

базиликом, приготовленное роботом-поваром – прежде старик принадлежал весьма знатному дому и в его

ржавой памяти сохранились удивительные рецепты.

Впрочем, ужин простыл – заглянув на минутку в ангар, чтобы устроить поудобней новых питомцев,

мастер Бойм провозился с ними до глубокой ночи. Похожий на гусеницу малыш чудом дождался помощи, в

тепле цепь треснула и буквально осыпалась с колес. Когда-то механоид был дамским угодником, полировал

ногти, завивал волосы, массировал чьё-то стареющее лицо – к запаху железа и смазки до сих пор

примешивалась цветочная нота духов. А теперь ему найдется новое дело. Завинтив последний шурупчик,

мастер Бойм уложил малышей в коробку, устланную промасленной ветошью, закрутил газ в лампах и запер

ангар. Пообвыкнутся новички, сами вылезут.

Домашние роботы, выстроившись по росту, от громоздкого носильщика до крохотной мухоловки, как

всегда встретили хозяина у дверей. Растроганный мастер Бойм улыбнулся – он так и не смог понять, каким

образом механоиды всякий раз ощущают его приближение. Ужин тотчас разогрели, тапочки подали и даже

кончик одеяла заботливо отогнули – будь у мастера жена, и она бы не смогла позаботиться лучше. Чтобы

хозяину лучше спалось, робот-секретарь тихонько играл на скрипке, пока дыхание человека не стало

медленным и глубоким.

Будильник в то утро не прозвенел – суетливый робот-посыльный поскребся в двери, едва рассвело. За

знаменитым мастером Метерлейном послал барон Киль, наказав явиться безотлагательно. Барон выдавал

дочь замуж, приглашения уже были разосланы и даже подвенечное платье сшито. Но за день до торжества

кухонных механоидов охватило безумие – вместо того, чтобы взбивать кремы и заливать желе тонкие

ломтики мяса, они сели кружком на разделочный стол и начали играть в ладушки. Проще всего было бы

разобрать или выгнать непокорную технику, но на покупку и обучение новых требовалось время, которого у

барона уже не оставалось.

Двери особняка открыли живые слуги – у богатых свои причуды. Барон встретил гостя в халате,

впрочем, был безукоризненно вежлив и даже извинился за беспокойство в столь ранний час. Кухня

выглядела как кухня – новомодная газовая плита, блестящие эмалированные кастрюли, запах пряностей и

жаркого, безупречный порядок, если не считать механоидов с идиотическим весельем хлопающих друг

друга по манипуляторам. Шестеренки вертелись, суставы двигались, гироскопы не сбоили, пар отходил

вовремя и без шума. Громким свистом мастер Бойм попробовал привлечь внимание роботов – ноль реакции.

Чванный дворецкий, теребя пуговицу на ливрее, дал отчет – уголь и смазку многие годы привозят от

одних и тех же поставщиков, вода чистая, никакой химии в кухне не проливали, чистят все по старинке,

мелом, углем и содой. Мастер Бойм вежливо покивал, одутловатая физиономия слуги чем-то ему не

нравилась. Первый осмотр кухни тоже не дал ничего особого, ни в шкафах, ни на полках ни в мусорных

баках не хранилось ничего, что могло бы вызвать коррозию. Второй тоже – помещение можно было ставить

в пример. Лишь столы казались плохо протертыми. Машинально мастер коснулся пыли, лизнул её, ожидая

кислоты или горечи, резко развернулся, и, минуя дворецкого, отправился прямо к барону.

Всем хозяйкам известно – кухонным роботам нельзя прикасаться к уксусу и вину, мыть посуду

манипуляторами, просеивать муку и молоть сахарную пудру. Эту работу приходится делать людям. То ли

шеф-повар, выписанный бароном аж из столицы, то ли лентяй дворецкий недосмотрели или (что вероятнее)

поленились пачкать руки. Мельчайшая липкая пыль забила металлические суставы и сочленения, проникла

в головные колесики и вызвала болезнь. Резюме: роботов купать в масляной ванне, а потом менять смазку,

слугу гнать – даже если виноват повар, следить должен был дворецкий. Неопределенно пожав плечами,

барон ответил, что сам разберется со своими людьми, однако ценит талант уважаемого мастера и благодарит

его. Вас проводят.

Пересчитывать гонорар Бойм не стал – сел в омнибус и поехал в ангар, успев вздремнуть по дороге

под шум колес. Его ожидал долгий день.

Вчерашним малышам стало лучше, они уже поскрипывали и возились в коробке. Любопытные

уборщики суетились вокруг, то и дело норовя потрогать фанеру, солидные техники скрипели что-то

одобрительное и пощелкивали манипуляторами, двуногий робот-санитар топтался рядом с масленкой

наготове. Глядя на эту сцену, и самый черствый ревнитель человеческих прав уверился бы в способности

механоидов к лучшим чувствам. Погладив по полированным макушкам пару-тройку любимцев, мастер

Бойм сменил цивильное платье на любимый комбинезон, поправил ремешок очков и приступил к работе.

У Матильды Форштадт, владелицы уютного кафе «Пышка» снова забарахлила пирожница – с её

работой не убережешься, механизм старенький, а на нового робота хозяйке никогда не скопить – половина

квартала столовалась у Матильды в кредит. Ничего сложного, только промаслить поршни, и, пожалуй,

заменить третий левый манипулятор, фиксаторы разболтались вконец.

С портновским роботом господина Пружански повозиться пришлось куда дольше. Вроде штука не

сложнее швейной машинки, а наделена столь витиеватой придурью, что и шахматный автомат бы не

постыдился. Отучить его делать слабые швы на заду у брюк оказалось элементарно, а вот разобраться с чего

механоида сдвинуло обметывать петли крестиком, мастер так и не смог и посоветовал хмурому закройщику

отправить робота на заслуженный отдых.

После обеда на чашечку кофею заглянул отставной бригадир Сэмюель, хромой брюзга и

единственный друг мастера Бойма. В свежем номере «Событий и происшествий» отыскалась очередная

загадка, это стоило обсудить. Из пансиона «Молитва девы» пропала семнадцатилетняя сирота, наследница

миллионного состояния, а вместе с нею – старинное, родовое кольцо директрисы. Сэмюель стоял за то, что

пансионерка сбежала с возлюбленным, кольцо украла на первое время, а через четыре года бесстыдница

выскочит, словно черт из коробочки и потребует у опекунов свои деньги. Мастер Бойм, задумчиво покрутив

прядь волос, предположил, что девица скорей всего забеременела или облысела из-за недавно перенесенной

скарлатины и опекуны решили под шумок спрятать её подальше от любопытных глаз, а пропажа кольца –

совпадение. Убивать сироту резона не было, если б та умерла не оставив наследников, состояние отошло бы

на благотворительность. Циничный Сэмюел, уже стоя в дверях, вспомнил, что один из опекунов, господин

Штоллен, заведует городской больницей для неимущих. Но это, право, было бы слишком тонко для

восьмидесятилетнего, парализованного старца.

Просмотрев наискось номер «Событий» мастер Бойм обнаружил забавное объявление – некий Август

Лурье скупал роботов. Коммерсанта интересовали вышедшие из употребления домашние любимцы –

котята, щенки, птицы, детские игрушки. Обведенный рамочкой квадрат красовался между рекламой

возбуждающих пилюль для женщин и бескорыстным предложением руки и сердца обеспеченной вдове,

владеющей домиком, непременно с вишневым садом. Что ж, уважаемый коммерсант, у нас товар, у вас

купец.

И вправду, не успели часы в мастерской пробить шесть, как в дверях ангара возник щеголеватый

господин в черном цилиндре, коротком по моде пальто, черных брюках и сияющих лакированных

штиблетах, как будто на улице не было ни слякоти, ни грязи. Его ногти были отполированы, словно стекла

часов, в глазу блестел золотой монокль, галстук украшала булавка с голубым искрящимся камешком. Не

коммерсант, скорее богатый коллекционер, ценитель. Господин Лурье, не торгуясь, купил самоходного

рыцаря и двух выгоревших на солнце механических канареек. А затем попросил разрешения осмотреть весь

товар – ему нужно нечто особенное.

Заложив большие пальцы за пояс, мастер Бойм долго наблюдал за придирчивым покупателем – тот

оглядывал и ощупывал каждого робота, заглядывал под панели, гнул суставы и поднимал забрала,

выискивая нечто явное лишь ему одному. А затем прямо спросил визитера, в чем дело.

На свет явилась романтическая история – не будь она чистой правдой, её можно было бы напечатать

в «Событиях» по десять центимов за слово. Давным-давно у господина Августа была невеста, Лили. Добрая,

кроткая, словно агнец, и беззаветно влюбленная в жениха. Август тогда разносил по домам микстуры и

порошки, хозяин-аптекарь, случалось, и бивал его тросточкой. Денег на свадьбу не было и не предвиделось.

Юный Лурье оставил аптеку, должность, и уехал на материк, обучаться искусству оптовой торговли у

дальнего родственника. Лили осталась одна. Жестокий отец запретил ей писать «голодранцу», и платил

почтальону за каждое письмо дочери. Она нарушала запрет, но, дабы не явить на поругание сокровенные

тайны души, прятала послания в металлическом чреве единственного наперсника – домашнего механоида.

Потом отец разорился и умер, Лили успела послать весть возлюбленному, а потом тоже оставила этот мир.

И уже второй год, не снимая траура, он, Артур Лурье, разыскивает робота, хранящего слова единственной

женщины, ради которой стоило жить. Деньги тлен, любовь вот истинное сокровище.

Каким именно был механоид, Август Лурье не знал. По его словам, Лили держала любимца,

забавную игрушку, умеющую бегать за мячиком, прыгать через обруч и выстукивать простенькие мелодии.

Но был ли то котик, кролик или человекоподобное создание – знала только покойница. Живых слуг семья не

держала, родственников у них не осталось, подруги Лили по пансиону давным-давно повыходили замуж и

разъехались кто куда. Как выглядела? Прошли годы… Фотография? Да, конечно. На свет явилась

пожелтевшая карточка с резным краем, с неё строго смотрела закутанная в меха девушка. Где был дом? У

ипподрома, третий коттедж по аллее, справа – после пожара те кварталы так и стоят заброшенными.

Семейное клеймо? Конечно, многие до сих пор метят домашних роботов. Чайка в полете, цельный,

черненый контур чайки с расправленными крыльями и головкой, повернутой вправо, в направлении

одинокой звезды, ставится под грудной панелью или передним манипулятором.

Послюнявив карандаш, мастер Бойм собственноручно записал: Артур… простите, Август Лурье,

гостиница «Фиолент», номер с вазами. Как только будут известия, сообщу. Задаток оставьте, денежки,

знаете, всегда пригодятся. Всего наилучшего!

До позднего вечера шла работа – новенького малыша переделывали в чистильщика обуви.

Подвижность у бедняжки все-таки пострадала, тонкости не хватало для мелкой работы. А смазывать кремом

ботинки и туфельки – в самый раз. Осторожно накручивая на манипуляторы разнообразные щетки, мастер

Бойм напряженно думал – коммерсант озадачил его. Жаль, Сэмюель явится только завтра…

На следующее утро мастер приказал роботу-лакею освежить свой единственный выходной костюм и

почистить дорогое пальто. Он решил отправиться в пансион, а заодно проверить свои соображения насчет

сбежавшей девицы. Какая-то мысль засела в мозгу и никак не могла пробиться наружу. Прогулка в

омнибусе вдоль Гвардейского парка, Театральной площади и шикарного здания нового ипподрома, где

соревновались в скорости колесные механоиды и рисковали жизнью наездники, должна была освежить ум.

Мастер Бойм отрешенно глядел в окно. День выдался почти ясным, тени от облаков поочередно накрывали

ещё влажную брусчатку мостовой, прохожие поигрывали сложенными зонтами, раскланивались и

улыбались друг другу. Чего-то не хватало. Чего?

Облаченная в кружевную шаль и платье цвета слоновой кости директриса походила на жабу в креме.

Её сложно было назвать разговорчивой или любезной. Однако мастер Бойм не встречал ещё казенного

учреждения, в котором техника работала бы безупречно. Уборщики в пансионе оставляли за плинтусами

пыль, повар портил яйца-пашот и переваривал кофе, в прачечной стальным прачкам никак не удавалось

отстирать дочиста батистовое бельё – или роботы рвали ткань или оставляли на ней мерзкие пятна. Нужна

была тонкая настройка, с которой не справлялись простые техники, но легко сладили опытные руки мастера.

Смягчившись, директриса угостила посетителя чашечкой кофе (стоит признать, скверным он был не

из-за робота) и снизошла до беседы. Старинный перстень нашелся в умывальной комнате – закатился за

ванную, в темную пыль. И если б одна нерадивая пансионерка не задремала в воде, залив пол-этажа, так бы

и пролежал там до второго пришествия. Сбежавшая девица… неловко об этом говорить, но она слишком

тесно сдружилась с кузеном, гвардейским офицером, навещавшим её в каникулы. Свадьбу пришлось

сыграть без оглашения, и ближайшие пару лет бедняжке общества не видать. Лили? Какая ещё Лили?

Мастер Бойм вытащил фотографию. Он слыхал, что жабы могут менять цвета, но никогда не видел

воочию. Лицо директрисы покраснело от злости, потом побледнело, словно бумага. Девчонка, скандалистка,

бесстыдница! Опозорила весь пансион, нахалка. Все порядочные девицы, отучившись, выходят замуж,

поступают в монастыри или в услужение, занимаясь полезным трудом. А эта… эта… ин-тел-ли-гент-ка

обрезала косы, вместе с тремя такими же дурами подалась в столицу и там добилась, чтобы их приняли в

университет. Ей приспичило конструировать механизмы – можете вообразить? Что ж, она получила по

заслугам. Ни один завод ни одна фабрика не взяли на работу «госпожу инженершу», друзья от неё

отвернулись, отец проклял. Лили жила, никому не нужная, в обгоревшем, рушащемся доме, сердобольная

учительница музыки навещала её тайком, пока я не запретила. А потом умерла в одиночестве от стыда и

туберкулеза. И поделом!

На Театральной площади мастер Бойм расплатился и вышел из омнибуса, потирая грудь. Пластина

легонько ныла, как всегда к перемене погоды. Фотография встала на место, он вспомнил, что давным-давно

видел Лили с подругами в «Вечерних новостях», в разделе «курьёзы» – всех четырех девиц тогда ославили

почем свет, одна потом отравилась спичечными головками. Немудрено, что и вторая окончила дни как

старый робот на свалке. Что такое насмешки, мастер Бойм очень хорошо знал. Но при чем тут жених? Или

он в принципе не открывал газет или совесть его замучила совсем по другому поводу?

В городской библиотеке читальный зал был полон, с трудом удалось отыскать местечко. Книжная

пыль вредила роботам, поэтому за бюро сидела живая, прехорошенькая барышня. Она выдала уважаемому

мастеру тринадцать толстых, аккуратно переплетенных годовых подшивок «Вечерних новостей» и девять

стопок «Событий и происшествий». Лили скончалась три года назад (Артур-Август и в этом ошибся), её имя

было последним в длинном столбике некролога, и убил её, скорее всего грипп, злейший враг бедняков.

Восемь лет кряду она раз в три месяца аккуратно публиковала объявления о поиске заказов – значит, какие-

то деньги у неё все же шевелились в кармане, дело приносило доход. За полтора года до смерти объявления

о работе исчезли. Зато появилось предложение о разделе патента на уникального робота, способного

работать от электрического разряда. Фантазерка Лили! Всем известно, что собрать такую конструкцию

невозможно, дьявольская искра не станет крутить колеса. А если станет… мастер Бойм вспомнил, с какой

скоростью электрические звонки сменили старые добрые колокольчики у дверей, и ему стало грустно.

Техника не стоит на месте, люди торопятся изобретать, не думая о последствиях. Он до времени перемен

просто не доживёт, но что произойдет с его механическими питомцами? Неизвестно, пускают ли роботов в

рай, нужны ли кому-то их верные, честные души?

Письмо от Августа Лурье ждало его в мастерской – посыльный пританцовывал то на задних, то на

передних колесах, изнывая от нетерпения. Пожав плечами, мастер Бойм продиктовал короткий ответ:

новостей пока нет, ожидайте. Он жаждал увидеть Сэмюела, но бригадир тоже прислал записку – ревматизм

одолел. Жаль, очень жаль. Размышлять пришлось за рутинной работой – проверкой роботов-сборщиков. Из-

за нагрузок у них частенько разбалтывались суставы, и смазкой тут не отделаешься. Уборщики и

подносчики крутились под ногами, любопытствовали – чем же занят хозяин. Почему роботы не говорят?

Собеседник ему бы не помешал. Мастер отпустил сборщиков, подтянул ленту погрузчику, щелкнул по

пузику чересчур ретивого чистильщика – малыш хорошо освоился, завтра за ним придут. А вот его ржавый

дружок ещё доставит хлопот…

И все-таки, что связывает умницу Лили и щеголеватого коммерсанта? Если б она (любовь зла) в

самом деле собиралась бы замуж за господина Лурье, ни отец ни сам черт её бы не остановили. Университет

это поступок посильнее брака, неугодного семье. Коммерсант с девицей, скорее всего, был знаком, но не

настолько близко, чтобы помнить год её смерти. Учитывая, что лет изобретательнице по самым скромным

подсчетам исполнилось не менее тридцати трех на момент кончины, вряд ли Август или как его там

торопился вступить с ней в брак. Но про домашнего робота знал и нуждался именно в механоиде. Осталось

разыскать ключ.

До темноты мастер Бойм успел побывать в развалинах бывшего дома Лили. Он ничего не нашел – ни

следов мастерской, ни останков роботов, ни чертежей или тайников. Дом выглядел нежилым, точно таким

же, как и другие заброшенные коттеджи. Судя по отпечаткам ботинок, кто-то недавно прогуливался внутри

– вероятно сборщики металлолома подобрали все ценное.

Наутро парадный костюм снова был приведен в безукоризненный вид. Вооружившись фотографией

Лили, мастер Бойм отправился навестить учительницу. С собой он взял симпатичную механическую

болонку, из тех, что вызывают умиление у девочек и старух. Госпожа Хильдегарда благосклонно приняла

дар. Она оказалась ветхим и кротким созданием, миленькую Лили навещала из сентиментальности – в

пансионе малышка замечательно барабанила по клавишам фортепиано и отличалась глубоким пониманием

музыки. Деточка жила скудно, но многие годы не бедствовала. Изредка ей перепадали заказы, кое-что

подбрасывал отец, пока не обеднел, а товарищ по учебе обеспечил небольшой, но постоянный пенсион от

одной богатой чудачки.

Лили и вправду любила возиться с чертежами, собирать причудливые механизмы. Работа ужасно

сказывалась на её беленьких нежных ручках, даже перчатки не помогали, а после пожара ей пришлось

остричь волосы – обгорели, когда она вытаскивала из подвала своих уродцев. Невзгоды копились исподволь

– разорился отец, богачка отказала в деньгах, работы не было, и здоровье начало сдавать. Расстроенная

Лили жаловалась, что ей осталось совсем немного, чтобы представить миру гениальное изобретение и до

конца дней стричь купоны, наслаждаясь безбедной жизнью. А пока что нужна медная проволока, кислота,

банки, сверла, шестеренки, валы, кривошеи… Кривошипы? Да, именно так. Ей, Хильдегарде, до поры до

времени удавалось поддерживать деточку, невзирая на запреты госпожи директрисы. Но со временем

сбережения оскудели, а Лили требовалось все больше денег. Пришлось отказать раз, другой, на третий они

поссорились и никогда больше не виделись.

Примостившись на жестком сиденье омнибуса, мастер Бойм всю дорогу разглядывал карточку,

воображая, как преобразилась девушка с возрастом. Толстую косу, уложенную вокруг головы, заменила

короткая небрежная стрижка, округлость щек ушла из-за работы и недоедания, у строгих губ и на лбу

наверняка залегли морщинки. Но взгляд наверняка остался тем же, внимательным, умным и немного

печальным. Жаль, что не довелось встретиться десятью годами раньше… Мастеру редко везло с

женщинами, обычными, скучными, озабоченными нарядами, деньгами или детьми женщинами. Лили

смотрела дальше. Глядя на маленькое ушко, полуприкрытое вьющейся прядкой, выбившейся из прически,

Борегар думал о любви – крепка как смерть, да. Лурье был прав, хотя и соврал, мерзавец.

Второе письмо от злосчастного коммерсанта уже лежало на верстаке – механоиды поторопились

принять почту вместо хозяина. Мастер Бойм отвечать не стал – он решил нынче же осмотреть дом Лили ещё

раз. На всякий случай он кликнул мальчишек, раздал им горсть медяков, велел пробежаться по сборщикам

металлолома, барахолкам, пунктам приема и пообещал золотой «герцог» тому, кто доставит в ангар

домашнего робота с клеймом в виде летящей чайки. Если и в этот раз постигнет неудача, придется

просеивать город, как горсть песка.

В пустом коттедже ничего не изменилось – тот же мусор и пыль, те же крысы, разбегающиеся от

света фонарика. На этот раз мастер Бойм подошел к вопросу основательно. Он достал из тележки трех

проворных, мощных уборщиков и коротким свистком дал задание. Гусеницы зашуршали, манипуляторы

замелькали, и в полчаса поверхность была расчищена. Оставалось только простучать пол и стены,

методично, квадрат за квадратом. Тайников в стенах не оказалось, а вот пол в ближнем левом углу звучал

гулко. Вскрывать секретный замок дело долгое, поэтому мастер Бойм просто выломал крышку подпола

ломиком. При свете фонарика обнаружилась лестница, на вид вполне прочная. Подвал обустраивали на

совесть, станки стояли как новенькие, на стеллаже красовались ящики с инструментами. Вот женщина!

Голодала, бедствовала, а оборудование не продала. Впрочем, женской наивности ей было не занимать –

чертежи и документацию Лили хранила в простом кнопочном сейфе, вмонтированном в пол за фрезерным

станком – повернул рукоять, набрал код и готово. Никогда не кодируйте сейф днем рождения!

Разбирать записи при свете фонарика утомительное занятие, лучше дома, спокойно, неторопливо –

вдруг девица и вправду сумела чего-то добиться. На всякий случай мастер Бойм достал ксилофон, тронул

молоточком звонкие плашки. Тишина, ни писка ни шороха. И всё же забавная игрушка обязана была

прятаться где-то в темном углу… Интуиция редко подводила мастера. Он снял перчатки и пальцами отбил

звонкую дробь по железной полке стеллажа. Мгновение было тихо, затем раздался тоненький скрип и

вспыхнул свет. Раздвинулись створки, открылась ниша, искусно запрятанная в стене. Некрупный механоид,

потешно поднимая то одну то другую ногу, выбрался оттуда и поспешил на сигнал. В глаза робота Лили

вставила яркие мигающие лампочки, гладкий корпус отражал огоньки. Глянув на доверчивую фигурку,

топчущуюся посреди помещения, мастер Бойм в задумчивости покачал тростью. Пара метких ударов,

бумаги в огонь и никто ничего не докажет. Он и его питомцы доживут остаток дней в покое – если до сих

пор никому не удавалось подключить к механоиду электричество, вряд ли изобретение распространится в

ближайшие двадцать лет. Проще простого – как швырнуть камнем в мальчишку-калеку, насмехаясь над его

неуклюжестью. Борегар Метерлейн сын Гиоры и внук Бецалеля, мастера, собравшего первого из паровых

роботов, умел ценить мужество. Лили умерла, создавая эту игрушку.

Мастер Бойм подхватил малыша на руки, удивившись незнакомому ощущению. Паровые роботы

теплые, как детеныши, а от электрического идет острое, холодноватое покалывание и пахнет свежестью, а

не дымом и ржавчиной. Интересно, что у него внутри? Чуткие пальцы мастера ощупали гладкий корпус,

отыскали клеймо – контур чайки. Кнопка была под звездой. Панель сдвинулась, на пыльный пол упала

пачка бумаги. Бойм почувствовал незнакомую, злую боль в груди – неужели господин коммерсант не врал и

Лили действительно любила его? Нет. Дневник, заляпанный маслом, неровно расчерченный, с вырванными

кое-где страницами. Целая жизнь в тонкой папке.

Бойм открыл наугад страницу в самом начале – и увидел там свое имя. Сын садовника рассказал

десятилетней девочке о человеке с железным сердцем и его потрясающем заповеднике старых роботов.

Отчаянная пацанка выкупила у приятеля немудрящую одежонку и полгода проработала в ангаре, с

замиранием сердца подавая ключи и ветошь, изучая нелегкое ремесло. Вечно занятый отец, наконец,

доискался до правды, выпорол Лили, сдал в пансион. А она пошла учиться дальше.

Аргус Лурье был одним из последних на курсе, выезжая лишь на умении виртуозно заговаривать

зубы профессорам. Сперва он относился к девице презрительно, позволял себе даже посвистывать вслед. Но

затем (о, хитрец!) оценил талант нелюдимой студентки. Нет, любовью там и не пахло – Лили работала за

двоих, чертила, свинчивала, паяла, писала доклады, а Аргус оплачивал стол и квартиру девушки, не

слишком щедро, но достаточно, чтобы она не бедствовала. Прижимистый на деньги, он не скупился на

комплименты, и Лили радовалась, что хоть кто-то в неё поверил. После выпускных экзаменов Лурье не

оставил подругу, подбрасывал ей заказы на весьма странные механизмы – зачем, скажите, нужно

пробираться по водосточной трубе, отслеживать движения силуэта в окошке или тайком записывать

разговоры? Небольшая стипендия позволяла ей заниматься исследованиями, не беспокоясь о хлебе

насущном.

Мастер Бойм прикрыл глаза, представляя себе тесную мастерскую, свет лампы, тонкие пальчики

Лили, перемазанные машинным маслом, большие очки с защитными стеклами, медную лупу на витой ручке

и букетик фиалок в вазочке на подоконнике – единственную женскую слабость, которую она сохранила.

Роботы стали её страстью, её детьми и друзьями. Фантазерка… она учила малышей танцевать польку и

делать реверансы, даже шила им платья.

Потом настала черная полоса. Отец умер – Лили винила себя в его смерти. Пожар уничтожил дом,

повредил мастерскую. Немногие заказчики расползлись кто куда. И в довершение бедствий Аргус пропал –

перестал присылать деньги и отвечать на письма. Возможно, он устал ждать и верить, возможно счел что

Лили больше не принесет пользы. А её изобретение, её детище было почти готово. Из последних сил,

отказывая себе в самом необходимом, Лили проверяла, отлаживала, доводила до ума последнего робота.

Чертежи говорили – электрический механоид превзойдет паровых так же просто, как механизмы взяли верх

над коровами и лошадьми. Последняя запись полна надежды. А дальше – пара неразборчивых, закапанных

липкой микстурой строк…

Вернувшись в ангар, мастер написал четыре письма, разослал по четырем адресам и уселся

неторопливо дожидаться ответа. Господин коммерсант поспел быстро. Сперва он не согласился с ценой за

находку, но роботы отобрали у него револьвер. Пришлось объясниться – Аргус-Август не отвечал на

письма, потому что переусердствовал в… назовем это торговыми операциями и заплатил свинцом там, где

ждали золота. Покровители замяли дело, но поносить неудобные наручные украшения все же пришлось. А

когда он вернулся домой, от Лили осталась лишь пачка писем. Вы уверены, господин Метерлейн, что вам не

нужны… скажем, материальные ценности? Деньги, знаете ли, открывают любые двери. И где гарантии, что

я получу документы и чертежи? Слово мастера? Да, слово мастера.

Провожать гостя Бойм не стал. Убивать его тоже не стал – проклятые обстоятельства, судьба как

говорят на востоке. Этот чванный болван невиновен. В мастерской зазвонили часы – словно колокола в

память о времени механизмов. Впрочем, паровоз прогресса разгоняется долго – хватит времени и дожить и

пристроить питомцев. Ведь теперь он не одинок. И уверен – роботов берут в рай.

Пожелтевшая карточка отдыхала в нагрудном кармане.

Сказка блошиного рынка

…У меня в руках сокровище

У меня полны ладони разноцветного стекла…

Тикки Шельен

Грету звали торговкой сказками. «Торговка» громкое слово – у порядочного торговца должна быть

тесная лавка, заставленная товаром, лоснящийся усатый приказчик или сдобненькая приказчица, толстый

кот у порога и колокольчик над дверью. А у Греты был полог, пестрый коврик – и всё. Она плела шкатулки

из желтого камыша, лепила глиняные кувшинчики, вырезала и клеила сундучки из обломков старинной

мебели, шила мешочки из обрезков атласа и бархата. День и ночь сновала по городу, просиживала юбки на

отмелях, ошивалась на барахолке, бродила по заброшенным садам и даже лазала в крепость, не пугаясь ни

призраков, ни чумы. Чего только ни находилось у Греты – монеты со стертыми профилями, ржавые

гвоздики из подков, погнутые колечки, самоцветные камешки, спелые орехи, обкатанные морем пестрые

стекла, ягоды можжевельника и рябины, крохотные розовые ракушки, птичьи перья, крылья стрекоз и

змеиные шкурки. И всё шло в дело.

Торговка сказками расстилала свой коврик на площади ближе к закату, когда все порядочные

продавцы сворачивали лотки, а покупатели торопились домой. Случалось, она неделями впустую жгла

свечи, но рано или поздно, тайно или в открытую к ней приходили люди. Грета не назначала плату –

сколько не жаль отдать, столько и ладно. Она лишь просила выбрать – мешочек, шкатулку, резной сундучок.

А затем, проворно двигая пальцами, собирала сюжет – из обломков желтого кирпича, веточки новогодней

елки, несверлёной жемчужины, наконечника ржавой стрелы, что убила когда-то величайшего из злодеев,

халцедонов из тех, что сами собой зарождаются в мокром песке от света полной луны. Когда последний

осколок хлама занимал свое место, Грета перевязывала филактерию голубой лентой и отдавала владельцу.

Чтобы начать, достаточно было дернуть за шелковый кончик.

О чем получится сказка, окажется длинной или короткой, страшной или веселой – не знал никто,

даже сама торговка. Насвищет ли зяблик ту колыбельную, что когда-то певала бабушка в родном доме,

постучится ли в двери израненный гонец – принц, пора спасать королевство, прилетит ли дракон с Южных

гор или корзинка для фруктов вдруг зацветет жасмином – случалось всякое. Бывали и недовольные, точнее

нетерпеливые покупатели – ждали принца на белом коне, а пришлось разбирать чечевицу с горохом, ждали

битвы с чудовищем, а пришлось воевать с собственной тенью. У иных проходили годы, порой и десятилетия

прежде, чем сказка складывалась до конца.

Покупатели попадались разные – старики и подростки (детям нет нужды покупать сказки),

художники и портняжки, жулики и судебные приставы, солдаты и генералы, юные девушки и усталые

вдовы. Грета слушала всех. А потом доставала свои сокровища. Или молча разводила руками, не слушая

уговоров – баста, не выйдет сказки. Давным-давно она пробовала помогать и таким, полным яда и горечи

людям, но сюжет распадался посередине, оставляя новые раны. Чтобы сказка случилась, нужна хоть искра

живого огня.

Торговка привыкла к чудакам всех мастей. И почти не удивилась, когда бродяга в сером плаще

принес ей зернышко от того самого апельсина, в котором прятался замок Пойди-не-найдешь и томилась

маленькая принцесса. А потом попросил:

– Собери для себя сказку

Грета лишь улыбнулась в ответ. Сапожник обходится без сапог, сказочник без волшебства… потому

что никто не дарит ему чудес. Грета запустила руки в сокровищницу – латунная пуговица, обломок янтаря,

веточка вереска, серебряный ключик с браслета, цыганский бубенец, упругое ласточкино перо. И мешочек

из зеленого бархата. Бродяга уже исчез, а перетянутая голубой лентой филактерия осталась.

Собрав пожитки, Грета вернулась в маленький домик, съела нехитрый ужин и допоздна просидела в

саду, собираясь с силами. Но так и не смогла дернуть за шелковый кончик ленты.

Наутро в город явился бродячий цирк – гибкие, словно змеи красавицы акробатки, силач с

нафабренными усами, тощий клоун в пестром камзоле, стремительная наездница, иллюзионист с

непроницаемой физиономией, щеголеватый директор, даже в жару не снимающий свой цилиндр. Циркачи

натягивали шатер, бродили по базару, прицениваясь то к одной то к другой ерунде, очаровывали девчонок и

разбивали сердца мужчинам. Интересную Грету с её многослойными юбками и мешками разномастного

барахла приметили акробатки, доложили директору, тот явился, почмокал губами и тут же сделал

предложение. Поехать с ними – шить костюмы, продавать билеты, а заодно предлагать бол… людям свой

необычный товар. Грета пожала плечами и согласилась.

Она с детства любила цирк и видела себя на арене, среди музыки, света и бесконечных

аплодисментов, мечтала стать дрессировщицей, акробаткой, наездницей. Мечта сбылась, но на удивление в

ней не было и привкуса горечи. Шить костюмы, собирать из ничего удивительные наряды оказалось до

ужаса интересно. Бесстрашные и бессовестные циркачи Грете понравились, и она им пришлась ко двору. И

на арене побывала – «подставной» горожанкой, которая, визжа от ужаса поднимается ввысь под купол,

роняя зонтик, шляпку и собачонку (прямо в руки ловкачу-клоуну).

В шатре она не задержалась надолго – знатная дама увидела фантазийный наряд акробатки, устроила

сцену мужу и в тот же день удивительную портниху со всеми почестями проводили во дворец принца,

одного из двенадцати отпрысков старого короля. Грете выделили трех помощниц и огромную кладовую от

пола до потолка заставленную всевозможными тканями. Любые пуговицы, бусы, перья, любая тесьма и

отделка – только шей. Грета и шила – восторг сильных мира сего льстил ей.

На одном из приемов прославленную мастерицу увидал сам король. Непослушные кудри Греты,

зеленые словно морские камни глаза и маленькие ножки в блестящих туфельках покорили вдового старика.

Отговорок он слушать не захотел – свадьба через неделю. И пусть невеста сама сошьет себе подвенечный

наряд!

Через три дня Грета сбежала, укрывшись в тележке подслеповатого зеленщика. За городские ворота

горе-невесту вывел воришка, польстившийся на серебряное кольцо с альмандином – её последнее

сокровище. Податься ей было некуда, оставалось только бродить по дорогам вместе с такими же

бедолагами, хватаясь за любую работу, а порой и выпрашивая милостыню. Маленькие ножки Греты

покрылись ранами и мозолями, пышные волосы пришлось срезать. Но она не жалела – сидя с бродягами у

костра, она поняла ценность корочки хлеба, поджаренной над огнем, чашки чуть сладковатого кипятка,

теплой шали поверх дрожащих от холода плеч, доброй беседы, насыщающей души, если желудки пусты.

У всяких сил есть предел. Грета не выдержала долгих дождей, измученную и обессиленную её

подобрал добросердечный доктор. Он не ждал особенной благодарности, но прежняя служанка перешла к

новым хозяевам, и ему позарез нужна была женщина – поддерживать порядок в доме. Отлежавшись и

выздоровев, Грета начала помогать спасителю – мыть полы, стирать бельё, варить фасолевый суп, печь

слоеные пирожки и крохотное печенье. Доктор сам не заметил, как привязался к женщине, как приятно

стало возвращаться с ночного вызова в теплый уютный дом. А когда по весне он увидел, что Грета

задумчиво провожает глазами птичьи стаи, – предложил ей законный брак.

На удивление всем соседям доктор с женой зажили счастливо, даже родили двоих детей. Мальчика,

кудрявого как мать и серьёзного как отец, и легконогую красавицу дочку. Грета не могла надышаться на

малышей, тискала их, обнимала, не допускала ни нянь ни кормилиц. Сама шила для деток удивительные,

причудливые наряды, сама сочиняла им волшебные сказки и готовила лакомства. В уютном домике доктора

не замолкали песни, не переводилась добрая еда, не угасало веселье.

Годы шли, подрастали дети. Мальчишка на двенадцатом году нанялся юнгой – открывать дальние

страны. Дочь, любимица, захотела учиться танцам и уехала в столичную школу. Доктор стал уважаемым

человеком, соседи кланялись ему, снимая шляпы, и к жене его относились с почтением, даром, что

чужестранка. Дни Греты были заполнены хлопотами, по ночам она крепко спала, прижимаясь к широкой

спине мужа. Торговка сказками стала обычной женщиной и уверенно правила плывущей к закату лодкой.

Но однажды муж нашел в спальне мешочек из зеленого бархата. И, конечно же, дернул за шелковый кончик

голубой ленты.

…Ты увидишь молчаливую Грету ближе к закату, на рыночной площади, подле старого тополя. Днем

она торопливо снует по городу, птичьим взглядом обшаривает мостовые и пыльные лавочки, сидит на

отмели под мостом и ни с кем не беседует. А ввечеру расстилает свой ветхий ковер, ставит полог на

бамбуковых палках, зажигает четыре свечи, расставляет шкатулки и садится подле огня, скрестив ноги.

Безмятежная Грета перебирает камушки и монетки, вяжет узлы из разноцветных нитей, складывает

журавликов из пожелтевшей бумаги и цветы из бесчисленных лоскутков. Сказки прячутся в складках

тяжелых юбок, таятся в резных сундучках, играют искрами на осколках давно разбитых зеркал. Выбирай – и

Грета скажет. Да. Или нет. Или может быть – сказок много, и твоя среди них тоже есть.

Тряпочная сказка

Платье было великолепно. Белоснежное, новенькое, «с иголочки», с пышной юбкой, украшенной

брабантскими кружевами, с тугим лифом, расшитым золотом, с ажурными рукавами. Ничего прекраснее

просто нельзя было вообразить. Немножко чванясь, платье думало про себя, что и принцесса, пожалуй, не

постеснялась бы пойти к алтарю в таком наряде. Оно висело в огромном, пахнущем нафталином шкафу,

между траурным роброном черного атласа и лиловой кокетливой амазонкой. Позади были примерки, возня

портних, иголочки и булавочки, счастливый смех милой невесты и восторги её подруг. Сегодня утром,

только лишь рассветет, платье достанут из шкафа и впервые наденут по-настоящему. Они поедут венчаться

в собор Сен-Жерве, через весь Париж. Будет музыка и цветы и горсти белого риса – только бы не

испачкаться! А потом – бал, чудный бал...

– Зря мечтаешь! – фыркнул черный роброн и насмешливо колыхнул юбкой. – Свадебные наряды как

бабочки – утром надел, вечером снял. И больше оно никому не нужно. Тебя отнесут на чердак, дорогуша, на

пыльный гадкий чердак. И голодные крысы вмиг объедят всю твою красоту, и кружева и золото. Останется

только тряпка, да тряпка! Так и знай!!

– Фи, как некуртуазно! – брезгливо дернула плечиком амазонка. – И не стыдно пугать новенькое! Его

ещё могут перекрасить в милый цвет, хотя бы бедра испуганной нимфы или пепла увядшей розы. Или

пустить на подушки в гостиной – белые пуфики это так стильно!

– Может оно и к лучшему, – пробурчал из глубины ветхий синий капот. – Чем дряхлеть потихоньку

на вешалке, пугаться детей и моли, дрожать из-за каждого пятнышка – раз и съели.

– Как вам не стыдно! – вмешалось, наконец, величавое бальное платье, отделанное жемчугами. – Что

за низкие вкусы, что за вульгарные манеры – можно подумать мы живем не у светской дамы самого

высокого происхождения, а в дешевом гардеробе певички из Фоли-Бержер! Прекратите немедленно!

Свадебное платье так и обвисло. Вся радость испарилась, красота померкла, даже вышивка золотом

потускнела. Представились крысы – оно видело их у портнихи – мерзкие крысы с усатыми мордочками и

скверными, голыми хвостами, шлепающими по половицам. Вот они, цепляясь проворными лапками,

поднимаются по подолу, въедаются в кружева, перегрызают нити… Платье ахнуло и промолчало до самого

рассвета, не слушая увещеваний.

Едва солнце наполнило комнату, двери шкафа с грохотом распахнулись. Свадебное платье грубо

сорвали с вешалки, вытащили наружу и стали топтать ногами, не жалея ни вышивок ни кружев. Красавица

невеста визжала, что никогда не любила этого оборванца, пусть господь пошлет ему импотенцию, чуму и

холеру, пусть у него выпадут все зубы и останется лишь один – для боли, пусть очередь его кредиторов

протянется от бульвара Капуцинок до Сен-Жермен и у каждого в руке будет большая палка! Дружным

хором причитали мать и сестры покинутой, бранился отец, рыдали слуги. Казалось, хаос продлится вечно.

Наконец невесту успокоили и увели обедать, а опозоренный наряд затолкали в шкаф, чтобы вечером снова

безжалостно вытащить.

Кое-как свернутое его понесли вверх, по узкой и темной лестнице. Зловеще скрипнула дверь, запахло

пылью и плесенью. Платье бросили на старинный резной стул с вытертым сиденьем, не позаботившись

даже поднять с пола белый подол. Скрежетнул засов. Всё.

Платье не умело плакать, и не в силах было сопротивляться. Что оно может – ломать рукава, шуршать

бантами, волноваться легкими кружевами? Судьба его решена, жизнь кончена. Оставалось дождаться крыс.

Часы тянулись томительно долго, с улицы доносился шум экипажей, крики разносчиков, перебранка

прислуги. Наконец, настал вечер. Загорелись тусклые фонари, заспешили в театры нарядные дамы и

прифранченные кавалеры. Подумать только – бал бы уже начался… А оно прозябает здесь, среди старой

мебели, рухляди и тряпья.

– Что, не нравится? – раздался пронзительный голосок.

Ах! Крыса! Перепуганное платье изо всех сил скомкалось на стуле, подобрав повыше юбки и

кружева.

– Время уносит все; длинный ряд годов умеет менять и имя, и наружность, и характер, и судьбу, как

говаривал старик Платон. Вы, случайно, не читали Платона? А я вот, знаете ли, водил близкое знакомство –

корешок переплета, правда, был жестковат…

Читать платье не умело, и разговаривать не хотело. Но философствующему крысу это не помешало –

устроившись поудобней на расшитой подушке для ног, он продолжил вещать, в задумчивости покусывая

собственный хвост.

– Кажется, я нашел достойного собеседника. Платон мне друг, но и истина порой обходится не

дороже сырной корочки в сытый день. Да не пугайтесь так, не дрожите вашими глупыми бантами! Пока мне

интересно беседовать, никто вас не съест, даже лапкой не тронет!

Страх ослаб, а затем и совсем исчез. Под неумолчный писк серого ценителя античной мудрости

платье тихонечко задремало. Так и пошло – дни тянулись за днями, недели за неделями, на чердаке

становилось то теплее, то холоднее, изредка с чердака капало и тогда прибегали служанки с тазами, иногда

снизу заносили очередную ненужную рухлядь. Однажды платье увидело и вредный черный роброн, но

разговаривать с ним не стало. Время шло, крыс старел, толстел и хромал, потом его место занял столь же

просветленный сын, затем внук – тот любил поваляться на пыльном кружеве, декламируя волнительные

рондели…

А потом появились поденщицы в белых косынках и аккуратных передниках. Окна раскрыли настежь,

старые вещи стали вытаскивать прочь – дом продали, рухлядь отправили на помойку. К пыльной ткани

несчастного платья впервые за много лет прикоснулись теплые руки.

– Мари, Жанетт, поглядите какая прелесть! И оно ведь никому не нужно, правда? Позвольте, я его

заберу!

Платье бережно упаковали в серый мешок и понесли по улице. Новый дом оказался куда скромнее – в

шкафу вместо бархата и атласа тихо висели льняные юбки, шерсть и сукно. Благородный наряд вызвал у

них совершенно детский восторг и платье приободрилось. Его долго стирали в трех водах, срезали пышные

банты и половину кружев, заузили юбки и немного расставили корсаж. А затем, затем…

Маленькая церковь в предместье, конечно, не шла ни в какое сравнение с роскошью Сен-Жерве. Но

все же это была настоящая свадьба! Горели свечи, пели мальчики, кюре читал положенные молитвы и рядом

с платьем красовался восхитительный черный костюм. А потом на ступеньках подружки осыпали невесту и

жениха розовыми лепестками. И вечером они танцевали в кафе, кружились без остановки, задевая юбками

мокрый пол. А ночью, осторожно расстегнутое, оно упало на пол рядом с черным костюмом – вот что такое

счастье!

Платье думало, что на этом его судьба завершилась. Но вышло совсем по-другому. Его аккуратно

отчистили, сложили в сундук, напичкав мешочками с нафталином. А затем стали доставать каждый год, в

день свадьбы. Когда хозяйка Фантина ждала ребенка, она только раскладывала его на постели и улыбалась,

когда беременность завершалась – наряжалась и целый вечер танцевала с мужем на кухне. Она любила

своего Жана и свадебное платье тоже любила. И хозяйским дочерям нравилось разглядывать золотое шитьё,

гладить банты и кружева, а когда мама не видит – примерять на себя чудный наряд. Наконец, старшая из

них, Адель, выросла – и в один прекрасный день платье снова взялись перекраивать, ушивать и удлинять.

И снова гремела музыкой свадьба, кружились юбки, ахали подружки невесты, и тихонько вздыхала

мать. Молодожены уехали в путешествие, вместе с ними платье повидало Прованс, прогуливалось по

улочкам тихого городка со смешным названием Динь-ле-Бен и вернулось назад, благоухающее лавандой.

Новая хозяйка перекрасила платье, придав белизне оттенок топленого молока и надевала его на праздники –

случалось и по десять раз в год. В шкафу к старинному наряду относились с почтением, уважительно

приседали и спрашивали совета. Единственная дочь хозяйки, Полетта, как и её мать когда-то забиралась в

гардероб, чтобы посидеть там тихонько, прижавшись к нежной душистой ткани.

В свой черед и эта девушка собралась замуж, сияющая и гордая с веночком из флер-д-оранжа в

пышных кудрях. Счастливый жених на руках снес невесту со ступеней церкви, а потом, вечером, в

нетерпении вырвал две застежки из ослабевшей ткани. Платье вздрогнуло – не столько от обиды, сколько от

дурного предчувствия. Оно не ошиблось – пришла болезнь. После рождения дочки Полетта начала чахнуть

и в считанные недели истаяла. Супруг погоревал в меру – и женился на другой, шумной, крикливой тетке.

Вещи прежней хозяйки скопом отправились на чердак, там же в крохотной мансарде разместили и

падчерицу с няней. Скупая хозяйка считала каждый сантим, приходилось выкручиваться. Спасали золотые

нянины руки. Пышные юбки пошли на подгузники и пеленки для малышки Жюли, из кружев сшили

чепчики и царапки. А расшитый корсаж, пуговки и подкладка пригодились совсем для другого. Всякой

девочке нужны игрушки, мягкие и понимающие друзья – чтобы было кому поплакаться, утыкаясь в

тряпочное плечо мокрой от слез щекой, кого обнять, укладываясь в постель.

Так платье стало куклой. Сперва было до невозможности удивительно – у меня руки, ноги, глаза и

чепчик? Меня одевают и раздевают, катают в колясочке? Мне говорят?

– Дорогая мадемуазель кукла, скушай ложечку кашки за папу, ложечку за няню, ложечку за кота

Фелисьена, две ложечки за мамА на небесах. А за тетю Клодетту пусть свиньи едят знаешь что?

Шаловливая девчонка разражалась хохотом, няня укоряла её, а потом смеялась вместе с нею. И кукла

улыбалась про себя тряпочной блеклой улыбкой. Она полюбила ласковую Жюли, ей нравилось служить

игрушкой, унимать дурные сны, выслушивать детские горести и обиды. А когда на чердак приходили

крысы, злые крысы с усатыми мордами, кукла грозила им тряпочным кулачком и бормотала плохие слова,

которым научилась от няни. В правой ноге она прятала большую цыганскую иглу – пусть только подойдут,

скверные твари, враз уколю! И крысы слушались, уходили грызть свечку, хрустеть хлебными корками,

копошиться в углах.

Девочка потихоньку росла, скудная жизнь ей нисколечко не вредила. Разыскав на чердаке старинную

азбуку, няня стала учить воспитанницу читать – и, конечно же, кукла училась вместе с ней. До Платона они

не дошли, но кое-как разобрать сказку Шарля Перро, песенку матушки Гусыни или стих из псалма могли

обе. Их жизнь переменилась в один момент. Отец застал мадам Клодетту с лакеем, выгнал её из дома, три

дня пил, а, протрезвев, вспомнил, что у него есть дочь. Жюли перевели вниз, накупили ей новых платьев,

книжек с картинками, удивительных фарфоровых барышень, умеющих открывать и закрывать глаза и

пищать «ма-ма». Даже няне достался теплый платок и бутылочка монастырского бальзама, исцеляющего все

болезни. У куклы было время подумать о превратностях судьбы днем, когда Жюли училась или играла с

новыми любимицами. Однако в постель брали именно её, тряпочную подружку. И на прогулку носили её,

сколько бы ни ворчал отец.

У Жюли было доброе сердце и щедрая душа. Увидев в переулке маленькую калеку в поношенном

платьице, которую на руках вынесла из подвала бледная мать, девочка не только вывернула свой кошелек и

отдала беднякам все, что там было, но и подарила несчастной самое дорогое, что у неё оставалось – куклу.

Новый дом оказался самым скверным местом из всех, что видела кукла, и когда-то доводилось видать

платью. Сырость, грязь, вонь, тараканы, крысы, два оборванных сопливых мальчугана, играющих с мусором

на полу и молчаливая Луиза, еле способная поднять руку. В новой хозяйке едва теплилась жизнь, она

неохотно ела жидкий суп, которым пичкала её мать, безразлично относилась к недолгим прогулкам, тычкам

и щипкам младших братьев. Но при попытке отнять новую игрушку, вцеплялась в тряпку тонкими пальцами

и начинала заунывно, страшно кричать. В кукле шевельнулось новое чувство – когда она была платьем, то

думала только о себе, о своих прихотях и восторгах. А теперь училась жалеть.

Когда мать уходила из подвала искать работу, а мальчишки выкатывались во двор, возиться в лужах с

такими же оборванцами, кукла тесно прижималась к Луизе, утешая и успокаивая её. Она тихонько пела все

песни, которые успела выучить, рассказывала сказки Перро, приукрашивая их, как могла. Она заплетала

девочке волосы, растирала холодные ноги, разминала ладошки. Однажды с кровати больной, прямо из рук

вывалился апельсин – редкое лакомство, пожертвованное доброй соседкой. Поднатужившись, кукла упала с

постели, смешно переваливаясь на шатких тряпочных ножках, прошла в угол и сумела докатить потерю

назад, до края кровати. Потом посмотрела строго:

– Я смогла. Значит, и ты сможешь.

С того дня Луиза стала тренироваться – когда никто не видел, сползала с кровати, подымалась,

цепляясь за спинку, приседала, как младенец, и снова вставала. Потихоньку она научилась ползать по стенке

до низенького подвального окна, чтобы подышать воздухом, научилась сама заплетать себе волосы и часами

тормошить непослушные пятки. Девочка заулыбалась, начала лучше кушать, разговаривать с матерью,

пересказывать братьям сказки, услышанные от куклы. В один прекрасный день домой вернулся отец – его

считали погибшим, а он попал в плен в Эльзасе два года просидел в лагере, потом нанялся матросом, чтобы

подзаработать. И вот, с полным кошельком, на своих двоих явился к милой жене, дочке и сыновьям. Увидев

пышную бороду отца, услышав его громовой хохот, девочка встала с постели и сама, ногами пошла

навстречу. Как все обрадовались – и кукла тоже.

Луиза выросла – люди быстро меняются. Годы, проведенные в неподвижности, обострили неженский

разум, научили терпению. С детской игрушкой она не расставалась – фантазии о говорящей кукле с годами

стали казаться болезнью, но нежность сохранилась. Нищая замарашка сама поступила в Сорбонну, стала

заниматься наукой, прослыла старой девой. Наконец вышла замуж за товарища по лаборатории,

длинноносого шутника Лазара. Принаряженная кукла в фате ехала на крыше авто и улыбалась – довелось

ещё разок повидать свадьбу.

В свой черед у хозяйки появились близнецы – мальчик и девочка. Дом круглился довольством, не

переводились гости, голодные и веселые, не утихали споры и разговоры. По воскресеньям хозяин садился за

пианино, хозяйка подпевала ему звонким голосом, а кукла любовалась ими с почетной полки. Но

потихоньку тревога вкралась в беседы – приближалась война.

Когда боши вошли в Париж, хозяин исчез из города. Детей не выпускали из дома, Луиза рассчитала

няню и делала все сама – не дай бог, кто узнает, почему у малышей рыжие, кудрявые волосы, длинные

носики и зеленые внимательные глаза. По вечерам, когда все засыпали, она часто плакала, обнимая старую

куклу. Как-то вечером в дом явился старый кюре – он долго шептался с матерью, уговаривая её. Потом

малышей разбудили, наспех одели и увели прочь. Кукла их больше не видела.

Вместо близнецов в доме появилась Эмма, белокурая девочка с ледяными, безжалостными глазами.

Она говорила «да, мадам», «нет, мадам», покорно вышивала платочки и чистила картошку, шла в постель

ровно в восемь, никогда не играла и не смеялась. На куклу она посматривала, но не так, как смотрели дети.

Потом как-то подставила табурет, бесцеремонно сдернула игрушку за ногу, и, не слушая протестов хозяйки,

ножницами распорола тряпичный живот. В ватное нутро вложили свернутые письма, рану кое-как зашили

суровыми нитками, поверх натянули крохотные панталоны и комбинацию, набросили новое платье,

сделанное из хозяйкиного шелкового шарфа.

Хозяйка надела пальто и черную шляпу, взяла за руку воспитанницу. Та ухватила куклу. И они

окунулись в дождь, петляли по сумрачным улицам, ныряли в арки, миновали мосты и перекрестки. Дважды

мимо проходили патрули, но мать с дочерью и игрушкой не вызывали у них тревоги. Наконец, поднявшись

по узкой лесенке, они отыскали нужное жилище. Девочка постучала три раза: здесь день рожденья

Сюзанны?

– Вы с подарками? – отозвались из-за двери.

– Да, раздобыли конфеты для именинницы.

Конфетами оказались патроны. Кукле снова вспороли живот, достали письма и вложили карту с

какими-то метками – за ней наутро придет боец из бригады Сопротивления. Девочку потрепали по голове,

та молча стерпела ласку. Хозяйке дали хлеба и мокрый кусок мяса. Они вернулись домой.

Наутро к ним постучались гости – двое мужчин, заросших и жутко голодных. Луиза опустошила

запасы, Эмма молча прислуживала за столом. Из живота куклы вытащили карту и засунули туда

упакованное в конверт донесение. Девочка тем же вечером отнесла его в сырную лавочку и передала

толстяку-хозяину, получив взамен схему аэродрома. Через два дня кукла попала в церковь – за какими-то

списками. Ткань понемногу ветшала, переставала держать нитки. Но кукла терпела – она не очень понимала,

что такое война, но люди с лающей речью ей не нравились, стрельба пугала и слезы хозяйки тоже не

радовали. Надо так надо. Смерть от старости все же лучше бесславной гибели на чердаке, в зубах

отвратительных грызунов!

Теплым июльским вечером они снова собрались навестить квартиру под самой крышей. Эмма

постучала три раза: здесь день рожденья Сюзанны?

– Вы с тортом? – отозвался знакомый голос.

– Беги! – закричала Луиза и выхватила маленький пистолет. Она успела выстрелить дважды, потом

ударила автоматная очередь. Но это задержало преследователей. Кубарем скатившись с лестницы, Эмма

выскочила из подворотни и скрылась в соседнем дворе. Кто лучше детей Парижа знает хитросплетение улиц

и улочек, подъездов и черных ходов, потайных лестниц и мостиков между домами? Не один бош не

угонится за уличным воробышком, пусть попробует! Ну, лови!

Проворной Эмме удалось укрыться на чердаке заброшенного доходного дома. Она осторожно достала

из куклы донесение, трижды прочла его вслух, запоминая намертво, и разодрала надвое. Исписанную

половину она измельчила, изжевала и разбросала по полу – не прочтешь. А на чистой угольком написала

записку: Эмма Югель, тринадцать лет, умирает, но не сдается. Да здравствует Франция! Если найдете мои

слова – передайте отцу, что он может гордиться дочерью.

Свернутую записку девочка спрятала в многострадальный, залатанный живот куклы, поправила той

панталоны и платьице. Потом посадила тряпочную посланницу на какой-то ящик, прикрыла дверь чердака и

сбежала вниз. Кукла долго ждала возвращения Эммы, но так и не дождалась – дни сменялись ночами, лето

зимой, зима весной, но двери больше не открывались. По счастью крысы здесь не водились – лишь пауки

плели пыльные сети, приманивая зеленых осенних мух. Иногда за стенами грохотали выстрелы, рвались

гранаты. Потом Париж наполнился шумом и гомоном, восторженными песнями и залихватской бранью. Из

чердачного окошка кукле был виден салют – небо словно бы расцвело пестрыми, удивительными цветами.

Это было последнее яркое воспоминание.

На чердак никто никогда не заходил, по лестнице не поднимался и дверьми не стучал. Новой весной

голуби свили гнездо под крышей и кукла умиленно наблюдала как гадкие розовые создания, подрастая,

превращались в красивых белых и пестрых птиц. Но однажды они улетели и не вернулись назад. Кукла

осталась совсем одна. Она все время дремала, вспоминая долгую жизнь – выходки баловницы Жюли, ловкие

руки Фантины, свою первую неудачу и первую чудную свадьбу. «Время уносит все; длинный ряд годов

умеет менять и имя, и наружность, и характер, и судьбу» – как говаривал старый философ. Разум утихал в

ней, как потихоньку гаснет фитиль в оскудевшей масляной лампе. Ещё немного – и придет темнота, тело

станет кучкой ветхих лоскутов, а душа удалится… Кукла не знала, есть ли у неё душа, и старалась об этом

не думать. Будь что будет, главное что не крысы!

Когда стены и пол задрожали, поднимая клубы пыли, кукла решила, что она попросту умирает. Но

это всего лишь погибал её мир, темный сырой приют. Огромное чугунное ядро било в стену, обращая в

развалины ветхое строение, падали камни, дребезжали и осыпались стекла, Дом вздрогнул натруженным

старым телом, словно слон, сраженный масайскими копьями, тяжко вздохнул и рухнул. Кукла рухнула

вместе с ним. Её выбросило из выбитого окна прямо на мостовую, под ослепительно яркое солнце, в

разноцветный городской шум. В паре мест треснули, расползаясь, швы, из надрывов полезла сырая вата.

«Это конец» успела подумать кукла.

Её подняли чьи-то сухие холодные ручки в вязаных митенках.

– Боже, какое чудо. Настоящий шедевр, игрушка ручной работы. Вот так чепчик! А личико, личико

нарисованное – словно красавица спит и все понимает! Не бойся, малышка, тебе ничего не грозит.

Маленькая остроносая старушка осторожно уложила куклу на сгиб локтя, словно младенца, и

поспешила по улице. Экспонат сильно пострадал от ненадлежащего хранения, надлежало заняться

экстренной реставрацией. Кукла сама по себе молодая – судя по фасону чепчика, нарисованным румянам и

ручкам без пальцев, нулевые – двадцатые годы. Но парча и кружева старше, гораздо старше. Интересно, что

за мастер её работал?

Удивленная кукла успела разглядеть золотые буквы «Musee», подивиться мраморной лестнице с

полированными перилами и парадной бронзовой люстре. Потом её отнесли в маленькую аккуратную

комнатку и положили на застекленный стол. Бойкая старушка включила свет, разложила рядом с собой

целую кучу таинственных и, чего уж греха таить, страшноватых инструментов. Митенки она сменила на

резиновые перчатки, на морщинистой ручке кукла заметила синий номер, похожий на те, которыми хозяйки

метят бельё. Осторожно орудуя пинцетами, старушка освободила куклу от платья и чепчика, внимательно

осмотрела надрывы, задумалась вслух – поменять ли набивку или достаточно её просушить? Затем

железным инструментом подцепила ветхие панталончики и ахнула, увидев дыру в животе – игрушка

испорчена. Не безнадежно, но серьёзно, существенно. А что это там у нас? Ловкий пинцет подхватил

обрывок бумаги и развернул его. Старушка поднесла к глазам лупу. Эмма Югель… Да здравствует

Франция! …передайте отцу, что… гордиться дочерью. Две слезинки скатились с набрякших век, старушка

поспешно подхватила их мягкой салфеткой, чтобы не повредить экспонат.

Для куклы началась новая, удивительная и интересная жизнь. Две портнихи, ахая и болтая, ловко

сменили набивку, шелковой тонкой нитью заштопали усталую ткань, так что стало не разглядеть швов.

Чепчик оставили прежний, а вот платье пошили новое, из зеленого пышного бархата. На грудь прикололи

интересную брошь, похожую на остроконечный крест. И в одном из огромных залов поставили целую

витрину, освещенную яркими лампами, положив рядом с куклой полустершееся письмо.

Тысячи тысяч людей теперь проходили мимо, любовались и хвалили её, восхищались отважным

подвигом. Что тут отважного – просто валяться на чердаке, потихоньку отсыревая? Но наблюдать оказалось

преинтересно – посетители все время менялись, а вместе с ними менялись моды. Изредка в музей приходили

свадьбы, невесты волочили по паркету длинные шлейфы нарядных платьев – каждый год новых фасонов.

Иногда, словно, чувствуя, что кукла соскучилась, приходила старушка-директор, со своей веселой

веснушчатой внучкой и тихонько, чтобы никто не видел, разрешала им поиграть. Кукла шептала на ухо

новой подружке старые сказки, девочка смеялась, думая, что ей чудится. А потом – снова витрина,

подушечка и крепежи.

Иногда, холодными и долгими ночами по музею бродили крысы. Робко жались к огромным стенам,

сновали из угла в угол, прячась в тенях, не рискуя выйти на середину огромного зала. Сонная кукла

смотрела на них сверху вниз – как шлепают голые хвосты, как моргают яркие глазки-бусинки. Она больше

не боялась ни грызунов, ни чердаков, ни ночей. Подумаешь, глупость – крысы!

Брат Гильом

Очередное посвящение бесу Леонарду :)

Тяжело скрипели ступеньки. Кто-то грузный, одышливый поднимался, цепляясь за стены большой

ладонью, откашливаясь и плюясь. Не Лантье – он костлявый и шустрый, вечно в делах и походка его легка,

не толстуха Мадлон с её деревянными башмаками и подпрыгивающим от суеты шагом, не их сын дурачок

Николя – тот идет еле-еле, поднимет ногу и остановится, думает, не младший, Жак – носится, как угорелый.

От аптекаря за версту пахнет снадобьями, от врача бальзамическим уксусом и смолой, музыканты

насвистывают и притопывают, ростовщик разит чесноком и бормочет себе под нос. Кто-то чужой. Чужой.

Крышка старого сундука приподнялась бесшумно. Маленькое оконце рисовало на грязном полу круг

света, сквозь щели пробивалась причудливая сеть лучей и лучиков, в которых плясала пыль. Флакон с ядом

холодил пальцы – живым не дамся. Рыцарю должно встречать врагов стоя, с обнаженным мечом в руках,

сражаться, пока не упадешь в пыль… жаркую пыль пустыни, где визжат кони и режут воздух клинки,

гремят мамелюкские барабаны. Свирепые сарацины вопят «Амит! Амит! Смерть!», брат Гильом хрипит

«Бо-се-ан!!!», братья вторят ему хриплым ревом и смыкают щиты – вперед! Почему я не умер, не погиб

вместе с ними, Господи?!

Глухо бряцнул засов. Чужая рука коснулась ржавых петель, колыхнула дверь. Лантье устроил хитро –

не знающий тайны решит, что запоры не открывали лет сто, что на этом старом чердаке нет ничего, кроме

крыс, пыли и рухляди. Но вдруг слуга предал, вдруг подкуплен или ему угрожали?!

– Зачем вы трудились, батюшка? – раздался визгливый голос Мадлон. – Мы держим вино внизу, в

погребе, понимаете в по-гре-бе!

– Не кричи так, дочка, я ещё не глухой. У нас в деревне хозяйки хранили на чердаках колбасу,

подвешивали к стропилам целые связки.

– Здесь нет никакой колбасы, батюшка. Пойдемте в кухню, я налью вам горячего супа.

– С колбасой?

– Да-да-да, с колбасой!

…Батюшка – значит отец Мадлон, приехал навестить внуков. Лантье давно сирота. Обошлось.

Крышка сундука так и осталась приоткрытой. Брат Филипп, он же Филипп де Раван, рыцарь ордена

Храма, последний уцелевший из командорства Вилледье, поудобнее повернулся в своем убежище, почесал

изъеденный блохами живот и прикрыл глаза, погружаясь в привычную дрему. Он старался спать больше –

это облегчало тоску. Проклятые мыши сгрызли «Завоевание Константинополя» и засаленный список

Горация, других занятий в убежище не находилось. Руки и ноги слабели – шаги на чердаке могли услышать

снизу, поэтому приходилось лежать или сидеть.

Иногда, безлунными ночами, Лантье выводил бывшего господина вниз, в маленький дворик –

подышать дымным воздухом Эланкура, потоптаться по чахлой траве, подставить лицо дождю. Пару раз,

повинуясь мольбам вперемешку с приказами, доставал книги. Случалось, забывал принести еду или в срок

опорожнить поганое ведро. Филипп подозревал, что слуге приятно показывать свою власть над когда-то

всесильным тамплиером в белом плаще, но тут же гнал от себя подлые мысли – если его найдут, Лантье

разделит участь с хозяином. Убежище стоило рыцарю немало золота, но подлинная преданность за деньги

не покупается…

– Какая наивность, прекрасный Филипп! Твой тезка как побитый щенок прибежал к дверям Тампля

просить защиты от взбесившейся черни, он без счета запускал руки в ваши сокровищницы – и чем вы,

благородные рыцари, отплатили королю за доверие? Целовали друг друга в уста и плевали с высокой

колокольни на святое распятие? – высокий, писклявый и в то же время удивительно нежный голос

потревожил пыльную тишину. Куча тряпок в углу зашевелилась, оттуда вылез белесый, полупрозрачный

младенец в размотанных пеленках, уселся на перевернутую корзину и начал болтать тощими ножками.

– Уймись, дитя, – пробурчал рыцарь, присаживаясь. – Ужели у тебя нет других дел, нежели

сквернословить на помазанника Божьего?

– Представь себе, нет, – ответил ребенок и захихикал.

Филипп улыбнулся в бороду. Это было безумие, заслуженный и закономерный кошмар –

разговаривать с призраком, с некрещеным младенцем, умершим лет за двадцать до его, Филиппа, рождения.

Рыцарь не был вполне уверен – существует ли скверный мальчишка на самом деле или мнится, кажется от

одиночества. Однако других собеседников на чердаке не нашлось.

Однажды, в канун Рождества, когда все домочадцы ушли на мессу, Филипп позволил себе прогулку

по чердаку. При свете тусклой масляной лампы он рассматривал балки и притолоки, трогал изъеденные

молью плащи, копался в грудах изломанной утвари, воображая – кому когда-то принадлежали вещи. Чья

маленькая ножка умещалась в кожаном башмачке с красными пуговками, чью массивную талию облегал

узорчатый пояс, для кого любовно расшивали бутонами нежный чепчик. Страшная находка таилась в ящике

для белья. Плетеная корзина, а в ней – туго спеленатое, иссохшее тельце. Ленты стягивают пеленки, мертвое

личико накрыто кружевным платком. Филипп поднял лоскут и вздрогнул, увидев, что безмятежно-голубые

глаза открылись, наблюдая за осквернителем. Тамплиеру случалось стоять под горящими ядрами катапульт,

держать атаку египетской конницы, пережить шторм в Средиземном море и ухаживать за чумными

больными. Но так страшно ему не было никогда в жизни. Перекрестившись, рыцарь выкрикнул «Изыди,

сатана». Но младенец лишь засмеялся:

– Я просто умер любезный синьор. Мое бренное тело изнемогло от холода и голода, когда мать

оставила меня одного в Рождество – она была служанкой, девицей, не могла прокормить дитя, и не сумела

придушить новорожденного. За это я двадцать лет подавал ей платок утереть слезы – пока дорогая

родительница не удавилась в конюшне. А я остался, прекрасный дух, привязанный к месту иссохшей

плотью. Призрак монаха из борделя напротив обучил меня грамоте, бедный студент, зарезанный под мостом

– логике и риторике. Братья-духи вручили мне дар путешествовать по чудесным местам и таинственным

странам, которых не видел ни один из живых сыновей Адама. Не будь глупцом рыцарь, не швыряйся в меня

четками, не надейся прогнать молитвой – я хозяин этого чердака, я, не ты. Смирись – разве устав вашего

ордена не требует от братьев смирения?

У Филиппа и вправду не оставалось выбора. Он не мог подыскать себе новое убежище, не мог

потребовать у Лантье, чтобы тот держал господина в жилых комнатах, где кто-то из ретивых заказчиков или

товарищей по ремеслу может наткнуться на опасного гостя. Ключик, конечно, был – кинуть в огонь мертвое

тельце, освободив дух, избавиться от него. Но у Филиппа не хватило воли – он догадывался, что пламя

принесет младенцу новые страдания... и если исповедаться начистоту, призрак забавлял рыцаря. Он был

умен, умел приободрить и утешить, развлекал удивительными рассказами.

– В этом городе, мой сеньор, десять тысяч деревьев и у каждого свой плод. Одно похоже на яблоню,

другое на смоковницу, третье на горький миндаль, но пока не попробуешь, не угадаешь, что же тебе

досталось. Дома сами собой растут из земли, словно грибы – достаточно лишь прорубить вход и окна,

выскрести рыхлую сердцевину и можно жить. Благородные оленухи сами подходят к окнам, подставляя

сосцы, полные молока, рыбы выпрыгивают из реки в ладони к алчущим. Девушки там нежны и

добронравны, целомудренны и несребролюбивы. Есть у них лишь один недостаток – единожды выбрав

возлюбленного, они придерживаются своего выбора, даже если их прелести отвергают. Мужчины,

избавленные от тяжких трудов, проводят время, состязаясь попеременно в мудрости и доблести. Они не

знают старости и болезней, а устав от жизни, просто ложатся на зеленый холм или садятся под деревом,

чтобы заснуть.

– Где же подвох, злое дитя? Я не помню у тебя ни единой истории без подвоха, – ухмыльнулся

Филипп, почесав бороду.

Дух сделал вид, что обиделся, поковырял ножкой пыль:

– Эти люди – кинокефалы, лица их похожи на песьи морды, ноги и животы поросли скверной

шерстью, изо ртов разит словно из золотарни. Мудрость их сродни мудрости шелудивой собаки, знающей,

где взять мясо и как избежать ударов. А ещё у них хвостики.

Филипп расхохотался, закрывая ладонью рот.

– Хво-сти-ки?

– Куцые и уродливые, как у английских псов.

– Неужели тебе в жизни не встречалось ничего светлого?

Дух, изогнувшись, словно щенок, почесал себя ножкой за ухом.

– Элишева, шлюха из Бейт-Лехема.

– Что ты несешь, сквернавец?

– Что тебя удивляет, ханжа? Когда Назореянин явился в Бейт-Лехем проповедовать иудеям, раввины

скинулись и заплатили шлюхе, чтобы та, прокравшись в дом, возлегла с сыном Марии, оскверняя его.

Женщина исполнила поручение – она вошла в сарай, увидела Посланника, спящего на соломе, и склонилась

над ним. Но столь ясен, безмятежен был лик Назореянина, что шлюха устыдилась своих нечистых

намерений и убежала прочь. Вернувшись домой, Элишева приняла ванну, дабы подготовиться к встрече с

гостями – и ощутила, что девственность снова вернулась к ней. Отказавшись от нарядов и денег,

облачившись в рубаху из белого льна, распустив по плечам несравненные волосы цвета красного дерева, она

удалилась в пустыню, к единственному в округе источнику. И с тех пор ухаживает за ним, тысячу триста лет

кряду. Она чистит родник, сторожит верблюдов и поит собак, разжигает костер, чтобы странники не

заблудились, омывает раненым кровь, а прокаженным смрадные язвы. Элишева стала сестрой каждому

путнику – неважно, ходит он в церковь или синагогу, поклоняется Мухаммеду или огню, утопает в грехах

или лучится святостью. Она будет служить до тех пор, пока сын Марии не созовет живых и мертвых на

последнюю битву.

– Вот как… – Филипп замолк. Он вспомнил жалкий оазис, хижину, покрытую пальмовыми листами и

монахиню редкой красы, одетую в рубище. Из-под пыльного платка выбился локон, похожий на шуструю

красную змейку, смуглые ноги в открытых сандалиях легко сминали песок. Она поднесла ему воду и

преломила хлеб, хотела омыть и царапину от стрелы, но он уклонился – тамплиеры не смеют касаться

женщин. …Не смеют, но касаются. В юности. Аличе была христианкой, как и он сам, дочерью

византийского грека и сарацинской пленницы, подол её грубого платья вечно бывал испачкан, то в навозе,

то в глине, с маленьких рук не сходили царапины. Он целовал хрупкие пальчики и божился, что однажды

его возлюбленная позабудет о грязной работе, он носил Аличе на руках и кружился с ней в оливковой роще.

Но не возлег, опасаясь позора, страшась гнева брата Гильома, справедливого и свирепого магистра Гильома.

А потом пришли сарацины и вырезали под корень предместья Акры.

Когда рыцарь очнулся, дух уже скрылся с глаз – собеседник, впавший в уныние, не прельщает даже

оживших мертвецов. На чердаке воцарилась тишина. Стало слышно, как пищат новорожденные мышата,

угнездившись в слежавшихся тряпках, как внизу заунывно поскрипывает ребек в ловких руках Лантье, как

ветер раскачивает вывеску в доме напротив и грохочут по мостовой колеса большой телеги. Жизнь кипела

вокруг, лишь ему, грешному монаху, трусливому тамплиеру, забытому богом и покинутому друзьями, не

оставалось места среди людей. Забираясь на этот чердак, он надеялся пересидеть неделю, месяц, в крайнем

случае, зиму. Потом процесс прекратится или затихнет, можно будет уехать прочь, укрыться у братьев-

иоаннитов, вернуться на Кипр или податься в Испанию – говорят, тамошние храмовники заперлись в

крепостях и не пускают внутрь ни папских легатов, ни людей короля, ни самого дьявола. Но прошло уже

больше трех лет. Процесс все тянется, обвинения нарастают, люди его величества рыщут по Франции как

голодные псы. И Лантье, столь сочувственный, верный слуга, стал ворчать, выражать недовольство –

слишком долго опасный гость прожигал у них крышу над головой. Вот и сегодня мерзавец наверняка не

явится – в доме чужие. Придется до завтра глодать черствые корки, заботливо спрятанные в соломе,

слизывать капли росы с решетки и мечтать о вине, густо-красном бургундском вине, освежающем рот…

Лантье не было трое суток. Оголодавший тамплиер изглодал сальную свечку, изжевал кожаный пояс,

вытряс горсть зерен из овсяной соломы и съел их, сломав очередной зуб. Дальше пришлось бы либо

охотиться на крыс, либо спускаться. Слуга это тоже понял. Он принес скверную пищу и ещё более скверные

новости.

– Магистра сожгли, мой сеньор. Жак де Моле взошел на костер как святой и до последнего вздоха

возглашал свою невиновность, проклиная судей. Говорят, люди падали в обморок, так он вопил от боли,

когда пламя подпалило седую бороду. Нам… вам больше не на что надеяться. Упокой господи его душу.

Тамплиер машинально преклонил колени. Чуть подумав, Лантье опустился на грязный пол рядом с

ним. Слуга хорошо помнил заупокойную.

– Господи, Ты дал мне тех, которых я оплакиваю. Будь моей силой и моим утешением: прости мои

слезы, утиши мою печаль…

Дослушав бесплодную молитву, Филипп почувствовал слабость в ногах. Слуга помог ему подняться.

– Это не все, сеньор. Мадлон снова беременна. И клянется всеми святыми, что если я не изгоню из

дома дьявольского тамплиера, пожирателя младенцев, приносящего зло, она сама донесет слугам его

величества. Я многим обязан вам, добрый сеньор, и ваши деньги помогли семье встать на ноги, но

поймите…

– Понимаю, Лантье, прекрасно тебя понимаю. Прости, что столь долго тебя утруждал. Я уйду, нынче

же ночью оставлю кров.

У Филиппа стыдно дрожали руки, подгибались колени, он чувствовал, что глаза вот-вот набухнут

слезами, и готов был придушить верного слугу – лишь бы избежать позора. Лантье тоже выглядел жалко:

– Я ж не выгоняю вас, мой господин. Время есть. Я переговорю с настоятелем в Амбруазе, и вывезу

вас до монастыря в телеге. Или, если хотите, ювелир ищет охранника-провожатого, чтобы без опаски

добраться до Гавра. Или… знаете, граф Сен-Люк собирается ехать в Святую Землю, отбивать у язычников

Гроб Господень. Он конечно стар и безумен, а в отряде его собирается всякий сброд, но вы сможете

беспрепятственно покинуть страну, сеньор, уехать туда, где вам ничто не угрожает. Подумайте!

– Хорошо, – согласился Филипп. – Подумаю. Спасибо тебе, любезный Лантье, за все добро, которым

ты щедро оделяешь меня, за приют, кров и пищу.

– Вот, сеньор, это утешит вас! – порывшись в продуктовой корзине, слуга извлек оттуда глиняную

бутыль. – Прекрасный шабли, выпейте за наше здоровье и за будущего малыша!

…Показалось или Лантье как-то странно отвел глаза? Дождавшись, когда слуга спустится вниз,

рыцарь открыл бутылку, размочил в вине корку и бросил на середину чердака. Из щелей тут же выскочили

две крысы, вцепились в хлеб с разных сторон – и околели, давясь первыми же кусками. Значит, предал. Все-

таки предал.

Филиппа охватило глухое отчаяние, он сжимал кулаки, изрыгая проклятия. Как он мог быть

настолько доверчив? Что теперь делать, куда податься, как отомстить иуде? На дне сундука прятался узкий

тамплиерский нож – им чинили сбрую и делили хлеб, но при должном умении можно было зарезать и

человека. Дождаться, когда мерзавец поднимется забирать труп, встать за дверью – и всадить клинок в

ямочку у ключицы. А потом и самому глотнуть из заветного флакона или выпить отравленного вина – это

позволит умереть быстро, избежав пыток. Почему он не лежит в Палестине, почему Господь оставил его?

Перед глазами рыцаря как живой встал непреклонный брат Гильом де Боже, магистр Ордена,

погибший при штурме Акры. Первый среди равных, лучший из лучших, он никогда не прятался за чужими

щитами. Забыв про старость, забыв про прежние раны, он рубился как одержимый и дважды отбрасывал

сарацинов, спасая крепость. Потом, посреди очередной атаки неожиданно повернул коня и въехал назад в

ворота. Никто не осмелился заподозрить его в трусости, но гнев был на лицах братьев, гнев и стыд. Лишь

один оруженосец спросил: «Вы ранены?». «Я убит» – ответил Гийом и поднял руку – стрела попала в

подмышку, не защищенную кольчугой. Он сам дошел до церкви, лег на каменный пол и умер, не сказав

никому ни слова. С того дня брат Филипп перестал молиться. Вернувшись в Европу, он хотел было

покинуть орден, но не успел.

Стараясь не шуметь, рыцарь достал нож, взвесил на ладони прохладную рукоять. Слугу или себя?

– Тело это только обуза, мой прекрасный сеньор! – призрак был тут как тут. – Я сегодня купался в

Эгейском море, валялся на теплом песке, разговаривал с нимфами – они помнят ещё старика Гомера.

Бессонница, понимаешь ли, тугие паруса, список кораблей, начертанный на длинном пергаменте. А у

прекрасной Елены были волосатые ноги – дважды в день служанки со свечками выжигали ей кучерявую

поросль. Брось свои сомнения, скинь броню и, поверь, мы станем лучшими друзьями, Филипп.

– Я попаду в ад! – хмуро произнес рыцарь. – Если ад вообще существует.

– Зачем так грубо, так примитивно мыслить? Ты станешь спутником и добрым товарищем по духу,

мы вместе отправимся в дальние страны, увидим женщин неземной красоты и самых быстрых на свете

коней. Ты попадешь в лучшую в мире библиотеку – она сгорела тысячу лет назад, но призраки книг все ещё

ждут на полках. Ты пожмешь руку Рене де Шатийону, рыжебородому, неистовому Рене. Сможешь выпить

фалернского с самим Цезарем, поспорить о мудрости с Цицероном, послушать, как молодой Гораций читает

стихи над ручьем, побеседовать об изяществе с Петронием Арбитром – однажды он тоже перерезал себе

вены в кругу друзей, – голос младенца стал глубоким и вкрадчивым.

– И цена этому – смерть?

– Необязательно смерть. Точнее необязательно сразу. Если ты так дорожишь своим стареющим

телом, всегда можно договориться. Цена свободы не слишком-то дорога, многие братья-рыцари заплатили

её, не торгуясь, – искательно улыбнулся дух. – Долгой надежды нить кратким сроком урежь. Мы говорим,

время ж завистное мчится. Пользуйся днем, меньше всего веря грядущему – так, помнится мне писал твой

прекрасный Гораций.

…Меньше всего веря… «Верую» плакал колокол, медный колокол на покосившейся башне – в

последний день оруженосец Гильома забрался на колокольню церкви святого Андрея и звонил как

одержимый, провожая корабли с последними выжившими. Говорили, что мальчишку потом скинули наземь

обозленные сарацины. А он, опоясанный рыцарь, валялся в трюме, недвижный как труп, и смысла не было

ни в чём – лишь глухое, дьявольское отчаяние.

Филипп вскочил, пристально вглядываясь в призрачную фигурку.

– Скажи «Христос»!

– Что за причуда взбрела в твою плешивую голову, чересчур долго стянутую шлемом? – скривился

младенец.

– Скажи «Христос». Скажи «Господь». Скажи «Богородица, дево, радуйся!». Скажи, или я сожгу эту

сохлую падаль!

– Жги, – без удовольствия согласился дух. Он вдруг вырос, налился плотью, пеленки спали, обнажая

тощее тело. – Все равно ты обречен, трепетный друг мой. Дурачок Лантье не травил вино, это мои штучки.

Но Мадлон наконец написала донос. Сегодня свиток лежит в сумке прево, завтра воскресенье и никто не

станет заниматься делами. А послезавтра сюда явится стража. Тебя будут пытать, прекрасный Филипп,

выдирать ногти клещами, протыкать раскаленным прутом тело, всаживать иглы во все родинки. А потом

отправят до конца дней гнить в каменном мешке. Или пошлют на костер, если будешь упорствовать. Так что

флакон удобней. А когда ты отделишь душу от смрадного мешка с костями, я замолвлю за тебя словечко,

проницательный тамплиер.

– Получается, что ты дьявол? – очень спокойно сказал Филипп.

– Не совсем, – потупился дух. – Но Князь Тьмы надо мною властен.

– Сатана, бес, чертенок, неважно, совсем неважно. Дьявол существует на самом деле. Значит, –

тамплиер с безумным видом захохотал, забрызгав слюнями бороду, захлопал в ладоши, словно дитя – Бог

тоже есть!!! А я, дурак, сомневался. Прости, Господи, меа кульпа, меа максима кульпа!

Рыцарь вонзил в край сундука узкий нож с крестообразной рукоятью, упал на колени. Мертвый

младенец поглядел на счастливого тамплиера, сплюнул в пыль и исчез – остался лишь запах серы и след в

пыли.

Завершив молитву, тамплиер подрезал бороду и спутанные пряди волос, вымыл лицо и вскрыл

потайное дно сундука – там хранилось его облачение. В белом плаще с красным крестом, в белой тунике,

белых шоссах и ботинках отменной кожи, препоясанный мечом, он стал похож на себя прежнего – брата

Филиппа защитника святой земли, видевшего стены Иерусалима. Удивленный Лантье уронил ложку и

перекрестился, его жена нацелилась выть, когда рыцарь спустился в кухню. Сеньор был тверд – за поимку

беглого тамплиера дают немалые деньги, и грешно оставлять их в чужом кармане. А Филиппа, рыцаря

Храма, будет судить Господь. Ты доставишь меня в узилище, возлюбленный брат мой?

Провожаемые сотнями перепуганных взглядов они средь бела дня прошли через весь городок к

ратуше – впереди тамплиер в полном облачении, с флажком на копье, за ним понурый слуга. Верный Лантье

получил заслуженную награду полновесными золотыми. Филиппа подвергли допросам – обыденным и с

пристрастием. Эланкурский палач повредился в уме, спешно вызванный из Парижа сменщик через сутки

был найден без чувств у дверей церкви – старый рыцарь попеременно молился и смеялся под пытками,

словно не чувствуя ни огня ни железа. «Меня будет судить Господь по правде Божьего суда!» повторял он,

раз за разом отказываясь от исповеди. Добиться признания так и не удалось, поэтому судьи были суровы. По

примеру Парижа, нераскаянных тамплиеров полагалось публично предавать искупительному пламени.

…Ночью шел дождь, поутру недовольное солнце едва проглядывало сквозь тучи. Не выспавшиеся

стражники, бранясь в усы, сложили костер на площади, закрепили надежный столб и оковы. Собралась

небольшая толпа – кто-то из любопытства, кто-то со своим интересом. Пепел сожженного еретика, как

известно, помогает от зубной боли, поносов и мужского бессилия, а обгорелый лоскут одежды подшивают к

седлу, чтобы отпугнуть конокрадов. Казнь задерживалась, и народ волновался – судачили, что уцелевшие

тамплиеры из Вилладье вот-вот возьмут штурмом ворота города, чтобы отбить своего товарища. Стрелы их

не берут и мечи не рубят, потому что проклятые еретики – мертвецы… Идут, идут!!!

Сеньор Филипп де Раван, смиренный брат ордена тамплиеров, выказал свое последнее желание и

осуществил его – он шел на костер в том же белом плаще с красным крестом. Точнее его вели –

передвигаться сам рыцарь уже не мог. Солнце играло в спутанных волосах цвета спелой пшеницы, в

золотистой густой бороде, утренний холодок трогал разбитые губы, облегчал боль. Священник в последний

раз предложил исповедь – тщетно.

– Отдаю себя на суд Божий! Босеан! – громко крикнул Филипп, когда его приковывали к столбу.

Толпа отшатнулась и замолчала, кому-то почудились колдовские слова, кому-то проклятие. Прозвенел

полуденный колокол, приземистый кривоногий палач поднес огонь к груде хвороста. Воцарилась тишина –

предвкушение криков и мольб.

Сучья занялись с одного боку, но разгореться не успели – порыв ветра сбил несмелое пламя. Филипп

ждал. Люди на площади тоже ждали. Второй факел полетел в самую середину кучи – и ударился об оковы,

увяз в отсырелом сукне плаща.

– Отдаю себя на суд Божий, бо невиновен, – повторил рыцарь.

В третий раз костер подожгли с четырех сторон. Повалил густой дым, заскакали по веткам шустрые

красные белки, невыносимо медленно занялся край плаща. Толпа всколыхнулась в жадном нетерпении,

священник отвернулся, палачи делили имущество казненного, вполголоса кляня скудную плату.

– Все еще веришь, будто бог справедлив? – прокричал из толпы мальчишка с недетскими злыми

глазами.

– Верю, – донеслось из огня.

И тут полил дождь, щедрый и изобильный грибной дождь. Он шел до тех пор, пока в хворосте не

угасла последняя жалкая искра. Потом солнечные лучи осветили лицо Филиппа, заиграли в волосах,

окружая его живым нимбом. Почуяв недоброе, поспешили попрятаться палачи, отступили в ратушу судьи и

подперли двери тяжелым шкафом с бумагами. Первым, кто бросился сбивать цепи, был верный Лантье.

Вторым – я.

…С того дня в Эланкуре никогда никого не жгли.

* * *

Брат Филипп окончил свои дни в обители францисканцев. Нам удалось уйти незаметно, укрыться в

горах, а весной пробраться в уединенный монастырь. Босоногие монахи приняли нас хорошо – им случалось

видать и не такие чудеса, укрывать и не таких страшных преступников. Я принял постриг и зовусь теперь

брат Гильом, переписчик в монастырской библиотеке. Мое дело – василиски и фениксы, грифоны и

единороги, откровения святых и проповеди цветам и птицам. Я дышу едкой пылью, растираю чернила,

иногда – молюсь за покойную мать. Я давно принял обет молчания. Когда демоны искушают меня

видениями, мучит похоть или одолевает страх – я звоню в колокол, и вся братия молится, чтобы спасти

грешника. Если же яд сомнения вновь посещает неверное сердце, я вспоминаю – как стоял в костре брат

Филипп, как сражались огонь и вода, и вода победила. Иерусалим пал, но пусть отсохнет моя правая рука,

если рыцари не достигнут его снова.

Смотри, брат – на площадь хлынуло солнце!

Content

Батхен Ника Дары Кандары