Шарль де Голль

Военные мемуары — Спасение 1944–1946

Глава первая

Освобождение

Освобождение страны шло очень быстро. Через шесть недель после прорыва фронта в районе Авранша и высадки на юге союзники вместе с французами подошли к Анверу, проникли в Лотарингию и дошли до Вогезов. К концу сентября, за исключением Эльзаса и подступов к нему, а также альпийских перевалов и опорных пунктов на Атлантическом побережье, вся территория Франции была освобождена от захватчиков. Немецкая армия, сломленная механизированными частями союзников, подвергаясь регулярным ударам французского Сопротивления, была изгнана с нашей земли за более короткий срок, чем в свое время смогла ее захватить. Отступление вермахта остановилось только на границе Рейха, там, где вооруженное восстание французского народа уже не угрожало его тылам. Как будто отлив, внезапно отхлынув, открыл от края до края измученное тело Франции.

Перед властями встала одновременно множество неотложных проблем, связанных с ситуацией в стране, поднимающейся из пропасти. Проблемы эти требовали незамедлительного решения, причем в то время, когда сделать это было крайне трудно.

Прежде всего, потому, что для нормального осуществления своих функций центральная власть должна была получать информацию, рассылать приказы и контролировать их исполнение. Однако в течение многих недель столица была лишена возможности поддерживать регулярную связь с провинциями. Телеграфные и телефонные линии были перерезаны во многих местах, радиостанции уничтожены. На аэродромах, изуродованных воронками, почти не осталось французских самолетов связи. Железные дороги также были практически заблокированы — из 12 000 локомотивов у нас осталось 2 800. Ни один парижский поезд не мог доехать до Лиона, Марселя, Тулузы, Бордо, Нанта, Лилля или Нанси; ни один не мог пересечь Луару между Невером и Атлантическим побережьем, Сену — между Мантом и Ла-Маншем, или Рону — между Лионом и Средиземным морем. На автодорогах были взорваны 3 000 мостов, из 3 миллионов автомобилей осталось всего около 300 000 на ходу, а недостаток горючего превращал любую поездку в самую настоящую авантюру. Было ясно, что потребуется по меньшей мере два месяца для установления регулярного обмена приказами и отчетами, без чего власть может действовать лишь спорадически.

В то же время остановка транспорта делала невозможным нормальное снабжение. К тому же, имеющиеся склады продовольствия, сырья, горючего, готовой продукции оказались совершенно пустыми. Конечно, по «шестимесячному плану действий», составленному в соответствии с договором между нашей администрацией в Алжире и Вашингтоном, предусматривались поставки первой партии импортных товаров из США. Но как можно было его получить и реализовать при полной непригодности наших портов? В то время, как Дюнкерк, Брест, Лорьян, Сен-Назер, Ла-Рошель, а также подступы к Бордо оставались в руках врага, порты Кале, Булонь, Дьеп, Руан, Гавр, Шербур, Нант, Марсель и Тулон, разрушенные бомбардировками американской и британской авиации и практически полностью уничтоженные отступающими немецкими гарнизонами, представляли собой причалы в руинах, разрушенные доки, забитые шлюзы.

Правда, следует отметить, что союзники срочно поставляли нам оборудование для восстановления автомагистралей и железных дорог на стратегически важных направлениях: Руан — Лилль — Брюссель и Марсель — Лион — Нанси; они без задержек помогали Франции в восстановлении аэродромов на севере и юге страны и вокруг Парижа и планировали вскоре проложить нефтепровод от Котантена до Лотарингии. Уже располагая искусственными гаванями в Арроманше и Сен-Лоран-сюр-Мер, союзники спешно овладели Брестом и начали очищать от врага Шербур, Гавр и Марсель, чтобы крупнотоннажные суда могли разгружаться на нашем побережье. Но все грузы, перевозимые поездами и грузовиками, самолетами и кораблями, предназначены были в основном для боевых частей. Мы даже удовлетворили настойчивую просьбу военного командования союзников, передав армии часть угля, выданного на-гора и хранящегося на шахтах, а также разрешили пользоваться некоторыми нашими действующими заводами и предоставили значительную часть оставшейся у нас рабочей силы. Таким образом, как и можно было предполагать, поначалу освобождение не принесло разъединенной и полностью опустошенной стране никакого материального благополучия.

Но по меньшей мере оно сразу принесло моральное облегчение. Наконец произошло это почти сверхъестественное событие, о котором столько мечтали! Тотчас же из сознания людей исчезли запреты, довлевшие над ними в течение четырех лет оккупации. И что же? Можно каждый день громко разговаривать, встречаться с кем тебе угодно, ходить где захочется! В восхищенном изумлении каждый француз видел перед собой перспективы, о которых раньше он не осмеливался даже думать. Как выздоравливающий забывает о перенесенном кризисе и считает, что здоровье вновь вернулось к нему, так и французский народ, наслаждаясь радостью свободы, начал думать, что все испытания уже позади. Подобные настроения сразу же приводили людей в состояние эйфории, что содействовало установлению порядка и покоя. Но одновременно многие французы поддались бесчисленным иллюзиям, что скорее всего должно было вызвать впоследствии определенные проблемы.

Так, люди нередко путали освобождение с окончанием войны. Грядущие бои и, следовательно, потери и различные ограничения, которые придется пережить до полной победы над врагом, рассматривались как необязательные и оттого еще более тягостные. Не осознавая весь масштаб разрушений, страшную нехватку всего необходимого и тяжкое бремя дальнейшего ведения военных действий, многие считали, что вскоре в полном объеме наладится производство, что снабжение быстро улучшится, вновь восстановится комфортабельная довоенная жизнь. Союзники виделись персонажами лубочных картинок, обладателями нескончаемых ресурсов, которыми они готовы были поделиться с Францией, ради любви к которой они содействовали ее освобождению, а теперь хотели восстановить ее могущество у себя под боком. Что же до де Голля, персонажа некоторым образом сказочного, олицетворяющего в их глазах чудесное освобождение, то он сам по себе был способен совершить все те чудеса, которых от него ждали.

Я же, посетив в конце этого драматического лета несчастный и убогий Париж, не мог поддерживать это заблуждение. Я не мог позволить себе предаваться радужным иллюзиям при виде скудных продовольственных пайков, людей в изношенной одежде, живущих на грани голода, при виде холодных очагов, отсутствия электричества, пустых лавок, остановившихся заводов, мертвых вокзалов и слыша жалобы отчаявшихся людей, требования со стороны различных групп и пустые обещания политиков-демагогов. Но я был совершенно уверен, что при доверии со стороны народа мы сможем выполнить железное правило, которому следуют все государства: ничто не дается просто так, за восстановление довоенного положения придется расплачиваться. Я понимал, на какие жертвы придется пойти, чтобы вырвать причитающуюся нам часть победы, и только вслед за этим последует первый робкий подъем. К тому же, я знал, что у меня нет волшебной палочки, с помощью которой нация достигнет своей цели немедленно и безболезненно. Зато Франция открыла мне кредит доверия, и я дал слово воспользоваться им на сто процентов, чтобы привести страну к спасению. Прежде всего, необходимо было установить власть, для чего я должен был объединить вокруг себя все регионы и все категории людей; выковать единую армию из колониальных частей и внутренних сил[1]; сделать так, чтобы страна вернулась к нормальной жизни и труду, избегая потрясений, могущих привести ее к новым бедам. Строить систему власти нужно по вертикали — сверху вниз, чтобы заставить правительство работать. Большинство «комиссаров» из Алжира, которые были со мной со времен «Свободной Франции» или позже присоединились в Северной Африке, останутся министрами в Париже. Но я понимал, что должен призвать и других деятелей, работавших в рядах Сопротивления на территории Франции. Тем не менее, будущее правительство не могло быть сформировано немедленно, поскольку действующие министры прибывали из столицы Алжира по очереди. Четверо из них — Дьетельм[2], Жакино[3], д'Астье и Филип — отправились инспектировать войска 1-й армии и южные департаменты страны. Массигли отбыл в Лондон в момент освобождения Парижа, чтобы облегчить наши связи с внешним миром. Плевен смог присоединиться ко мне. Однако остальные вынуждены были отложить свой приезд в столицу. Из тех людей, которых я выбрал в метрополии, многие только что перешли на легальное положение и не могли немедленно бросить все дела и прибыть в Париж. Только лишь 9 сентября, то есть через две недели после моего размещения на улице Сен-Доминик, новый состав правительства был окончательно сформирован.

В него вошли два государственных министра: премьер Жанненэ и генерал Катру. Жанненэ, который прибыл из Гренобля, откуда только что бежали враги, занялся разработкой последовательных мер, имевших целью восстановление нормального порядка действий всех ветвей власти республики; генерал должен был отвечать одновременно за координацию общего управления Алжиром и взаимодействие с мусульманскими общинами. Франсуа де Мантон сохранил за собой пост министра юстиции, Андре Дьетельм — пост военного министра, Луи Жакино — морского министра, Рене Плевен — министра по делам колоний, Рене Мейер — министра транспорта и общественных работ, Рене Капитан — министра просвещения, ПольЖакоби[4] — министра снабжения, Анри Френэ возглавил министерство по делам военнопленных, депортированных и беженцев. Пост министра экономики занял Пьер Мендес-Франс, министра внутренних дел — Адриен Тиксье, здравоохранения — Франсуа Бийу[5]. Восемь министерских портфелей я доверил людям, вышедшим из Сопротивления: министром иностранных дел был назначен Жорж Бидо, министром финансов — Эме Леперк[6], министром военно-воздушных сил — Шарль Тийон[7], министром промышленности — Робер Лакост[8], министром сельского хозяйства — Франсуа Танги-Прижан[9], министром труда — Александр Пароди, министром связи — Огюстен Лоран[10], информации — Пьер-Анри Тетжен[11].

Одновременно восемь национальных комиссаров, занимавших эти посты в Алжире, покинули правительство. Анри Кэй подал прошение об отставке. Рене Массигли сменил на посту нашего полномочного представителя в Лондоне Пьера Вьено, который умер в июле этого года. Анри Бонне возглавил посольство в Вашингтоне (поскольку США наконец-то признали за посольством его статус). Андре Ле Троке стал председателем муниципального совета Парижа. Эмманюэль д'Астье, которого я стремился отвлечь от политических игр, отклонил предложенный ему дипломатический пост. Андре Филип, чей бурный темперамент мало сочетался с административной деятельностью, не смог сохранить за собой министерский портфель. Так же обстояло дело и с Фернаном Гренье, который покинул свой пост из-за политических маневров его партии: Гренье занял позицию по поводу боев в Веркоре соответствующую мнению партии, но идущую вразрез с мнением правительства, за что, правда, впоследствии извинился. Ушел из правительства и Жан Монне, чья миссия по ведению переговоров по экономическим вопросам с США с момента создания Департамента национальной экономики была несовместима с министерскими функциями. Я и вместе со мной 21 министр принялись за работу, понимая, что поле нашей деятельности безбрежно. Тем более было совершенно необходимо ясно определить конечную цель этой деятельности. Начиная с июня 1940 я вел Францию к освобождению через Сопротивление. Сейчас же наступил новый этап, этап созидания, требующий усилий всей нации.

12 сентября во дворце Шайо состоялось собрание, на котором присутствовало 8 тысяч человек: Национальный Совет Сопротивления, руководящие органы различных партий, движений и подпольных организаций, муниципальный совет, видные чиновники и представители высших органов власти, представители от Парижского университета, предпринимателей, профсоюзов, прессы, коллегии адвокатов и т. д. На этом собрании я выступил и изложил основные положения своей политической программы. Я сделал это как можно более четко, поскольку в воздухе уже чувствовался «полет химер», поэтому я представил положение вещей таким, каким оно являлось в реальности.

Упомянув о «волне радости, гордости и надежды», охватившей нацию, и воздав должное Сопротивлению, союзникам и французской армии, я сконцентрировал внимание на трудностях, которые необходимо будет преодолеть. Легкой дороги не будет, трудиться надо сообща! Ни одной организации, действующей вне государственной компетенции, не будет позволено вмешиваться в дела правосудия и администрации. И я поставил наболевший вопрос о добровольческих отрядах. «Мы ведем войну! — воскликнул я. — В нынешних и также в последующих сражениях мы будем участвовать самым активным образом, а позже и в оккупации Германии… Для этого нам понадобятся соединения, способные маневрировать, сражаться и побеждать, в них вольется пылкая молодежь из наших внутренних сил… Все солдаты Франции составляют французскую армию, и она, как и сама Франция, должна быть единой и неделимой».

Коснувшись вопроса о наших внешних сношениях, я не забыл особо подчеркнуть неизбежные трудности, ни в коей мере не щадя тех из нас, кто предпочитал тешить себя иллюзиями вместо того, чтобы смотреть правде в глаза. «Мы хотим верить, — сказал я, — что право Франции участвовать в разрешении военного конфликта, в конце концов, не будет больше оспариваться, что официальная изоляция, навязанная ей соседями, сменится теми отношениями, которые мы с честью поддерживали с другими великими нациями на протяжении целого ряда веков… Мы считаем, что в общих интересах будет обеспечение доступа Франции к обсуждению и принятию тех мер, которые завтра решат судьбу Германии… Мы считаем, что решение любого вопроса, касающегося Европы, без участия Франции станет серьезной ошибкой… Мы считаем, что без участия Франции определение политических, экономических, нравственных условий послевоенного устройства мира будет авантюрой…. потому что, в конце концов, в границах нашего государства живут 100 миллионов человек, и любое глобальное решение было бы произвольным и несостоятельным без одобрения Франции».

Вновь занять подобающее место для Франции — это полдела, необходимо его удержать, и в этом деле не удастся обойтись без трудностей и ограничений. Нарисовав картину разрушений, которым подверглась наша Родина, и причин, мешающих нам подняться, я заявил, что «мы переживаем очень трудный период, что освобождение само по себе не ведет нас к достатку, а, наоборот, подразумевает сохранение суровых ограничений и требует больших усилий в работе, организованности и дисциплины». Я говорил, что «в этом плане правительство должно применить необходимые законы». Затем я определил цели, стоящие перед властью: «Уровень жизни трудящихся должен повышаться по мере роста производства; необходимо предоставить — путем реквизиции или секвестра — в прямое распоряжение государства некоторые общественные службы и отдельные предприятия; национальное сообщество должно получить в свое распоряжение богатства, нажитые преступным путем теми, кто сотрудничал с врагом; государство должно зафиксировать цены на продукты питания и держать под контролем весь процесс товарообмена до тех пор, пока все то, что производится и распределяется, не будет соответствовать нуждам потребления…»

Без сомнения, эти меры вызваны нынешними обстоятельствами, но они соответствуют принципам обновления, которых желало достичь движение Сопротивления, ведя борьбу с оккупантами: «подчинить частные интересы общим; все крупные ресурсы общественного богатства должны использоваться ко всеобщей пользе; раз и навсегда должны быть упразднены все коалиции по интересам; наконец, чтобы каждый из сыновей и каждая из дочерей Франции могли бы жить, трудиться и воспитывать своих детей достойно и в безопасности».

В конце выступления я обратился «к мужчинам и женщинам, сражавшимся в Сопротивлении: «Вы, крестоносцы, осененные Лотарингским крестом! Вы, ядро нации в ее битве за честь и свободу, завтра вам предстоит увлечь остальных в борьбу за величие нации. Так, и только так, будет одержана великая победа Франции».

На этот раз я говорил не о намерениях на будущее, но о ближайших мерах, которые непосредственно затрагивают интересы людей. Вчера, в Лондоне или в Африке, речь шла о возможных, гипотетических действиях, а сегодня в Париже — о конкретных делах. Воодушевление вдохновило порыв «Свободной Франции», оно же определяло и планы Алжирского комитета. Теперь же в действиях правительства доминировала политика. Но не повлияют ли все те же насущные и противоречивые проблемы облеченных теперь властью руководителей в свою очередь на их подопечных? Сможет ли сохраниться это единение чувств, установившееся, наконец, в Сопротивлении, теперь, когда страна постепенно становится вне опасности? Впечатления, которые я вынес из происходящего на заседании во дворце Шайо, заставили меня усомниться в этом.

Но надо признать, что, войдя в зал, заняв свое место и выступив с речью вслед за красноречивым обращением Жоржа Бидо, я был встречен бурными овациями. Слыша только приветственные возгласы, я мог бы подумать, что нахожусь на заседаниях единомышленников в лондонском Альберт-холле или в Браззавилле или выступаю перед единой аудиторией в Алжире, Тунисе или Аяччо. И все же по еле ощутимой разнице эмоционального фона, некоторой дозировке аплодисментов, знакам и взглядам, которыми обменивались присутствующие, по рассчитанной смене выражения лиц в ходе моей речи я почувствовал, что «политики» как прежнего, так и нынешнего призыва привносили определенный оттенок в свое одобрение. И можно было понять, что совместные действия будут осложнены оговорками и условиями.

Более чем когда-либо мне нужно было опереться на народ, а не на «элиту», желавшую встать между нами. Мою популярность можно было сравнить с капиталом, который возместит осложнения, неизбежные в разрушенной стране. Для начала я должен был воспользоваться ею для установления в провинции твердой государственной власти, как я сделал это в Париже.

Корыстолюбивые выскочки, находившиеся во многих департаментах страны, вносили смуту в нормальную работу администрации. Конечно, ранее назначенные комиссары республики и префекты оставались на своих должностях, но им было неимоверно трудно расставить все по своим местам. За четыре года накопилось слишком много гнева, не находившего выхода и взорвавшегося в той неразберихе, что последовала за бегством врага и разгромом его сообщников. Многие структуры Сопротивления желали сами участвовать в чистках и наказаниях. Вооруженные группы партизан поддавались желанию чинить самосуд над пленными врагами и их пособниками. Во многих местах общественная ярость принимала крайние, жестокие формы. Безусловно, обстоятельства использовались и в политических расчетах, для победы в конкурентной борьбе или для сведения личных счетов. Короче говоря, беспорядочные аресты, произвольно налагаемые штрафы и расправы усугубляли и без того тяжелое положение.

Местным властям было тем более трудно справиться с ситуацией, что им катастрофически не хватало сил. Даже если бы мобильная гвардия и жандармерия были полностью укомплектованы и уверены в собственных силах, они бы просто не успели противостоять всем эксцессам. Их беспомощность объяснялась еще и тем, что большая часть этих подразделений ушла в маки, а оставшиеся чувствовали себя запятнанными той ролью, которую им навязал режим Виши. Там, где проходили армейские корпуса: в Нормандии, Провансе, Париже, вдоль течения рек Роны, Соны и Ду, одно лишь присутствие войск предотвратило большинство досадных инцидентов. Но там, куда регулярные части не попали, комиссары республики и префекты оказались лишенными средств для обеспечения порядка. Конечно, я мог бы распределить по этим районам войска, пришедшие из Африки, но это означало бы понизить статус французской армии и таким образом поставить под вопрос участие наших войск в завоевании победы. Этой гибельной альтернативе я предпочел риск более или менее бурных беспорядков.

По правде говоря, этот риск можно было уменьшить, если бы коммунистическая партия, пользуясь волнениями, не пыталась захватить власть в провинциях, так же как она попробовала сделать это в Париже. В соответствии с распоряжениями правительства предписывалось создание в каждом департаменте одного Комитета освобождения в составе представителей всех движений, партий и профсоюзов, чьей задачей было временно оказывать помощь префектам. Но в населенных пунктах, на предприятиях, в общественных службах и в администрациях стихийно возникало множество комитетов, которые якобы давали импульс всему делу, контролировали мэров, хозяев предприятий, директоров, искали виновных и подозреваемых. Коммунисты, действуя под разными масками, ловко и слаженно используя симпатии и дружеские связи, появившиеся у них в ходе борьбы за освобождение во всех кругах общества, не преминули подстрекать и вдохновлять создание этих органов при помощи вооруженных групп. «Комак», пользуясь неразберихой в полномочиях между правительством и Советом Сопротивления, продолжал тайно направлять своих делегатов, отдавать приказы, присваивать звания. Я решил тут же отправиться в самые неблагополучные районы, чтобы на месте по возможности направить ситуацию в нужное русло. Мои поездки, на которые я отвел два месяца, позволили мне ознакомиться с ситуацией в провинциях, а в промежутках я руководил в Париже работой правительства.

14 сентября я приземлился на лионском аэродроме Брон, усеянном искореженным железом разрушенных ангаров. Меня сопровождал в поездке военный министр Андре Дьетельм. За десять дней до этого Лион был освобожден частями 1-й французской армии и американцами. Город пытался возродиться к жизни: все лионские мосты через Сону и Рону были разрушены, за исключением мостов Ом де ла Рош, который единственный остался целым, и Гийотьер, по которому могли проходить лишь пешеходы. Вокзалы Вез, Бротто, Перраш и железнодорожные пути, обслуживающие город, были выведены из строя. В промышленных предместьях, в частности в Виллербанн, чернели разрушенные заводы. Но энтузиазм населения резко контрастировал с этими руинами.

Комиссар республики Ив Фарж[12], один из руководителей Сопротивления в этом регионе, отличившийся в ходе борьбы, был здесь на своем месте. Изобретательный и пылкий, он легко приспосабливался ко всем кардинальным переменам, которые несла с собой подобная ситуация, избегая при этом крайностей. Я дал ему указание удерживать от экстремизма и других. В остальном же, когда я слышал одобрительные возгласы горожан на улицах, принимал в префектуре чиновников, представленных мне префектом Лоншамброном, встречался в ратуше с «временным» мэром Жюстеном Годаром («Я занимаю этот пост, — сказал он мне, — пока не вернется Эдуард Эррио»), с членами муниципального совета, с кардиналом Жерлье, представителями промышленности, торговли, рабочих профсоюзов, свободных профессий, ремесленниками, я пришел к выводу, что лионцы и не помышляют о потрясении устоев страны. За исключением некоторых перемен, эффектных, но не до конца продуманных и сформулированных, и наказания некоторых личностей, показательного, но не всегда справедливого, они, наоборот, стремились к общественному равновесию.

На следующий день я осмотрел части внутренних сил. Полковник Декур, отличившийся в партизанских боях, в том числе и совсем недавно во время взятия Лиона, теперь возглавлявший военный округ, провел смотр войск. Части, прошедшие передо мной, были взволнованы, да и они сами производили волнующее впечатление. Трогательно было видеть, как они, несмотря на их разношерстность, старались походить на регулярные войска. Эти добровольческие силы уже прониклись воинской традицией. Я покидал Лион с уверенностью, что власть, если только не будет сидеть сложа руки, преодолеет здесь все препятствия, и с ощущением, что в городе воцарится порядок, потому что во главе нации вновь встали государственные структуры.

Зато Марсель произвел очень тяжелое впечатление. Я прибыл туда утром 15-го в сопровождении трех министров: Дьетельма, Жакино и Бийу. В 1943 немцы разрушили квартал Старого Порта, а в результате бомбардировок союзнической авиации и августовских боев целые районы города были стерты с лица земли, уничтожены доки и пирсы. Следует добавить, что рейд был полон мин, а на разрушенных пристанях все подъемные механизмы были выведены из строя врагом. Конечно, коммунальные службы с помощью американцев, которые хотели использовать эту базу, старались все расчистить, но повреждения были очень велики и вызывали сомнения, что порт вернется к жизни в более или менее короткий срок. Население города прозябало в голоде и нищете. К тому же из-за различных злоупотреблений властью сама атмосфера в Марселе была тяжелой, даже гнетущей. Действительно, коммунисты, умело используя давнишние разногласия на местах и постоянно напоминая о жестоких преследованиях со стороны агентов Виши, установили в Марселе своеобразную диктатуру. Под прикрытием этого диктата совершались аресты, даже казни, но официальные власти не дали решительного отпора.

В этом отношении комиссару республики Реймону Обраку[13], проявившему себя в Сопротивлении, с трудом удавалось отстаивать позиции высшего государственного чиновника. На заседании в префектуре я обратился к комиссару, префектам и их сотрудникам, я жестко указал на то, что правительство требует от них выполнения их обязанностей, что отныне необходимо выполнять законы и распоряжения, одним словом, управлять, что на них лежит ответственность за отстранение от этого процесса всех посторонних лиц. Внутренние силы доблестно помогали частям де Монсабера захватить Марсель; я отметил это в своем приветствии в ходе инспекции. Было просто определить, какие части — а их было большинство — хотят быть отправленными в Эльзас для участия в боях, а какие подразделения, находясь под чьим-то скрытым влиянием, хотят остаться. Я предписал генералу Шадебеку де Лаваладу, вызванному из Леванта возглавить военный округ, как можно скорее удовлетворить желание первых и распустить остальных. Военному министру я приказал тут же прислать в Марсель один из полков, расквартированных в Алжире, чтобы наладить положение.

Этот большой бурлящий и израненный город дал мне лучшее доказательство того, что только движение Сопротивления может обеспечить возрождение Франции, но эта надежда может исчезнуть, если освобождение станет символом беспорядка. В остальном, те представители власти в Марселе, которые придерживались политики компромисса, выказывали свое явное удовлетворение твердостью моей позиции. Нужно сказать, что выступление генерала де Голля перед толпой, собравшейся на площади дю Мюи и на улице Сен-Ферреоль, появление на главной улице города Ла-Канбьер и на встрече в ратуше с мэром Гастоном Деферром вызывало волну народного сплочения, отчего казалось, что все проблемы становятся менее трудными. А раз так казалось, значит, так оно и было на самом деле.

Во второй половине дня я быстро добрался самолетом до Тулона. Самое удручающее впечатление произвели арсенал, набережная Кронштадт, полностью разрушенные кварталы, прилегающие к порту, и обломки кораблей, затопленных на рейде или в доках. Но зато каким ободряющим контрастом выглядела эскадра, выстроившаяся в открытом море для смотра. Мне были представлены три дивизиона под командованием адмиралов Обуано и Жожара и капитана первого ранга Лансело соответственно. Всего в строю находились броненосец «Лотарингия»; крейсера «Жорж Лейг», «Дюгей-Труен», «Эмиль Бертен», «Жанна д'Арк», «Монкальм», «Глуар»; легкие крейсера «Фантаск», «Мален», «Террибль»; около тридцати миноносцев, подводных лодок, сторожевых кораблей и тральщиков. В сопровождении Луи Жакино, морского министра, адмирала Лемонье, начальника Генерального штаба и командующего морскими силами, и адмирала Ламбера, командующего военно-морским округом, я поднялся на борт сторожевика «Ла Пик» и медленно обошел строй военных кораблей. При виде сорока кораблей, расцвеченных флагами, слыша приветствия с мостиков штабных офицеров, «ура» экипажей, выстроенных у бортов, я почувствовал, что наш флот забыл горечь поражений и вновь обрел надежду.

16 сентября я уже был в Тулузе, где происходили сильные волнения. Во все времена юго-запад страны был раздираем противоречиями, а сейчас их усугубили политика правительства Виши и драма оккупации. К тому же маки, весьма многочисленные в этом районе, вели свои операции настолько жестко, что в результате сегодня здесь кипело недовольство и элементарно сводились счеты. Ситуация была обострена еще из-за того, что вражеские войска, действовавшие в Аквитании, проводили здесь жестокие расправы при активной помощи предателей из местного населения. Кроме того, лучшие части внутренних сил ушли в Бургундию на соединение с 1-й армией, а в Тулузе остались крайне разношерстные военные формирования. Наконец, близость испанской границы усиливала напряжение. Дело в том, что многие испанцы, нашедшие приют в Жере, Арьеже, Верхней Гаронне после гражданской войны 1936–1939, ушли в маки и теперь не скрывали своего намерения вернуться на родину с оружием в руках. Коммунисты, хорошо организованные и занявшие стратегические посты в управлении и координации военных действий, раздували очаги волнения, чтобы овладеть ситуацией. Частично им это удалось.

На власть комиссара республики в этом регионе покушались некоторые военные командиры внутренних сил. Пьер Берто[14], который возглавлял в Сопротивлении крупную подпольную организацию, был назначен на этот пост в связи с тяжелым ранением своего предшественника Жана Кассу[15]. Когда Берто попытался взять бразды правления в свои руки, ему воспрепятствовал полковник Ашер, он же Раванель[16], командир маки района Верхней Гаронны, возглавивший командование военным округом; он располагал широкими, но нечетко определенными полномочиями.

Вокруг Раванеля образовался своего рода «совет народных комиссаров» из командиров вооруженных подразделений. Члены этого «совета» настаивали на проведении чисток своими силами, при этом жандармерия и республиканская гвардия содержались в отдаленных казармах без увольнений. Нужно отметить, что начальник штаба полковник Нотенже, офицер с большим опытом, старался противостоять злоупотреблениям, царившим в административной неразберихе. Но это ему не всегда удавалось. К тому же, в регионе формировалась испанская «дивизия», которая во всеуслышанье провозгласила своей целью марш на Барселону. Ну и, наконец, английский подполковник, известный как «полковник Илер» и в свое время внедренный в подразделения маки, дислоцированные в районе Жер, британскими спецслужбами, имел в своем распоряжении несколько военных групп, которые подчинялись только приказам из Лондона.

Утром 17-го числа с рассчитанной торжественностью я произвел смотр всех частей. Я надеялся, что мое непосредственное общение с партизанами пробудит в каждом из них солдатский дух послушания и дисциплины, обладать которым они стремились. Во время смотра я понял, что преуспел и понемногу достиг понимания. Затем все части под командованием полковника Раванеля прошли передо мной парадом. Зрелище было красочным. Впереди, со штыками наперевес, шел русский батальон, сформированный из бывших власовцев, которые служили вначале у немцев, но вовремя дезертировали и присоединились к Сопротивлению. Затем прошли испанцы под командованием своих генералов, и потом уже части Французских внутренних сил. Вид их самодельных знамен и вымпелов, стремление выдерживать армейское разделение на взводы, роты и батальоны, старание придать своей одежде вид военной формы, а главное, походка, взгляды, слезы людей, марширующих передо мной, показывали, насколько эффективен и полон достоинств военный устав. На мой взгляд, этот парад явился, как и всюду, отражением настроения народа.

Подобные впечатления я вынес и из встречи накануне в префектуре и ратуше с чиновниками и видными политическими деятелями, в первом ряду которых держался доблестный архиепископ монсеньор Сальеж. Те же настроения уловил я в ликующей толпе, собравшейся послушать мою речь на площади Капитоль или встречающей меня овациями, стоя по обеим сторонам улиц. Конечно, я отнюдь не обольщался по поводу того, что это единение само по себе способно обеспечить общественный порядок, но, по меньшей мере, я мог рассчитывать, что оно воспрепятствует как диктатуре некоторых лиц, так и всеобщей анархии.

Прежде чем покинуть Тулузу, я перевел жандармерию с казарменного положения в нормальный режим работы, что позволило этим храбрецам вернуться к принципам довоенной службы. Я решил назначить вызванного из Марокко генерала Колле[17] командующим военным округом. Я сообщил испанским командирам, что французское правительство не забудет их заслуг и заслуг их подчиненных в партизанской борьбе и в деле освобождения Франции, но доступ к границе в Пиренеях им запрещен. Впрочем, по моему приказу командование 1-й амии направило крупное войсковое соединение в район между Тарбом и Перпиньяном, чтобы обеспечить порядок и перекрыть пограничные проходы через Пиренеи. Что же касается «полковника Илера», то он был отправлен в Лион, а оттуда в Англию.

В Бордо я прибыл 17 сентября. Обстановка в городе была напряженной. Из города немцы ушли, но оставались их разрозненные подразделения неподалеку, в районе Руайяна и на мысе Грав. Таким образом, они перекрывали доступ к порту, а угроза их возвращения в город была вполне реальной. Внутренние силы Бордо и прилегающих районов под командованием полковника Адлина вели бои с противником на обоих берегах Жиронды. Полковник Дрюий, командующий военным округом, делал все возможное для обеспечения их вооружением, кадрами и живой силой. По правде говоря, немецкий адмирал Мейер, эвакуировав свои войска из Бордо и окрестностей и заняв заранее подготовленные позиции на Атлантическом побережье, дал понять, что он хочет сдаться. Переговоры по этому поводу продолжались еще в момент моего прибытия. Но вскоре стало ясно, что речь идет о военной хитрости, позволяющей врагу отступить без потерь. Немцы располагали значительным вооружением и ресурсом живой силой, а у наших внутренних частей не хватало ни четкой организованности, ни оружия для ведения серьезных боев. Поэтому у жителей Бордо радость свободы смешивалась с чувством страха потерять ее и подвергнуться новому наступлению сил противника. К тому же у горожан накопилось немало горечи за время оккупации, которая была тем более жесткой, что мэр города Марке был отъявленным коллаборационистом. В такой неспокойной обстановке действовали и различные вооруженные группы, отказывающиеся подчиниться официальным властям.

Как и везде, я постарался укрепить здесь структуру местной власти и ее авторитет. Комиссар республики Гастон Кюзен, здравомыслящий и хладнокровный человек, представил мне в префектуре группу должностных лиц, офицеров и делегатов от различных движений, во главе которой был архиепископ монсеньор Фельтен[18]. Я обратился с речью к жителям Бордо с того же балкона, с которого в 1870 выступил перед смущенной толпой Гамбетта[19]. После посещения ратуши, где меня ждал новый мэр Фернан Одгий, я проехал по кварталам города, а на бульваре Де л'Энтанданс я произвел инспекцию тем частям внутренних сил, которые еще оставались в городе. Почти все они произвели на меня благоприятное впечатление, что я и отметил в своем обращении к ним.

Некоторым командирам, не выполняющим приказы, я тут же предложил выбор: или безоговорочно подчиниться командующему военным округом, или отправиться в тюрьму. Все выбрали первое. Я покидал Бордо, надеясь, что ситуация здесь будет улучшаться.

Я направился в город Сент проверить, как обстоят дела в войсках полковника Адлина. Провинция Ла Сентонж, где флаги освобождения виднелись в окнах всех домов, жила в состоянии тревоги. Дело в том, что немцы занимали, с одной стороны, Руайан и остров Олерон, а с другой — Ла-Рошель и Ре. Под прикрытием мощных оборонительных сооружений они готовились к наступлению крупных сил союзников. Действия генерала Шеванс-Бертена[20], которому было поручено в неразберихе первых дней после освобождения координировать, по мере возможности, операции наших внутренних сил на юго-западе страны, вынудили адмирала Ширлитца, командовавшего центром сопротивления Ла-Рошели, оставить Рошфор. Но проходили дни, а перед немцами были только наши партизанские войска, полностью лишенные тяжелого вооружения, артиллерии, танков, самолетов. В любой момент противник мог перейти в наступление. Наши внутренние части, представляющие из себя все те же плохо организованные партизанские отряды, подтягивались из Жиронды, из обеих Шарант[21], Вьенны, Дордони и т. д. Они горели желанием сражаться, но были лишены практически всего необходимого для боевых действий на фронте. К тому же, не имея ни тыловых служб, ни припасов, они находились на полном самообеспечении. Следствием чего были частые беспорядки, а также злоупотребления, которые позволяли себе те или иные командиры, превышающие свои полномочия. Наконец, в общий хаос вносило свою лепту вмешательство «Комак» и его агентов. Жан Шюлер, комиссар республики в районе Пуатье, префект Водрей и мэры сталкивались с многочисленными трудностями.

Полковник Адлин старался прекратить смуту. На линии боевых действий в районе «мешков» у Руайана и Ла-Рошели он устанавливал посты, дислоцировал, по возможности, соединения регулярных частей и старался организовать их снабжение. После снабжения этих соединений необходимым вооружением и формирования из них единого ударного кулака было бы можно планировать наступление.

В Сенте я произвел смотр нескольким тысячам человек, плохо вооруженным, но полным боевого задора. Парад вышел впечатляющим. Затем я собрал вокруг себя разномастных офицеров, большинство из которых носили самолично присвоенные звания. Но все они справедливо гордились тем, что были добровольцами. Они волновались, видя, что среди них де Голль, который, в свою очередь, скрывал под напускной маской спокойствия свое волнение. Я сказал этим людям то, что должен был сказать. Я покидал их полный решимости добиться того, чтобы бои на Атлантическом побережье закончились победой французского оружия.

Орлеан стал последним этапом моей поездки. У меня щемило сердце при виде разрушений в городе. Комиссар республики Андре Марс изложил мне свои проблемы, которые он решал смело и с полным спокойствием. Впрочем, в его регионе, несмотря на все испытания, не было особых беспорядков. По контрасту с ситуацией на Гаронне настроения жителей прибрежных департаментов Луары казались весьма сдержанными. Следует отметить, что полковники Бертран и Шомель, командовавшие внутренними силами в районах Бос, Берри и Турень, сформировали регулярные батальоны и привели их к блестящим победам над немецкими войсками, отступающими на юг от Луары. И сразу же партизаны, освоившие воинскую дисциплину и испытывавшие гордость после этих боев, стали опорой порядка. В Бриси при виде прекрасного отряда, выстроившегося передо мной, я с грустью думал, какими могли бы быть силы Сопротивления, если бы правительство Виши не запретило кадровым военным возглавить эту зарождающуюся армию. Вечером 18 сентября я вернулся в столицу.

25 сентября, проведя два дня в 1-й армии, я отправился в Нанси, только что освобожденный войсками генерала Паттона. В Лотарингии захватчик всегда считался врагом, поэтому здесь не возникло ни одной политической проблемы. Общественному порядку ничто не угрожало, сознание гражданского долга было здесь совершенно естественным чувством. В этот день, слыша приветственные возгласы толпы на улицах де Мирекур, де Страсбур, Сен-Дизье, Сен-Жорж и де Доминикен, по которым я въехал в столицу Лотарингии, затем на площади Станислас, где я выступил с балкона ратуши, оценив выступления комиссара республики Шайе-Бера и мэра Пруве, получив послания ряда делегаций, видя настроения 2000 партизан, прошедших передо мной под командованием полковника Гранваля, я укрепился в мысли, что эта опустошенная провинция, часть которой все еще находилась в руках немцев, хранит веру в великое будущее Франции.

Из Парижа я вновь выехал 30 сентября в сопровождении министров Тиксье, Мейера и Лорана, на этот раз путь лежал во Фландрию. В Суасоне и Сен-Кантене комиссар республики Пьер Пен[22] показал нам разрушения в этих городах. В Лилле комиссар республики Франсуа Клозон[23], ответственный за департаменты Нор и Па-де-Кале, делал все возможное, чтобы обеспечить людей работой. Сразу по приезде я занялся проблемами рабочих, требующими в этом районе скорейшего решения. Во время оккупации трудящиеся массы, в соответствии с распоряжением немецкой администрации, получали крайне низкую зарплату. Сейчас же многие из них были безработными, на заводах не было угля, а в цехах оборудования. К тому же из-за нехватки продовольствия население начало голодать. Проезжая по моему родному городу, где жители устроили мне радостную встречу, я видел слишком много бледных изможденных лиц.

Еще раньше умом и сердцем я пришел к убеждению, что освобождение страны должно сопровождаться глубокими социальными изменениями. Но там, в Лилле, по лицам людей я понял, что речь идет о насущной необходимости таких перемен. Есть два пути: в административном порядке быстро улучшить коренным образом положение рабочих и одновременно ограничить привилегии состоятельных людей или же страдающая и отчаявшаяся масса трудящихся пройдет через череду социальных потрясений, в которых Франция рискует потерять саму себя.

В воскресенье 1 октября я присутствовал в церкви Сен-Мишель на службе, которую совершал кардинал Льенар[24], затем посетил ратушу, где меня принял мэр города Кордонье, провел смотр внутренних сил на площади де ля Репюблик, принял представителей властей, комитетов, именитых граждан. Я выступил перед собравшейся у префектуры толпой с речью, в которой изложил основные принципы, на которых правительство намеревается осуществить экономическое возрождение страны: «Государство должно взять в свои руки управление основными общественными богатствами; безопасность и достоинство будут обеспечены каждому труженику». По волне восторга, прокатившейся по толпе, я почувствовал, что эти обещания затронули людей за живое.

По дороге в Париж я осмотрел шахты в районе Ланса. Из-за разрушений, нехватки кадров и серьезных волнений среди оставшихся шахтеров производительность труда там была на уровне ниже среднего. Добыча угля на-гора составляла едва ли треть по сравнению с довоенной выработкой. Для возрождения угольной промышленности, безусловно, требовались принципиальная реформа, способная изменить производственные отношения в отрасли, и проведение восстановительных работ с привлечением крупных кредитов, какие могло предоставить только государство. Таким образом единственным решением был переход шахт в собственность государства. В столицу я вернулся через Аррас с уже сложившимся мнением.

Через неделю я был уже в Нормандии. По количеству разрушений эта провинция побила все рекорды. Вид руин был здесь особенно тягостным, ведь до войны Нормандия была процветающим краем, изобилующим историческими ценностями.

В сопровождении Мендес-Франса, Танги-Прижана, комиссара республики Бурдо де Фонтенея[25] и командующего войсками военного округа генерала Лежантийома я посетил, в частности, города Гавр, Руан, Эвре, Лизье и Кан, вернее сказать, их развалины. Еще несколько дней тому назад, общаясь с народом в департаменте Нор, я укрепился в мысли, что для возрождения страны необходимы глубокие социальные изменения, а масштаб разрушений в Нормандии укрепил мою убежденность в том, что необходимым условием для этого является укрепление государственной власти.

Впрочем, по контрасту с городами, лежащими в руинах, деревня имела обнадеживающий вид. В августе, в разгар боев, удалось все же собрать урожай. Несмотря на нехватку всего необходимого и на то, что деревни и фермы сильно пострадали, всюду можно было увидеть в той или иной обработанные поля и ухоженный скот. После встречи с фермерами в Небуре я вынес впечатление, что они полны решимости работать засучив рукава. Эта упорная тяга французского крестьянства к труду обнадеживала и вселяла уверенность, что поставки продовольствия наладятся, положение улучшится, и именно тяга к труду, свойственная французам, должна стать в будущем основой восстановления страны.

23 октября я испытал те же чувства, проезжая через провинции Бри и Шампань. После Буасси-Сен-Леже я увидел плоскогорья с возделанными, как и раньше, полями. Как и прежде, множество стогов сена возвещало о приближении к Бри-Конт-Робер. Вспаханные под пшеницу и свеклу поля, как всегда, окружали Провен. На равнинах Ромийи-сюр-Сен можно было видеть поля с аккуратными бороздами, да и необработанных участков было не больше, чем раньше. Когда я приехал в Труа, шел дождь, омрачивший настроение комиссара Республики Марселя Григуара и горожан, устроивших мне радостную встречу. Зато он порадовал крестьян, как и до войны выгонявших свои упитанные стада на пастбища вокруг Вандевра и Бар-сюр-Об. В городе Коломбе-ле-Дез-Эглиз[26] жители, собравшиеся вокруг мэра Демарсона, встретили меня с восторгом, освобождение дало им возможность спокойно обрабатывать землю. В Шомоне меня ждал прием, устроенный официальными лицами департамента Верхняя Марна. Со спокойной душой я смотрел, как на эти близкие мне и надежные края опускается ночь.

Отсюда я вновь отправился к войскам 1-й армии, а затем вернулся в Париж через Дижон. В этом крупном городе разрушений было относительно немного, но горожане еще не успокоились после отступления захватчиков. На улицах и площадях раздавались крики «ура», а во дворце герцогов Бургундии мне представлял официальных лиц комиссар Республики Жан Мэрей, который заменял тяжело раненного во время освобождения города Жана Буея, и каноник Кир, мэр Дижона, искренне любимый горожанами, и яркая личность. Генерал Жиро, нашедший своих родных в столице Бургундии, возглавлял процессию именитых граждан. «Как изменилось все вокруг!» — сказал он мне. «Все ли?» — подумал я и, глядя на это шумное и живое сборище, подозревал, что уж французы не изменились.

4, 5, 6 ноября состоялась моя поездка в Альпы. Здесь бои прошли повсюду, да и сейчас они еще продолжались на подступах к перевалам, ведущим в Италию. В Альпах Сопротивление получило укрепленные базы, а свободолюбивое население этих мест дало нашему движению множество бойцов. Теперь жизнь здесь понемногу налаживалась, хотя были большие трудности со снабжением, а марокканские части и альпийские партизаны еще вели бои с врагом; к тому же часто происходили беспорядки из-за того, что некоторые подпольщики устраивали самосуды.

В сопровождении министров Дьетельма и де Мантона, комиссара Республики Фаржа, генералов Жюэна и Делаттра я отправился в Амберье, затем в Аннеси и Альбервиль, где произвел смотр дивизии Доди и таборам[27]. В Шамбери население устроило мне восторженную встречу, показавшую всю полноту савойской верности. И, наконец, я прибыл в Гренобль.

Невозможно описать тот энтузиазм, с которым меня встречали жители города, пока я шел по площади Бастилии и бульвару Гамбетта к площади Ривэ, где собралась на митинг масса народа. Я вручил мэру Лафлеру Крест Освобождения — награду городу Греноблю. Затем парадным маршем прошла 27-я Альпийская дивизия, которую я приветствовал с особым удовлетворением. Дело в том, что, желая оставить за Францией те анклавы, которыми еще недавно владела на наших склонах Альп Италия, и зная, что союзники согласятся на это, только если мы возьмем их с боем, я имел определенные виды на эту недавно созданную дивизию. 6 ноября я вернулся в Париж.

Таким образом за несколько недель я объездил большую часть страны, показался перед 10 миллионами французов как символ твердой и уверенной в себе власти, присутствовал на митингах национального единения, распорядился на местах о принятии властями неотложных мер, продемонстрировал служащим госаппарата, что у государства есть глава, дал понять отдельным организациям, что у них нет другого будущего, кроме как в единении общих сил, и их долг заключается в подчинении общей для всех дисциплине. Но насколько же суровой была реальная ситуация в стране! Все речи, приветственные крики, знамена не могли скрыть от меня огромные материальные потери и глубокий кризис политической, административной, социальной системы и морального духа страны. Было совершенно очевидно, что в этих условиях народ, как бы он ни был счастлив освобождением, должен будет еще долго переносить суровые испытания, на чем непременно попытаются сыграть демагоги от различных партий и коммунисты с их амбициями.

Но, как в провинции, так к в Париже, я видел, с каким ликованием меня встречали люди. Нация инстинктивно понимала, что в условиях нынешней смуты в стране могла бы установиться анархия, а затем и диктатура, если бы я не служил народу вождем и символом единения. Сегодня нация так же сплачивается вокруг де Голля, дабы избежать падения в пропасть, как она сплачивалась вокруг него вчера, дабы прогнать иноземных захватчиков. Таким образом я вновь почувствовал доверие французов, облекших меня, как и прежде, беспрецедентной полнотой власти. Я буду нести эту величайшую ответственность до того дня, пока не исчезнет непосредственная опасность и французский народ вновь не вернется к нормальной мирной жизни.

Законность этой власти во имя общественного спасения, выраженная волей народа и безоговорочно признанная всеми политическими силами, не была оспорена никем. Ни в администрации, ни в судебных органах, ни среди преподавательского корпуса, ни тем более в армии никто не ставил под сомнение мой авторитет. Государственный Совет, возглавляемый Рене Кассеном, подавал пример полной лояльности, такую же позицию занимала и Счетная Палата. Где бы я ни появлялся, представители церкви спешили воздать мне официальные почести: 20 сентября я принял кардинала Сюара[28] и получил от него благословение епископата. Французская академия поддерживала меня, используя вестник Жоржа Дюамеля[29], ее постоянного секретаря. Даже представители прежних режимов выражали мне единодушную поддержку: граф Парижский, преисполненный национальных чувств, сообщил мне в письме, что направил ко мне своего уполномоченного; принц Наполеон, храбрый партизан и капитан альпийских стрелков, выразил мне свою преданность. Генерал Жиро, вернувшись из Алжира, где чудом избежал гибели от пули фанатика, немедленно прибыл ко мне на встречу. Бывшие приверженцы режима Виши вынуждены были склониться перед фактами: маршал Петен, находясь в Германии, хранил молчание, а чиновники, дипломаты, военные, публицисты, ревностно ему служившие, теперь не скупились на реверансы в адрес нынешней власти и на попытки оправдаться. Наконец, господин Альбер Лебрен[30] присоединился к общему хору одобрений как меланхолический призрак Третьей Республики.

Я принял его 13 октября. «Я всегда был и остаюсь сторонником вашего дела, — заявил мне бывший президент. — Без Вас все погибло бы. Благодаря вам все может быть спасено. Я лично никак не могу проявить себя, за исключением этого визита. Я прошу, чтобы информация о нем была опубликована в печати. Я не подавал формального заявления об отставке, да и кому я бы его подал, если уже не существовало Национальной Ассамблеи, могущей назначить моего преемника. Но хочу заверить вас в моем полном одобрении».

Наш разговор зашел о событиях 1940, Альбер Лебрен с горечью вспоминал тот день, 16 июня, когда он принял отставку Поля Рейно и поручил маршалу Петену сформировать новое министерство. Со слезами на глазах, воздев руки к небу, он исповедовался в своей ошибке: «Меня, как и большинство министров, привело к этому решению мнение генерала Вейгана. Он был так категоричен, требуя перемирия, так настойчиво уверял, что другого выхода нет! И все же я считал, как и Рейно, Жаненнэ, Эррио, Мандель и как Вы сами, что правительству следовало переехать в Африку, что можно было продолжать войну с той армией, которая там находилась, что у нас еще были транспортные средства для переброски войск, был цел флот, еще существовала наша колониальная империя, наши союзники. Но Совет министров сдался под напором яростных аргументов Верховного главнокомандующего. Что же вы хотите, ведь ему создали такую репутацию! Ах, какое несчастье, когда в минуты смертельной опасности генералы отказываются сражаться!»

Когда президент Лебрен уходил, я с сочувствием и сердечностью пожал ему руку. В общем-то ему как главе государства не хватало двух вещей: качеств руководителя и самого государства.

В то время, как внутри страны бушевали страсти, союзники вели боевые действия на востоке и на севере. Основное внимание Эйзенхауэр уделял левому флангу, планируя быстро пересечь Бельгию, форсировать устье Рейна, затем овладеть Руром и таким образом добиться победы. Такова была задача, поставленная в конце августе перед генералом Монтгомери, которому была придана максимальная поддержка авиации. В центре генерал Бредли должен был достичь Рейна между Дюссельдорфом и Майнцем, координируя свои действия с армиями, воюющими на севере. 1-я французская и 7-я американская армии должны были действовать под общим командованием генерала Диверса. Им предстояло пройти путь от берегов Средиземного моря, занять правый фланг боевых порядков и выйти на подступы к Рейну в районе Эльзаса. Естественно, я хотел, чтобы наступление шло максимально быстро, чтобы союзнические армии проникли в самое сердце Германии и чтобы французские войска самым активным образом участвовали в боевых действиях. Об этом я написал 6 сентября Эйзенхауэру, указав на необходимость ускорить движение нашей 1-й армии, придав ей 2-ю бронетанковую дивизию. В письме я также сообщил, что французское правительство желает, чтобы наши войска вступили на немецкую территорию одновременно с американцами и британцами. До подступов к границе марш прошел быстро, но затем войска были вынуждены остановиться.

Дело в том, что в Нидерландах, Арденнах, Лотарингии, Вогезах неприятель смог закрепиться на прежних своих рубежах. Гитлер, чей престиж пошатнулся, равно как и его физическое состояние после июльского покушения, вновь одерживал верх. Рассчитывая на успех «секретного оружия»: реактивных самолетов, ракет Фау-2, танков новой конструкции, а возможно и атомных бомб, которые энергично разрабатывались учеными Третьего рейха, фюрер обдумывал планы перехода в наступление, получив последний кредит доверия у немецкого народа. У союзников же возникли проблемы со снабжением по мере их продвижения вперед, нехватка горючего, снарядов и запчастей сказывалась на ходе операций.

Такая ситуация сложилась, в частности, в нашей 1-й армии. Что же касается войск, шедших с юга Франции на север страны, то союзное командование предвидело, что их продвижение столкнется с трудностями. Учитывалось, что укрепления Тулона и Марселя могут быть взяты лишь через несколько недель, что части Патча и Делаттра будут вынуждены задержаться из-за необходимости обезопасить себя вдоль всей итальянской границы, и, наконец, 19-я и 1-я немецкие армии, насчитывающие 10 дивизий и оккупировавшие первая — Прованс, вторая — Аквитанию, Лангедок и Лимузен, смогут в течение длительного времени оказывать сопротивление французам и американцам на отрогах Альп, в Ронском коридоре и в Центральном массиве. Поэтому сроки транспортировки войск и техники из Африки, с Корсики и из Италии, а также сроки поставок всего необходимого для армии с побережья до мест дислокации крупных соединений были намеренно увеличены. Однако, оказалось, что части генералов Патча и Делаттра продвигались более стремительно, что поломало все расчеты. Для сражающихся войск оборотной стороной медали стала постоянная нехватка горючего и боеприпасов.

1-я французская армия, чьи первые подразделения высадились в Сен-Тропезе и его окрестностях днем 15 августа, уже 28 полностью овладела Тулоном, а 30 — Марселем. Сорок тысяч пленных и груды оружия и техники попали в наши руки. Первоначальный замысел Патча, которому была поручена координация действий на юге, состоял в следующем: американцы должны были продвигаться прямо на север, а французы, после взятия двух этих крупных портов Средиземноморья, обеспечивали прикрытие союзников на подступах к Альпам. Но генерал Делаттр, окрыленный успехами при взятии Тулона и Марселя, не удовлетворился возлагаемой на него второстепенной задачей. Он планировал обеспечить правый и левый фланги американцев и продвигаться вместе с ними. Естественно, я поддержал его, а Патч, по достоинству оценивший 1-ю французскую армию, с готовностью присоединился к нашему мнению.

Таким образом, наш 2-й корпус, чьи главные силы состояли из дивизий под началом дю Вижье и Броссе[31], форсировал Рону у Авиньона, затем, действуя на правом берегу, в течение 2 и 3 сентября изгнал противника из Лиона. Вскоре левый фланг этого армейского корпуса в районе города Отен перекрыл путь арьергарду 1-й немецкой армии, которая, отступая через Центральный массив, пыталась проложить дорогу через Бургундию. Но ловушка уже захлопнулась: подошла дивизия дю Вижье, совершившая ради этого стремительный бросок. После четырех дней ожесточенных боев последние вражеские части, преследуемые по пятам внутренними силами Юго-Западной Франции, а также Берри и Оверни, оказались в тупике и были вынуждены сдаться. Все же командующий ими генерал Эльстер чувствовал за собой вину и никоим образом не желал сдаваться французам, вступил в контакт с представителями американской армии в Орлеане. 11 сентября он сдался американцам с 22 000 боеспособных солдат и офицеров, еще находящимися под его командованием. В тот же день дивизия дю Вижье освободила Дижон. На следующий день дивизия Броссе, занявшая левый фланг армии Делаттра, наладила взаимодействие в районе Монбара с частями Леклерка, пришедшими из Парижа, на правом фланге войск Бредли. 13 сентября частями 2-го корпуса и партизанскими подразделениями из департамента Верхняя Марна был взят город Лангр. После этого авангард сил генерала де Монсабера вышел к верхнему течению Соны в районе Жюссей и Пор-сюр-Сон.

В течение этого времени американцы продолжали марш в направлении Гренобль-Бурк-ан-Брес-Безансон, форсировав Рону между Лионом и Амберье.

Но группировка войск требовала прикрытия со стороны Альп, поскольку войска генерал-фельдмаршала Кессельринга, по-прежнему удерживающие Северную Италию, занимали проходы к Франции, выдвинувшись в районы Верхних Альп, Савойи и Верхней Савойи и угрожая нашим коммуникациям. Внутренние силы этого региона беспрестанно вступали в стычки с немецкими войсками и подразделениями итальянских фашистов, действовавшими на французском склоне Альп, но этого было недостаточно для того, чтобы охранять территорию. Поэтому сюда были направлены 1-я американская дивизия и 2-я марокканская дивизия под командованием Доди. Последняя, при поддержке внутренних сил и марокканских таборов, овладела городами Бриансон, Модан и Бур-Сен-Морис.

Это позволило генералу Бетуару, принявшему командование 1-м армейским корпусом 5 сентября, немедленно развернуть свои войска на Роне между Амберье и швейцарской границей, на правом фланге американских войск. Располагая вначале 3-й североафриканской дивизией под командованием Гийома и 9-й колониальной дивизией под началом Маньяна, Бетуар двинул свои части через горы Юра и 12 сентября вышел к долине реки Ду.

Так завершался этот удивительный марш-бросок, который французы и американцы осуществили за три недели и прошли при этом 700 километров. Войска могли бы передвигаться и быстрее, если бы их не задерживала постоянная нехватка горючего. В портах Марселя, Тулона и Ниццы возникали сложности с выгрузкой горючего, которое затем нужно было еще переправлять в войска. Поскольку железнодорожные пути были разрушены на обоих берегах Роны, топливо перевозилось только колоннами грузовиков, а потребность в горючем у одной лишь 1-й французской армии составляла в среднем 1 500 тонн в день. К тому же, американские службы, распределявшие поставки между войсками Патча и Делаттра, старались, как это свойственно всем, обеспечить в первую очередь американцев. Можно представить, какое нетерпение охватывало войска, штабы, главнокомандующего армией, когда после многочасовой подготовки к выступлению они были вынуждены бездействовать из-за недостатка горючего. Из-за той же нехватки горючего три крупных соединения: 9-я колониальная, 4-я марокканская и 5-я бронетанковая дивизии, а также многие части главного резерва, смогли соединиться с основными силами 1-й армии только после длительных задержек.

Нужно учитывать эти условия, чтобы правильно оценить тот беспрецедентный марш-бросок, который совершили наши войска от Средиземного моря до границ Эльзаса. Надо отметить, что передвижению армии в большой степени способствовали действия партизан. Постоянные боевые столкновения, которыми они изматывали врага, взятие ими под контроль большей части железнодорожных путей и шоссейных дорог, военная поддержка регулярных частей — все это сыграло немаловажную роль в достижении поистине ошеломляющего успеха. 12 сентября, к концу этой операции, 120 000 немецких солдат находились во французском плену, захваченные 1-й армией, внутренними силами и 2-й бронетанковой дивизией, что составило треть от общего числа военнопленных, взятых армией союзников.

13 сентября генерал Джон Льюис, прикомандированный ко мне Эйзенхауэром, принес письмо от Верховного главнокомандующего. В нем Эйзенхауэр сообщал, что дислокация группировки войск союзников завершилась на всем протяжении от Швейцарии до Северного моря и что отныне 1-я французская и 7-я американская армии образуют южную группу армий. В составе этой группы американцы должны были занять левый фланг и выдвинуться в направлении Саверна, а затем Страсбурга. Французы же, после перегруппировки на правом фланге, в районе Везуля, должны были занять Бельфор, а вслед за ним — Кольмар. Эйзенхауэр спрашивал моего согласия на такое использование наших сил. 21 сентября я сообщил ему о своем принятии этого плана в целом, полагая справедливым выделение французам своего участка фронта, как у британцев и американцев, тем более что этим участком станет Эльзас. Однако я информировал Верховного главнокомандующего, что оставляю за собой право распоряжаться 1-й французской армией, вызвав ее в Париж в случае необходимости. С другой стороны, я предложил Эйзенхауэру направить в Бордо, как только появится такая возможность, одну из наших дивизий для захвата Руайана и мыса Грав. Тогда крупный порт Бордо станет полностью свободным, и мы сможем использовать его для морских поставок во Францию. И, наконец, я указал Верховному главнокомандующему, что было бы целесообразно выделить одно из крупных французских соединений на направление к Страсбуру.

Под этим соединением я имел в виду дивизию под командованием Леклерка. Продержав ее в Париже несколько дней, 6 сентября я передал ее в распоряжение Верховного командования союзников. Теперь я хотел, чтобы она действовала совместно с 7-й американской армией, в чью задачу входило взятие столицы Эльзаса. По вполне понятным соображениям национального характера я желал бы видеть ее освобожденной французскими войсками и не сомневался, что Леклерк, как только он будет поставлен на это направление, найдет возможность занять Страсбур. Таким образом, 2-я бронетанковая дивизия продолжала действовать на американском участке фронта.

Но ситуация заставляла предполагать, что взятие Страсбура — вопрос не завтрашнего дня. На склонах Вогезов прочно укрепилась 19-я немецкая армия. Командующий ею генерал Визе[32], взяв под свой контроль войска, приведенные им из Прованса и усиленные тыловыми частями, прибывшими из Германии, противостоял союзникам по всему фронту. Наши войска после триумфального преследования врага должны были без всякого перерыва вступить с ним в жестокую схватку. Такое положение наблюдалось по всему фронту. В устье реки Мез наступление, начатое 20 сентября войсками Монтгомери, закончилось неудачей. Части под командованием Бредли вынуждены были остановиться в Лотарингии и в Люксембурге. Было очевидно, что на Западе окончание войны откладывалось на несколько месяцев. Не лучшим образом складывались дела и на Восточном фронте. Русские заняли Румынию и Болгарию, отбросили немцев с большей части Польши и Югославии, укрепились в Венгрии и Балтийских странах, но нигде им не удалось вступить на территорию Третьего рейха.

Затягивание войны было особенно болезненно для нас, французов, ведь нас ожидали новые жертвы, разрушения и потери. Но, исходя из высших интересов Франции, не сравнимых с преимуществами немедленного окончания войны, я ни о чем не сожалел. Продолжение боевых действий потребует участия наших сил в битвах за Рейн и Дунай, как это было в Африке и в Италии. От этого зависели наше положение в мире и, главное, самоуважение народа на многие поколения вперед. С другой стороны, затягивание войны давало нам время предъявить права на то, что принадлежало нам по праву и нами отвоевано. Наконец, какую возможность национального единения несла эта самая напряженная фаза войны, когда все французы, как жители колоний, так и жители метрополии, пройдут испытания в одинаковых условиях под управлением единой власти! Для начала нам удалось в короткий срок решить задачу нашей военной организации, отягощенную политическими проблемами, короче говоря, спаять в единое целое все наши вооруженные силы, независимо от их происхождения.

Отдельные шаги в этом направлении были проделаны в 1-й армии. Начало возникать подобие военного братства между африканскими дивизиями и подразделениями партизан. Уже к 20 сентября свыше 50 000 человек из внутренних сил принимали участие в боевых операциях под командованием генерала Делаттра. Еще 50 000 солдат готовились последовать их примеру. К регулярным частям также присоединились: 13 батальонов альпийских стрелков, сформированных в департаментах Савойя, Изер, Эн, Дром, Ардеш; партизанские отряды из Прованса, Шамбаррана, Верхней Марны, Морвана, Арденн, добровольческие части из Шаролле, Ломона, Йонны, Франш-Конте; отряды коммандос под различными названиями и множество мелких групп и бойцов, не входящих ни в какие отряды. Вскоре начали прибывать и крупные подразделения партизан из Центральной Франции и Аквитании.

В конце августа я принял в Париже генерала Шеванс-Бертена, военного уполномоченного по юго-западу Франции, и поручил ему направить в 1-ю армию большую часть внутренних сил его региона. Выполнение этого приказа Шеванс-Бертен возложил на своего заместителя Шнейдера. В итоге Шнейдеру удалось привести в Бургундию «Легкую тулузскую дивизию», в состав которой входили, в частности, «Вольный пиренейский корпус», «Бригада Эльзас-Лотарингия», контингенты из департаментов Тарн, Тарн и Гаронна, Аверон, а также бригады из Лангедока, Ло-и-Гаронны, Корреза. Он также направил туда военные бригады из Центрального массива, артиллерию из Пюи-де-Дом, даже мобильную жандармерию Виши, составивших вместе «Группу Оверни».

Приток этих разношерстных со всех точек зрения частей, с одной стороны, радовал командование 1-й армии, но с другой ставил перед ними множество проблем. Хотя надо признать, что вопрос субординации был быстро решен. Генерал Коше, под чье командование я отдал внутренние силы к югу от Луары, жестко пресек все попытки проявления независимости со стороны некоторых командиров и передал в непосредственное подчинение генерала Делаттра все части, пришедшие в зону его действия. Но встал вопрос, как организовать эти силы, дать им обмундирование, использовать их в военных условиях? Было ясно, что правительству придется взять на себя разработку этих правил и предоставление всего необходимого в соответствии с планом, разработанным им для этого решающего этапа войны.

Некоторые демагоги требовали от нас мобилизации всех учащихся призывного возраста. Этот массовый призыв в армию, которого не было со времен Французской революции, конечно, мог существенно увеличить численность наших вооруженных сил, в то время как два с половиной миллиона человек, попавшие в руки врага и имевшие статус военнопленных, были депортированы как участники Сопротивления или угнаны на работы в Германию. Кроме того, 300 000 человек погибли или были тяжело ранены в начале войны. Но прошло то время, когда количество живой силы решало все. Что бы мы стали делать с толпой призывников, когда не могли дать им ни оружия, ни командиров, ни техники? Было бы преступно и одновременно нелепо бросить всю эту необученную массу под огонь пушек, танков, пулеметов и самолетов немецкой армии. Я принял свое решение, исходя из принципа: использовать обстоятельства по максимуму, но не строить иллюзий.

Организовать для участия в боевых действиях кипучую и отважную молодежь, имевшую опыт подпольной борьбы, и влить ее в войска, пришедшие из Африки, казалось мне осуществимым с военной точки зрения и необходимым с точки зрения национальных интересов. Учитывая наши материальные лишения в тот момент, это было единственное, что мы могли сделать на период осени и зимы. Если бы война затянулась, это решение можно было бы пересмотреть. На практике я рассчитывал придать 1-й армии столько партизан, сколько она сможет принять, а из оставшихся сформировать новые соединения.

Как только мы смогли точно разобраться в реальном положении вещей в военизированных частях, то есть сразу после моего возвращения из поездки по берегам Роны и по югу Франции, Комитет национальной обороны принял мой план действий. Внутренние силы насчитывали примерно 400 000 человек. Конечно, такое количество бойцов, добровольно вступивших в партизаны, несмотря на связанный с этим риск, делало честь Франции, учитывая, что многие молодые люди не участвовали в борьбе и что официальные власти Виши до своих последних дней преследовали и выносили приговоры тем, кто боролся с врагом. Первым шагом стал декрет от 23 сентября, по которому партизаны, остававшиеся на военной службе, должны были подписать по всей форме контракт на срок до конца войны. Таким образом, положение партизан устанавливалось в законном порядке, 40 000 из них были направлены на флот и в военно-воздушные силы. Чтобы поддержать министра внутренних дел в обеспечении общественного порядка, жандармы и бойцы мобильной жандармерии, воевавшие в маки, были официально возвращены в свои подразделения; кроме того, было сформировано 60 Республиканских рот безопасности. Это нововведение в те дни было подвергнуто критике со всех сторон, но, тем не менее, существует и поныне. И, наконец, некоторым специалистам, в которых страна крайне нуждалась, — шахтерам, железнодорожникам и прочим — было предложено вернуться на рабочие места. В конечном итоге в одних только сухопутных войсках оказалось более 300 000 солдат, добровольно перешедших туда из внутренних сил.

Из этого количества, согласно моему решению, в армию Делаттра в скором времени были переданы около 100 000 человек. Из остальных предстояло сформировать семь новых дивизий; в данный момент формировались в Альпах 27-я дивизия под командованием де Валетта д'Озиа, в Париже — 10-я дивизия под началом Бийотта, в Бретани — 19-я дивизия под командованием Борни-Деборда. Партизаны, ведущие боевые действия в районах немецких укреплений у Сен-Назера, Ла-Рошели, Руайана и мыса Грав, должны были объединиться в 25-ю дивизию под командованием Шомеля и 23-ю дивизию под командованием Ансельма. К началу весны должны были быть сформированы: 1-я дивизия под началом Кайи в Берри и 14-я дивизия под началом Салана в Эльзасе. Помимо этих крупных соединений, военный министр должен был вновь создать полки всех родов войск, чтобы обеспечить военную подготовку в глубоком тылу и восполнить потери на фронте. В декабре планировался призыв выпускников 1943, в апреле — тех выпускников 1940, 1941, 1942, которые еще не воевали на полях сражений.

Намеченная программа была выполнена. Но проблема состояла не в том, чтобы сформировать воинские части, а в том, чтобы как следует вооружить их и экипировать. Винтовки разных систем, старые пулеметы и минометы, несколько древних автомобилей — вот все, что имели партизаны и что они использовали в перестрелках и засадах, но идти с таким вооружением в настоящий бой лицом к лицу с врагом было просто немыслимо. Сгруппировав эти подручные средства, переправив из Африки остававшееся там наше вооружение, собрав и отремонтировав трофейную технику, как взятую у немцев во Франции, так и захваченную еще в Тунисе и Италии, — только так мы могли хотя бы элементарно обеспечить формирующиеся части. Но этого было недостаточно для того, чтобы они могли померяться силами с вермахтом. Необходимо было иметь тяжелое вооружение. А во Франции не осталось ни одного предприятия, способного производить его. Все установки и оборудование наших военных заводов были демонтированы и увезены в Германию, немцы оставили в цехах лишь то, что использовалось исключительно для вспомогательных работ при ремонте техники. До налаживания производства требовались многие месяцы, поэтому мы были вынуждены обратиться за помощью к Соединенным Штатам.

Те не горели желанием помочь. Нужно признать, что наши союзники сами испытывали трудности при перевозках из Америки многих тонн военной техники для обеспечения своих войск, поэтому они совершенно не были готовы добавить к ним еще и грузы для нас. Тем более что это вооружение должно было направляться в части, созданные на базе внутренних сил Франции. А у англосаксов эти силы вызывали недоумение в военных штабах и беспокойство у политиков. Естественно, в ходе боев за освобождение они передали какую-то часть оружия нашим так называемым «повстанческим войскам», но в Вашингтоне и Лондоне и речи не шло о поставке этим войскам тяжелого вооружения, поскольку суда из Америки и так шли перегруженными. И кто мог гарантировать, что однажды эти силы не используют против англосакской гегемонии приобретенную ими мощь? Кроме того, передавая правительству генерала де Голля вооружение и технику, достаточные для обеспечения 8–10 дивизий, следовало предвидеть, что в конце зимы силы французской армии удвоятся и она, возможно, сыграет решающую роль в войне, и тогда союзники будут вынуждены допустить Францию к выработке условий мирного договора, а этого очень хотел избежать Рузвельт. Именно по этим причинам наши переговоры с американским и британским правительствами не привели к серьезным результатам. Со дня высадки их войск и вплоть до капитуляции Германии наши союзники больше не помогли нам вооружить ни одно крупное соединение. Во время встречи со мной в октябре в Париже генерал Маршалл не оставил на этот счет никаких иллюзий.

Но, может быть, союзники согласились бы, по крайней мере, обеспечить то стотысячное подкрепление, которое наша 1-я армия принимала в свои дивизии, службы и резервы? Тоже нет. Ссылаясь на планы снабжения, разработанные в их штабах, союзники отказывались принимать в расчет количественный рост наших войск. Нашей интендантской службе удалось предоставить 1-й армии необходимое дополнительное продовольствие и обмундирование, в остальном же нам приходилось выкручиваться самим.

Поскольку зима в Вогезах представляла угрозу для здоровья чернокожих солдат, мы отправили 20 000 выходцев из Центральной и Западной Африки, служивших в 1-й французской свободной дивизии и в 9-й колониальной дивизии, на юг страны. Их заменили таким же количеством партизан, которые таким образом сразу же получили все необходимое. Многие североафриканские полки, понесшие тяжелые потери за два года боев, вернулись в свои гарнизоны, а части, сформированные из внутренних сил, получили их оружие и заняли их место на боевых рубежах. Делаттр, умело распределяя ранее полученное его армией вооружение, смог обеспечить им также и новые подразделения. И, наконец, благодаря изобретательности, включавшей получение от американских техслужб новой техники взамен якобы полностью вышедшей из строя, ремонт этой поврежденной техники и использование ее наряду с новой, а также негласную реквизицию бесхозных танков, пушек, автомобилей у союзников, удалось создать некоторые ресурсы. Увы! При нашей нищете все средства были хороши для того, чтобы восстановить силы, которые на протяжении веков иногда превышали размеры необходимого, а то и попросту растрачивались впустую, и которых мы были практически лишены теперь! В целом, чего бы это ни стоило, 1-я армия получила необходимое вооружение и экипировку для своего увеличившегося состава.

Я отправился инспектировать 1-ю армию 23 сентября. Вместе с Дьетельмом и Жюэном мы приземлились в Таво рядом с Долем. Сначала мы направились в штаб армии в Безансоне, а на следующий день выехали в войска.

В это время 1-я армия усиливала натиск на позиции противника. Генерал Делаттр, еще разгоряченный быстрым броском с берегов Средиземного моря, рассчитывал, не останавливаясь, ворваться в Эльзас своим левым флангом, которому предстояло перейти Вогезы. На этом участке 2-й корпус под командованием генерала де Монсабера вел активные боевые действия на отрогах Вогезов в направлении Серванса и Роншана. Генерал де Монсабер, человек оптимистичный и веселый, не шалящий своих сил, успевал бывать на всех позициях и, обладая безошибочным чувством боя, максимально использовал возможности своих частей. При этом он оставался преданным всей душой своим солдатам и совершенно бескорыстным в отношении себя самого. В то время, когда я сам мог присваивать награды, он всегда говорил о заслугах других, но никогда о себе.

1-й корпус 1-й армии находился на правом фланге, занимая позиции от Люра до Ломона. Когда я приехал туда, корпус готовился к прорыву в районе Бельфора. Операция обещала быть трудной, учитывая узость участка, где предстояло сражаться, и мощь немецких укреплений. Но командир корпуса казался человеком, способным справиться с этой задачей. Генерал Бетуар никогда не полагался на волю случая, он всегда методично разрабатывал свои планы и, не теряя спокойствия, следовал им. Поэтому ему доверяли подчиненные, а вышестоящее начальство выбирало нередко для особо сложных операций.

Только блестящая победа могла принести удовлетворение генералу Делаттру. Горячий, подчас легко увлекающийся, насколько обидчивый, настолько и блестящий военный, он был напряжен до предела в своем желании ничего не упустить и принимал все происходящее близко к сердцу. Его подчиненным часто доставалось от него, но злились они недолго, по достоинству оценивая своего командующего.

Во время инспекции я часто имел возможность наблюдать генерала Делаттра при исполнении обязанностей. Несмотря на недостатки, в которых его упрекали и которые были продолжением его достоинств, я всегда считал его образцовым командиром. Не давая дружеским чувствам, которые я питал к нему, одержать верх и вмешиваясь в его работу, когда этого требовали интересы страны, я, тем не менее, всегда доверял Делаттру в том деле, которое было ему поручено. В остальном же он всегда старался подчеркнуть в отношениях со мной не только свою преданность, но и свою убежденность в правильности той тяжелой миссии, которую я выполнял.

В тот день в сопровождении Делаттра я объехал войска и службы. Все выглядело прекрасно, ведь людям было чем гордиться после столь победоносного преследования врага, они буквально светились отличным настроением. С технической точки зрения войска никому не уступали. Можно было легко убедиться, что при прочих равных условиях французы добивались успехов, по меньшей мере сравнимых с успехами британцев и американцев. Естественно, лучше всех это знали немцы, которые выставили против наших войск значительную часть своих сил.

Я смог также убедиться, что объединение войск, пришедших из Африки, и внутренних сил могло стать успешным. Еще оставалось взаимное предубеждение между частями различного происхождения. Представители движения «Свободная Франция» считали себя выше всех прочих. Люди, вышедшие из подполья, за которыми в течение долгого времени велась охота, которые страдали и бедствовали, охотно сохранили бы свою ведущую роль в деле освобождения страны. Алжирские, марокканские, тунисские полки, ранее отягощенные каждый своими проблемами, теперь чувствовали себя одинаково уязвленными. Но какие бы дороги ни уготовила тем и другим судьба, радость от возможности сражаться бок о бок превосходила все остальное в душах солдат, офицеров, генералов. Нужно отметить, что прием, оказываемый войскам населением в городах и деревнях, не оставлял ни малейшего сомнения в чувствах народа. На самом деле французская армия, к сожалению, значительно сократившаяся, проявляла доселе непревзойденные качества.

Это касалось прежде всего 2-й бронетанковой дивизии. 25 сентября, покинув расположение войск генерала Делаттра, я отправился инспектировать участок этой дивизии в районе Муайена, Ватимениля и Жербевилле. Во время своего короткого пребывания в Париже дивизия получила пополнение из нескольких тысяч молодых призывников. С другой стороны, именно эта часть, естественно, притягивала всю технику, как магнит железо. Короче, эта дивизия была полностью оснащена и укомплектована. 10 сентября она форсировала Марну к северу от Шомона, затем в течение нескольких дней дошла с боями до Андело и Виттеля, отбросила контратаки немецких танков к Домперу и, наконец, вышла на реку Мерт и заняла там свой участок фронта. Стабилизация положения заставляла нервничать Леклерка и его офицеров. Мне пришлось воззвать к их разуму: как и строительство укреплений, даже стремительное наступление требует долгой и тщательной подготовки. С этого момента Леклерк, стоя перед городом Баккара, где еще хозяйничали немцы, сконцентрировал все силы на подготовке штурма, чтобы овладеть городом в нужный момент.

Через месяц, вернувшись в войска, я нашел их готовыми к общему наступлению, которое, по замыслу Эйзенхауэра, должно было вскоре начаться. К концу октября на французском участке фронта царило нетерпение, которое усугублялось тем, что из занятых врагом Вогезов, Бельфора, Эльзаса, через Швейцарию или через линию фронта прибывали эмиссары, умоляя наши войска двигаться вперед. Прежде всего, я отправился в нашу авиационную группу, которой командовал Жерардо. Там я удостоверился, что он получил приказ, как мы и просили командование союзников, оказывать основную поддержку французской армии. На исходных позициях, куда я затем отправился, царил оптимистический настрой. Делаттр спросил меня: «Вы могли представить себе такое тогда, после поражения?» Мой ответ был следующим: «Я рассчитывал на это, поэтому мы с Вами оба находимся здесь».

Мои поездки по стране и в войска могли возыметь свое действие, которое было бы кратковременным, если бы не подкреплялось практическими мерами, предусмотренными нами в плане, разработанном еще в Алжире. Мы могли поздравить себя с такой предусмотрительностью, так как, несмотря на непростые условия, в которых правительство начинало свою работу в Париже, заседания Советов в течение этой сложной и насыщенной осени проходили четко по плану и без словопрений. Всего за несколько недель правительство смогло принять ряд мер, не дававших стране соскользнуть в пропасть.

Чем больше смута, тем сильнее должна быть власть. Выйдя из потрясений, первым делом следует дать стране возможность работать. Но основным условием нормальной работы является необходимость нормальной жизни трудящихся. 16 июля в Алжире правительством было принято решение, в котором, в частности, говорилось: «Сразу после освобождения следует немедленно существенно повысить уровень заработной платы». 28 августа, через день после освобождения Парижа, на совещании генеральных секретарей министерств под председательством Ле Троке, министра по делам освобожденных территорий, было предложено увеличить зарплаты примерно на 40 %. 13 сентября этот средний коэффициент был одобрен Советом министров. Кроме того, 17 октября было принято постановление по восстановлению системы семейных пособий и увеличению их на 50 %. Такое увеличение зарплат и пособий, несмотря на кажущуюся масштабность, по сути было очень скромным. Уровень его составил 225 по сравнению с индексом 100, средним уровнем оплаты труда на октябрь 1938, тогда как официальные цены выросли в 100–300 раз, а реальные цены на некоторые товары в 1000 раз.

Но стоило ли значительно увеличивать зарплаты, если при этом рушился курс национальной валюты, а государство оказывалось на грани банкротства? С этой точки зрения, мы буквально балансировали на краю пропасти. Да, прекратились изъятия из общественных фондов, которые осуществляли оккупанты и которые составляли свыше 520 миллиардов! Но нужно было финансировать военные действия и постепенно оплачивать восстановление железных дорог, портов, каналов, электростанций, исторических памятников, без чего было немыслимо возрождение страны. Расходы были огромны, а поступления в казну крайне неудовлетворительны. В сентябре экономическая активность в стране упала примерно до 40 % от уровня 1938. С другой стороны, обращение бумажных денег и долги по краткосрочным займам составили, соответственно, 630 и 602 миллиарда, то есть превысили довоенный уровень в три раза. Это огромное количество платежных средств, совершенно несоотносимое с низким уровнем производства, вызвало резкий скачок цен, который грозил со дня на день выйти из-под контроля. Чтобы обеспечить фонды Казначейства и одновременно справиться с инфляцией, было необходимо прибегнуть к крупному государственному займу.

Так появился «заем освобождения». Министр финансов Эме Леперк представил нам его условия: 3 %-я бессрочная рента по номиналу. Выпуск этих ценных бумаг начался 6 ноября и закончился 20 ноября. Некоторые операции требуют жертв: Леперк, человек чести, подающий большие надежды, погиб во время поездки на север страны, где он агитировал за подписку на заем. 19 ноября, за тридцать часов до окончания выпуска ценных бумаг, я обратился к стране с заявлением, что достигнутые цифры соответствовали неплохому успеху, но добавил: «Мне нужна полная победа!»

Окончательные цифры выглядели следующим образом: заем освобождения принес нам 165 миллиардов (на тот момент). Из этой суммы 127 миллиардов представляли «живые деньги», остальное — в казначейских бумагах. Треть от общей суммы была получена в последний день подписки. Если вспомнить тяжелейшую экономическую ситуацию в стране, поставившую на грань выживания почти всех французов, если отметить, что со времен Первой мировой войны ни одна кредитная операция не принесла и впоследствии не принесет такого результата, то можно сказать, что это действительно явилось полной победой и выражением доверия французов правительству. Сразу же после займа обращение бумажных денег снизилось с 630 до 560 миллиардов, а задолженность по краткосрочным кредитам — с 601 до 555 миллиардов. Угроза безудержной инфляции сразу же отступила. С другой стороны, средства, поступившие в Казначейство по займу и после конфискации незаконных прибылей по указу от 18 октября, дали нам возможность более или менее полно финансировать чрезвычайные расходы: на ведение войны и восстановление энергетических источников и коммуникаций. Учитывая эффективность сбора налогов, государство теперь имело средства для оплаты необходимых операций.

Государство должно было стать полновластным хозяином у себя в стране. Под влиянием различных политических и общественно-политических течений, подогревающих страсти, и при малейшем послаблении, ставящим под сомнение его авторитет, государство должно выполнить две неотложных задачи: восстановить систему правосудия и обеспечить общественный порядок. Это нужно было сделать решительно и без проволочек — сейчас или никогда. Все необходимые меры были приняты.

С 13 сентября по распоряжению правительства предписывалось начать организацию специальных судов, что было предусмотрено указом от 24 июня. В каждом регионе должен был заседать трибунал под председательством магистрата, включающего присяжных, назначаемых председателем апелляционного суда. Список граждан, которые могут быть присяжными, составляется комиссаром Республики. Этот суд должен был заниматься делами о сотрудничестве граждан Франции с врагом с соблюдением всех законных и процессуальных норм: право обвиняемых на защиту, возможность обращения в кассационный суд, к главе государства. По мере исполнения своих обязанностей этими судами местные власти должны были завершить роспуск военных судов, созданных внутренними силами во время освобождения; произвольные аресты были запрещены, за штрафы, налагаемые в результате незаконных арестов, назначалось наказание как за мошенничество, незаконные массовые казни приравнивались к убийству. Понемногу прекращались репрессии, в результате которых движение Сопротивления рисковало потерять свое доброе имя. После этого еще отмечались случаи незаконных арестов, грабежей и убийств, виновные в которых, впрочем, понесли наказание по всей строгости закона. Но подобные вспышки были уже редкостью.

Из французов, виновных в убийстве или доносе на бойца Сопротивления в оккупационную администрацию, повлекшем за собой его смерть, было казнено без суда и следствия всего 10 842 человека, из них 6 675 человек погибли в ходе военных действий по освобождению страны партизанами, а остальные — в ходе репрессий. С другой стороны, 779 человек было казнено по приговорам законных судов и военных трибуналов. Это печальный итог, но эти цифры несоизмеримы с числом совершенных преступлений и их ужасающих последствий, а тем более далеки от впечатляющих данных, которые позднее выдвинули безутешные сторонники поражения и коллаборационизма. Печален сам факт, что речь идет о людях, действия которых не всегда оправдывались низменными причинами. Среди этих бойцов «отрядов милиции», чиновников, полицейских, пропагандистов были люди, привыкшие просто слепо повиноваться распоряжениям свыше. Некоторые позволили себя увлечь миражу авантюризма, другие считали, что защищают правое дело, и это оправдывало любые средства. Хотя они были виновны, многие из них не были трусами. Вновь в национальной драме французская кровь пролилась с обеих сторон. Лучшие погибли, защищая Родину, которая чтит их и выражает им свою любовь, склоняясь над ними в своем горе. Увы! Некоторые из ее сыновей нашли смерть в стане противника. Родина осудила их, но тихо оплакивает и этих своих детей. Время вершит свое дело. Когда-нибудь иссякнут слезы, утихнет ярость, зарастут могилы. Но останется Франция.

Как только установилась нормальная работа органов правосудия, не осталось больше никаких оснований для существования вооруженных сил вне регулярной армии. Однако, вопреки отданным мною распоряжениям, многие организации, прежде всего «Национальный Фронт», упорно сохраняли в своем распоряжении военизированные подразделения. Эти «патриотические силы милиции» утверждали, что служат заслоном на пути «возврата фашизма». Но создается впечатление, что они сами готовы были оказать давление на власть с целью навязать ей свои условия или захватить ее. Не обращая внимания на устремления многих министров и демарши различных комитетов, я приказал правительству официально распустить эти отряды милиции. 28 октября этот указ был подписан и опубликован в печати.

Как я и ожидал, реакция была бурной. В воскресенье 29 октября члены Национального совета Сопротивления попросили у меня аудиенции. Вчерашних соратников по борьбе я принял у себя дома, с уважением и по-дружески. Но на все их единодушные просьбы пересмотреть принятое решение отвечал отказом. Что это было? Результат запугивания коммунистов или следствие иллюзий, так часто возникающих у так называемых благонамеренных людей? Активнее всего протестовали как раз представители движений умеренного толка. Зато представители компартии, наоборот, занимали во время встречи сдержанную позицию, то ли чувствуя, что исход ее предрешен заранее, то ли обдумывая планы выражения своего раздражения другим способом. 31 октября Совет министров принял детально разработанное постановление по данному поводу.

Любые вооруженные силы, не входящие в состав армии или полиции, немедленно распускались, при необходимости силовым путем. Было запрещено, под страхом суровых санкций, владеть оружием без обоснованного разрешения префектов. Любое оружие, находящееся во владении частных лиц, должно быть сдано в течение недели в комиссариаты полиции или бригады жандармерии. В эти подразделения предлагалось записаться — а записалось очень мало! — «гражданам, желающим содействовать защите конституционных законов и свобод республики», с тем, чтобы власти могли, в случае необходимости, прибегнуть к их помощи.

Было ли это совпадением или провокацией, но на следующий день, 1-го ноября, в Витри-сюр-Сен был взорван состав с боеприпасами. Около тридцати человек погибло и примерно сто было ранено. Взрыв произошел как раз утром, когда я отправился на Мон-Валерьен[33], кладбище Витри и в Венсеннский замок, чтобы в День Всех Святых воздать почести погибшим участникам Сопротивления.

Коммунисты не преминули сообщить, что это — «преступление пятой колонны», активно действующей в стране. 2 ноября политбюро компартии в своем коммюнике, говоря о «покушении в Витри», яростно нападала на генерала де Голля, который хочет распустить отряды добровольческой милиции. «И вновь, — заявляло политбюро, — глава правительства позволил себе пренебрежительное отношение к силам французского Сопротивления». Два дня спустя на Зимнем велодроме собрался митинг, организованный Национальным фронтом, где ораторы яростно выражали свой протест. 25 ноября в департаменте Воклюз, в замке Тимон, где квартировала республиканская рота безопасности, произошел взрыв бомбы, убивший 32 человека. Следствию не удалось найти виновных. Но все говорит о том, что это был эпилог «дела о добровольческих отрядах». Последние незаконно вооруженные группы исчезли. После этого не было никаких таинственных взрывов.

Однако национальные интересы требовали, чтобы люди, сражавшиеся в первых рядах, теперь могли так же участвовать в деле возрождения страны. За исключением руководителей компартии, имеющих вполне определенные цели, основная масса участников Сопротивления была несколько дезориентирована. Когда враг бежал, а режим Виши разваливался, им хотелось, как Фаусту Гете, сказать: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» На деле освобождение лишило их деятельность основной цели, их начинала охватывать растерянность и ностальгия. Тем более, что это были горячие люди с авантюрным складом характера, испытавшие в опасности мрачное очарование подпольной борьбы, от которого они не смогут больше избавиться. Те из них, кто имеет бойцовские качества, полностью вольются в ряды регулярной армии. Но большинство новоиспеченных политиков или политических деятелей старого закала торопились возродить свою общественную жизнь. Они надеялись найти свое место, откуда могли быть услышанными или, как некоторые, могли получить доступ к командным постам.

Со своей стороны, я хотел бы собрать наряду с правительством как можно более представительное Консультативное собрание. Распоряжения по организации власти в метрополии предусматривали, что Национальное собрание из Алжира переедет в Париж и будет значительно расширено. Я вовсе не считал, что подобная коллегия способна действовать. Хорошо зная, что все парламенты за красивыми лозунгами скрывают боязнь реальных действий и ответственности, с ними связанной, сознавая противоречия, уже раздиравшие Сопротивление, я не ожидал от его представителей реального содействия выработанной нами политике. Но, по меньшей мере, я надеялся, что они поддержат дух возрождения страны, которым вдохновлялся наш народ. Во всяком случае, я посчитал полезным дать им возможность разрядить страсти. И, кроме того, как можно игнорировать предложения такого собрания в адрес правительства, а также тот кредит доверия, который оно может ему обеспечить. 12 октября принято постановление по составу нового Национального собрания.

В него входят 248 членов, из них 173 представляют организации Сопротивления, 60 парламентариев, 12 генеральных советников заморских территорий и департаментов, а также 18 членов Национального совета Сопротивления. Заседание Собрания было открыто 7 ноября. Оно проходило в Люксембургском дворце, так как, чисто из символических соображений, я хотел предоставить помещение Бурбонского дворца под будущее Национальное собрание. Феликс Гуэн был избран председателем, как и в Алжире. 9 ноября я прибыл, чтобы открыть первое рабочее заседание.

С трибуны, откуда я обратился с приветствием от имени правительства к Собранию, я видел амфитеатр, заполненный соратниками, представляющими все организации Сопротивления и принадлежащими к различным лагерям общественного мнения. Со всех мест раздаются аплодисменты. Собравшиеся, как и я сам, проникнуты убеждением, что это заседание закрепляет великую победу французского народа, пришедшую на смену периоду горя и поражений. Так положен конец угнетению Франции и начинается развязка драматического этапа освобождения. Сделано все необходимое, и, избежав опасности затонуть при отплытии, корабль вновь выходит в открытое море.

После освобождения Парижа прошло десять недель. Сколько важного для нашего будущего сделано за этот короткий промежуток времени. Между народом и его вождем установилась связь, и это пресекает все попытки оспорить власть в стране. Государство выполняет свои полномочия. Правительство работает. Армия, вновь объединенная, пополненная и пылающая новым боевым духом, ведет сражения на подступах к Эльзасу, в Альпах, на Атлантическом побережье плечом к плечу с союзниками. Администрация осуществляет свои функции. Правосудие выполняет свои задачи. Восстановлен общественный порядок. Проводятся широкие реформы, цель которых — снять угрозу потрясений в обществе, висевшую над страной. Банкротство государства предотвращено, и казна постепенно наполняется, на некоторое время нам удалось спасти национальную валюту. А главное, Франция вновь обрела веру в себя и вновь уверенно смотрит в будущее.

Будущее? Оно рождается уже сейчас в тех испытаниях, которые отделяют нас от победы и от возрождения. Пока идет война, я беру на себя за него ответственность. Но потом оно в основном будет зависеть от тех, кому завтра предстоит стать законными избранниками народа. Пусть они объединятся в деле возрождения страны, как они объединены в борьбе, тогда осуществятся все чаяния. Если же они покинут меня и будут рвать друг у друга видимость власти, мы скатимся в пропасть.

Но мы сейчас — в настоящем. Франция в пламени войны обрела себя. Теперь она должна выйти на мировую арену.

Глава вторая

Возвращение ранга

На освобожденную Францию обратились взоры всех государств. Эта страна, столько веков занимавшая первое место, вчера еще бывшая в бездонной пропасти, за которую ее сыны не прекращали бороться, сегодня объявила себя суверенным государством и вступила в войну. Какой она станет, какую дорогу выберет, какое место займет?

Без сомнения, считалось, что генерал де Голль, занимавший сейчас пост в Париже, удержится там какое-то время во главе исполнительной власти. Но на кого и на что конкретно распространялась его власть? Этот руководитель не пользовался поддержкой монарха или парламента, не опирался на результаты какого-либо референдума и не располагал никакой собственной политической партией. Долго ли он будет вести за собой самый непостоянный и непокорный на свете народ? На разоренной земле, среди обездоленных людей, перед лицом глубоко расколотого общества не столкнется ли он с трудностями, перед которыми почувствует себя бессильным? И, наконец, кто мог предугадать, не захватят ли власть коммунисты, окрепшие в Сопротивлении и имевшие перед собой только осколки бывших политических партий и объединений и жалкие остатки полиции, правосудия, администрации? До того, как выработать определенную тактику в отношении временного правительства Франции, главы других стран хотели знать, куда повернет страна.

Следовало признать, что Франция сделала поворот к лучшему: никакой гражданской войны, социальных потрясений, беспорядка в армии, экономического кризиса, правительственной анархии! Наоборот! Страна возвращалась в прежнее состояние, невзирая на нищету и разруху, торопилась восстановить силы, все более активно включалась в войну под руководством практически единодушно поддерживаемого народом правительства. Так, несмотря на все еще существующие проблемы, видели нас другие страны. Союзники и нейтральные государства не могли больше оттягивать официальное оформление отношений с Францией.

Естественно, сделав это раньше, те из великих держав, кто сражался на одной стороне с нами, могли бы оказать нам огромную моральную поддержку в той критической ситуации, из которой мы только что вышли. Но недовольство и претензии президента Соединенных Штатов и английского премьер-министра способствовали тому, что принятие такого важного решения затянулось до последней минуты. Теперь же больше не было времени ждать! Впрочем, Франклин Рузвельт был вынужден решать эту проблему, учитывая мнение американских избирателей, у которых он должен был получить президентский мандат на следующий срок и которые выражали неудовольствие по поводу несправедливой позиции президента по отношению к дружественной Франции. Президентские выборы должны были состояться 7 ноября, а 23 октября Вашингтон, Лондон и Москва признали в надлежащем порядке и должной форме временное правительство Французской Республики. В Белом доме и на Даунинг-стрит, чтобы спасти лицо, сослались на то, что Эйзенхауэр считал теперь возможным «передать свою власть на французской территории правительству де Голля», как будто бы Верховный главнокомандующий войск союзников хотя бы на минуту действительно осуществил эту власть над кем-нибудь, помимо своих солдат. Видя, что «великие державы» склонились перед неизбежным, другие запоздавшие страны, в свою очередь, предприняли официальные шаги. Мы, естественно, воздержались от выражения благодарности кому бы то ни было за это признание in extremis[34]. Во время одной из пресс-конференций, а именно 25 октября, в ответ на вопрос «каковы Ваши впечатления от признания Вашего правительства союзниками?» я ограничился следующей фразой: «Французское правительство удовлетворено тем, что его соизволили назвать правительством».

В Париже широко открылись двери посольств, которые были закрыты во время оккупации, а затем лишь слегка приоткрыты. Те же дипломаты, что были делегированы к нам в Алжир, прошли передо мной для вручения верительных грамот, но на этот раз как полномочные представители своих стран. Джефферсон Кеффри, посланный из Вашингтона на смену Эдвину Уилсону, был единственным среди представителей союзников, кого мы еще не знали. Что же до нейтральных государств, то их дипломатический корпус в Виши был распущен, и новое французское правительство благожелательно приняло новых посланников. Проблемы возникли только с папским нунцием. Ватикан желал, чтобы монсеньор Валерио Валери был аккредитован при правительстве генерала де Голля, как он был аккредитован при правительстве маршала Петена, что, на наш взгляд, было невозможно. После долгих прений Святой престол испросил нашего согласия на аккредитацию монсеньора Ронкалли[35]. Это было тут же сделано, но перед самым отъездом монсеньора Валерио Валери я выразил ему наше высокое уважение.

С другой стороны, нам пришлось расширить и сделать перестановки в штате наших представительств в столицах других государств. Рене Массигли был направлен в Лондон, Анри Бонне — в Вашингтон, Жак Маритен — в Ватикан, генерал Печкофф — в Чунцин[36]. В столицах союзнических государств наши представители официально приняли свои полномочия. На набережной Орсэ[37], долгое время пребывавшей в роли спящей красавицы, пробуждалась жизнь. Министр иностранных дел Жорж Бидо при поддержке генерального секретаря Раймонда Брюжера начал знакомство с делами, навалившимися на него в одночасье.

Что будет с Европой после поражения Германии, и какая судьба ожидает эту страну? Это основная проблема, которая в ходе событий встанет со дня на день и которой, поверьте, я занимался прежде всего.

На протяжении всего лишь одной человеческой жизни Франция испытала три войны, развязанных своим соседом за Рейном. Первая окончилась отторжением части территории страны и человеческим унижением. Победив во второй, мы, как известно, вернули Эльзас и Лотарингию, но пеной потерь и разрушений, обескровивших и разоривших нас. Ко всему прочему, недоброжелательное отношение англосаксонских держав, использовавших непрочное положение нашего правительства, вынудило нас отказаться от гарантий и репараций, обещанных нам в обмен за контроль над рейхом и границей по Рейну. В третью войну при первом же столкновении наша армия перестала существовать, официальная государственная система капитулировала, страна познала оккупацию, организованное разграбление богатств, принудительный труд, аресты двух миллионов человек. Несомненно, каким-то чудом сохранились независимость и суверенность части колониальной империи. Понемногу восстановилась и армия, а в метрополии разворачивалось движение Сопротивления. В деле освобождения Франции большую роль сыграло наличие у нее значительных вооруженных сил, прочное положение правительства и единодушие ее граждан. Отныне страна могла уверенно идти к победе. Но также ясно было, что придет она к ней настолько ослабленной, что ее положение в мире, единство ее заморских территорий и даже сама основа ее существования еще долго будут находиться под угрозой. Так будет, если только страна не использует эту, вероятно, последнюю возможность и не возродит свою мощь. Я стремился именно к этому.

Чтобы восстановление Франции стало реальностью, необходимо было вырвать клыки у германской агрессии. В зарождающемся и неспокойном мире перспектива жить, как прежде, под угрозой войны с соседом, который столько раз демонстрировал вкус и умение воевать, для нашей страны была бы несовместима с планами ее экономического развития, политической стабильности, общественного и морального равновесия, без которых все наши усилия останутся втуне. Не оставляет сомнений, что истощение Германии, оккупация ее союзниками, аннексия ее восточных территорий помешают на многие годы свершиться худшему. Но что затем? Какой путь должен пройти немецкий народ после своего неминуемого поражения? Выберет ли он путь мудрости и покоя? Надолго ли хватит этих перемен? От того, что принесет в этом плане будущее, будет зависеть наша безопасность. Но, поскольку будущее было неизвестно, следовало действовать так, как если бы угроза германской агрессии продолжала существовать. Какими гарантиями нам следовало бы заручиться, дав при этом возможность великому немецкому народу жить, идти по пути прогресса, сотрудничать с нами и со всем миром?

Централизованного немецкого рейха больше не должно быть! Вот, по моему мнению, каким должно быть первоочередное условие, при котором Германия не повернула бы вспять. Каждый раз, когда одна из наиболее амбициозных немецких стран подминала под себя остальные зарейнские государства и подавляла их политическую инициативу, поднимал голову империализм. Самым ярким примером этому являются правления Вильгельма II и Гитлера. И наоборот, если бы каждое из германских государств существовало независимо от других, со своим собственным правительством, следовало бы своим интересам, данное федеральное сообщество было бы далеко от мысли порабощать своих соседей. Шансы на это увеличились бы, если Рурская область — арсенал стратегического сырья для Германии — получила бы особый статус под международным контролем. С другой стороны, прилегающие к Рейну немецкие земли, естественно, должны быть оккупированы французской, британской, бельгийской и голландской армиями. Если бы экономика этого района была связана с сообществом стран Запада и при этом ничто не мешало включить в него и другие германские государства, то, при условии превращения Рейна в свободный международный торговый путь, можно было бы создать здесь зону сотрудничества всех соседних стран. И, наконец, все говорило за то, чтобы Саарская область, оставаясь немецкой территорией, была признана отдельным государством, а ее экономика влилась бы в экономику Франции, что, благодаря наличию угля, решило бы вопрос о наших репарациях. Таким образом, германское сообщество сохранило бы свое разнообразие и свою связь с Западом, потеряв при этом возможность развития военной отрасли, но не экономики в целом. Даже более того, ни одна из немецких земель не будет аннексирована французами, что оставит двери для примирения широко открытыми.

Такая концепция Германии завтрашнего дня была увязана в моем понимании с видением Европы в целом. В Европе, после страшных переделов, пережитых ею за тридцать лет, и глубоких изменений на всем свете, мир и равновесие могли быть восстановлены только путем объединения славян, германцев, галлов и латинян. Несомненно, не следовало забывать тиранических и завоевательных на тот момент устремлений советского режима. Используя методы тоталитарного подавления и, с другой стороны, призывая народы Центральной и Восточной Европы к солидарности перед лицом немецкой опасности, большевизм, несомненно, попытался бы распространить свою власть на земле по Висле, Дунаю и на Балканах. Но, как только Германия перестанет представлять собой угрозу, такое подчинение, лишенное породивших его оснований, рано или поздно покажется невыносимым его вассалам, а сами русские потеряют всякое желание действовать за пределами своих границ. Если же Кремль будет упорствовать в установлении своего господства, это вызовет недовольство попавших в его подчинение наций. История не знает таких режимов, которые бы смогли устоять против желания народов. Я считал также, что своевременное выступление западных союзников против хозяев Кремля при условии, что оно будет согласованным и решительным, поможет сохранить независимость полякам, чехам, венграм и Балканским странам. После этого можно будет приступать к строительству новой Европы в виде организованного сообщества всех его народов от Исландии до Стамбула, от Гибралтара до Урала.

Таков был мой план, хотя я хорошо знал, что ничто никогда не происходит в точности так, как бы этого хотелось, и отдавал себе отчет в том, что именно в моей политике не будет поддержано как извне, так и внутри страны в первую очередь потому, что Франция еще очень слаба. Тем не менее, я был убежден, что Франция могла принять участие в осуществлении этой великой миссии, сыграть важную роль и послужить интересам как своим, так и всего человечества. Но для начала нам нужно было принять участие в переговорах, полных недомолвок и разногласий, на которых Америка, Россия и Англия принимали важнейшие решения без нас.

Нам нужно было подняться до их высот, а мы начали с самого низа. На совещание в Думбартон-Оксе в сентябре-октябре 1944, посвященное подготовке к созданию Организации Объединенных Наций, куда собрались представители США, Великобритании, России и Китая, Франция не была приглашена. По вопросу о составе Совета Безопасности, призванном осуществлять управление всей организацией, на совещании было решено, что данный Совет будет сформирован только из представителей четырех «великих держав». «И так будет правильно! — заявил г-н Коннелли, председатель комиссии по иностранным делам Сената США. — Ведь Соединенные Штаты, Англия, Россия и Китай и есть те четыре нации, что пролили свою кровь за весь мир, тогда как Франция слишком мало участвовала в этой войне». В Лондоне больше года вела работу Европейская комиссия, в которой представители британского, американского и советского правительств, не приглашая нас, занимались вопросами Европы и, в частности, Германии. В сентябре Президент и премьер-министр встретились в Квебеке для выработки своей позиции, о чем нас никто не информировал. В октябре Черчилль и Иден посетили Москву для достижения договоренности со Сталиным и Молотовым, и о результатах встречи нам также не было сообщено. Все происходило так, как если бы союзники старались держать Францию в неведении относительно своих действий.

Не в наших силах было прекратить проведение политики отчуждения Франции, но только мы могли сделать так, чтобы ее осуществление стало невыносимым для ее руководителей. Ведь то, что они решат по поводу Европы и, в первую очередь, Германии, не сможет быть выполнено без согласия Франции. Через короткое время мы будем сражаться на берегах Рейна и Дуная с многочисленной армией. Кроме того, по окончании войны мы останемся в Старом Свете, тогда как Америка уйдет в свое полушарие, а Англия на свой остров. И у нас найдутся силы разорвать этот узкий круг приближенных и снять печать молчаливого послушания, к чему нас принуждали наши три партнера. Уже сейчас освобождение нашей территории, восстановление государства и наведение порядка в стране позволяют нам встать в один ряд с этими державами. 30 октября мы пригласили гг. Черчилля и Идена посетить нас в Париже. Для протокола, не питая иллюзий, мы в то же время направили гг. Рузвельту и Корделл Хэллу такое же приглашение, которое было отклонено. Черчилль и Иден прибыли 10 ноября. Мы встретили их с надлежащими почестями. Весь Париж устроил им радостную встречу. С Бидо и другими министрами я встречал их в аэропорту Орли и сопроводил премьер-министра до набережной Орсэ, где мы его разместили. Следующий день был праздником Победы. После посещения могилы Неизвестного солдата и военного парада Черчилль и я в одной машине торжественно проехали по Парижу под крики «ура». Премьер возложил венок к памятнику Клемансо под звуки оркестра, который по моему указанию играл гимн «Отец победы». «Это в Вашу честь», — сказал ему я. И это было действительно данью уважения к его заслугам. Потом я напомнил ему, как в Чекерсе[38] однажды дождливым вечером он напел мне старинную песенку «Полюса» и не пропустил ни одного слова из нее. Мы посетили дворец Инвалидов и поклонились могиле Фоша. Потом этот выдающийся англичанин подошел к могиле Наполеона и долго молча стоял перед ней. «В мире, — сказал он мне, — нет ничего более великого!» Затем был официальный завтрак в Военном министерстве, где располагалось правительство, который закончился дружественными речами с обеих сторон.

После завтрака Уинстон Черчилль сообщил мне, как тронут он был тем, что ему довелось увидеть и услышать. «Скажите мне, что Вас поразило больше всего?» — спросил я его. «О, единодушие! После стольких событий, когда в той же Франции и вы, и я подвергались нападкам и на словах, и в прессе, теперь же нас встречали только с энтузиазмом! Это говорит о том, что в глубине души французский народ был с Вами, служащим ему, и со мной, помогавшим Вам в этом». Черчилль добавил, что он находился под впечатлением хорошей организации всех официальных церемоний. Он признался, что британское правительство долго обсуждало вопрос о его поездке, прежде чем дать на нее согласие, настолько велико было опасение беспорядков в Париже. Теперь же он увидел, что все находились на положенных местах, толпа держалась за барьерами, разражалась овациями или хранила молчание тогда, когда это было уместно, наконец, он был доволен прекрасной выучкой войск, которую Французские внутренние силы продемонстрировали вчера на параде. «Я думал, — заявил он, — что присутствую при возрождении страны».

В течение дня в моем кабинете на улице Сент-Доминик у нас состоялось совещание, где рассматривалась возможность франко-британского сотрудничества по вопросам урегулирования мировых проблем. Вместе с Черчиллем присутствовали Иден и Дафф Купер, с моей стороны были Бидо и Массигли. На этот раз речь шла о делах, а не о личных впечатлениях, поэтому наши собеседники оказались довольно сдержанными.

В том, что касалось вооружения французской армии, они не согласились оказать нам сколько-нибудь значительную помощь и не высказали стремления присоединиться к нам в обращении за поддержкой к США. По вопросу о Германии они признали, что у Франции должна быть своя оккупационная зона, но уклонились от уточнения, какая именно. Еще меньше они хотели детально рассматривать проблему будущего правления в германских государствах, в Руре, в Рейнской области, в Сааре и т. д. Напротив, они не скрывали от нас, что в Москве, несколькими днями раньше, они согласились с планами Сталина по будущим границам России и Польши, направили в советскую столицу трех польских министров гг. Миколайчика, Ромера и Грабского, чтобы заставить их договориться с Люблинским комитетом[39], как этого требовали русские. Кроме того, они сообщили, что наконец заключили с Кремлем своего рода соглашение о разделе Балкан на две зоны влияния. «В Румынии, — сказал Черчилль, — русские будут контролировать 90 % территории, а мы, англичане, — 10 %. В Болгарии у них будет 75 %, а у нас — 25 %. Но в Греции у нас уже будет 90 %, а у них — 10 %. В Венгрии и Югославии у нас будут равные права». Всем нашим попыткам перейти к коренным вопросам по Леванту британские министры противопоставили уклончивую позицию. Они продемонстрировали то же нежелание детально обсуждать вопросы по Индокитаю и по Дальнему Востоку.

По вежливой осторожности ответов Черчилля и Идена чувствовалось, что они считали себя участниками какой-то игры, к которой мы не были допущены, и соблюдали с нами дистанцию, явно навязанную другими. Однако они заявили о своем доверии к Франции и высказали уверенность в том, что она займет свое место среди великих держав. Они предложили немедленно начать переговоры по выработке соглашения о франко-британском альянсе и даже передали нам совместное приглашение Англии, США и Советской России принять вместе с ними участие в работе Европейской комиссии в Лондоне.

Этим первым шагом не следовало пренебрегать. Но это нас совершенно не удовлетворяло. Во всяком случае, Черчилль мог убедиться из наших бесед, что мы не согласимся ни на какое другое положение, кроме полноправного членства. Продолжая затем свой визит, он также мог вынести впечатление, как это было уже продемонстрировано на Елисейских полях, что французский народ не заслуживал того, чтобы его дела решались кем-то со стороны.

12 ноября Черчилль был принят в Парижской Ратуше, где, по его просьбе, присутствовали не только представители муниципального совета, но и Национального совета Сопротивления, Парижского комитета освобождения, а также многие участники августовского восстания. «Я иду на эту встречу, — сказал он мне, — чтобы увидеть настоящих бойцов!» Может быть, при этом он лелеял и надежду встретить там также и противников де Голля. По возвращении со встречи он описал мне то удивление, которое испытал. «Я ожидал, — рассказывал он, — что встречусь с бурлящей и неорганизованной толпой повстанцев. Однако, меня встретили настоящие парламентарии, по крайней мере люди, похожие на них, республиканские гвардейцы в парадной форме отдали мне честь, и меня ввели в зал, заполненный пылкой, но ведущей себя достаточно сдержанно толпой, где ко мне с речами обратились ораторы, явно готовящиеся выставлять свои кандидатуры на выборах. Глядя на Ваших революционеров, вспоминаешь наших лейбористов! Тем лучше для общественного порядка, но все-таки жаль, что все не было так живописно, как хотелось бы». Вечером, после очередного совещания в компании с Иденом и Бидо и ужина в посольстве Великобритании, я повез Черчилля по частям нашей 1-й армии.

Весь день 13 ноября под беспрерывно падающим снегом Черчилль ездил по войскам, он увидел возрождающуюся французскую армию, ее крупные соединения в строю, функционирующие службы, штабы за работой, уверенных в себе генералов; все было готово к наступлению, которое должно было начаться на следующий день. Он был под впечатлением от увиденного и заявил, что он имел все основания доверять Франции более, чем когда бы то ни было.

Но этого чувства доверия Черчилля было недостаточно, чтобы заставить его проводить по отношению к нам политику честного сотрудничества, которая могла помочь возродить Европу и поддержать на Востоке, в Азии и в Африке престиж Запада. Его нынешняя поездка была для нас, быть может, последней возможностью заставить его раскаяться. Я не упустил этого случая и попытался повлиять на него во время бесед, которые мы вели наедине.

Я не уставал повторять Черчиллю: «Вы же видите, Франция встает на ноги. Но, как бы я в нее ни верил, быстро вернуться к своей былой мощи она не сможет. Вы, англичане, со своей стороны, заканчиваете войну в блеске славы. Однако, как бы это ни было несправедливо, Ваше положение в мире может пошатнуться, учитывая Ваши потери и расходы, центробежные силы внутри Британского Содружества и, самое главное, рост сил Америки и России, а скоро и Китая! Наши страны должны занять в этом будущем новом мире свое место, а они одновременно потеряли свою мощь. Если и дальше они будут действовать раздельно, сколько продержится каждая из них? И наоборот, пусть Англия и Франция объединятся и вместе участвуют в урегулировании проблем, которые встанут на повестку дня завтра, тогда их позиция будет достаточно весомой, чтобы без их решения или согласия ничего не предпринималось. Именно эта общая воля должна лежать в основании союза, который Вы нам предлагаете. Если же нет, то зачем подписывать документ, который будет просто двусмысленным?»

«Равновесие в Европе, — добавил я, — гарантированный мир на Рейне, независимость государств на Висле, Дунае и на Балканах, наша поддержка, в рамках содружества, тех народов, которым мы открыли путь к цивилизации во всех частях света, новая форма объединения наций, являющая собой нечто иное, чем поле раздоров для Америки и России, и, наконец, проведение политики, в которой признано главенство человеческого фактора над развитием механизации в обществе, — вот, не так ли, наши основные интересы в недалеком будущем. Так давайте объединимся и будем бороться за эти интересы вместе. Если Вы этого хотите, то я готов на это, а наши народы пойдут за нами. Америка и Россия, погрязшие в своем соперничестве, не смогут нам помешать. Впрочем, мы заручимся поддержкой многих стран и всего мирового сообщества, инстинктивно опасающихся огромных держав. В конце концов, Англия и Франция вместе приступят к строительству нового мира, как уже дважды за последние тридцать лет они вместе выступали во время войны».

Уинстон Черчилль ответил мне: «Я считаю, будьте в этом уверены, что Франция и Великобритания не должны разделяться. Вы сами свидетель тех усилий, которые я предпринимал в наиболее трудное время, чтобы не допустить этого. И сегодня также я предлагаю Вам заключить с нами принципиальный союз. Но в политике, как и в стратегии, лучше всего убеждать сильнейших, чем идти против них. В этом я и пытаюсь преуспеть. У американцев есть огромные ресурсы, которые они не всегда используют по назначению. Я же стараюсь направить их на путь истинный, не забывая при этом, естественно, извлекать пользу для своей страны. Я завязал тесные дружеские отношения с Рузвельтом, и, общаясь с ним, я избрал путь высказывания предположений, подталкивая его в нужном направлении. Что же касается России, то это огромный зверь, давно уже жаждущий добычи. Сегодня невозможно помешать ему рвать ее, тем более что он попал в самую середину стада. Но нельзя дать ему захватить все. Я пытаюсь сдерживать Сталина, у которого, помимо большого аппетита, есть и здравый смысл. И более того, после трапезы наступает время переваривания пищи. Когда придет час переваривать ее, тогда для успокоившихся русских настанет трудное время. Тогда Святому Николаю[40], возможно, удастся оживить бедных детей, которых людоед посадил в чан для засолки. А пока я участвую во всех делах, не соглашаюсь делать что-либо безвозмездно и даже получаю какие-то дивиденды».

«Что до Франции, — продолжал Черчилль, — то, благодаря Вам, она возрождается. Не торопитесь! Двери уже приоткрываются. Позже они откроются широко. И мы увидим Вас за столом административного Совета. Ничто не помешает нам тогда работать сообща. А до тех пор предоставьте действовать мне!»

Премьер-министр простился со мной 14 ноября и поехал с инспекцией на британский участок фронта. Иден к тому времени уже вернулся в Лондон. Из всего, что они изложили, можно было сделать вывод, что Англия положительно относилась к восстановлению политического престижа Франции и что это отношение сохранится в целях поддержания равновесия, традиций и безопасности, что она желала формального союза с нами. Но также было ясно, что Англия будет вести свою игру, полагая, что сможет самостоятельно лавировать между Москвой и Вашингтоном, ограничивая их требования и одновременно извлекая пользу для себя. Англичане полагали возможным вести переговоры на базе эмпиризма и компромисса по тому мирному будущему, которое мы, французы, хотели помогать строить в соответствии с принципами логики и справедливости, как мы их видели. В конечном счете, они преследовали определенные цели в тех областях, где другие страны еще полностью не утвердились и где британские амбиции могли воспользоваться возможностями маневрирования и экспансии.

Прежде всего это касалось Средиземноморья: Афины, Белград, Бейрут, Дамаск, Триполи уже завтра, по планам британского правительства, должны были в той или иной мере попасть под влияние Англии, ранее опиравшейся на Гибралтар, Мальту, Кипр, Каир, Амман и Багдад. Так должен был быть создан противовес тем уступкам, которые Великобритании пришлось бы сделать для удовлетворения аппетитов русских и капиталистической идеологии американцев. Никакие испытания не меняют характер человека, никакие кризисы не меняют природы государств.

В итоге, в клубе великих держав на почетных местах сидело столько выразителей эгоистичных побуждений, сколько там было записано членов. В Вашингтоне Рузвельт открыл мне цели американской политики, задрапированные идеалистическими лозунгами, но очень практичные по сути. Лондонские руководители продемонстрировали нам свое желание достичь своих чисто британских целей. Впоследствии хозяева Кремля покажут нам, что их единственными интересами были интересы советской России.

Действительно, г-н Богомолов, сразу же по окончании визита гг. Черчилля и Идена, стал торопить меня с поездкой в Москву. Поскольку Франция была свободна и постепенно оживала, а ее правительство снова вернулось в Париж, в мои планы входило установить прямой контакт со Сталиным и его правительством. Итак, я принял его приглашение, а также подготовленную г-ном Молотовым и нашим послом Роже Гарро программу пребывания. Была достигнута договоренность, что я поеду на неделю в советскую столицу в сопровождении Жоржа Бидо. Таким образом, мы могли обменяться мнениями о будущем мирном урегулировании. Вероятно, это также даст возможность каким-то образом возобновить франко-российскую солидарность, которая зачастую недооценивалась и предавалась, тем не менее соответствовала естественному порядку вещей перед лицом как немецкой угрозы, так и попыток англосаксов установить свое господство. Я даже рассматривал проект пакта, по которому Франция и Россия обязались бы действовать сообща в том случае, если вновь появится опасность со стороны Германии. Эта опасность, естественно, могла быть делом отдаленного будущего, но заключение российско-французского договора в ближайшее время могло бы помочь нам участвовать в урегулировании европейских дел.

Перед поездкой в Москву я решил публично заявить о тех целях, которые Франция будет преследовать в будущих переговорах по мирному урегулированию. На заседании Консультативной ассамблеи были открыты дебаты по вопросам нашей внешней политики. Как это принято, ораторы говорили пространными общими фразами с уклоном в идеализм, но не могли сказать ничего конкретного, когда речь заходила о практических целях. Все осуждали гитлеровский режим, но воздерживались от уточнения, что же именно нужно делать с Германией. В адрес наших союзников расточались теплые слова, но от них требовали только дружбы. Все признавали необходимость для Франции занять свое место, но избегали уточнения — каким путем и какими средствами. В заявлении, с которым я выступил 22 ноября, я всего лишь постарался высказать наши цели.

Во-первых, я заметил, что «у нас начинают появляться средства для проведения дипломатической акции, соответствующей тому уровню, на котором находится сейчас Франция». «Почти все правительства других стран, — говорил я, — уже признали правительство Французской Республики. Что же до Германии, то наши пушки в Эльзасе и на других участках в состоянии заставить ее признать нас единственно возможным способом — через победу… С другой стороны, мы принимаем участие в заседаниях Европейской комиссии в Лондоне и Комиссии по итальянским делам… Мы провели с британскими премьер-министром и министром иностранных дел переговоры по широкому ряду вопросов в обстановке открытости и дружелюбия… Мы планируем провести на той же ноте и переговоры с советским правительством в ходе нашей ближайшей поездки в Москву… Мы рассчитываем когда-нибудь в такой же обстановке иметь беседу с президентом Соединенных Штатов Америки». Таким образом я старался показать, что Франция вновь выходила на соответствующий уровень, где снова могла играть приличествующую ей роль.

Эта роль должна была соответствовать ее рангу великой державы. Я настаивал на этом, когда коснулся вопроса о будущей структуре Организации Объединенных Наций и нашего стремления войти в ее правящий орган — Совет Безопасности. «Мы полагаем, — говорил я, — что державы, имеющие возможности действовать в материальном и моральном плане в различных частях света, должны вместе взять на себя обязанность придавать импульс и направлять другие страны… В наших глазах Франция, вне всякого сомнения, является одной из таких держав». Далее я добавил: «Мы готовы, как и раньше, нести нашу долю ответственности, связанную с выполнением этого первоочередного долга. Взамен мы снимаем с себя обязательства по решению вопросов относительно участия в любых мерах в Европе и других частях света, а также по участию в переговорах, в которых мы не имеем равного права голоса со странами, активно в них участвовавшими».

Это прежде всего касалось вопроса о Германии. «Идет ли речь об оккупации немецкой территории, или о внедрении на ней административной системы, или о выборе режима правления в этой стране, или об определении ее границ, или о принятии мер военного, экономического, морального контроля, или же о судьбе народов, которые могут быть отделены от немецкого государства, Франция примет участие в обсуждении этих вопросов, если только ее не отстранят». Я внес уточнение: «Решение по этим вопросам мыслится нами только с той точки зрения, согласно которой оно должно обеспечить элементарную безопасность для всех стран по берегам Рейна, как Франции, так и Бельгии, Голландии, Англии». Но я утверждал, что определение для Германии судьбы обязательно мирного государства, в глазах Франции, является возможностью наконец приступить к плодотворному созиданию общеевропейского единства. «Мы верим в это, — заявил я, — и мы надеемся, что это строительство начнется с конкретных действий, объединяющих три полюса: Москву, Лондон и Париж».

Выразив наше стремление урегулировать с Италией «вопрос о репарации нанесенного нам ущерба» и наше пожелание «в дальнейшем завязать с правительством и народом Италии отношения, позволяющие перейти к открытому примирению», а затем, упомянув о событиях на Тихом океане и нашем решении «принять все возрастающее участие в совместных боевых действиях», о нашем желании «вернуть себе все, что было у нас вырвано врагом», в заключение я сказал следующее: «Вероятно, сейчас сама История предоставляет Франции тот случай, когда народ может выбрать свою судьбу, тем более великую, чем горше были его испытания. Но нам не удастся ни защитить свои права, ни выполнить свой долг, если мы откажемся от возможности стать мощной державой… Несмотря на потери и муки, невзирая на усталость народа, мы должны строить наше могущество! Вот какой отныне должна быть великая цель, к которой Франция должна идти невзирая ни на что!».

Ассамблея встретила горячими овациями мою речь. Все ее члены единодушно проголосовали за повестку дня, куда было внесено одобрение внешней политики правительства. Однако по этому вопросу между «политиками» и мною были разногласия в образе мыслей. Дело не в том, что эти парламентарии, мыслящие категориями вчерашнего или завтрашнего дня, не полностью приняли те конкретные цели, которые я им представил. Но они приветствовали их как бы отстранение и в глубине души были далеки от них. Больше, чем проблемы государства — границы, безопасность, равновесие сил, — их волновали сами доктрины, влияющие на общественное мнение. При этом они в основном ориентировались на те положения, которые были настолько же туманны, насколько волнующе действовали на публику.

Как только провозглашался, например, «близкий триумф справедливости и свободы над раздавленным фашизмом», или «революционная миссия Франции», или «солидарность всех демократических сил», или же «установление мира через сотрудничество народов», вот тогда делегаты становились восприимчивыми ко всему услышанному. Но, как только речь заходила конкретно о Рейнской области, Сааре, Руре, Силезии, Галиции, Леванте, об Индокитае или же мы отказывались поддержать решения, которые союзники хотели вынести без нас; как только мы давали понять, что соединяем с ними судьбу нашей страны, не потому, что Англия — страна с парламентским правлением, Америка — демократическая страна, а Россия — советское государство, но в силу того, что все они борются с нашим врагом, аудитория, оставаясь внимательной и доброжелательной, тут же давала понять различными способами, что я слишком резко освещаю факты. Тем не менее, сама идея моей скорой поездки в Москву и даже возможность заключения пакта вызвала единодушное одобрение членов Ассамблеи. Их отношение было благосклонным в той мере, в какой они хотели видеть в этом не более чем дружеский жест по отношению к союзнику.

24 ноября я улетел в Россию. Со мной были г-н Жорж Бидо, а также генерал Жюэн, гг. Палевски, Дежан и прочие, а г-н Богомолов должен был сопровождать нашу делегацию. Приземлившись в Каире, я нанес визит королю Фаруку. Осторожный, хорошо информированный, отличавшийся живым умом, молодой правитель показал мне, насколько он был обеспокоен положением в Египте. Хотя его страна напрямую не участвовала в международном конфликте, король выразил радость по поводу скорого разгрома гитлеровской Германии. Но он также выразил и опасение, что победа Запада скажется на уже шатком равновесии арабских государств Востока. Он предвидел, что в связи с этим мог пострадать союз Судана и Египта, и более всего опасался, что будет создано еврейское государство в Палестине. Последствия этого для арабов могли быть следующими: разжигание крайнего национализма, тяжелый кризис внешней политики, значительные беспорядки внутри страны.

Король, впрочем, выразил симпатию свою личную и всего народа по отношению к Франции. «Мы уверены в Вашем будущем, — говорил он, — потому что в нем заинтересованы». Когда я заметил ему, что, несмотря на это, его правительство резко реагировало на наши предложения по условиям перехода Сирии и Ливана к независимости, он заявил, улыбаясь: «Это всего лишь политика!» Я знал, что лично он неодобрительно относился к Нахас-Паше, которого англичане навязали ему в качестве премьер-министра. В конце беседы король Фарук уверил меня в своем уважении к французской колонии, содействующей, в первую очередь, развитию его страны.

Следующим этапом нашего путешествия был Тегеран. В столице Ирана царила напряженная атмосфера города, подвергнувшегося тройной оккупации. Британцы, русские и американцы, расталкивая нищую толпу, следили друг за другом, а высшие слои персидского общества в это время предавались унынию. Контрастом этому было выказываемое в образованном обществе высокое уважение к Франции. Я убедился в этом, когда принимал в здании нашей дипломатической миссии многих именитых людей, приглашенных послом Пьером Лафоном.

Шах во время моего визита к нему также продемонстрировал в высшей мере дружеское расположение. С грустью он поведал о том положении, в какое поставило его империю и его самого присутствие трех великих держав, соперничество которых грозило расшатать государственную систему и разорвать целостность страны. Монарх, находившийся в подавленном состоянии, спросил у меня совета. «Вы видите, в каком положении мы находимся, — сказал он. — По Вашему мнению, какую линию поведения я должен выбрать? Вы, который взяли на себя ответственность за судьбу своей страны в самое трудное время, Вы можете мне подсказать».

Я ответил Мохаммеду Реза Пехлеви, что если когда-нибудь перед Ираном вставала необходимость иметь правителя как символ самостоятельности и единства страны, то именно сейчас и более чем когда-либо. Необходимо было, чтобы он ни под каким предлогом не отказывался от трона. «Что касается иностранных держав, — заявил я, — то перед ними Ваше Величество должно стать олицетворением независимости. Вы можете оказаться в положении, когда будете вынуждены терпеть вмешательство в Ваши права. Вы всегда должны громко заявлять свой протест. Если кто-либо из трех оккупировавших стран попытается склонить Вас на свою сторону, Вы должны держаться недоступно, даже если такая позиция приведет к тяжелым последствиям! Суверенитет может тлеть как огонь под пеплом, но если он есть, то пламя рано или поздно возгорится вновь». Я уверил шаха, что как только Франция вернет себе силы и авторитет, она обязательно приложит все усилия, чтобы помочь Ирану добиться ухода войск союзников сразу же после устранения немецкой угрозы для страны. Шах поблагодарил меня, добавив, что высказанное мной личное мнение стало для него моральной поддержкой.

26 ноября мы приземлились в Баку. На аэродроме, выслушав приветствия встречавших нас представителей советской власти, я принял рапорт почетного караула и наблюдал, как красиво — винтовки наперевес, с прекрасной выправкой, чеканя шаг — маршировала рота почетного караула. Да, это была она — вечная русская армия. После встречи на аэродроме, на огромной скорости нас отвезли в город и разместили в доме, где наши хозяева во главе с г-ном Богомоловым проявили к нам крайнюю предупредительность. Но, когда мы выразили желание как можно скорее продолжить нашу поездку, советская сторона заявила, что дальше мы полетим на русских самолетах, поскольку наш экипаж не знает ни маршрута, ни сигналов; затем нам сообщили, что плохая погода в начале зимы делает полет рискованным и, наконец, что для нас зарезервирован специальный поезд, который вскоре прибудет. Короче, мы были вынуждены провести в Баку два дня, которые мы старались заполнить хоть как-то: поездкой в полупустой город, представлением в городском театре, чтением сообщений агентства ТАСС и обедами, отличавшимися неслыханной роскошью и изобилием.

Специальный поезд назывался «великокняжеским», потому что раньше служил великому князю Николаю во время Первой мировой войны. В хорошо оборудованных вагонах на малой скорости, к чему обязывало состояние железных дорог, мы проделали путь за четыре дня. Выходя на станциях, мы оказывались каждый раз окруженными молчаливой, но явно дружелюбной толпой.

Я высказал просьбу проехать через Сталинград — жест уважения к русской армии, одержавшей там решающую победу в войне. Мы увидели полностью разрушенный город в развалинах, но, несмотря на это, довольно много людей самоотверженно работали на улицах, власти на деле осуществляли призыв к восстановлению города. После того, как мы осмотрели поле битвы, наши сопровождающие провели нас на разрушенный металлургический завод, где недавно отремонтированная печь уже выдала первую плавку. А большой завод по производству танков, который мы затем посетили, был уже полностью восстановлен и переоборудован. Когда мы заходили в цеха, вокруг нас собирались рабочие для дружеской беседы. Возвращаясь, мы встретили колонну людей под конвоем вооруженных солдат, — как нам объяснили, это были русские заключенные, работавшие на стройках. Я должен заметить, что, если сравнивать их с «вольными» рабочими, заключенные работали не хуже, но и не лучше и были точно так же одеты. Я передал в городской совет почетный меч, который привез из Франции в дар городу Сталинграду, затем принял участие в банкете, меню которого представляло резкий контраст с нищетой, царившей в городе, после этого мы вернулись в «великокняжеский» поезд. В субботу 2 декабря, в полдень, мы прибыли в Москву.

На перроне вокзала нас встречал г-н Молотов в окружении народных комиссаров, чиновников и генералов. Присутствовал в полном составе и дипломатический корпус. Оркестр сыграл государственные гимны. Перед нами с прекрасной выправкой прошел батальон курсантов. Выйдя из здания вокзала, я увидел собравшуюся на площади большую толпу, откуда неслись в мой адрес приветственные возгласы. Затем я поехал в посольство Франции, где хотел устроить личную резиденцию, чтобы быть вдали от суеты, связанной с ведением переговоров. Бидо, Жуэн и Дежан разместились в здании, предоставленном им советским правительством.

Мы провели в Москве восемь дней. За все это время мы обменялись с русскими множеством идей, информацией и различными предложениями. Бидо и Дежан вместе с Гарро и Лалуа, которые хорошо говорили по-русски, провели ряд встреч с Молотовым и его сотрудниками. Жуэн в сопровождении Пети, руководителя нашей военной миссии, имел длительную беседу с представителями Генерального штаба и его начальником генералом Антоновым[41]. Но, естественно, все основные решения зависели от нашей встречи со Сталиным. Беседуя с ним на различные темы, я вынес впечатление, что передо мной необычайно хитрый и беспощадный руководитель страны, обескровленной страданием и тиранией, но в то же время человек, готовый на все ради интересов своей родины.

Сталина обуревала жажда власти. Жизнь, наполненная подпольной политической деятельностью, а потом интригами и заговорами, научила его прятать свое подлинное лицо и душу, отбросить иллюзии, жалость, искренность, видеть в каждом человеке препятствие или угрозу, он сочетал в своем характере расчетливость, недоверие и настойчивость. Революция, работа в партии и на государственной службе, а также война дали ему возможности и средства подчинять себе или ликвидировать мешающих ему людей. Он добился всего, что имел, используя все уловки марксистской доктрины и рычаги давления тоталитарного режима, выказывая сверхчеловеческую дерзость и коварство.

С тех пор, стоя один перед лицом России, Сталин видел ее загадочной, более сильной и более вечной, чем ее рисовали все теории и политические доктрины. По-своему он любил ее. Она же приняла его как царя и подчинилась большевизму, используя его как средство борьбы с агрессором в войне, которой прежде не было равных. Собрать воедино славянские народы, раздавить германскую агрессию, подчинить своему влиянию Азию, выйти к морским просторам — вот каковы были мечты русской нации, ставшие целью деспота, вставшего во главе государства. Для их достижения необходимы были два условия: сделать страну мощной, современной, а значит, индустриальной державой и, когда наступит время, вовлечь ее в мировую войну. Первое условие было выполнено ценой неслыханных человеческих жертв, лишений и страданий. Сталин, когда я его увидел, завершал выполнение второго условия, стоя посреди могил и развалин. На его счастье, он имел дело с народом до такой степени живучим и терпеливым, что даже страшное порабощение не парализовало до конца его способности и волю. Он располагал землями, настолько богатыми природными ресурсами, что самый разнузданный грабеж не смог их истощить. Он имел союзников, без которых не смог бы победить своего противника, но и они без него не имели на это шансов.

В течение приблизительно пятнадцати часов, что длились в общей сложности мои переговоры со Сталиным, я понял суть его своеобразной политики, крупномасштабной и скрытной одновременно. Коммунист, одетый в маршальский мундир, диктатор, укрывшийся как щитом своим коварством, завоеватель с добродушным видом, он все время пытался ввести в заблуждение. Но сила обуревавших его чувств была так велика, что они часто прорывались наружу, не без особого мрачного очарования.

Наша первая беседа состоялась в Кремле, вечером 2 декабря. Лифт доставил французскую делегацию ко входу в длинный коридор, вдоль которого была выставлена многочисленная охрана. В конце коридора располагалась большая комната, в которой находились стол и несколько стульев. Молотов ввел нас в нее, и тут появился маршал. После обмена обычными любезностями все уселись вокруг стола. Сталин, говорил ли он или молчал, опустив глаза, все время чертил какие-то каракули.

Мы сразу приступили к вопросу о будущем Германии. Никто из присутствующих в комнате не сомневался, что рейх скоро падет под ударами союзнических армий; Сталин подчеркнул, что самые тяжелые из этих ударов были нанесены русскими. Мы быстро пришли к принципиальному согласию о том, что Германию необходимо обезвредить на будущее. Но когда я заметил, что сам факт отдаления друг от друга России и Франции повлиял на разжигание германских амбиций, последующий разгром Франции и, следовательно, вторжение врага на советскую территорию, когда я обрисовал перспективу прямого соглашения между правительствами в Москве и Париже для определения принципов урегулирования, которые они могли бы вместе представить союзникам, Сталин проявил сдержанность. Более того, он стал настаивать на необходимости изучить каждый пункт соглашений с США и Великобританией, из чего я сделал вывод, что у него были все основания рассчитывать на согласие Рузвельта и Черчилля по интересующим его вопросам.

Тем не менее, он спросил меня о гарантиях, которые Франция планировала получить на Западе. Но, когда я заговорил о Рейнской области, Сааре и Руре, он заявил, что по этим пунктам решение может быть принято только на четырехсторонних переговорах. При этом на мой вопрос по поводу восточной границы Германии он ответил категорично: «Исконно польские земли в Восточной Пруссии, Померании и Силезии должны быть возвращены Польше» — «То есть, — спросил я, — граница пройдет по Одеру?» — «По Одеру и Найзе», — уточнил он, — кроме того, граница должна быть исправлена в пользу Чехословакии».

Я заметил, что мы не имели принципиальных возражений по поводу этих территориальных изменений, которые, помимо всего, должны были, в порядке компенсации, позволить уладить вопрос с восточной границей Польши. Но при этом я добавил: «Позвольте мне заметить, если, по-вашему, вопрос с Рейнской областью сейчас решать преждевременно, то получается, что вопрос с границей по Одеру уже решен». Сталин помолчал, по-прежнему рисуя палочки и кружки, потом, подняв голову, сделал мне следующее предложение: «Давайте вместе обсудим франко-русский договор с тем, чтобы обе наши страны могли обезопасить себя от новой немецкой агрессии».

«Мы готовы к этому, — ответил я, — по тем же причинам, что способствовали заключению старого франко-русского альянса и даже, — добавил я не без лукавства, — к подписанию пакта 1935». Сталин и Молотов, задетые за живое, воскликнули, что пакт 1935, подписанный ими и Лавалем, по вине последнего не был выполнен ни по духу, ни по букве. Тогда я указал, что, упоминая договор 1935 и альянс 1892, я хотел подчеркнуть, что перед лицом германской опасности совместное выступление России и Франции соответствовало естественному порядку вещей. Что же до того, каким образом мог быть реализован новый пакт, то я считал, что тяжелый опыт прошлого мог бы послужить уроком руководителям обеих стран. «Что касается меня, — добавил я, — то я не Пьер Лаваль». После чего была достигнута договоренность, что Бидо и Молотов займутся выработкой текста договора.

В течение последующих дней министры обеих стран встречались много раз. Они обменялись проектами договора, которые, впрочем, были очень схожи. В то же время мы были постоянно заняты бесчисленной вереницей приемов, визитов и экскурсий. В частности, на Спиридоновке[42] Молотов устроил завтрак, где присутствовали Деканозов[43], Литвинов, Лозовский[44], заместители министра иностранных дел. Был также и Сталин. Во время десерта он поднял бокал и произнес тост в честь заключаемого нами договора. «Речь идет, — воскликнул он, — о настоящем альянсе, а не таком, как с Лавалем!» Мы долго беседовали вдвоем. На мои поздравления по поводу успехов русской армии, войска которой под командованием Толбухина[45] только что продвинулись в глубь территории Венгрии, он возразил: «Это всего лишь несколько городов! Нам нужны Берлин и Вена». Временами он, казалось, расслаблялся, даже шутил. «Должно быть, трудно, — говорил он, — управлять такой страной, как Франция, где весь народ такой беспокойный!» «Да, — отвечал я. — И чтобы это делать, я не могу брать пример с Вас, ведь Вы неподражаемы». Он упомянул имя Тореза, которому французское правительство дало разрешение вернуться в Париж. На мое недовольное молчание маршал заметил: «Не обижайтесь на мою нескромность, я только хочу позволить себе сказать Вам, что я знаю Тореза и, по-моему, он хороший француз. На Вашем месте я бы не стал сажать его в тюрьму». Затем он добавил с улыбкой: «По крайней мере, не сразу!» — «Французское правительство, — ответил я, — относится к французам соответственно тому содействию, какое ожидает от них».

В другой раз наши хозяева предоставили нам возможность восхищаться балетным спектаклем в Большом театре. Также в нашу честь на Спиридоновке был устроен прием с широким размахом, на котором собралось много народных комиссаров, чиновников высокого ранга, генералов, их жен и все представленные в Москве иностранные дипломаты и офицеры союзников.

Нас также привезли в Дом Красной армии на впечатляющий концерт народных песен и танцев. Во время всех этих мероприятий Молотов не покидал нас, он всегда был точен в своих выражениях и крайне осторожен в том, что касалось сущности вопросов. Иногда он оставлял нас на других сопровождающих, например, когда мы присутствовали на службе в церкви Святого Людовика, единственном католическом храме, открытом в столице, или поехали на Воробьевы горы, откуда Наполеон созерцал Москву, посещали выставку трофейного оружия, спускались в метро, ездили на различные заводы, были в военном госпитале и школе радистов. По холодным улицам, скользя по снегу, шли молчаливые и погруженные в себя прохожие. У нас сложилось впечатление, что те русские, люди из толпы или представители элиты, с кем нам удалось пообщаться, горели желанием выказать нам свою симпатию, но при этом их сдерживали запреты, подавлявшие непосредственное проявление чувств.

Мы, французы, старались проявить по отношению к этому великому народу наше дружеское восхищение, используя возможности, предоставляемые на различных встречах и протокольных мероприятиях. В посольстве я устроил обед для целой когорты представителей интеллигенции и писателей, официально признанных советскими властями как «друзья Франции». В их числе, в частности, были Виктор Финк и Илья Эренбург, оба талантливые люди, но использующие свой талант только в заданном направлении и тоне. Среди приглашенных находился также граф Игнатьев, генерал, который в царское время был в Париже военным атташе, а потом долгое время одним из предводителей эмиграции. Годы не сказались на нем, форма сидела на нем удивительно, он блистал великосветскими манерами, но, похоже, стеснялся своей роли. Жан-Ришар Блок[46], «укрывшийся» в России, представлял мне гостей одного за другим с натянутой любезностью. Все гости, проявлявшие легкое нетерпение и имевшие стесненный вид, походили на чистокровных лошадей в путах. В один из вечеров мы собрали в посольстве всю официальную Москву. Во всех разговорах, казалось, сквозила сердечность, однако чувствовалось, что публика была охвачена каким-то смутным беспокойством, как будто люди нарочно прятали свое «я» за серой посредственностью, которая была всеобщим убежищем.

Тем временем подготовка договора шла с осложнениями. По правде говоря, все мелкие разногласия между проектами Бидо и Молотова могли быть улажены в одну минуту. Но понемногу советская сторона раскрывала свои намерения поторговаться. Сначала они попытались получить над нами перевес, подняв вопрос о ратификации договора. «Учитывая, что Ваше правительство имеет статус временного, кто же у Вас имеет право ратифицировать пакт?» — спросил Молотов у Дежана, а затем у Бидо. В конце концов советский министр иностранных дел повернулся ко мне, тогда я положил конец его сомнениям. «Вы подписали, — сказал я, — договор с Бенешем. Его правительство, насколько мне известно, является временным. Кроме того, оно находится в Лондоне». С этого момента речь о проблеме ратификации больше не заходила.

После этого наступил день настоящих споров. Как мы и ожидали, речь шла о Польше. Желая знать точно, что русские намереваются делать в Варшаве, когда их войска войдут туда, я задал прямой вопрос об этом Сталину во время встречи в Кремле 6 декабря. Вместе со мной там находились Бидо, Гарро и Дежан, со Сталиным были Молотов, Богомолов и прекрасный переводчик Подзеров.

Я напомнил, что во все времена Франция желала независимости Польши и поддерживала ее. После Первой мировой войны мы в значительной степени способствовали ее возрождению. Вне всякого сомнения, политика, проводимая впоследствии Варшавой, в частности, правительства Бека, нас не удовлетворяла и в итоге поставила под угрозу наши отношения, влияя на отдаление от нас СССР. Однако мы считали необходимым, чтобы Польша вновь стала хозяйкой своей судьбы, оставаясь при этом дружественной и к Франции, и к России. Мы были готовы действовать в этом направлении, используя все имеющееся у нас влияние на поляков, как я подчеркнул: «На всех поляков». Я добавил, что решение проблемы границ, в том виде, как ее изложил Сталин, то есть по «линии Керзона»[47] на востоке и по «Одер-Найзе» на западе, казалось нам приемлемым. Но я повторил, что с нашей точки зрения Польша должна была стать действительно независимой. Право выбора будущего правительства принадлежало польскому народу. Он мог сделать это только после освобождения и путем свободных выборов. На тот момент французское правительство поддерживало отношения с польским правительством в Лондоне, которое не прекращало борьбу с немцами. Если когда-либо Франции придется изменить свою политику в этом плане, она сделает это только с согласия всех трех союзников.

Взяв слово в свою очередь, маршал Сталин разгорячился. По его речи, громовой, жалящей, красноречивой, чувствовалось, что «польский вопрос» был центральным в его политике и что он принимал его близко к сердцу. Он заявил, что Россия «резко изменила свое отношение» к Польше, которая веками была ее врагом и в которой отныне она хотела видеть друга. Но для этого необходимо было выполнить некоторые условия. «Польша, — сказал он, — всегда служила немцам коридором для нападений на Россию. Этот коридор нужно перекрыть, и перекрыть его должна сама Польша». Для достижения этих целей перемещение границ на реки Одер и Найзе могло стать решающим, с этого момента польское государство становилось сильным и «демократическим». Поскольку, как заявил маршал, «государство не может быть сильным не будучи демократическим».

Сталин вначале коснулся вопроса о правительстве, которое должно быть установлено в Варшаве. Он говорил об этом резко, слова его были полны ненависти и презрения к «людям в Лондоне», при этом он возносил хвалу Люблинскому комитету, сформированному под эгидой СССР, и утверждал, что в Польше ждут и желают только его. Он обосновывал этот выбор, который, если ему верить, сделал бы польский народ, причинами, явно демонстрировавшими его собственную предвзятость. «В битве, которая освободит их страну, — заявил он, — поляки не видят места для реакционного правительства в Лондоне и армии Андерса[48]. Напротив, они одобряют присутствие и действия Комитета национального освобождения и армии генерала Берлинга. Они знают, что именно по вине агентов лондонского правительства потерпело поражение Варшавское восстание, потому что они начали его с преступным легкомыслием, не проконсультировавшись с советским командованием и в тот момент, когда русские войска не могли вмешаться. Кроме того, Польский комитет национального освобождения приступил к осуществлению аграрной реформы на освобожденной территории, что вызвало горячее одобрение населения. Земли, принадлежавшие эмигрировавшим реакционерам, раздаются крестьянам. Именно отсюда завтрашняя Польша будет черпать свои силы, как это делала Франция во время Великой французской революции».

Сталин затем обратился ко мне: «Вы сказали, что Франция имеет влияние на польский народ. Это действительно так! Но почему Вы не воспользуетесь им, чтобы посоветовать ему правильное решение? Почему вы придерживаетесь той же отстраненной позиции, на которой стояли до сегодняшнего дня Америка и Англия? Я должен заметить, что мы ждем от Вас действий с реалистических позиций и в одном направлении с нами». И затем он добавил, как бы про себя: «Тем более, что Лондон и Вашингтон еще не сказали свое последнее слово». Я ответил: «Я приму к сведению Ваше мнение. Я вижу, что такая позиция может иметь широкие последствия. Но я должен повторить еще раз, что выбор будущего правительства Польши — это дело польского народа, который, по нашему мнению, должен иметь право выразить свою волю через всеобщие выборы». Я ожидал сколько-нибудь бурной реакции маршала, но он, наоборот, улыбнулся и мягко и тихо проговорил: «Ну, мы как-нибудь договоримся».

Желая узнать до конца его намерения, я спросил у Сталина, какую судьбу он предусматривал для Балканских государств. Он ответил, что Болгария, если она примет условия союзников по перемирию, сохранит свою независимость, но «получит заслуженное наказание», и что она тоже должна будет стать «демократической». То же будет и с Румынией. Венгрия была уже готова сдаться союзникам, но немцы, узнав об этом, «я уж не знаю, как, — сказал Сталин, — арестовали венгерского диктатора Хорти[49]». «Если в Венгрии, — добавил маршал, — будет сформировано демократическое правительство, мы поможем ей повернуться против Германии». С Югославией в этом плане проблем не было, «поскольку она объединилась и восстала против фашизма». Сталин с бешенством говорил о Михайловиче[50], которого, как он думал, англичане прятали в Каире. Что касалось Греции, то «русские туда не вошли, дав место британским войскам и кораблям. Чтобы знать, что происходит в Греции, следует обращаться к британцам».

Как стало ясно на этом совещании, представители СССР были полны решимости поступать по своему усмотрению и действовать своими методами в отношении государств и территорий, которые они уже оккупировали или собирались это сделать. Таким образом, следовало ожидать с их стороны жестокого политического гнета в Центральной Европе и Балканских странах. Было понятно, что в этих вопросах Москва не ждала решительного противодействия Вашингтона и Лондона. И, наконец, можно было догадаться, что Сталин постарается совершить с нами сделку: выторговать наше публичное признание его политики в Польше.

Как в хорошо поставленной драме, где интрига держит зрителя в напряжении, пока все перипетии завязываются в клубок и множатся до момента развязки, так и проблема договора предстала вдруг с неожиданной стороны. Вдруг проявился г-н Черчилль. «Я полагаю, — кратко телеграфировал он маршалу Сталину, — что в связи с визитом генерала де Голля Вы рассчитываете подписать с ним договор о безопасности, аналогичный тому, что Ваше и мое правительства заключили в 1942. В этом случае почему бы нам не подписать трехсторонний договор России, Великобритании и Франции? Я, со своей стороны, к этому готов». Советские представители сообщили нам о предложении англичан, которое они находили удовлетворительным. Но я был с этим не согласен.

Во-первых, мы не могли принять форму обращения, выбранную Черчиллем. Почему он адресовался исключительно к Сталину в вопросе, касающемся Франции в той же мере, что Лондона и Москвы? Тем более, как я полагал, перед лицом немецкой угрозы Россия и Франция должны были заключить между собой отдельный договор, так как именно для них опасность была прямой. История предоставила этому страшное подтверждение! В случае возникновения германской угрозы британское вмешательство могло не произойти в нужное время и в нужном масштабе. Кроме того, Англия не смогла бы ничего предпринять, не получив согласия других государств Британского Содружества, что было бы довольно сложно и заняло бы массу времени. Должны ли в военной ситуации Париж и Москва ждать согласия Лондона, чтобы начать действовать? Наконец, если бы я захотел возобновить и уточнить когда-нибудь существующий договор между французами и англичанами, я бы не начал это, не урегулировав сначала с Лондоном основные пункты послевоенного устройства, по которым соглашения не было: судьбу Германии, Рейнской области, Рура, территориальные вопросы на Востоке и т. д. Короче, мы не одобрили проект трехстороннего договора. С другой стороны, мы полагали, что наступил момент подвести итог переговорам с русскими. Вместе с Бидо, Гарро и Дежаном 8 декабря я отправился в Кремль на последнюю рабочую встречу со Сталиным, Молотовым и Богомоловым.

Я начал с того, что напомнил, каким Франция видела урегулирование судьбы Германии: на левый берег Рейна не должен больше распространяться суверенитет германского государства, отделенные таким образом территории, оставаясь в принципе немецкими, получают автономию и присоединяются к Западной зоне; над Рурским бассейном устанавливается международный контроль; восточная немецкая граница переносится на линию Одер-Найзе. Мы сожалели, что Россия не соглашалась незамедлительно заключить с Францией договор, включающий эти условия, который затем был бы представлен Англии и США. Но наша позиция, независимо от этого, не менялась.

Касательно альянсов, мы полагали, что они должны строиться «в три этажа»: франко-советский договор, обеспечивающий первую степень безопасности; англо-советский договор и договор между Францией и Великобританией на второй ступени; будущий пакт Организации Объединенных Наций, в котором главную роль будут играть США и который явится венцом всех соглашений и последней инстанцией. Я еще раз перечислил причины, по которым мы не согласились принять предложение Черчилля о трехстороннем англо-франко-русском договоре. В конце своей речи я подтвердил наше намерение покинуть Москву утром 10 декабря, как это и было предусмотрено.

Сталин снова не сказал ничего определенного по поводу моих предложений о будущих немецких границах. Он подчеркнул преимущества, которые, по его мнению, мог дать трехсторонний договор, но внезапно его мысль сменила направление. «В конце концов, — воскликнул он, — Вы правы! Я не вижу, почему бы нам не подписать договор вдвоем. Но нужно, чтобы Вы поняли, что Россия крайне заинтересована в «польском вопросе». Мы хотим видеть Польшу дружественной союзникам и абсолютно антигерманской. А это невозможно при правительстве, которое находится в Лондоне и крайне отрицательно относится к русским. И, напротив, мы могли бы договориться с другой Польшей — великой, сильной, демократической. Если Вы разделяете нашу точку зрения, то признайте публично Люблинский комитет и установите с ним официальные отношения. Тогда мы сможем заключить с Вами договор. Кроме того, обратите внимание на то, что мы, русские, признали Польский комитет национального освобождения, что он устанавливает порядок в Польше по мере изгнания оттуда врага нашими войсками, и поэтому Вы должны обращаться именно в этот Комитет по всем вопросам, представляющим для Вас интерес в этой стране, в частности, о судьбе военнопленных и депортированных французов, оставленных там при отступлении немцами. Что касается Черчилля, то я телеграфирую ему о том, что его проект не был принят. Он, конечно, будет обижен, но ничего страшного, он сам задевал меня довольно часто».

С этого момента все стало ясно. Я недвусмысленно заявил Сталину, что Франция была готова заключить с Россией договор о безопасности, что она относилась к Люблинскому комитету вполне доброжелательно, но не могла ни признать его в качестве правительства Польши, ни поддерживать с ним официальные отношения. Практические вопросы, касающиеся французских военнопленных, могут быть постепенно решены через обычного представителя, которого мы пошлем в Люблин и у которого не будет дипломатического статуса. Я добавил: «Франция и Россия имеют общий интерес в появлении независимой Польши — единого, сильного и имеющего реальный вес на мировой арене государства, а не искусственного образования, к которому Франция, со своей стороны, не испытывала бы доверия. По нашему мнению, вопрос о будущем польском правительстве должен решаться самими поляками после освобождения страны и с согласия всех четырех союзников». Сталин не сделал по этому поводу никакого нового замечания. Он только любезно сказал, что будет рад снова встретиться с нами на следующий день на обеде, который он даст в нашу честь.

Весь день 9 декабря царила довольно тяжелая атмосфера. Молотов подтвердил Бидо, что для заключения договора необходимо выполнить условие, поставленное Сталиным. И даже больше! Он дошел до того, что передал ему текст проекта договора между французским правительством и Люблинским комитетом, по которому Париж официально признавал Польский комитет национального освобождения. Русские даже предложили свои услуги в составлении текста коммюнике с сообщением этой новости по всему миру. Министр иностранных дел Франции, естественно, довел до сведения советского народного комиссара, что это предложение было неприемлемо. Что касается меня, то я объяснял такие действия наших партнеров не только желанием видеть Францию на своей стороне в «польском вопросе», но и тем мнением, которое у них сложилось о наших намерениях. Они твердо были уверены, что, несмотря на мои слова, мы более всего жаждали подписать в итоге договор, без которого генерал де Голль рисковал по возвращении в Париж попасть в неловкое положение. Но в этом заключалась их ошибка, и я был решительно настроен показать им это.

Тем временем представители Люблинского комитета, прибывшие за несколько дней до этого из Галиции, все чаще обращались в посольство Франции с просьбой быть принятыми генералом де Голлем «для ознакомления». Два месяца назад они были приняты гг. Черчиллем и Иденом во время визита последних в Москву, а также встретились с г-ном Миколайчиком, главой польского правительства в Лондоне, и многими из его министров, приехавших в СССР по просьбе англичан и советской стороны. У меня не было оснований отказать им в визите. Их пригласили в посольство и провели ко мне 9 декабря во второй половине дня.

Там, в частности, были: г-н Берут[51], их президент, г-н Осубка-Моравский, представитель по «иностранным делам», и генерал Роля-Жимерский (маршал Польши, Главнокомандующий Войска Польского), ответственный за «национальную оборону». В ходе беседы у меня создалось об их группе довольно посредственное впечатление. Я выразил глубокую симпатию, которую Франция испытывает к их стране, перенесшей столько испытаний и не переставшей бороться против Германии, высказал пожелание французского правительства видеть возрожденную Польшу, независимую, дружественную Франции и ее союзникам, надежду на установление согласия между поляками для восстановления государственной власти. Потому, как они отвечали мне, было видно, что они полностью поглощены своими распрями и амбициями, подчиняются требованиям коммунистической партии, к которой явно принадлежат сами, и нацелены повторять приготовленные для них речи.

Г-н Берут ничего не сказал о войне. Он говорил об аграрной реформе, что он ожидал от нее с политической точки зрения, и рассыпался в горьких упреках в адрес «эмигрантского» правительства в Лондоне. Г-н Осубка-Моравский любезно заявил, что Польша, бывшая во все времена другом Франции, остается им сейчас более чем когда бы то ни было. Также он высказал пожелание в тех же выражениях, что употребляли Сталин и Молотов на эту тему, чтобы был подписан договор между Польским комитетом и французским правительством, чтобы был осуществлен обмен дипломатическими представителями и опубликовано совместное коммюнике с этим сообщением. Генерал Роля-Жимерский сообщил, что Комитет освобождения имел под своим началом 10 хорошо экипированных дивизий и выразил полное доверие советскому командованию. Несмотря на мои попытки подтолкнуть его к этому, он не сделал ни единого намека на действия польской армии в Польше в 1939, во Франции в 1940, в Италии, Франции, Нидерландах в 1944, ни на бои, которые вело польское национальное Сопротивление. Между стереотипными речами моих собеседников и тем, как «Правда» ежедневно трактовала «польский вопрос», было слишком много общего, чтобы я был расположен признать независимую Польшу в Люблинском комитете.

Я сказал гг. Беруту, Моравскому и Жимерскому, что французское правительство было готово направить офицера Кристиана Фуше для урегулирования на контролируемой ими территории практических вопросов, интересующих французскую сторону, в частности, по нашим военнопленным. Мы не были против присутствия в Париже члена их организации, который мог бы заниматься аналогичными делами, если бы в этом была необходимость. Но мы имели официальные отношения, как и почти все союзники, с польским правительством, находящимся в Лондоне, и мы не предусматривали подписания ни соглашения, ни протокола, ни обмена дипломатическими представителями с Комитетом освобождения. Я должен сказать, что г-н Осубка-Моравский после этого заявил, не без достоинства, что в таком случае лучше было бы отложить поездку Фуше в Люблин. «Как вам будет угодно!» — ответил я. После чего посетители отбыли.

Между тем, по моему приглашению, ко мне прибыли гг. Аверелл Гарриман, посол Соединенных Штатов, и Джон Бальфур, поверенный в делах Великобритании. Я считал необходимым поставить их в известность обо всем, происходящем между нами и советской стороной, и информировать их о том, что мы не признали Люблинский комитет. Казалось, они были удовлетворены этим. Гарриман, тем не менее, сказал мне: «Что касается нас, американцев, то мы приняли решение доверять Москве». С одной стороны, услышав об этом, а с другой стороны, зная, что дал мне понять Сталин относительно изменения позиции США и Британии в «польском вопросе», я предложил обоим дипломатам сообщить от моего имени гг. Рузвельту и Черчиллю, что если когда-либо они изменят свое отношение к этой проблеме, то я ожидаю, что они предупредят меня об этом так же незамедлительно, как я всегда поступаю по отношению к ним.

В течение этого дня, посвященного дипломатическому фехтованию, был один волнующий час, когда я произвел смотр летчиков полка «Нормандия-Неман». Сначала мы договорились с русскими, что я проинспектирую полк в районе Инстербурга, где он действовал. Но, как и во время путешествия Баку — Москва, наши союзники попросили меня отказаться от полета в связи с плохой погодой. С другой стороны, поездка туда и обратно по железной дороге заняла бы три дня и три ночи. Тогда Сталин, узнав об этом, дал приказ привезти в Москву на поезде весь полк. Так я смог поприветствовать этот прекрасный полк — единственные вооруженные силы Запада, сражавшиеся на русском фронте, — и познакомиться с каждым из них, столь доблестно служившим делу победы. Я воспользовался их личным присутствием, чтобы наградить многих из полка, а также русских генералов и офицеров, приехавших с фронта по этому случаю.

Когда нам нужно было отправляться на обед, который давал Сталин, переговоры по-прежнему находились на мертвой точке. До последнего момента русские настойчиво пытались получить от нас, по меньшей мере, коммюнике об установлении официальных отношений между французским правительством и Люблинским комитетом, которое было бы опубликовано одновременно с сообщением о заключении франко-русского договора. Мы не пошли на это. Если я был полон решимости не возлагать на Францию ответственность за порабощение польского народа, то не потому, что питал иллюзии насчет практических последствий этого отказа. Совершенно ясно, что у нас не было средств помешать СССР выполнить свой план, чему будут попустительствовать Америка и Великобритания. Однако, хотя Франция в настоящее время имела мало политического веса, в будущем позиция, которую она заняла сейчас, могла стать решающей. Будущее длится долго. Однажды может произойти все, что угодно, и акт во имя сохранения чести и достоинства может в итоге обернуться хорошим размещением политического капитала.

Сорок человек русских — народные комиссары, дипломаты, генералы, чиновники высокого ранга, — все в блестящей военной форме, собрались в зале Кремля, куда вошла и французская делегация. Присутствовали также посол Соединенных Штатов и британский поверенный в делах. Мы поднялись по монументальной лестнице, вдоль которой висели те же картины, что и при царе. На них были изображены ужасающие сюжеты: битва на Иртыше, Иван Грозный, убивающий своего сына, и т. д. Маршал пожал всем руки и провел гостей в обеденный зал. Стол ослеплял немыслимой роскошью, был подан потрясающий обед.

Сталин и я сидели рядом и урывками переговаривались. Г-н Подзеров и г-н Лалуа дословно переводили реплики по мере ведения разговора. Наш разговор касался военных действий на настоящий момент, жизни, которую мы оба вели при исполнении наших обязанностей, нашей оценки врагов или союзников. О договоре речь не шла. Правда, маршал равнодушным тоном спросил, какое впечатление произвели на меня люди из Люблинского комитета, на что я ответил, что они показались мне действенной организацией, но никак не выразителем надежд и чаяний свободной Польши. Сталин вел прямые и простые разговоры. Он старался казаться простым человеком с зачатками культуры, произнося по поводу сложнейших проблем суждения, полные нарочито примитивного здравомыслия. Он ел все подряд и много и наливал себе по полному бокалу крымского вина, перед ним ставили все время новые бутылки. Сквозь маску добродушия в Сталине был виден беспощадный боец. Впрочем, русские, сидевшие вокруг стола, были напряжены и внимательно за ним наблюдали. С их стороны в отношении Сталина читались явные подчинение и страх, с его — молчаливая и бдительная властность, такими виделись со стороны отношения главного советского политического и военного штаба с этим руководителем, по-человечески одиноким.

Вдруг картина изменилась. Настал час тостов. Сталин стал разыгрывать потрясающую сцену. Во-первых, он произнес теплые слова в честь Франции и любезные — в мой адрес. Я ответил в том же духе в адрес его и России. Затем он поприветствовал Соединенные Штаты и президента Рузвельта, потом Англию и г-на Черчилля и выслушал с серьезным видом ответы Гарримана и Бальфура. Он выказал уважение Бидо, Жуэну, каждому из присутствующих французов, французской армии, полку «Нормандия-Неман». Выполнив все эти формальности, он приступил к главному театрализованному действу.

Тридцать раз Сталин поднимался, чтобы выпить за здоровье присутствующих русских. Каждый раз он поднимал тост за одного из них. Молотов, Берия, Булганин, Ворошилов, Микоян, Каганович и т. д., народные комиссары, были первыми, к кому обратился маршал, которого здесь называли Хозяин. Затем он перешел к генералам и чиновникам. Говоря о каждом из них, Сталин с пафосом указывал на его заслуги и его должность. При этом он постоянно превозносил величие России. Например, он восклицал в адрес командующего артиллерией: «Воронов! За твое здоровье! Ведь ты отвечаешь за развертывание на полях сражений наших артиллерийских установок. Благодаря этим установкам мы крушим врага вдоль и поперек по всей линии фронта. Давай! Смелей со своими пушками!» Обращаясь к начальнику штаба Военно-морского флота: «Адмирал Кузнецов! Не все знают, на что способен наш флот. Потерпи! Однажды мы покорим все моря!» Окликнув авиаконструктора Яковлева, разработавшего прекрасный истребитель «Як»: «Приветствую тебя! Твои самолеты прочесывают небо. Но нам нужно еще больше самолетов и еще лучше! Тебе их делать!» Иногда Сталин смешивал похвалу с угрозой. Он взялся за Новикова, начальника штаба Военно-воздушных сил: «Ты применяешь в деле наши самолеты. Если ты их применяешь плохо, ты знаешь, что тебя ждет!» Указывая пальцем на одного из своих помощников, он сказал: «Вот он! Начальник тыла. Его задача доставлять на фронт технику и людей. Пусть постарается как надо! А то повесим, как это у нас в стране принято». В конце каждого тоста Сталин кричал: «Иди сюда!» каждому, к кому он обращался. Тот, встав с места, подбегал, чтобы чокнуться своим бокалом с бокалом маршала, под взглядами других русских, напряженных и молчаливых.

Эта трагикомичная сцена была разыграна с целью произвести впечатление на французов, выставить напоказ советскую мощь и власть того, кто всем здесь управлял. Присутствуя при этом, я менее чем когда-либо был склонен участвовать в жертвоприношении Польши. После обеда в салоне я холодно рассматривал целый сонм настойчивых дипломатов, сидящих вокруг Сталина и меня: Молотов, Деканозов и Богомолов — с одной стороны, Бидо, Гарро и Дежан — с другой. Русские опять начали обсуждать вопрос о признании Люблинского комитета. Но, поскольку для меня он уже был решен и я дал это понять, очередная дискуссия по этой проблеме казалась мне бессмысленной. Более того, зная склонность мастеров дипломатии вести переговоры несмотря ни на что, даже в ущерб политическим целям, я опасался, что в пылу этого затянувшегося совещания наша команда сделает пагубные уступки по условиям желанного для русских договора. Конечно, исход дела был необратим, поскольку я принял решение, но было бы досадно, если бы французская делегация продемонстрировала недостаточную сплоченность.

Поэтому я подчеркнуто делал вид, что не заинтересован в обсуждении, проводимом этим ареопагом[52]. Видя это, Сталин поднял ставку. «Ах, эти дипломаты, — воскликнул он, — такие болтуны! Чтобы заставить их замолчать, есть только одно средство: расстрелять их из пулемета. Булганин! Принеси один!» Затем, оставив переговаривающихся, окруженный многочисленными помощниками, он повел меня в соседний зал посмотреть советский пропагандистский фильм, снятый в 1938. Фильм довольно наивный, в нем показывали, как немцы предательски напали на Россию. Но вскоре подъем русского народа, храбрость его армии и доблесть его генералов заставили их отступить. Затем немцы в свою очередь были захвачены. После этого по всей Германии началась революция. Она победила в Берлине, где на развалинах фашизма и благодаря помощи Советов началась эпоха мира и процветания. Сталин смеялся, хлопал в ладоши. «Я боюсь, — сказал он, — что конец этой истории не нравится господину де Голлю». Я возразил, немного раздраженный: «Ваша победа в любом случае мне нравится. Кроме того, между вами и немцами в начале настоящей войны все происходило не так, как в фильме».

Между тем, я подозвал к себе Жоржа Бидо и спросил его, готовы ли Советы подписать договор. Министр иностранных дел ответил мне, что все зависело от нашего согласия на подписание совместного заявления французского правительства и Польского комитета, заявления, которое должно было быть опубликовано одновременно с коммюнике по поводу франко-русского договора. «В таком случае, — заявил я Бидо, — бесполезно и неприлично бесконечно затягивать переговоры. Я должен прекратить их». В полночь фильм закончился и зажегся свет, я встал и сказал Сталину: «Я оставляю Вас. Я уезжаю тотчас же поездом. Не знаю, как благодарить Вас и советское правительство за то, какой прием Вы оказали нам в Вашей мужественной стране. Мы обменялись информацией о наших точках зрения, мы достигли согласия в основном: Франция и Россия будут вместе продолжать войну до полной победы. До свидания, господин маршал!» Сталин сначала, казалось, не понял. «Оставайтесь, — прошептал он, — сейчас будет другой фильм». Но я уже протянул ему руку, он пожал ее и дал мне уйти. Я пошел к двери, прощаясь с присутствующими, у которых был ошеломленный вид.

Прибежал бледный г-н Молотов и проводил меня до машины. Ему я тоже выразил удовлетворение моим пребыванием в России. Он что-то невнятно проговорил, не пытаясь скрыть свое замешательство. Вне всякого сомнения, советский министр был глубоко огорчен провалом замысла, который так упорно пытался осуществить. Теперь же для смены тактики у него оставалось слишком мало времени до отъезда французов. Признание Люблинского комитета Парижем явно не удалось. Да и помимо этого, при сложившемся положении вещей, была большая вероятность того, что де Голль вернется во Францию, не заключив договора. Каковы будут последствия такого завершения дела? И не его ли Сталин обвинит в неудаче? Я же, приняв твердое решение взять над ним верх, спокойно возвращался в посольство Франции. Видя, что Бидо не последовал за мной, я послал за ним с приглашением вернуться. Мы оставили Гарро и Дежана, они могли вести разговор о возможных контактах, полезных, но ни к чему нас не обязывающих.

В глубине души я не сомневался в исходе дела. Действительно, к 2 часам утра прибыл Морис Дежан с отчетом о новых условиях. После длительной беседы Сталина с Молотовым русские объявили, что касательно отношений Парижа с Люблинским комитетом они готовы удовлетвориться подписанием более нейтрального текста заявления. Тогда Гарро и Дежан предложили такую редакцию текста: «По соглашению между французским правительством и Польским комитетом национального освобождения, г-н Кристиан Фуше[53] направляется в Люблин, г-н X… направляется в Париж». На это г-н Молотов заметил, что «если генерал де Голль примет такое решение по «польскому вопросу», франко-русский договор будет подписан немедленно».

Я, разумеется, отказался от любого упоминания о «соглашении» между нами и Люблинским комитетом. Единственная новость, соответствующая действительности и политике Франции, будет заключаться в следующем: «Майор Фуше прибыл в Люблин». Дежан сообщил это Молотову, который, снова переговорив со Сталиным, дал нам знать, что он удовлетворен нашим предложением. Однако он упорствовал касательно даты публикации сообщения о приезде Фуше в Люблин. Советский министр настаивал, что это должно быть сделано одновременно с объявлением о подписании франко-русского договора, то есть через двадцать четыре часа. Но именно этого совпадения по времени я как раз стремился избежать, о чем категорически ему заявил. Наступило уже 10 декабря, день подписания договора, а приезд Фуше в Галицию будет объявлен самое раннее 28 числа. На этом мы и договорились.

Тем временем Бидо отправился в Кремль для подготовки с нашими партнерами окончательного текста договора. Когда мне передали текст, я полностью его одобрил. В нем было оговорено, что обе стороны брали на себя обязательство продолжать войну до полной победы, не заключать сепаратный мир с Германией и впоследствии совместно разработать меры для предотвращения возникновения новой угрозы со стороны Германии. Было также указано, что обе страны будут участвовать в создании Организации Объединенных Наций. Срок действия договора составлял двадцать лет.

Мне сообщили, что последние приготовления к подписанию договора проходили в комнате соседней с теми, где продолжали находиться приглашенные на званый вечер. В эти тяжелые часы Сталин постоянно был в курсе переговоров и решал вопросы по мере их возникновения. Но это не мешало ему обходить залы, беседовать, говорить тосты и выпивать со всеми. В частности, его вниманием был отмечен полковник Пуйад, командующий полком «Нормандия-Неман». В конце концов мне сообщили, что все готово для подписания договора, которое должно было состояться в кабинете г-на Молотова. Я прибыл туда в 4 часа утра.

Церемония подписания прошла с некоторой торжественностью, молча и без всяких просьб работали русские фотографы. Министры иностранных дел обеих стран, окруженные двумя делегациями, подписали экземпляры договора, составленные на французском и русском языках. Сталин и я держались позади них. «Таким образом, — сказал я ему, — вот договор и ратифицирован. В этом плане, я надеюсь, Вы можете больше не беспокоиться». Затем мы пожали друг другу руки. «Это нужно отметить!» — воскликнул маршал. Мгновенно были накрыты столы, и начался ужин.

Сталин показал прекрасную игру. Спокойным голосом он сделал мне комплимент: «Вы хорошо держались. В добрый час! Я люблю иметь дело с человеком, который знает, чего хочет, даже если его взгляды не совпадают с моими». По контрасту с неприятной сценой, которую он разыграл за несколько часов до этого, поднимая нарочито пышные тосты за своих соратников, теперь Сталин говорил обо всем отстранение и равнодушно, как будто рассматривал всех прочих, войну, Историю и себя самого с безмятежных высот. «В конце концов, — говорил он, — победителем оказывается только смерть». Он жалел Гитлера: «Несчастный человек, ему не выпутаться». На мое приглашение; «Приедете ли Вы к нам в Париж?» — он ответил: «Как это сделать? Ведь я уже стар. Я скоро умру».

Он поднял бокал в честь Франции, «которая теперь имела решительных, несговорчивых руководителей и которой он желал быть великой и сильной, потому что России нужен великий и сильный союзник». Наконец, он выпил за Польшу, хотя в зале не было ни одного поляка, как будто хотел показать мне свои намерения. «Цари, — сказал он, — вели плохую политику, когда хотели властвовать над другими славянскими народами. У нас же новая политика. Пусть славяне везде будут свободны и независимы! Так они станут нашими друзьями. Да здравствует Польша — сильная, независимая, демократическая! Да здравствует дружба Франции, Польши и России!» Он посмотрел на меня: «Что Вы об этом думаете, г-н де Голль?» Слушая Сталина, я мысленно измерял пропасть, которая в СССР разделяла слова и дела. Я ответил: «Я согласен с тем, что г-н Сталин сказал о Польше», и подчеркнул еще раз: «Да, я согласен с тем, что он сказал».

Прощание вылилось, как это любил Сталин, в излияния. «Рассчитывайте на меня», — заявил он. «Если у Вас или у Франции возникнет в нас нужда, мы разделим с Вами все вплоть до последнего куска хлеба». Внезапно, увидев рядом с собой Подзерова, русского переводчика, который присутствовал на всех переговорах и переводил все речи, маршал резко сказал ему с мрачным видом: «А ты слишком много знаешь! Очень хочется отправить тебя в Сибирь». Я вышел из комнаты со своими сотрудниками. Обернувшись на пороге, я увидел Сталина, сидящего в одиночестве за столом. Он опять принялся за еду.

Наш отъезд из Москвы состоялся в то же утро. Обратный путь опять лежал через Тегеран. В дороге я задавал себе вопрос: как общественное мнение во Франции воспримет договор с Кремлем, принимая во внимание изменения, происшедшие во франко-русском альянсе, и пропагандистскую войну против коммунизма, сильно повлиявшую на наши отношения. Во время пребывания в Тегеране мне был дан первый знак. Посол Лекюйер представил мне французскую колонию, впервые сплотившуюся в едином порыве, тогда как во время моих предыдущих визитов в 1941 и 1942 она разделялась во мнениях. Там, как затем и везде, самым сильным чувством было ощущение успеха.

Следующим этапом был город Тунис, где беем во дворце Бардо был дан большой прием в мою честь. Рядом с этим мудрым властителем, встречаясь с высокопоставленными тунисцами во дворце, полном воспоминаний о славном историческом прошлом, я увидел, как проявило себя молодое тунисское государство. Государственный строй, подготовленный нашим протекторатом, вскоре при поддержке Франции уже мог бы держаться на собственных крыльях. 16 декабря мы уже были в Париже.

Там все были полностью удовлетворены подписанием договора. Общественность видела в этом знак нашего возвращения в ряды великих держав. Политические круги расценивали подписание договора как звено в цепи, связывающей Объединенные Нации. Некоторые мастера — или маньяки — политических махинаций нашептывали, что договор стоило бы подкрепить соглашением по поводу французской коммунистической партии, относительно снижения ее активности в политической и общественной борьбе и ее участия в восстановлении страны. В целом, по различным причинам, мнение о договоре с Москвой было везде положительным. Консультативная ассамблея также дала ему высокую оценку. 21 декабря Бидо открыл прения докладом по условиям договора. Я выступил с заключительным словом, продемонстрировав «какой была раньше, какой является сейчас и какой будет идея франко-русского альянса, который мы только что заключили».

Однако всеобщая эйфория не могла отвлечь мои мысли от тех осложнений, которые я предугадал в ходе ведения переговоров в Москве. Следовало ожидать, что СССР, США и Великобритания заключат между собой сделку, в которой вполне могли пострадать права Франции, свобода народов и равновесие в Европе. Действительно, в начале января, без какого-либо уведомления по дипломатическим каналам Франции, англо-американская пресса объявила, что со дня на день состоится конференция гг. Рузвельта, Сталина и Черчилля. Эта «тройка» решит, что делать с Германией после того, как Рейх «безоговорочно капитулирует», выработает свою политику относительно народов Центральной Европы и стран Балканского полуострова и, наконец, проведет подготовку к созыву Ассамблеи для создания Организации Объединенных Наций.

То, что Францию не пригласили на это совещание, было мне, вне всякого сомнения, неприятно, но нисколько меня не удивило. Какие бы ни были наши успехи на пути, ведущем Францию к достойному ее положению на международной арене, я слишком хорошо знал, откуда нам пришлось начинать, чтобы считать, что мы уже достигли цели. Впрочем, решение «большой тройки» о нашем исключении из игры, по всей видимости, должно было иметь внешнее проявление, что сыграло бы нам на руку. Ведь ситуация уже была такова, что Францию не могли больше держать в стороне от готовящихся действий. Что бы гг. Рузвельт, Сталин и Черчилль ни решили по поводу Германии и Италии, для осуществления своих решений они будут вынуждены спросить согласия генерала де Голля. Что же касалось Вислы, Дуная и Балкан, то США и Великобритания, вне всякого сомнения, оставят их в распоряжение Советов. Но тогда весь мир заметит связь между отстранением Франции от решения мировых проблем и новым расколом Европы. Я решил, что наконец-то настало время заявить, что Франция больше не допустит подобного обращения с ней, и решил воспользоваться этой исключительной возможностью.

По правде говоря, из «большой тройки» только один был против нашего присутствия. Чтобы дать нам это понять, британцы и русские воспользовались официальными каналами информации. Я, естественно, не верил, что маршал Сталин, знающий мою позицию в «польском вопросе», и г-н Черчилль, явно рассчитывающий получить от своих партнеров карт-бланш на Востоке, горячо настаивали на том, чтобы генерал де Голль принимал в этом участие. Однако я не сомневался, что недвусмысленный отказ сотрудничать с нами исходил от президента Рузвельта. Он сам, впрочем, счел своим долгом объясниться. Он направил в Париж с этой целью в качестве «специального представителя» своего первого советника и личного друга Гарри Хопкинса.

Он прибыл за несколько дней до открытия Ялтинской конференции. Я принял его 27 января. Хопкинс, в сопровождении посла Кеффри, имел задание заставить нас «проглотить пилюлю». Но так как он был умным и дипломатичным человеком, то начал с главного и попросил разрешения приступить к фундаментальному вопросу франко-американских отношений. Именно так на самом деле возможно было развеять недоразумения. Хопкинс объяснился очень откровенно. Он сказал: «Между Парижем и Вашингтоном существуют затруднения. Однако война близится к концу. Будущее мира в определенной степени будет зависеть от взаимодействия Соединенных Штатов и Франции. Как помочь выйти их отношениям из того тупика, в котором они находятся?»

Я спросил Хопкинса, какова была, по мнению Америки, причина плохих отношений между двумя странами. «Причина эта, — ответил он мне, — прежде всего в том, что мы были ошеломлены и разочарованы, когда мы увидели в 1940 разгром Франции, а затем ее капитуляцию. Тот образ силы и мужества, который давно сложился у нас в отношении Франции, был разрушен в одно мгновение. Добавьте к этому следующее: те из крупных французских политических и военных деятелей, каждому из которых мы в свое время выказывали доверие, потому что для нас они символизировали ту Францию, в которую мы верили, не повели себя — и это меньшее, что можно сказать, — соответственно нашим ожиданиям. Не ищите других скрытых причин такого отношения моего правительства и народа к Вашей стране. Полагая, что Франция больше не та, какой была, мы не убеждены, что она может играть одну из ведущих ролей в послевоенном мире».

«Да, это верно, появились Вы, генерал де Голль, вокруг Вас сформировалось французское Сопротивление, силы которого вступили в борьбу с нашим общим врагом, вся Франция восторженно приветствует Вас и признает Ваше правительство. Но поскольку у нас вначале не было никаких оснований верить в это чудо, а затем Вы сами стали живым доказательством нашей ошибки, и, наконец, поскольку Вы не церемонились с нами, до сегодняшнего дня мы не очень благосклонно относились к Вам. Но мы воздаем должное тому, что Вы сделали, и рады видеть, как возрождается Франция. Однако как мы можем забыть то, что пережили из-за нее? С другой стороны, зная политическую неустойчивость, подтачивающую французское государство, какие могут быть у нас основания думать, что генерал де Голль еще долго будет в состоянии возглавлять страну? Разве мы не имеем права с осторожностью относиться к тому, что можно ожидать от Франции в деле несения вместе с нами ответственности за завтрашний мир?».

Слушая Гарри Хопкинса, я как будто вновь слышал слова президента Рузвельта, которые он сказал мне о Франции в Вашингтоне, за шесть месяцев до этих событий. Но тогда еще не было Освобождения. Я сам и мое правительство располагались в Алжире. У американцев еще оставался предлог, чтобы усомниться в настроениях во французской метрополии. Теперь же все прояснилось. Всем было известно, что наш народ принимал участие в борьбе и хотел принять участие в победе, все могли определить, чего стоила наша возрождающаяся армия. Я укрепился в Париже, и народ горячо поддержал меня. Но убедило ли это США в том, что Франция способна вновь стать великой державой? Действительно ли они хотели ей в этом помочь? Вот какие вопросы, с французской точки зрения, решали настоящее и будущее наших отношений с Америкой.

Я заявил специальному посланнику президента Рузвельта: «Вы уточнили почему, по Вашему мнению, ухудшились наши отношения. Я объясню Вам, что с нашей стороны привело к такому же результату. Опустим эпизодические и маловажные трения, связанные с ненормальными условиями, в которых развивался наш союз. Для нас главное заключается в следующем: при той смертельной опасности, в которой мы, французы, находимся с начала века, у нас не сложилось впечатление, что США считают свою судьбу связанной с судьбой Франции, что они хотят видеть ее великой и сильной, что они делают все, что могли бы, если бы хотели ей помочь остаться или вновь стать таковой. Может быть, действительно мы этого не стоим. В этом случае Вы правы. Но, возможно, мы снова поднимемся во весь рост. И тогда вы поймете, что ошибались. В любом случае, такое отношение заставляет нас отдалиться от вас».

Я напомнил, что несчастье 1940 было конечным результатом тяжких испытаний, обрушившихся на французов. Однако во время Первой мировой войны Соединенные Штаты вмешались лишь после трех лет борьбы, в которой мы изнемогали под ударами немецких агрессоров. США вступили в войну только потому, что их торговля страдала от немецких подлодок, и сначала попытались добиться компромиссного мира, при котором Франция не возвратила бы себе даже Эльзас и Лотарингию. После поражения Рейха американцы отказали Франции в гарантиях безопасности, которые ей официально пообещали, попытались надавить на нее, чтобы заставить отказаться от территориальных завоеваний и причитающихся ей репараций, и, наконец, оказали Германии всю необходимую помощь для восстановления ее мощи. «Результатом, — сказал я, — стал Гитлер».

Я напомнил о позиции невмешательства, которую выдерживали Соединенные Штаты, когда Третий рейх предпринял попытку подчинить Европу; о нейтралитете, которым они отгородились, когда Франция просила помощи и была разгромлена в 1940; об официальном отказе Франклина Рузвельта в ответ на призыв французского правительства, тогда как было бы достаточно простого обещания помощи, неофициального и неопределенного, чтобы подтолкнуть нашу государственную власть продолжать войну; о поддержке, длительное время оказываемой Вашингтоном французским руководителям, подписавшим капитуляцию, и грубых отказах тем, кто продолжал бороться. «Правда, — добавил я, — вы были вынуждены вступить в войну, потому что в Перл-Харборе японцы, верные союзники немцев, отправили на дно ваши корабли. Колоссальные усилия, которые вы предпринимаете с тех пор, сейчас обеспечивают победу. Будьте уверены, что Франция высоко это ценит. Она никогда не забудет, что без вас ее освобождение было бы невозможно. Тем не менее, пока Франция еще не достигла своего былого могущества, она не может не видеть, что Америка считает ее союзником «второго сорта». Доказательством этого служит тот факт, что Вашингтон поставляет вооружение французской армии в ограниченных количествах. Другим доказательством этого служит то, что Вы сами только что мне сказали».

«Вы разъяснили, — заметил г-н Гарри Хопкинс, — проблемы прошлого резко, но точно. Теперь Америка и Франция стоят перед лицом будущего. Еще раз поговорим о том, как быть, чтобы отныне они действовали вместе и при полном взаимном доверии?» — «Если таковы, — ответил я, — намерения Соединенных Штатов, то я не могу понять, как они берутся вершить судьбу Европы без Франции. Я тем более не могу это понять, что, постаравшись не допустить ее к предстоящим переговорам «большой тройки», они должны будут повернуться к Парижу, чтобы получить его согласие на принятое решение».

Гг. Хопкинс и Кеффри согласились с этим. Они заявили, что их правительство придает очень большое значение участию Франции в Европейской комиссии в Лондоне на равных условиях с США, СССР и Великобританией. Они даже добавили, что в вопросе о Рейнской области Соединенные Штаты были более расположены, чем оба других союзника, урегулировать проблему, как этого хотели мы. По данному пункту я заметил, что вопрос о Рейне не будет решаться США, СССР или Великобританией. Решение, если таковое имелось, могло быть найдено только Францией и Германией. Обе страны долго искали его в борьбе, завтра они, возможно, найдут его в результате мирных переговоров.

В заключение беседы я сказал обоим посланникам: «Вы пришли от имени президента Соединенных Штатов с тем, чтобы прояснить со мной суть наших отношений. Я думаю, что мы это сделали. У французов сложилось впечатление, что вы больше не рассматриваете величие Франции как необходимое для всего мира и для вас. Отсюда та холодность, что вы чувствуете в отношениях с нами и даже в этом кабинете. Если вы желаете, чтобы отношения Америки и Франции строились на другой основе, то от вас зависит, как сделать все необходимое для этого. В ожидании вашего выбора я передаю президенту Рузвельту мои дружеские приветствия накануне конференции, на которую он едет в Европу».

В то время как «большая тройка» собиралась в Ялте, я счел необходимым публично напомнить им о Франции на тот случай, если они о ней забыли. 5 февраля, выступая по радио, я высказал такое предупреждение: «Что касается определения условий будущего мира, мы дали понять нашим союзникам, что Франция, несомненно, не возьмет на себя абсолютно никаких обязательств по тем вопросам, в обсуждении которых она непосредственно не участвовала и не принимала решений на правах, равных с другими союзниками… Я уточняю, что присутствие французских вооруженных сил вдоль всего Рейна, отделение территории на левом берегу реки и Рурского бассейна от будущего немецкого государства, независимость польского, чехословацкого, австрийского и балканских народов являются условиями, которые Франция считает важнейшими… Мы не обеспокоены тем, как мы сможем их обеспечить, потому что нас 100 миллионов человек, объединившихся под французским флагом, в непосредственной близости от интересующих нас целей».

12 февраля «большая тройка», закончив совещание, опубликовала коммюнике, обнародовавшее принципы будущего послевоенного мира, относительно которых они договорились. В нем было заявлено, что война должна продолжаться до полной и безоговорочной капитуляции Рейха, что три великие державы оккупируют его территорию и при этом каждая займет определенную зону, что управление и контроль над Германией будут осуществляться военной комиссией, сформированной из главнокомандующих союзных стран и располагающейся в Берлине. Но, согласно коммюнике, Франция приглашалась присоединиться к Америке, Великобритании и России и оккупировать зону на немецкой территории, а также стать четвертым членом военного правительства Германии. С другой стороны, коммюнике подтверждало намерение «большой тройки» распустить все немецкие вооруженные силы, уничтожить навсегда как таковой штаб немецкой армии, покарать военных преступников и, наконец, заставить Германию заплатить, насколько это возможно, репарации в счет причиненного ею ущерба.

Для поддержания на планете мира и безопасности должна быть создана «общая международная организация». С этой целью предполагалось созвать 25 апреля в Сан-Франциско конференцию всех подписавших Атлантическую Хартию государств, на которой в основу будущей «организации» будут положены принципы, определенные на конференции в Думбартон-Оксе. Хотя Франция не принимала участия в этой конференции, в коммюнике было оговорено, что с ней вскоре проведут консультации три «великие державы», чтобы вместе выработать окончательный вариант принципов будущей организации, это означало, что Франция будет вместе с ними заседать в Совете Безопасности.

В коммюнике также содержалась «Декларация об освобожденной Европе». Речь шла, на самом деле, о Венгрии, Румынии и Болгарии, которые были заодно с Германией, а теперь их оккупировала Советская Армия. Декларация провозглашала право этих народов на самоопределение, восстановление демократии, свободные политические выборы, на основе которых начнут работу правительства, но не уточняла практических мер, необходимых для осуществления этих принципов, что фактически означало предоставление возможности советским оккупационным властям осуществлять управление по своему усмотрению. Три великие державы выражали свою надежду на то, что «правительство Французской Республики захочет присоединиться к ним для осуществления предложенной программы».

«Большая тройка» сообщала, наконец, что они «договорились» по «польскому вопросу». Они решили, что границей Польши на востоке будет «линия Керзона», на севере и на западе «ее территория будет значительно расширена». Правительство «национального единства», как его назвали, должно быть сформировано «на основе Временного правительства, уже действующего в стране», то есть Польского комитета национального освобождения, называемого также Люблинским комитетом. Конечно, указывалось, что он будет расширен «за счет включения в его состав демократических руководителей, проживающих в Польше и за рубежом». Но, поскольку о правительстве в Лондоне речи не шло, состав будущего правительства Польши, принципы государственной власти совершенно не уточнялись и не предусматривался никакой контроль со стороны Запада, можно было не сомневаться, какого рода правительство получит Польша. То же сообщалось и касательно власти, устанавливаемой в Югославии. Хотя по поводу этой страны коммюнике «большой тройки» говорило о ратификации уже избранного правительства некоей будущей Национальной ассамблеей, в действительности безусловно признавалась диктатура Тито. Таким образом Сталин получил все, что требовал по Восточной Европе, поэтому и только поэтому Франция не была — и не без основания — приглашена для выработки этих решений.

В течение того же дня, когда руководители американского, британского и советского правительств опубликовали свое коммюнике, посол Джефферсон Кеффри передал мне по их поручению два сообщения. Первое было адресованным Франции официальным приглашением присоединиться к трем союзникам для обсуждения вопросов по Германии. Во втором, приписывающем «обстоятельствам» неучастие Франции в обсуждении условий «Декларации об освобожденной Европе», выражалась надежда, что французское правительство, тем не менее, согласится взять на себя вместе с тремя другими союзниками обязательства, вытекающие из данной декларации. Одновременно г-н Кеффри вручил меморандум, адресованный мне президентом Соединенных Штатов от имени «большой тройки». Президент просил Францию вместе с США, Великобританией, СССР и Китаем на предстоящей конференции Объединенных Наций принять участие в консультациях между правительствами этих стран по окончательному определению принципов, сформулированных в Думбартон-Оксе, на которых будет строиться новая международная организация.

В целом, если на наш взгляд факт проведения тремя союзниками Крымской конференции без нас оставался недопустимым, то, напротив, шаги, предпринимаемые ими сегодня, нельзя было считать неуважительными. Конечно, многие из их решений могли показаться нам пагубными, а предложения, которые они доводили до нашего сведения, необходимо было тщательно изучить до того, как мы могли бы дать им ход. Но по основным пунктам данные извещения нас вполне удовлетворяли. Такое мнение сложилось у меня 12 февраля, когда я знакомился с документами, переданными г-ном Кеффри.

Однако во второй половине дня посол вновь испросил у меня аудиенции. Он принес мне личное послание президента Рузвельта. Последний сообщал о своем желании встретиться со мной. Он сам назначал место нашей встречи — город Алжир. Если я соглашусь приехать туда, он мог бы уточнить также и дату встречи.

Приглашение Рузвельта показалось мне неуместным. Г-ну Гарри Хопкинсу, который передал приглашение для получения ответа в течение его пребывания в Париже, Жорж Бидо дал понять, что направлять его не стоило. Встречаться с президентом накануне конференции, против моего присутствия на которой он возражал, мне действительно не подобало. Тем более, что мой визит не давал практически никаких преимуществ Франции, так как решения Ялтинской конференции были уже приняты, но, напротив, мог произвести впечатление, что я одобрял все, что было на ней оговорено. А мы были против авторитарного режима, навязываемого не только Венгрии, Румынии и Болгарии, присоединившимся к Германии, но также Польше и Югославии, которые были нашими союзниками. К тому же я подозревал, что по некоторым вопросам, связанным с Сирией, Ливаном и Индокитаем, напрямую интересовавшим Францию, члены «большой тройки» заключили между собой какое-то соглашение, несовместимое с нашими интересами. Если у Рузвельта была положительная причина желать видеть де Голля, то почему он не допустил его приезда в Крым?

И потом, на каком основании американский президент приглашал французского президента совершить к нему визит в город, находящийся на территории Франции? В начале ноября я приглашал его на встречу со мной в Париж. Хотя тогда он и не приехал на нее, он мог бы сделать это сейчас или попросить меня выбрать место для встречи. Но как я мог принять приглашение приехать в пункт на французской территории от главы иностранного государства? Может быть, для Франклина Рузвельта Алжир не являлся территорией Франции, но тогда было нелишне напомнить ему об этом. Более того, президент США во время поездки по арабским странам Востока приглашал для встреч на борт своего линкора, стоящего на якоре в территориальных водах этих стран, королей и глав этих государств, включая президентов Сирийской и Ливанской республик, которые являлись подмандатными территориями Франции. Таким образом Рузвельт предполагал принять генерала де Голля на том же корабле и на тех же условиях. Я считал, что, каково бы ни было на данный момент соотношение сил, такое поведение переходило все границы. Суверенитет и достоинство любой великой нации должны быть незыблемы. Я нес ответственность за суверенитет и достоинство Франции.

Посоветовавшись с Кабинетом министров, я попросил 13 февраля г-на Джефферсона Кеффри сообщить от моего имени президенту Соединенных Штатов, что «мне не представлялось возможным прибыть в Алжир в данный момент и без подготовки и, соответственно, я не смогу, к моему большому сожалению, принять его там; что французское правительство пригласило его в ноябре совершить поездку в Париж и очень сожалеет, что он не смог тогда приехать, но мы всегда будем рады принять его в столице в любое удобное для него время. Если он намеревался во время своей поездки, тем не менее, сделать остановку в Алжире, то мы просим его не отказать в любезности предупредить нас об этом, чтобы мы могли направить генерал-губернатору Алжира необходимые инструкции и устроить все в соответствии с его пожеланиями».

Этот случай крайне взволновал мировое общественное мнение. Со своей стороны, я бы предпочел, чтобы его так не раздували. Но американские газеты постарались представить дело так, как будто генерал де Голль умышленно нанес президенту США оскорбление. Рузвельт не счел нужным скрывать свое разочарование. По возвращении в Вашингтон он опубликовал по поводу несостоявшейся встречи коммюнике, в котором прорывалась язвительность. В речи, произнесенной им 3 марта перед Конгрессом с отчетом о результатах Ялтинской конференции, он сделал прозрачный намек на де Голля, упомянув о «примадонне, которая из-за своего каприза кинозвезды пренебрегла полезной встречей». Со своей стороны, я ограничился передачей прессе сообщения с изложением фактов.

Едкие речи президента США могли, конечно, оскорбить меня. Но я был убежден в том, что в них проявилось скорее плохое настроение Рузвельта, нежели глубокое чувство, настраивавшее его против меня. Если бы он прожил дольше и если бы после победы мы нашли возможность полностью объясниться, то я уверен, что он понял бы меня и одобрил причины, которыми я руководствовался в моей деятельности как глава Франции в тот период. Что же до меня, то никакие инциденты не могли заставить меня недооценивать широту его взглядов, заслуги и смелость. Когда 12 апреля смерть оторвала его от выполнения гигантской задачи в тот самый момент, когда он был уже готов увидеть победоносное ее завершение, я от чистого сердца высказал в его память мое сожаление и мое восхищение.

Однако во Франции многие политические группировки, чтобы заявить о себе, не преминули неодобрительно высказаться о том, каким образом я воспринял «приглашение» приехать в Алжир. Изрядное число «политиков», сделавших своей профессией преподносить Рузвельта как непогрешимого борца за демократию и живущих в мире, достаточно далеком от интересов высшего порядка и национального достоинства, которым я подчинялся, было шокировано моим поведением. Коммунисты осуждали меня, потому что в моем поведении проявлялась сдержанность относительно чрезмерных уступок, которые были сделаны Рузвельтом Советам. Многие деловые люди были обеспокоены моим жестом, повлиявшим на перспективы взаимоотношений с американским деловым миром, они в целом были склонны признавать правоту иностранца, лишь бы он был богат и силен, и порицать то, что с французской стороны могло показаться решительным действием. В остальном же, несмотря на формальные предосторожности, все эти группы начали отходить от меня по мере того, как для них вырисовывалась вдалеке возможность возврата к сладостным играм в иллюзии и шельмование.

Соответственно, мне пришлось констатировать тот факт, что мое представление о ранге и правах Франции совершенно не разделялось многими из тех, кто влиял на общественное мнение. Для поддержания политики национального честолюбия я должен был меньше рассчитывать на голоса общественности, пишущие перья, авторитеты. Признаюсь, что я глубоко переживал начало разногласий, которые в ближайшем будущем, по мере возникновения затруднений, подвергнут опасности мои усилия.

Но то, что было уже достигнуто, оставалось в силе. Никакое сопротивление извне, никакие раздоры внутри страны не могли отныне помешать Франции вернуть ее ранг в мировой политике. В конце концов, Ялтинская конференция сама только что это доказала. Поскольку нас просили незамедлительно стать одним из членов ареопага, сформированного великими державами для решения участи их врагов и построения мира, это означало, что нас рассматривали как одну из основных воюющих держав, а вскоре как одного из победителей. В мировой политике вскоре ничто больше не будет напоминать нам ни о положении побежденной нации, в каком находилась Франция, ни о законности режима Виши, который все признавали. Успех действий, предпринятых 18 июня 1940, был гарантирован международным правом, обеспечен силой оружия и верой в душу французского народа. Наша цель была вскоре достигнута, потому что наши действия вдохновлялись той Францией, которая останется Францией для своих детей и для всего мира. Вот что было непреложной истиной, невзирая на понесенные утраты и демонстративное непризнание. А успех возможен, только если он опирается на истину.

Глава третья

Порядок

Как писал Бюффон[54], если стиль существует, то он проявляется только через порядок и движение, то же применимо и к политике. Порывистый ветер перемен дует над освобожденной Францией. Но в ней должен быть установлен порядок, иначе достигнутое ничего не стоит. Ведь так глубоки раны, нанесенные нашей стране, так мучительны условия жизни среди продолжающейся разрухи и войны, так велико потрясение всех основ: государства, семьи, традиций, что страна оказалась погруженной в состояние всеобъемлющего кризиса. Радость освобождения на мгновение скрыла от французов истинное положение вещей. После этого действительность казалась еще более горькой. Я же когда смотрю вдаль, то хорошо различаю лазурь неба. Но вблизи, когда вижу, как рождаются в горниле общественных конфликтов ужасающие элементы смуты, я кажусь себе Макбетом перед котлом ведьм.

Во-первых, не хватает всего самого необходимого для обеспечения жизненных потребностей французов. Сто двадцать калорий в день — вот все, что полагается по официальным нормам на пропитание каждого француза. Необходимые продукты сверх нормы нельзя найти нигде, кроме черного рынка, что, конечно, просто разорительно для населения и деморализует его. Поскольку нет шерсти, хлопка и совсем нет кожи, многие носят изношенную одежду и обувь на деревянной подошве. В городах нет отопления! Ведь весь уголь с шахт идет на нужды армии, железных дорог, электростанций, базовых отраслей промышленности, госпиталей. До частных лиц не доходит ничего. Таким образом, эта зима одна из самых суровых, когда-либо пережитых нами. В домах, цехах, конторах, школах все мерзнут. Газ и электричество подаются нерегулярно и только на час. В связи с тем, что поезда ходят редко, автобусы почти исчезли, поскольку бензин найти невозможно, у горожан рабочий день удлиняется за счет времени, которое они затрачивают на то, чтобы добраться до рабочего места в лучшем случае на велосипеде, чаще всего — пешком. Сельские жители не покидают свои деревни. Возврат к нормальной жизни затягивается и осложняется еще и тем, что 4 миллиона молодых людей мобилизовано, взято в плен, депортировано, угнано на работы в Германию, четверть населения покинула свои родные места и ютится в руинах и в бараках.

Эти трудности и лишения угнетают и выводят из равновесия французов, считавших, что после освобождения они прекратятся, как по волшебству. Тем не менее, близок день, когда неудовольствие утихнет. Предполагается, что военные действия прекратятся через несколько месяцев, сразу же после этого начнутся поставки импорта, мужчины, угнанные в Германию и мобилизованные на фронт, вернутся к работе, коммуникации понемногу будут восстановлены и снова развернется производство. Естественно, потребуются годы для того, чтобы вернуться к прежним условиям жизни, но, несмотря ни на что, виден свет в конце туннеля. По сравнению с пережитым, предстоящие испытания уже не будут настолько суровыми и долгими, чтобы поставить под угрозу будущее нашей страны. Однако они ухудшают обстановку, усугубляя глубокие социальные, моральные и политические потрясения, поразившие Францию.

Каждый день моей жизни посвящен поиску путей преодоления национального кризиса. Не то чтобы я погрузился в мелкие проблемы, прислушиваясь к жалобам и критике, что слышатся со всех сторон. Проникаясь, более чем кто-либо, ежедневными заботами населения, постоянно подстегивая власти, я, тем не менее, осознаю, что все проблемы, существующие на сегодняшний день, решить разом невозможно. Но если настоящее лишь вереница бедствий, то тем более нужно строить будущее. Для этого необходима особая политика. У меня есть такая политика, и я стараюсь, чтобы она соответствовала масштабам стоящей передо мной цели. Улучшить социальные условия жизни, чтобы возобновилось нормальное течение трудовой жизни, и ликвидировать базу подрывной деятельности. Подготовить все для того, чтобы, когда придет время, народ сказал свое слово, не допуская до этого ни малейшего подрыва моего авторитета. Обеспечить действие правосудия таким образом, чтобы все совершенные проступки быстро карались, чтобы партизаны прекратили репрессии против коллаборационистов и чтобы после исполнения приговоров ничего не мешало примирению. Дать свободу прессе, ликвидировав те печатные органы, которые служили врагу. Привести страну к экономическому и финансовому равновесию, всячески поощряя любое предпринимательство, но избегая излишней государственной опеки. Управлять, подавая излишнюю инициативу и рискуя создать острые ситуации во имя достижения цели. Вот как я хочу действовать.

Для меня ясно, что ставкой в войне является не только судьба наций и государств, но и условия человеческой жизни. И это естественно. Ведь война всегда вызывает социальные сдвиги в обществе. Те причины, что ее вызывают, и поводы, по которым она начинается, всегда прикрывают разногласия в материальной и духовной жизни людей. Победы Александра Великого были победами определенной цивилизации. Страстный порыв варваров сокрушил Римскую империю. Без Корана не было бы арабских завоеваний. Без Евангелия — Крестовых походов. Старорежимная Европа ополчилась против Франции, когда Учредительное собрание возвестило: «Все люди рождаются свободными и равными в правах».

Как и все, я считаю, что в наши дни миром правит технический прогресс. Отсюда берет исток огромная проблема: является ли рабочий класс его жертвой или получает от него выгоду? Ответ на этот вопрос является краеугольным камнем, на котором зиждились такие массовые движения, как социализм, коммунизм, фашизм, овладевшие многими великими народами и разделившие другие народы. Отсюда проистекает тот факт, что сейчас знамена враждебных друг другу идеологий — либеральной, коммунистической, нацистской — реют над полями сражений и миллионы мужчин и женщин, захваченных шквалом бедствий, думают только об одном: что будет с ними и с их детьми. Отсюда вытекает очевидность того, что волна страстей, надежд, страданий, пронесшаяся над воюющими странами, огромная человеческая мясорубка, в которую попали народы сражающихся государств, усилия, предпринимаемые их правительствами для возрождения, — все это неизбежно ставит социальный вопрос на первое место среди всех прочих, которые должны решать государственные власти. Я уверен, что без глубоких и немедленных перемен в этой области прочного порядка не добиться.

Насколько это правильно в отношении Франции! Война захватила ее в разгар острой социальной борьбы, подогреваемой еще и тем, что наша экономика, сильно отстающая в развитии, отрицала необходимые изменения, а политический режим, лишенный силы и веры в себя, не мог их навязать. В отличие от многих других стран, нам не посчастливилось обладать обильными запасами угля и нефти, питающих крупную промышленность. Перед Первой мировой войной гонка вооружений в мире заставляла нас отдавать на нужды армии значительную часть государственных ресурсов. Затем, не сумев правильно урегулировать вопрос получения необходимых репараций, мы сами несли бремя восстановления страны. И, наконец, перед лицом очередной немецкой угрозы нам пришлось вновь заняться вопросом вооружения. В подобных условиях не делались необходимые инвестиции в производство, оборудование не обновлялось, природные богатства оставались под спудом, а тем временем государственный бюджет с трудом сводил концы с концами, курс франка падал. Все эти задержки и помехи, усугубляемые косностью и эгоизмом правительства, мало содействовали тому, чтобы производители, а вместе с ними и власти предприняли реформы, которые пошли бы и на пользу трудящимся. Правда, в 1936 под давлением народных волнений были сделаны некоторые уступки. Но этот порыв быстро увяз в парламентской тине. Когда Франция вступила в войну, ее раздирали тяжелые социальные противоречия.

Во время войны в умах произошел колоссальный переворот. Разгром 1940 многим показался безнадежным крахом во всех областях государственной системы и правящих кругах, что подтолкнуло к необходимости их заменить. Сотрудничество части деловых кругов с оккупантами, яркое проявление страсти к наживе, контраст между нищетой, в которую оказалось ввергнуто почти все население, и роскошью, в которой жили отдельные граждане, — все это обостряло социальные конфликты. И потом, эта война, в которой Гитлер боролся одновременно против демократических стран и против СССР, привела представителей различных идеологических систем в единый лагерь Сопротивления. Нация видела, что трудящиеся проявляли себя как истинные патриоты, рискуя жизнью, переходили на сторону повстанцев, как это было в эпоху Революции, в дни 1830, в ходе восстания 1848, на баррикадах Коммуны. И на этот раз они поднимали восстания против врага или уходили в маки. Сама мысль о том, что рабочие снова могли отделиться от нации, была невыносима для возрождающейся Франции. Короче, обновить экономику, чтобы она служила всему обществу, а уже затем приносила прибыль отдельным лицам, улучшить условия жизни рабочих — вот таким было общее стремление.

Режим Виши попытался удовлетворить это желание. В финансовой и экономической областях технократы, невзирая на все преграды, смогли совершить неоспоримые достижения; социальные доктрины «национальной революции» — идея корпоративной организации, хартия труда, семейные привилегии — были весьма полезны и привлекательны. Но тот факт, что эти меры совпали с капитуляцией и осуществлялись прогитлеровским режимом Виши, мог только оттолкнуть массы к совсем иному учению.

Коммунизм отвечал их надеждам и их гневу. Отторжение старой структуры общества, усугубившееся нищетой и лишениями, сконцентрировалось в период Сопротивления и дошло до апогея после освобождения. Французская коммунистическая партия получила исключительную возможность и не упустила ее. Умышленно смешав восстание против оккупантов с классовой борьбой, ФКП набирала популярность и имела все шансы встать во главе страны. Она щедро раздавала обещания обществу, придя к власти, немедленно осуществить реформы, которые якобы невозможно провести, имея в распоряжении Национальный совет Сопротивления, комитеты освобождения и вооруженные отряды. Если только де Голль, перехватив инициативу, не осуществит реформы, с помощью которых объединит представителей общественного мнения, получит поддержку трудящихся и обеспечит на совершенно новой основе экономический подъем в стране.

В выполнение этой работы я незамедлительно впряг правительство. План преобразований был выработан уже давно. Ведь я с самого начала подготовил для этого плацдарм, а представители Сопротивления, кем бы они ни были, оказались единодушны в своих намерениях. Все политические и общественные движения выработали свою позицию по этому вопросу. Подготовительные комитеты, работая в Лондоне и Африке или в подполье во Франции, разработали проекты преобразований. Делегаты, в частности, те, кто заседал в Консультативной ассамблее в Алжире, одобрили их в основных чертах. Можно сказать, что важнейшей чертой французского Сопротивления является воля к социальному обновлению. Но его необходимо было осуществить на деле. Таким образом, мои полномочия и кредит доверия, предоставленный мне общественным мнением, дают мне средства для осуществления этой задачи. В течение всего лишь одного года распоряжения и законы, принятые под мою ответственность, внесли в структуру французской экономики и в условия жизни трудящихся перемены огромной значимости, которые довоенный режим впустую обсуждал более полувека. Здание будет построено, по всей видимости, прочным, раз впоследствии в него не внесут никаких добавлений и ни от чего не откажутся.

Прежде всего, основные источники энергии были переданы в руки государства. В 1944 было учреждено «Национальное объединение угольных шахт Севера и Па-де-Кале», затем к нему добавились и угольные шахты Луары. Немного позже правительство приняло решение взять под свой контроль производство и распределение ресурсов электричества и газа. Осуществление этого плана проходило по мере уточнения состояния дел. В 1945 было создано «Бюро нефтяной промышленности», на которое было возложено создание, реализация, координация всего, что относится к изысканиям и производству горюче-смазочных материалов. В конце года будет создан Комиссариат по атомной энергии Франции. Жизнедеятельность нашей страны зависит от угля, электроэнергии, газа, нефти, а впредь будет зависеть от расщепления атома; для подъема французской экономики на уровень, которого требует прогресс, необходимо широкомасштабное развитие этих источников энергии, для этого нужны усилия всего общества, а значит, настоятельно необходима национализация энергетической отрасли промышленности.

Соответственно, государство берет на себя управление кредитами, а поскольку оно само берется вносить наиболее емкие инвестиции, должно прямо получать для этого средства. Это будет осуществлено посредством национализации Банка Франции и крупных кредитных учреждений. Поскольку одним из основных источников получения средств для Франции стали территории Французского Союза, прежняя «Центральная касса «Свободной Франции» преобразуется в «Центральную кассу заморских департаментов Франции» и государство подключается к обеспечению экономического развития этих новых стран. Теми же причинами обусловлено решение объединить в единую сеть авиалиний — «Эр Франс» — воздушные пути, эксплуатируемые до войны фирмами на дотациях. Еще до конца 1945 наши транспортные самолеты вновь появились во всех пяти частях света. Что же до объявленной национализации предприятий Рено, то это было обусловлено в основном необходимостью поместить под власть государства «ведущий завод отрасли». Наконец, для эффективного вложения инвестиций в новую экономику, то есть для того, чтобы отказаться от чего-то сегодня во имя строительства будущего, в том же году был создан «Верховный комиссариат по оборудованию и модернизации».

Но истинного прогресса никогда не будет, если те, кто его совершают собственными руками, не получат от этого выгоду. Правительство, приведшее страну к освобождению, хочет, чтобы это имело место не только в виде увеличения зарплат, но и при помощи мер, которые значительно улучшат положение рабочих. В 1945 был полностью реформирован и распространен на многие области производства порядок социального страхования. Каждый наемный работник получил обязательное страховое обеспечение, что ликвидировало страх болезни, несчастного случая, безработицы, что висел над трудовым человеком испокон веков. Среди нас всегда будут бедные, но больше не будет нищих. С другой стороны, вступила в действие полная система семейных пособий. Нация должна и будет выделять семьям материальную помощь в размере, соответствующем количеству детей в семье, эта помощь будет оказываться со дня заявления о рождении ребенка до того момента, когда он станет способен сам содержать себя. В связи с этим повысится рождаемость, которая некогда питала дух предприимчивости и величия нашей нации, но которая за последние сто лет так упала, что Франция уже стала малочисленной, стареющей страной. В то же время был полностью пересмотрен статус сельскохозяйственных арендаторов. Отныне земледелец, обрабатывающий арендуемую землю, будет иметь гарантии, что останется на ней так долго, как захочет, если выполняет условия своей аренды. Кроме того, он имеет право преимущественного приобретения на эту землю в том случае, если она будет выставлена на продажу. Это притормозит массовый исход крестьян из деревни.

Помимо этого, составленный мною план преобразований гораздо шире реформ материального порядка. Его цель — повысить степень ответственности трудящихся в сфере национальной экономики, что в свою очередь повысит их значимость, ранее сводившуюся к роли простых орудий. Я хочу добиться того, чтобы они включились в деятельность предприятий, чтобы их труд давал им те же права, что имеет капитал, чтобы их вознаграждение было связано, как и доходы акционеров, с результатами деятельности. Чтобы подготовить повышение статуса рабочих, в феврале 1945 появились на свет заводские комитеты. В каждый комитет входил директор предприятия, представители рабочих, служащих и руководящих работников. Комитет находился в курсе всей деятельности на предприятии, делал заключения по всем вопросам, касающимся производительности труда, самостоятельно управлял распределением средств, помимо установления заработной платы и выделения средств на материальные и социальные нужды персонала. Сближая всех тех, кто, вне зависимости от своей должности, участвует в одном деле, подталкивая их к совместному изучению процесса производства, его достижений и недостатков, вызывая у них интерес к труду, я рассчитывал, что будет сделан еще один шаг к единению капитала, труда и техники, в чем я вижу будущее экономики.

Эти изменения, какими бы всеобъемлющими они ни были, происходили без потрясений. Естественно, что привилегированные социальные группы восприняли их безрадостно, некоторые из них затаили неудовольствие, которое позднее высказали в полном объеме. Но на данный момент практически все, понимая силу потока перемен, смирились с ними, тем более что боялись худшего. Коммунисты считали, что все сделанное недостаточно и что правительству мешают идти дальше реакционные привязанности, но выступать против этих реформ коммунисты воздерживались. Что же до «политиков», то они, в соответствии с правилами своего искусства, с оговорками в ту или иную сторону, в целом одобряли мою деятельность и на Ассамблее проголосовали в ее пользу большинством голосов.

Многие из них примкнули к моей программе, потому что она отвечала ранее выдвигавшимся требованиям, другие принимали ее как уступку во имя общественного спокойствия. Но все политики эффектно потрясали этой программой перед своими избирателями. Лишний раз я смог убедиться, что если у них и у меня одна цель, то причины, побудившие ее выбрать, совершенно разные. Если они тщательно выверяли свою позицию с учетом всех предрассудков, которые имели место в представляемых ими политических течениях и партиях, то меня такие соображения мало заботили. Напротив, для меня они были незначительными по сравнению с той движущей силой, которая меня вдохновляет, — мощью Франции.

Ведь сегодня, как и всегда, именно на государство возлагается бремя созидания национальной мощи, которая отныне почти целиком зависит от экономики. Соответственно, экономикой необходимо управлять, тем более что она в упадке, что ее нужно обновлять, а этого не случится, если не поставить перед ней определенные цели и способствовать их достижению. Такова в моих глазах основная подоплека мероприятий по национализации, модернизации и контролю над экономикой, осуществляемых моим правительством. Такая концепция власти, вооруженной всем необходимым для решительных действий в экономической сфере, напрямую связана с моим представлением о государстве. Я вижу его не таким, каким оно было вчера и каким его вновь хотят видеть некоторые политические партии, — то есть результатом ряда компромиссов, рожденных из конгломерата противоречивых интересов, — но властной структурой, способной принимать серьезные решения и осуществлять решительные действия, выражающие исключительно национальные интересы и служащие только им. Для планирования и принятия решений ему необходимы органы власти во главе с авторитетным арбитром. Для их исполнения государству нужны служители, отобранные и подготовленные таким образом, чтобы они могли составить эффективно действующий и однородный коллектив для работы во всех сферах деятельности государства. Из двух этих условий первое уже выполняется сегодня, и я сделаю все, чтобы оно выполнялось и завтра. Для осуществления второго я создал в августе 1945 Национальную школу администрации. Когда задуманная государственная структура окончательно примет форму, тогда новые рычаги в руках государства помогут ему разумно влиять на деятельность Франции, превратив ее в сильную и процветающую страну.

Эта же мысль, помимо требований, предъявляемых справедливостью и своевременностью, заставила меня ввести трудящихся в ряды ответственных участников деятельности предприятий. Единство Франции требовало, чтобы они вновь почувствовали свою принадлежность к национальному сообществу, от которого многие открещиваются из бунтарства или от отчаяния. Если к тому же рабочий класс вложит в общее дело все свои силы и способности, какой же начнется подъем производительности труда, мощи производства и, следовательно, мощи страны!

Для того, чтобы новая структура дала свои плоды, потребуется время. До того надо будет выжить. Возобновление работ на заводах и в шахтах, восстановление мостов, портов, железных дорог, каналов, электростанций, ремонт поездов, грузовиков, барж требовало усилий всего народа. При создавшемся положении вещей я хотел использовать во имя общественного блага все, что только возможно. Конечно, коммунисты тоже не были исключением, ведь в этот период само существование Франции находилось под угрозой, и для ее спасения весь народ должен был приняться за дело. Я вовсе не питал иллюзий насчет лояльности той или иной партии. Я слишком хорошо знал, что любая из них, особенно ФКП, нацелена на захват полной власти, и если только я дам послабление, она тут же пойдет на приступ. Но участие коммунистической партии в Сопротивлении, влияние ее на рабочий класс, желание общества и мое собственное желание видеть ее повернувшейся лицом ко всей нации побудили меня дать коммунистам место в работе по восстановлению страны. Упираясь, огрызаясь, вставая на дыбы, ФКП идет в общей упряжке и, слушаясь узды, вместе со всеми тянет нагруженную телегу. Мое дело — держать поводья. У меня достанет на это сил во имя доверия, выказанного мне французским народом.

Политика единства побудила меня уже в Алжире ввести коммунистов в мое правительство. То же я сделал и в Париже. Кроме того, один комиссар Республики, три префекта и много высокопоставленных чиновников были назначены из выходцев из «партии»[55], чтобы испытать их на этих постах. В Консультативной ассамблее я дал возможность коммунистам быть представленными соответственно их значимости. В ноябре 1944 я принял предложение министра юстиции предоставить г-ну Морису Торезу, осужденному пять лет тому назад за дезертирство, помилование по амнистии. Решение об амнистии было оглашено Советом министров. Генеральный секретарь «партии» отныне мог покинуть Москву и вернуться на родину. Впрочем, уже давно со всех сторон меня призывают к снисходительности в отношении него. Само заинтересованное лицо присылало мне множество ходатайств. Однако, если я и счел необходимым проявить великодушие и именно в это время, то по своему собственному решению. С учетом давних обстоятельств, происшедших с тех пор событий, потребностей сегодняшнего дня возвращение Мориса Тореза на пост главы ФКП могло дать больше выгоды, чем беспокойства.

Так и будет, пока я сам буду находиться во главе государства и нации. Настойчиво, день за днем, коммунисты будут расточать угрозы и дутые обещания. Тем не менее, они не сделают попытки переворота. Даже более того, пока я буду у власти, не произойдет ни одной забастовки. Несомненно, что «партия» не предпринимала никаких мер, чтобы воздействовать на мнение политиков, профсоюзов, избирателей и подчинить себе другие политические течения, чтобы использовать в своих целях их комплекс неполноценности, сложившийся ввиду собственной несостоятельности, и их тайное желание заставить де Голля уйти в отставку. Но когда целью коммунистов вместо захвата власти становится обеспечение перевеса голосов в рамках парламентского режима, общество рискует гораздо меньше. Правда, на моем пути они постарались поставить как можно больше препятствий и развязали закулисную кампанию по моей дискредитации. Однако вплоть до моего ухода со своего поста они воздерживались от открытого непризнания моей власти и от оскорбления моей личности. Везде, где я появлялся, их представители всегда выказывали мне уважение, а их избиратели в толпе всегда кричали вместе со всеми «Да здравствует де Голль!».

Что касается Тореза, то, продолжая усилия по продвижению коммунистических идей, он много раз действовал в интересах французского государства и оказывал правительству услуги. На следующий же день после своего возвращения во Францию он принял участие в ликвидации остатков отрядов «патриотической милиции», которые кое-кто из его соратников упорно поддерживал. В той мере, в какой ему это позволяли суровые и жесткие правила его партии, Торез выступал против незаконных действий Комитетов освобождения и актов насилия, к которым были склонны некоторые экстремистски настроенные группы. Многим рабочим, в частности, шахтерам, прислушивающимся к его «проповедям», он постоянно давал инструкции работать по мере сил и участвовать во что бы то ни стало в процессе производства. Была ли это всего лишь политическая тактика? Не хочу в этом разбираться. Мне достаточно было того, что это шло на пользу Франции.

На самом деле руководители «партии», отказываясь временно от навязывания своих позиций, были нацелены в основном на подготовку того, что должно было последовать после победы в войне. Так же обстояло дело и с другими политическими партиями и течениями. По мере того, как определялась перспектива результатов выборов, каждая из них занималась только собой, своей организацией, составлением отдельной программы. Сначала Комитеты освобождения объединялись повсюду, чтобы потребовать созыва «съезда французского Сопротивления», но попытка эта ни к чему не привела ввиду немедленно проявившегося противостояния между кругами, вдохновляемыми коммунистами, и всеми прочими. С этого времени все внимание было перенесено на съезды различных партий. В ноябре был созван съезд социалистов. В январе настала очередь «Движения за национальное освобождение», затем «Национального фронта». В феврале собрались делегаты «Республиканской федерации», вслед за ними делегаты бывшей «Социалистической французской партии», и одновременно создавалось «Республиканское народное движение». В течение того же месяца социалисты и коммунисты решили действовать заодно и создали т. н. «комитет согласия» для управления совместной деятельности. В апреле провела заседание «Коммунистическая молодежь». В это время руководители «Радикальной партии» начали перегруппировку. Короче говоря, инструменты, на которых все эти годы играли под сурдинку, зазвучали во весь голос.

Само собой разумеется, я напрямую не вмешивался в деятельность ни одной из этих групп. Но я пристально следил за развитием политических сил в стране. В течение ближайшего времени, естественно, съезды и резолюции не будут иметь большого значения, поскольку де Голль находится у власти и будет продолжать управлять до тех пор, пока не сдержит свое слово, данное стране. Но он это сделает в самое короткое время. И тогда произойдет то, что в значительной степени будет зависеть от планов, разрабатываемых в настоящее время. Я должен сказать, что участники процесса разработки этих планов меня разочаровывали.

Больше всего меня поражало в реформирующихся партиях их горячее желание взять в свои руки, как только представится такая возможность, всю власть в Республике и их неспособность, видимая уже сейчас, эффективно ее осуществлять. В этом отношении ничто не позволяло предвидеть какие-либо улучшения, по сравнению с пустыми уловками, в которых заключалась довоенная политика правящего режима, приведшая страну к страшной катастрофе. На словах все друг за другом горячо отказывались от такой практики. «Революция!» — вот какой лозунг преобладал во всех выступлениях. Но никто не уточнял, что это значит на самом деле, какие реальные изменения должны быть добровольно или насильно осуществлены и, важнее всего, какая власть и с какими полномочиями возьмет на себя их выполнение. Коммунисты же знали, чего хотели. Но они воздерживались от объяснения всех своих планов. Партии, которые бросались смелыми фразами, но по сути своей были вполне умеренны, осмотрительно прикрывались лозунгом Жоржа Бидо «Революция через закон!». Левые группы или выдававшие себя за таковых были суровы в критике и приветствовали исключительные меры, но идеалистичны и разобщены во всем, что касалось конструктивных решений. Принимая делегации, читая газеты, слушая ораторов, я приходил к мысли, что революция для зарождающихся партий была не акцией с определенными целями и подразумевающей действие и риск, но позицией постоянного недовольства любой политикой, даже если они изначально ратовали за нее.

Не скрою, эти признаки доставили мне много беспокойства. Если замешательство и беспомощность властей послужили прямыми причинами духовного смятения в обществе, слабости дипломатии, краха стратегии, наконец, разъединения нации, которые привели нас в пропасть, то какой же злой гений продолжал направлять нас в тот же туман? Когда задумываешься об острейших проблемах, встающих ежедневно перед Францией, то понимаешь, что нельзя представить себе, что их можно решить иначе, чем под эгидой беспристрастного и сильного государства. Но я убеждался в том, что мои мысли мало кто разделял.

Для меня же разделение полномочий, власть настоящего главы государства, получение поддержки народа путем референдума каждый раз, когда речь идет о судьбе государства или его институтов, являются в такой стране, как наша, необходимыми основами демократии. К сожалению, все те, кто играл или будет играть определенную роль в политике, склонялись к противоположному мнению. Будущие руководящие кадры рассматривали власть завтрашнего дня как органичную часть тайной политики политических партий, главу государства — как статиста, выбранного парламентскими группами, всеобщее избирательное право — как предназначенное исключительно для борьбы во время парламентских выборов. Относительно меня самого, допуская мое главенство при временном режиме, отдавая должное моим заслугам и популярности, выражая при случае показное согласие со мной, они не скрывали обеспокоенности масштабом моих полномочий и недоверия, внушаемого так называемой «личной» властью. Хотя моим действиям и не оказывалось прямого сопротивления, на горизонте уже сгущались тучи, и я уже тогда работал в атмосфере, отягощенной критикой и возражениями.

На Консультативной ассамблее эта точка зрения на генерала де Голля проявлялась очень ярко, но оценки давались в диапазоне от благожелательных и даже восторженных до резко критических. Я появлялся там часто, стараясь получить информацию, что называется, «из первых рук» и использовать аудиторию для публичного объяснения моих действий и их мотивов. Но также меня по природе моей влекло ко всему, что в Ассамблее было от глубокой и противоречивой жизни, как горячей, так и завуалированной человечности, пылких и сдержанных страстей, громогласных дебатов, споров и столкновений. По требованиям протокола, мой приход и уход с Ассамблеи обставлялся с некоторой торжественностью. Но все время, что я участвовал в ее работе, я старался ни к чему не принуждать ее участников, уважал ее распорядок, сидел на одной из общих скамей, говорил с той же трибуны, что и ее члены, беседовал с ними в кулуарах. Заседания, нужно сказать, часто были довольно бесцветными, большинство ораторов зачитывало монотонным голосом текст, изобилующий общими рассуждениями и мало привлекающий внимание. Однако, время от времени, талант некоторых членов Ассамблеи, в том числе и министров, таких, как гг. Ориоль[56], Бастид, Бидо, Бонкур[57], Кот, Денэ, Дюкло[58], Эрвэ, Ланьель[59], Марен, Мендес-Франс, Филип, Плевен, Шуман, Тетжен и др., придавал живость дебатам. Иногда, при обсуждении горячей темы, страсти вспыхивали, общее волнение воцарялось над рядами, красноречивые фразы буквально взрывались в напряженной атмосфере и провоцировали вихри гнева или воодушевления.

Много раз я брал слово на Консультативной ассамблее, иногда чтобы сделать обстоятельный доклад о больших проектах, например: 22 ноября о планах правительства, 21 декабря о только что заключенном франко-русском договоре, 2 марта о принципах внутренней политики во Франции, 20 марта об Индокитае, на который наступали японцы, 15 мая об уроках, которые следовало извлечь из войны после победы. Но чаще я без подготовки вступал в полемику в ходе дебатов. В каждом таком случае присутствующие становились единомышленниками, что в ту же секунду ярко проявлялось. Масштаб обсуждаемых планов, эмоциональное воздействие произносимых речей, человеческий контакт с генералом де Голлем напоминали делегатам о связывавшей нас солидарности и давали возможность ощутить притягательность национального единения. На какое-то мгновение мы чувствовали себя сплоченными, и это было хорошо.

Однако, если аплодировать де Голлю было в определенном смысле само собой разумеющимся, то это вовсе не значило, что его правительство не подвергалось критике. Из всех замечаний, адресованных властям, сочилась язвительность. В ряде случаев она выливалась в настоящие выпады и перепалку между министрами. Однажды Жюль Жанненэ, государственный министр, подвергся нападкам из-за одобрительных слов, произнесенных в июле 1940 в адрес маршала[60], но ведь с тех пор он не прекращал поддерживать Сопротивление. В первые месяцы 1945, когда на рассмотрение Консультативной ассамблеи был передан государственный бюджет, разразились бурные дебаты. Поскольку изучался вопрос ассигнований на Министерство юстиции, предметом обсуждения стал вопрос о чистке. Министр юстиции Франсуа де Ментон попал под огонь беспощадных обвинений. Подавляющее большинство потребовало осудить «его преступную слабость», отказывая ему в доверии, что было, конечно, выражением пустой и беззубой злобы, но определяло степень общего возбуждения. Через некоторое время Пьер-Анри Тетжен, министр информации, стал, в свою очередь, мишенью. Нехватка бумаги, из-за которой страдала пресса всех направлений, была вменена ему в вину в экстравагантных выражениях. «Циник, защитник немецких агентов, представитель трестов, аферист, хулитель прав человека, преследователь газет Сопротивления, виновник отсутствия Франции на Ялтинской конференции, в таком обличье меня представляли», — заявил Тетжен в ответ на обвинения. Когда было начато изучение бюджета по военнопленным, министр Анри Френэ стал объектом жестоких упреков со всех сторон, хотя в это время пленные еще были в руках немцев и никто не мог оценить, чего стоили меры, предпринимаемые для их возвращения.

Эта суматоха в действительности прикрывала собой определенные притязания. Ассамблея не смирилась с тем, что была лишь консультативной. Она хотела, чтобы от нее зависела власть. Вскоре моя догадка подтвердилась, и намерения Ассамблеи были подтверждены. 19 марта я принял делегацию представителей большинства политических группировок. «Мы явились, — сообщили мне уполномоченные, — чтобы сообщить Вам, что Ассамблея находится в большом замешательстве. Причина этого в той ограниченной роли, которая ей предоставлена, и в том факте, что правительство действует, не считая себя связанным нашим мнением и результатами голосования. Мы требуем, чтобы отныне исполнительная власть не принимала решений, противоречащих точке зрения Ассамблеи».

Уступить этим требованиям означало бы, естественно, усугубить смуту в стране. «Только народ является верховной властью, — ответил я делегатам. — Пока он не будет в состоянии выразить свою волю, управление я беру на себя. Вы захотели мне помочь, ответив на мой призыв. Это была ваша миссия и ваша слава. Но это отнюдь не умаляет моей ответственности. Даже тот шаг, что вы совершаете сейчас, доказывает, что вся ответственность за государство лежит на мне, ведь именно у меня вы просите выделить вам ее часть. Но положение во Франции не позволяет распылять власть».

«Однако, — возразили делегаты, — мы представляем Сопротивление! Не ему ли надлежит выражать волю народа в отсутствие законной власти?»

«Вы являетесь, — сказал я, — уполномоченными движений и партий Сопротивления. Это, несомненно, дает вам право заявлять о себе. Именно поэтому я учредил Консультативную ассамблею и выбрал вас для участия в ней. Все проблемы передаются вам на рассмотрение. Я сам и мои министры участвуем в ваших прениях, прислушиваемся к вашему мнению. Вы участвуете в работе правительства, задавая ему вопросы, получая от него разъяснения, давая заключения по различным вопросам. Но дальше этого я не пойду. Учтите, что французское Сопротивление шире, чем политические движения, и что Франция шире, чем Сопротивление. От имени всей Франции, а не какой-либо фракции, сколь бы значительна она ни была, я выполняю свою задачу. До будущих всеобщих выборов я отвечаю за судьбу страны перед ней самой и только перед ней одной».

Делегаты удалились, не скрывая своего недовольства. Но после их визита в Ассамблее спала напряженность. Привыкнув к той перспективе, что была ей четко представлена, она вернулась к нормальной работе. В целом ее деятельность была полезна. Изучение в комиссиях и обсуждение на открытых заседаниях проектов, касающихся экономических и социальных реформ, реформ правосудия, администрации, образования, управления заморских территорий, дали правительству не только поддержку большинства при голосовании, но и множество удачных предложений. Внимание и почтение, с каким люди, сами прошедшие немало испытаний, относились к действиям армии, вдохновляли командиров и бойцов. Регулярные заседания предпарламента в зале Люксембургского дворца, идеи, которые свободно там высказывались, факт того, что проводимая правительством политика, в общем и целом, одобрялась, усилили внимание других стран к Франции. Наконец, сложившееся в обществе впечатление, что основные меры, принимаемые правительством, обсуждаются открыто, выслушиваются жалобы и критика, что таким образом правительство соблюдает права народа, внесло свой вклад в возрождение свободного обмена мнениями и мыслями, который собственно и является основным условием национального возрождения.

Не менее важна была демонстрация торжества правосудия. В этой области пришлось столкнуться с яростными требованиями мщения. После всего происшедшего эта реакция была вполне понятна. Коллаборационизм приобрел, в виде политических решений, полицейских и реже военных мер, определенных административных действий, публикаций в прессе и пропагандистских речей, не только характер национального унижения, но и дискриминации и преследования большого числа французов. При помощи многих официальных лиц и массы доносчиков, подстрекаемых и одобряемых шайкой газетных писак, было казнено 60 000 человек, свыше 200 000 — депортированы, из них выжили не более 50 000. Кроме того, 35 000 мужчин и женщин были осуждены трибуналами режима Виши, 70 00 «подозрительных лиц» интернированы, 35 000 чиновников смещены со своих постов, 15 000 военных лишены званий по обвинению в участии в Сопротивлении. Теперь же бушевала ярость. Несомненно, правительство должно было сохранять спокойствие. Но предать забвению столько преступлений и злоупотреблений означало дать возможность чудовищному нарыву отравить страну навсегда. Нужно было вершить правосудие.

Правосудие свершилось. В течение зимы активно работали суды, созданные для вынесения приговоров по фактам коллаборационизма. Естественно, строгость применяемых к преступникам мер зависела от состава судебных заседателей. Влияла и обстановка на местах. Иногда слушания проходили при массовых беспорядках. В некоторых районах даже произошли волнения с требованиями к судам выносить смертные приговоры. Так было, например, в городах Ним, Мобеж, Бурж, Аннеси, Алес, Родез. В некоторых местах около двадцати несчастных, представших перед судом, были растерзаны толпой. Правительство было вынуждено много раз подавлять эти вспышки гнева. Мне пришлось воззвать к бдительности и твердости министров внутренних дел и юстиции, чтобы применить санкции против чиновников, виновных в мягкотелости в деле поддержания порядка, потребовать наказания людей, вызвавших волнения. Но роль правосудия все же была выполнена настолько беспристрастно, насколько это было по-человечески возможно в водовороте разбуженных страстей. Редкие приговоры были, задним числом, признаны необоснованными.

Суды вынесли 2071 смертный приговор, не считая приговоров, вынесенных заочно. После рассмотрения и заключения комиссии по помилованию Министерства юстиции и мотивированного одобрения этих заключений министром юстиции дела были переданы мне. Я изучил их все при непосредственной помощи советника Патэна, начальника управления по уголовным делам и помилованию Министерства юстиции, принимая адвокатов столько раз, сколько они просили о встрече. Ничто в мире не показалось мне таким печальным, как картины убийств, пыток, доносов, призывов к предательству, прошедшие перед моими глазами. По совести говоря, кроме сотни случаев, все приговоренные заслуживали смерти. Тем не менее, я дал разрешение на помилование 1303 из них, смягчив приговоры всем женщинам, почти всем несовершеннолетним, а из мужчин тем, кто действовал по официальному приказу и рискуя своей жизнью. Я отклонил 768 просьб о помиловании. В этих случаях речь шла о приговоренных, чьи собственные и самопроизвольные действия явились причиной смерти других французов или непосредственно служили на пользу врагу.

Что касается 39 900 приговоров к лишению свободы, вынесенных судами, в целом они были справедливы и умеренны. В то же время в Бельгии было вынесено 55 000 таких решений, а в Голландии свыше 50 000. При этом правительство, сократив сроки тюремного заключения, смягчило большое количество приговоров. Так, в частности, поступили со многими несчастными молодыми людьми, давшими себя вовлечь в ряды «Милиции», «Легиона французских волонтеров» или в «Африканскую фалангу», им позволили записаться в Индокитайский экспедиционный корпус. Следует добавить, что судьи вынесли 18 000 постановлений о закрытии дел. К середине 1945 из 60 000 виновных или подозреваемых, арестованных в ходе освобождения, не осталось ни одного, кто бы оставался под стражей, по меньшей мере, без предъявления обвинения по всем правилам. Учитывая большое число случаев коллаборационизма, множество зверств, совершенных против борцов Сопротивления, памятуя о той волне гнева, охватившей страну, как только враг бежал, можно сказать, что «чистка» с помощью судов прошла настолько снисходительно, насколько возможно.

То же было и в сфере государственной власти. Там, правда, чувствовалось особенное озлобление в связи с тем, что режим Виши лишил должностей порядка 50 00 человек, а также с тем, что некоторые представители власти с омерзительным рвением служили захватчику. Временное правительство приняло решение проконсультироваться с самой администрацией на предмет установления карательных санкций. В каждом департаменте министерства комиссия по «чистке» проводила сбор информации, решение же выносилось министром в виде постановления или правительством в виде декрета. Естественно, чиновникам была предоставлена возможность направлять ходатайства в Государственный совет. В действительности же огромное большинство чиновников проявило себя достойно. Многие из них даже, выполняя свои обязанности, помогали в борьбе против врага и его приспешников. При персонале в 800 000 человек было заведено лишь 20 000 дел, по которым было вынесено 14 000 приговоров, из которых менее 5 000 составляли решения о снятии с должности. Поэтому я со всей ответственностью за свои слова объявил по радио 18 января: «Те, кто имеют честь служить государству, служат ему пылко и дисциплинированно и заслуживают поддержки и уважения со стороны граждан».

Высший суд, призванный рассматривать дела о сговоре с врагом и нанесении ущерба внешней безопасности государства, совершенные высшими должностными лицами, начал заседания в марте. Руководил заседаниями первый председатель Кассационного суда г-н Монжибо, его помощниками были председатель Палаты по уголовным делам г-н Дона-Гиг и первый председатель Апелляционного суда Парижа г-н Пикар. Суд присяжных, назначенных по жребию по двум спискам из 50 человек, составленным Консультативной ассамблеей, включал 24 члена, из которых 12 были в 1940 депутатами или сенаторами. Председатель Морнэ занимал место прокурора. Следствие по делу было поручено специальной комиссии, сформированной из 5 судей и 6 членов Ассамблеи.

Мне показалось необходимым сделать так, чтобы люди, занимавшие самые высокие посты и несущие ответственность за действия режима Виши, могли предстать перед судебным органом, созданным именно для этого случая. Ни обычные трибуналы, ни суды, ни военные советы не соответствовали уровню подобных процессов. Учитывая то, что осуждаемые личности играли важную политическую роль, будучи министрами, верховными комиссарами, генеральными резидентами[61] или генеральными секретарями, судящий их орган должен был обладать политической правоспособностью. Это требование предъявлялось к таким судам во всех подобных случаях, во все времена и во всех странах. В данном случае я объявил об учреждении Высшего суда распоряжением от 18 ноября 1944.

Его создание произошло в исключительных с точки зрения юриспруденции обстоятельствах. Может создаться мнение, что я планировал переложить на государственные органы, созданные позднее в официальном порядке и в соответствии с законом, обязанность выполнить все необходимое. Но внутренний порядок и внешнее положение Франции требовали, чтобы капитуляция, нарушение альянсов и добровольное сотрудничество с врагом были осуждены без промедления в лице руководителей, признанных ответственными за это. Без этого во имя чего мы будем карать исполнителей? Как и во имя чего мы будем требовать для Франции статуса великой воюющей и победоносной державы? В этом деле, как и во многих других, я взял все на себя. Впоследствии, после созыва Национальной ассамблеи, она должна была утвердить эту судебную процедуру, что и было сделано. Естественно, после учреждения Высшего суда я воздерживался от любых шагов, могущих повлиять на судебное преследование, следствие, вынесение приговоров, от дачи любых свидетельских показаний и от каких бы то ни было поручений судебных органов по данному делу. Поскольку я хотел, чтобы судебное разбирательство проходило в спокойной обстановке, не подвергаясь риску быть сорванным беспорядками или манифестациями, я отказался предоставить Высшему суду место в Бурбонском дворце — чего многие требовали — и разместил его во Дворце правосудия, обеспечив охрану многочисленной службой безопасности.

Первым процессом Высшего суда стало слушание дела адмирала Эстева. На момент прихода союзников в Северную Африку он занимал пост генерального резидента в Тунисе. По приказу Петена этот несчастный допустил высадку немцев, отдал распоряжение очистить им дорогу, запретил французским войскам в Тунисе соединиться с теми, кто сражались с врагом. Но оккупация территории Туниса, в частности города Бизерты, частями Акса[62] вынудила американцев, французов и британцев начать там длительное сражение. С другой стороны, присутствие немцев и итальянцев в Тунисе дало повод местным националистам выступить против Франции, что имело тяжелые последствия в области политики.

Адмирал Эстева был приговорен к лишению свободы. В конце своей карьеры, которая до этих событий была образцовой, этот старый моряк, введенный в заблуждение ложной необходимостью дисциплины, оказался сообщником, а затем и жертвой пагубной аферы.

Следующим на скамье подсудимых оказался генерал Денц. На посту Верховного комиссара Леванта он позволил весной 1941 немецким эскадрильям приземляться на аэродромах Сирии, как этого требовал режим Виши, указал пункты, в которых вермахт в случае необходимости мог осуществить высадку, а в итоге заставил войска, которыми командовал, сражаться против отрядов «Свободной Франции» и британцев. Натолкнувшись на серьезное сопротивление, Денц сразу же запросил, на каких условиях он мог бы подписать перемирие. Эти условия были выработаны мной по договоренности с английским командованием и включали передачу полномочий Верховного комиссара Виши комиссару «Свободной Франции», а также предоставление возможности всем французским военным и чиновникам присоединиться ко мне. Я дал знать, что в случае принятия этих условий против Верховного комиссара и его подчиненных не будет начато никакое судебное преследование.

Но вместо того, чтобы подписать соглашение, генерал Денц начал борьбу не на жизнь, а насмерть, что было только на пользу врагу. Несчастный дошел до того, что запросил непосредственной поддержки немецкой авиации. Вынужденный сложить оружие после многих потерь с обеих сторон, он заключил с британцами договор, который, конечно же, был по душе Британии, но совсем не устраивал Францию. В самом деле, именно британцам, а вовсе не «Свободной Франции» верховный комиссар режима Виши вверял судьбу подмандатных Франции территорий и государств. По тому же договору его части и чиновники его администрации не передавались «голлистам», а немедленно были переправлены в метрополию на кораблях, направленных режимом Виши по согласованию с немцами. Таким образом, ничто более не оправдывало судебный иммунитет, который я в свое время мог бы ему предоставить. Генерал Денц был приговорен к смертной казни. Но с учетом его преданности и заслуг в прежние времена, из сочувствия к драме растерянного солдата я тут же его помиловал.

Процесс над служителями жалкого режима Виши привел Высший суд к необходимости начать и процесс над самим его руководителем. 17 марта суд принял решение о заочном осуждении маршала Петена. Это было печально, но неизбежно. Но насколько для меня было необходимо, как в национальном, так и в международном плане, чтобы французское правосудие вынесло торжественный вердикт по этому делу, настолько же я желал, чтобы судьба держала вдали от французской земли этого восьмидесятидевятилетнего обвиняемого, старика, в которого во время бедствия верили многие французы и к которому, несмотря ни на что, питали еще уважение или жалость. Генералу Делаттру, спрашивающему меня, как себя повести, если его войскам придется у Сигмарингена или еще где-нибудь столкнуться с Петеном и его бывшими министрами, я ответил, что все должны быть арестованы, но мне бы не хотелось, чтобы кто-либо встретился с самим маршалом.

Итак, 23 апреля Петен прибыл в Швейцарию. Он добился от немцев согласия на отъезд, а у швейцарцев — на прием. Когда г-н Карл Бургхардт, посол Швейцарской конфедерации, сообщил мне об этом, я ответил ему, что французское правительство не видело никакой необходимости срочно требовать экстрадиции Петена. Но несколько часов спустя Карл Бургхардт появился вновь. «Маршал просил, — заявил он мне, — пустить его во Францию. Мое правительство не может отказать ему в этом. Филипп Петен будет доставлен на вашу границу». Жребий был брошен. Старый маршал не сомневался, что будет осужден. Но он хотел лично предстать перед французским судом и понести наказание, каким бы оно ни было. Это было смелое решение. Генерал Кёниг принял маршала под свою ответственность в Валорбе. Привезенный на специальном поезде и под основательной охраной, чтобы избежать возможных актов насилия, которые некоторые хотели учинить над ним, Петен был помещен в форт Монруж.

Пока вершилось правосудие, было желательно, чтобы общественность находилась в курсе того, что вменялось маршалу в вину. Естественно, излишнее смакование процесса в прессе было бы недопустимо, но объективная информация по тем вопросам, что задевали всех за живое, внесла бы упорядоченность в настроения умов публики. К сожалению, суды проходили в то время, когда газеты из-за нехватки бумаги выпускались в ограниченном формате и могли изложить судебные слушания лишь в виде кратких отчетов. По той же причине общественность была недостаточно осведомлена о ходе военных операций, действиях дипломатов, состоянии экономики, положении в союзнических странах. Основные эпизоды этого периода в основном не были известны французам. Многие из них считали, что новости задерживались цензурой, а большинство, додумывая ход, причины и последствия происходящих событий и не зная о том, что делалось для решения текущих проблем, делали печальные заключения о том, что Франция ни на что не способна.

В действительности страшный дефицит бумаги душил прессу. Бумажная промышленность находилась в ужасном состоянии, а из-за отсутствия валюты мы могли заказывать за границей лишь небольшие партии бумаги, кроме того, конвои союзников сопровождали транспорты также и с другими грузами. Таким образом, приходилось жестко лимитировать тираж и объем газет. Помимо этого, почти все они принадлежали агрессивным политическим течениям, и драгоценная бумага отводилась пропаганде в ущерб информации. Насколько же реальность оказалась далека от планов, вынашиваемых во время Сопротивления!

Мечтой подпольщиков было создать сильную прессу. Они хотели видеть ее честной и искренней, свободной от власти денег, тем более что возмущение печатными изданиями времен оккупации добавилось к недобрым воспоминаниям о довоенных газетах, не отличавшихся независимостью и правдивостью. К тому же большинство мелких движений и партий Сопротивления выпускали в подполье ежедневные и еженедельные печатные издания и теперь считали, что имеют право печатать их открыто, имея безусловный приоритет.

Еще со времен Алжира правительство заранее приняло решение о положении прессы в ходе освобождения. Постановление от 6 мая 1944 гласило, что все газеты, выходившие в обеих оккупированных зонах, не могли более издаваться. На их имущество налагался арест, а органы печати подполья могли арендовать их оборудование. Поскольку не было и речи о создании в прессе какой-либо монополии, прочие газеты, новые или старые, также могли выходить в свет. С другой стороны, данное постановление было направлено на укрепление независимости прессы от финансовых групп, таким образом, деятельность издательств и рекламных агентств была регламентирована. Также предусматривалось, что отпускные цены на периодические издания будут достаточно высокими, чтобы обеспечить их существование, и что все бухгалтерские отчеты и балансы должны быть опубликованы в обязательном порядке.

В соответствии с этими принципами возродилась французская пресса, но, как известно, не без волнений и трений. В Париже и административных центрах департаментов в основном новые и неопытные люди начинали выпускать газетные листки в тех же помещениях, где когда-то выросли известные органы печати. Тем не менее, так велика была радость французов вновь получить свободу мысли и информации, что все газеты и журналы продавались полными тиражами. Тогда был настоящий бум периодических изданий, каждое из которых было — по известным причинам — крохотным, но многотиражным. Пресса отражала все разнообразие мнений.

Конечно, коммунисты не были в последних рядах. Под их эгидой два парижских ежедневника — «Юманите» и «Се Суар», 70 еженедельников, среди которых «Аксьон», «Авангард», «Ля Терр», «Ле Леттр Франсез» и пр., и 50 провинциальных газетных листков претендовали на раскрытие всюду происков фашизма и саботажа и поддерживали любую оппозицию и всех недовольных. Они были также широко представлены в редакциях «Фрон Насьональ», «Франтирер», «Либерасьон», «Канар аншенэ» и т. д. Социалисты довольствовались в Париже изданием «Попюлер», но зато в департаментах выпускали много местных газет, таких, как «Либерасьон Нор», «Ле Провансаль», «Ля Репюбликдю Сюд-Уэст» и пр., используя их, в основном, для восстановления своей партии. Партия христианских социалистов чувствовала, что ветер дует им в корму, и радовалась значимости своего издания «Л'Об», большому тиражу «Уэст-Франс», росту «Тан Презан» и «Тэмуаньяж кретьен». Что же касается листков различных движений — «Комба», «Ле Паризьен либерэ», «Резистанс», «Дэфансде ля Франс», «Франс либр», — эклектических и разнообразных по форме и содержанию, то они процветали как в столице, так и в провинции.

В ту область, куда ринулись вышедшие из подполья газеты Сопротивления, пытались пробиться и другие издания, для чего им требовалось официальное разрешение. Я выступал за то, чтобы они получали его, каждый раз, когда речь шла о предприятии, имевшем достаточно средств для достижения успеха. «Фигаро», которая во время оккупации южной зоны была, как говорится, «потоплена», вновь начала выходить за два дня до освобождения столицы. Несмотря на то, что ее владелец не имел на это права, я сделал все необходимое, чтобы он мог, тем не менее, издавать свою газету. Издания «Л'Эпок» и «Л'Ордр», переставшие выходить во время оккупации, чтобы не быть под контролем врага, получили разрешение на возобновление деятельности и, следовательно, на свой лимит бумаги. Что касается «Ля Круа», выходившей некоторое время в южной зоне после прихода немцев, я решил, что ничто не мешает ее возрождению, поскольку многие из ее редакторов участвовали в Сопротивлении. Новым газетам, таким, как «Ле Монд», «Пари-Пресс», «Ле Нувель дю Матэн», «Ля Депеш де Пари» и многим другим, я дал разрешение на начало деятельности. Мне казалось правильным и необходимым, чтобы французская пресса могла широко и свободно освещать различные точки зрения.

Тот же ураган свободы потрясал литературные и артистические круги. Многие писатели оказались в числе первых, втянутых в эту войну, нужно сказать, что большинство, и зачастую самые великие из них, встали на сторону Франции, показывая себя с самой прекрасной стороны. Но иные, увы, оказались в стане противника со всей мощью своих идей и таланта. И против них поднялась сейчас волна негодования особенно потому, что всем было хорошо известно, к каким преступлениям и к какому наказанию их красноречие подтолкнуло многих и многих несчастных. Суды приговорили к смертной казни нескольких известных писателей. Если они не служили врагу прямо и преданно, я принципиально смягчал им приговор. В противном же случае — единственном! — я не счел себя вправе подписать помилование, ведь в литературе, как и во всем остальном, талант означает ответственность. Чаще всего суды выносили достаточно мягкие приговоры, но все необдуманные или непоследовательные судебные решения становились поводом для громогласного общественного осуждения и дискредитации, в особенности тех деятелей литературы и искусства, которые получили широкую известность. Естественно, соперничество порождало клеветнические слухи, нередко приводящие к досадным ошибкам и прискорбным последствиям. Короче говоря, в мире литературы и искусства небо было затянуто грозовыми тучами.

Французская академия была этим крайне озабочена. Но она и сама стала объектом для нападок. «Нужно ли распустить Академию?» — под таким лозунгом проходила кампания, вызвавшая множество откликов. Повсюду обсуждалось преступное поведение многих членов Академии и широкого круга ее слушателей. Ко мне обращались с настойчивыми просьбами применить власть и обновить состав Академии или даже распустить ее. Эта кампания сопровождалась большой шумихой в прессе.

Постоянный секретарь Академии, знаменитый и смелый писатель Жорж Дюамель, ввел меня в курс проблемы. Он обрисовал мне трудности, которые пришлось преодолеть при поддержке нескольких членов Академии, чтобы во время оккупации не дать им занять неправильную позицию, когда на академиков оказывалось сильнейшее давление. Теперь для возобновления своей деятельности Академии пришлось преодолеть значительные препятствия. Должна ли она исключить из своих рядов или, по крайней мере, «заморозить» членство тех, чья репутация не была безупречна, и тех, кто находился под следствием? Сколько же споров предстояло выдержать по этому поводу! С другой стороны, около дюжины академиков умерло с 1939, их места оставались свободными. Конечно, сейчас уже можно было бы перейти к выборам, но как добиться кворума? Самое главное, приходилось опасаться того, что само учреждение после стольких потрясений и расколов сможет возродиться лишь с огромным трудом. Но в таком случае, как может Академия остаться образцом французской мысли, языка, литературы, которым она должна быть по своему предназначению и в качестве которого она внесла такой неоценимый вклад в блистательную славу нашей страны? «Все уладилось бы легче, — сказал мой знаменитый собеседник, — если бы Вы сами вступили в Академию».

После долгих раздумий я отклонил это предложение. «Глава государства, — ответил я Жоржу Дюамелю, — является покровителем Академии, как же он может стать ее членом? И потом, де Голль, и Вы это знаете, никогда не станет вступать в какие-либо организации, входить в какие-либо группы, объединения или получать какие-либо отличия и привилегии. Таким образом, в высших интересах нации Академия должна вновь взять на себя присущую ей роль. В мои намерения входит ничего не менять в ее структуре, данной ей Ришелье, и помимо тех случаев наказания, о которых Вы знаете, гарантировать Вашему сообществу независимость и безопасность. Тем не менее, я считаю, что она должна правильно оценивать и учитывать те из ряда вон выходящие обстоятельства, в каких мы оказались, чтобы возобновить свою деятельность на новой основе. Раз многие кресла оказались свободны, почему бы Академии не прибегнуть к чрезвычайной процедуре и не приостановить на какой-то срок действие правил приема? Почему бы ей не призвать в свои ряды нескольких выдающихся писателей, которые этого достойны и в испытаниях проявили себя борцами за свободу мысли и Франции? Ее престиж и ее популярность, я уверен, от этого только выиграют».

Однако, несколько дней спустя, когда я собрал всех академиков, я убедился, что если мои успокоительные обещания были приняты легко, то совсем не так обстояло дело с предложениями по обновлению Академии. В итоге Академия, успокоенная восстановлением повсюду порядка, все же вернулась к прежней жизни. Со своей стороны, я радовался тому, что это ценное учреждение вновь оживало, хотя и сожалел, что она не смогла вся целиком на должном уровне воздать почести освобождению Франции.

Так, благодаря прогрессу в социальной сфере, обретению свободы, свершению правосудия и деятельности властей, нация пришла в себя. После всех потрясений войны началось постепенное выздоровление. Однако оно было бы попросту невозможно, если бы страна не восстановилась материально. Если бы в тот момент, когда фортуна начала нам улыбаться, наши финансы иссякли, а наша экономика была развалена, это разрушило бы и статус Франции, и порядок внутри страны, и наше будущее. Если же, напротив, несмотря на ужасающие условия нашего положения, власть сможет обеспечить прочную базу для возрождения, то все остальное со временем восстановится. Речи не было, естественно, ни о каком талисмане или волшебной палочке! Подействовать могли только решительные меры.

Бюджет, разработанный правительством на 1945, беспощадно высветил наше плачевное финансовое положение, каким оно стало за пять лет войны и четыре года оккупации: 390 миллиардов по статье предусмотренных расходов, из них 175 миллиардов на военные цели, против 175 миллиардов текущих поступлений, то есть дефицит составил 55 %. Государственный долг возрос до 1 800 миллиардов, что в четыре раза превысило довоенный уровень. В целом, краткосрочный долг составлял 800 миллиардов, и кредиторы могли в любой момент потребовать его выплаты. Поскольку в добавление к этому с 1939 четверть затрат авансировалась Банком Франции, обращение бумажных денег возросло в четыре раза.

Такой рост расходов, долгов и денежной массы в обращении лег на плечи разрушенной промышленности. На начало 1945 производительность труда не достигла и половины уровня 1938, а доходы от внешней торговли равнялись нулю. Вне всякого сомнения, заем освобождения, изъявший из обращения часть наличных средств, помог избежать неминуемой катастрофы, которую вызвал бы внезапный приток такой денежной массы на пустые почти на три четверти рынки. С другой стороны, казна получила необходимые на данный момент средства. Но каким бы спасительным ни оказалось это средство, теперь нужно было совсем другое — долгосрочные меры.

Здесь столкнулись мнения экспертов. Не считая коммунистической системы, которая сочетала принудительное производство с мизерным потреблением, и теории свободного рынка, по которой следовало оставить дела развиваться своим порядком, мы оказались перед следующим выбором. Одни заявляли: «Перед лицом инфляции следует взять быка за рога. Совершим радикальное изъятие наличности, объявив, что находящиеся в обращении бумажные деньги более недействительны и что их владельцы должны срочно обменять их в государственных кассах, но при этом они получат в новых чеках только четверть их авуаров, а остаток будет зачислен в кредит владельцев, но без права его использования. Одновременно с этим заблокируем счета и дадим возможность каждому владельцу снимать с них лишь очень ограниченные суммы. Таким образом, мы снизим покупательную способность и, одновременно, поле деятельности черного рынка. Заблокируем также на достаточно низком уровне цены, чтобы потребители, ограниченные в платежных средствах, все же могли оплатить самое необходимое. Пусть дорожают без ограничений только предметы роскоши. Очевидно, следует принять во внимание, что эти ограничения также скажутся и на ресурсах казны. Во избежание этого следует учредить высокий налог на капитал. Это жесткие меры, но генералу де Голлю стоит применить свою власть для преодоления кризиса». Так рассуждали сторонники силовых методов. В поддержку своей доктрины они приводили пример правительства в Брюсселе, где г-н Камиль Гютт, министр финансов Бельгии, действительно смог стабилизировать бельгийский франк за счет одновременного блокирования обращения бумажных денег, счетов в банках, цен и зарплат.

Другие говорили: «Инфляция не столько причина, сколько следствие нарушения финансового равновесия. А оно неизбежно. Во время тотальной войны ничего нельзя сделать для того, чтобы производство пищевых продуктов и товаров народного потребления держалось на нормальном уровне, ведь большая часть сырья, оборудования и рабочих рук используется в совершенно других целях. Также ничего не может помешать правительствам раздавать большому числу людей самых разных категорий крупные вознаграждения. Во всех воюющих государствах мы видим часть населения с собственными средствами, превышающими те, что были раньше, видим и нехватку товаров народного потребления, рост цен, брешь в бюджете. Если ситуация во Франции хуже, чем везде, то это вызвано тем, что наша страна несколько лет была отрезана от внешнего мира, что оккупанты вычерпали ее ресурсы, а их присутствие вызвало остановку или замедление в развитии многих отраслей промышленности. Теперь же нехватка сырьевых ресурсов и оборудования, недостаток импорта и необходимость расходовать большую часть еще оставшихся у нас средств на срочные восстановительные работы — все это тормозит восстановление нормального уровня производства. Все зависит от того, как оно начнет восстанавливаться. Грубые методы усугубят наше бедственное положение, отбив у производителей желание приступить к работе и заставив их потерять доверие к государству. Напротив, надо подталкивать экономику к свободному и самостоятельному росту и развитию. Что касается избытка наличности, то выжмем ее с помощью казначейских бон, содействующих накоплению сбережений и дающих населению чувство, что каждый является собственником. В соответствии с этим следует воздержаться от всякого систематического налогообложения капитала. Нужно попросту конфисковать средства лиц, разбогатевших преступным путем. Этот метод совершенно реален и благодаря вере страны в генерала де Голля приведет нас к возрождению». Окончательное решение оставалось за мной. Я был в курсе дела, получая информацию из административных отчетов, публикаций в прессе, а также узнавая мнения экспертов, различных заинтересованных групп. В Консультативной ассамблее Андре Филип, основной докладчик по бюджету, Жюль Мок[63] и другие делегаты в начале марта начали агитацию за изъятие денежных знаков, счетов и капитала, тогда как Рене Плевен высказывался за совершенно другой план действий. Следует отметить, что по этому вопросу в правительстве произошел раскол. Каждая из теорий имела своего горячего и сведущего защитника. Мендес-Франс, министр национальной экономики, выступал за первую доктрину, Плевен, министр финансов, полностью поддерживал вторую. Поскольку оба были компетентными специалистами и амбициозными людьми, то их соперничество и равная готовность нести ответственность за последствия своего решения, а также тот факт, что их спор касался проблемы, от которой зависела судьба французского народа, привели меня к выводу, что любая грубо проведенная реформа будет напрасна и вредна. После долгих размышлений наедине с собой и споров с ними я высказался за более прогрессивный путь и отказался от блокады цен.

При этом я вовсе не был убежден удачно построенной аргументацией, поскольку, на мой взгляд, в экономике, а тем более в политике или стратегии, не существует абсолютной истины. Но есть обстоятельства. Эта мысль и диктовала мое решение. Страна больна и изранена. В таком случае я предпочитаю, по крайней мере в данный момент, не применять шоковую терапию, тем более, что в ближайшие месяцы положение улучшится. Если бы не было другого способа вытащить ее из этой ситуации, кроме как поставить на карту все, то я бы не преминул это сделать. Но зачем подвергать ее страшным конвульсиям, если она уже готова выздороветь?

Что же касается успешного опыта правительства в Брюсселе, то я не думаю, что он подошел бы Франции. Материальное и моральное положение бельгийцев и французов совершенно различны. Бельгия пострадала от оккупации меньше, чем Франция, изъятие ее ресурсов было довольно ограниченным, бельгийские военнопленные давно уже вернулись домой, в настоящее время участие Бельгии в войне не столь разорительно. Кроме того, у них не было своего режима Виши, подобного нашему, коммунисты там не имеют такого веса, смута и растерянность в стране не так глубока. В этой небольшой стране коммуникации налаживают союзнические армии, контроль администрации осуществляется без затруднений.

Также у г-на Камиля Гютта есть возможности не допустить того, чтобы блокирование цен и денежных ресурсов населения помешало снабжению страны. Во-первых, бельгийское правительство располагает в Америке крупным запасом валюты от продажи в США через Конго руды, в частности урановой, осуществлявшейся в ходе всей войны. Во-вторых, порт Анвер является пунктом назначения большинства конвоев союзников, а англичане и американцы по политическим и стратегическим причинам хотят облегчить деятельность бельгийских властей, в частности правительство Спаака может импортировать в значительных количествах продукты питания из США и Канады. Таким образом, если бы накануне блокирования цен бельгийские производители прекратили всякие поставки, правительство смогло бы насытить рынки питанием и предметами первой необходимости, купленными в Новом Свете, и имело бы возможность продавать их по низким ценам. Поэтому после некоторых потрясений в стране восстановилось бы равновесие, поскольку гражданам не угрожали бы голод и лишения.

Но что же у нас? Где же наши кредиты? В других странах у нас только долги. Договоры, подписанные когда-то с Вашингтоном и Оттавой по «импортным поставкам в течение шести месяцев», начали осуществляться на деле только весной 1945. Независимо от политических мотивов, по которым наши союзники держали нас в ежовых рукавицах, они не хотели перегружать свои корабли и заставлять их менять курс, чтобы зайти в наши порты, удаленные от полей сражений. В целом, бельгийский опыт не сможет меня убедить принять систему блокирования цен и изъятия денежных средств. Пусть освобожденная нация производит как можно больше! Пусть государство помогает и воодушевляет ее! Пусть в обмен на это она даст ему в виде обычных налогов и сбережений средства, чтобы покрыть расходы, которые оно берет на себя для общего блага! Такое решение я принял в марте 1945.

Это решение я не изменил. До самого конца оно служило руководством в финансовой и экономической политике временного правительства. Однако, помимо обычных расходов, следовало позаботиться об огромном дефиците бюджета 1945 из-за затрат на военные нужды и восстановление страны, прием и возвращение к нормальной жизни военнопленных и депортированных, помощь вернувшимся беженцам, направление по домам демобилизованных, отправку наших войск в Индокитай. Но увеличение поступлений в бюджет, конфискация незаконных прибылей, обмен на 3 %-е ренты 4 %-х ценных бумаг выпусков 1917 и 1918 и 4,2 %-х бумаг 1932, тем более эмиссия казначейских бон, на которые не перестанет подписываться население, — все это позволило нам выстоять. Конечно, с июня начался обмен банковских билетов, что изъяло в пользу государства эквивалент стоимости старых денежных знаков, которые не были представлены в банки. Но эта операция должна быть произведена из расчета франк за франк. Конечно, в период с января по декабрь будет произведено выравнивание цен и зарплат, но государство должно держать все под контролем и увеличение не превысит 50 %. В то же время будет продолжаться рост производства, тем более что в феврале и марте были подписаны договоры с Бельгией, Швейцарией, Великобританией и США и начались поставки по импорту. В итоге к концу 1945 экономическая активность в стране увеличилась в два раза по сравнению с уровнем 1944, а обращение бумажных денег было не больше, чем в момент моего возвращения в Париж. В такое время и в такой области, где нет никаких шансов удовлетворить кого бы то ни было, я не ожидал волны энтузиазма по поводу своего решения. Но меня и это устраивало, поскольку, пройдя по краю пропасти, страна к концу года вышла на дорогу, ведущую к новому расцвету.

Как и ожидалось, Пьер Мендес-Франс вышел по собственному желанию из состава правительства в апреле. Он сделал это с достоинством, и я сохранил свое уважение к этому чрезвычайно ценному сотруднику. Впрочем, если я и не принял проповедуемую им политику, я не исключаю возможности, что когда-нибудь возьму ее на вооружение, если изменятся обстоятельства. Чтобы применить ее на деле, Мендес-Франс должен оставаться верным своей доктрине. В этом смысле для министра уход с поста может оказаться услугой государству. Я слил в одно министерство министерства финансов и экономики, и Плевен стал его главой. Соратник с блестящим умом и широким кругозором, простой служащий, умело и настойчиво решающий сложные задачи, он выполнял свои функции скромно и спокойно, что соответствовало нашему нищенскому положению, но так, что страна продвигалась в нужном направлении в области экономики. Хотя иногда я считал его обходные маневры ненужными, а гибкость чрезмерной, я полностью ему доверял и постоянно поддерживал.

Так же я относился и ко всем другим министрам, придерживаясь в их отношении той особой позиции, какой от меня требовало мое положение арбитра, но веря в их способности и ценя их дружбу. Сегодня, после стольких лет и стольких перемен в отношениях, я не могу вспоминать без волнения единство нашей команды и поддержку, которую ее члены оказали мне в свершении исторической задачи. Какими бы разными ни были мои двадцать соратников, нас до самого дня победы объединяла одна и та же цель. Конечно, большинство из них принадлежали к разным партиям, но память о недавних бедах страны и вера в мои силы не позволяли никому из них даже думать об игре в одиночку. Быть министром — это значило нести ответственность перед де Голлем и только перед ним одним, а из этого следовало, что для осуществления власти необходимо было единство, без которого невозможно восстановление порядка в государстве и в стране.

Я часто советуюсь со строгим и осмотрительным Жюлем Жанненэ. Министр в правительстве Клемансо во время Первой мировой войны, он не хотел более служить никому. Теперь Жанненэ мой министр, всецело преданный общественному делу, он делился с нами своими юридическими знаниями и политическим опытом, благодаря чему я доверил ему подготовку проектов по созданию новых институтов власти. Никто более бывшего председателя Сената не был убежден в необходимости полного преобразования старого режима. Я постоянно обращался к трем «военным» министрам. Андре Дьетельм — я считаю, что нет более верного товарища и более сознательного служащего, — с боевым настроением, имея дело с совершенно разным человеческим материалом и с огромной нехваткой средств, организовал, подобрал кадры, экипировал армию, которая стала победоносной. Луи Жакино умело действовал так, что несмотря на пушки, стреляющие в противоположную сторону, разрушенные или потопленные корабли и лежащие в руинах арсеналы, французский Военно-морской флот постепенно и неуклонно возрождался. Шарль Тийон, человек напряженный и подозрительный по природе, тем не менее эффективно восстанавливал отрасли промышленности, обеспечивающие ВВС. Каждый день я работал с Жоржем Бидо, министром иностранных дел. Уже много лет он сталкивался с теми проблемами, которые сейчас должны были решаться на практике; уже горя желанием летать на собственных крыльях, он все же старался не удаляться от начертанной мной политической линии; полностью занятый министерской работой, одновременно он умудрялся уделять внимание руководству политическим движением, которое собирался возглавить. Все эти противоречия он преодолевал благодаря своей тонкой и умной политике. С Адриеном Тиксье я много раз встречался по поводу проблем общественного порядка. Никакие перипетии не влияли на равновесие духа министра внутренних дел. Однако, у него в распоряжении было недостаточно сил, поэтому его ведомство постоянно осаждали люди, требующие мщения, или, напротив, от него безвинно пострадавшие, люди, просящие правительство о прощении и снисхождении к их поступкам во время оккупации. Помимо всего, он инвалид войны, который умер всего лишь через год после освобождения.

Время от времени возникало недовольство и другими министрами: Франсуа де Ментоном, министром юстиции, в задачи которого входили спешное создание судов, палат по гражданским делам, Высшего суда и обеспечение их политической независимости; министр информации и прессы Пьер-Анри Тетжен, молодой, красноречивый и полный идеалов, также попадает под шквал недовольства. Правда, те, кто его атакуют, без ответа не остаются. Ничто не колеблет здравомыслие Робера Лакоста, министра промышленности. Следует сказать, что у него неблагодарная задача. Идет ли речь об оснастке, сырьевых материалах, шахтах, металлургии, текстильной промышленности, энергетике, бумаге, всюду он сталкивается лишь с дефицитом, проблемами и тупиками. Но без лишнего шума он выполняет большую работу, и его корабль никогда не садится на мель. В Министерстве труда Александр Пароди терпеливо и умело разрешает проблемы величины заработной платы. Возвращение военнопленных подготавливает Анри Френэ. Политические партии заранее преувеличивают требования, которые они собираются выдвинуть от имени 2 миллионов избирателей, поэтому над моими министрами сгущаются тучи. Но из всех членов моего правительства самым изнурительным трудом занимался Поль Рамадье, министр снабжения, он был совершенно уверен в том, что не сможет удовлетворить чаяния всех и каждого. Я назначил его на этот пост в ноябре, и он мужественно и методично взялся за работу и постепенно собрал, а затем распределил скудные пайки того времени, противопоставляя насмешкам свое каменное спокойствие, но все-таки чувствуя себя задетым их несправедливостью.

Несколько министров были избавлены от нападок общественного мнения. Это касалось Поля Жакоби, человека с быстрым умом и горячим сердцем, который сменил Плевена на посту министра по делам колоний и в этом качестве занимался проблемами Индокитая. Франсуа Бийу, который руководил здравоохранением, работал достаточно ровно, без спадов, но и без успехов. Франсуа Танги-Прижана, министра сельского хозяйства, пытающегося организовать и объединить работников этой отрасли, также миновала сия чаша. То же относится и к мудрому Огюсту Лорану, возрождающему почту, телеграф, телефон, выведенные из строя войной. В обстановке относительного политического спокойствия эффективно выполняли свои обязанности Рене Капитан, Рене Мейер, Рауль Дотри. Первый смело и удачно предпринял попытки обновить структуру и методику народного просвещения. Второй, ответственный за транспорт, нашел средства для срочного восстановления разрушенных войной железных дорог, портов, мостов, автотрасс, каналов и верфей. Третий, богатый идеями и знакомый со всеми видами техники, направлял и координировал работу Министерства реконструкции, которое я создал в декабре. По просьбе Дотри я включил в сферу деятельности министерства и градостроительство, чтобы наши города восстанавливались по определенному плану. В целом, видя как работают все мои коллеги, каждый в своей области, я убедился, что Сопротивление подарило стране людей с большими политическими и административными способностями, главное, чтобы при этом у руля государства был разумный капитан.

Поскольку нам нужно было сделать немало трудных дел, правительство должно было действовать по установленным правилам. За исключением секретных операций или срочных дипломатических вопросов, все важные решения принимались на Совете, который собирался в среднем два раза в неделю. Это не было слишком часто ввиду избытка проблем и необходимости одновременно решать вопросы законодательного и исполнительного порядка. Все заседания тщательно готовились. Подбор досье, связь канцелярии с министерствами и Государственным советом была на попечении генерального секретариата под руководством Луи Жокса. Немногословный, спокойный и в основном держащийся в тени Жокс обеспечивал бесперебойную работу этого механизма, от которого многое зависело.

Совет заседал во дворце Матиньон, — аскетический зал с голыми стенами должен был способствовать объективности обсуждений. Каким бы важным или волнующим ни было заседание, оно проходило по раз и навсегда установленному порядку. По каждому из обсуждаемых пунктов соответствующий министр делал доклад по своему усмотрению. Тем из членов собрания, кто считает своим долгом сделать замечания или предложения, всегда предоставлялось слово. Моя же обязанность состояла в том, чтобы полностью выяснить положение, задавая необходимые вопросы. Затем, если речь шла о крайне важной проблеме, я консультировался с остальными членами Совета. Однако, как я мог заметить за пять лет, принципы нашей политики редко приводили к необходимости вступать в дискуссии. Действия войск, цели войны, выработка позиции относительно союзников, превращение империи во Французский Союз, правосудие для коллаборационистов, обязанность поддерживать порядок, необходимость осуществить широкую социальную реформу — все эти вопросы не вызывали никаких споров. Но как только вопрос касался конкретных мер, то есть затрагивались чьи-либо интересы, тут же начинались дебаты. Так, в частности, обстояло дело с проектами экономического и социального плана, с вопросами финансовой деятельности, снабжения, вопросами о конкретных личностях, порядке голосования, праве быть избранным. Когда же речь шла о конкретных людях, споры достигали апогея.

В ходе дебатов я всегда настаивал, чтобы мнения высказывались без всяких оговорок. В конце я высказывал свою точку зрения. Часто между мной и остальными членами собрания было полное единодушие и на этом все заканчивалось. Если согласия не было, я принимал решение, которое находил верным, и оно являлось решением Совета. Во всех случаях я старался принять решение быстро и четко, поскольку ничто не обходится так дорого, как нерешительность правительства.

Как быстро бегут часы! Как мало их в сутках! Эти заседания правительства нужно было готовить, но и помимо них существовало много дел: национальная оборона, экономика, финансы, социальная сфера, Индокитай, Северная Африка — эти вопросы рассматривались сначала узкими комитетами, в которых заседали соответствующие министры со своими заместителями и я председательствовал. Помимо этого, я должен был беседовать с членами правительства по обсуждаемому вопросу, я часто обращался за необходимыми консультациями к экспертам, выяснял мнение Рене Кассена, вице-председателя Государственного совета, регулировал с Луи Жоксом вопросы о порядке проведения заседаний, подписывал распоряжения, декреты, решения, являющиеся итогом всей этой деятельности.

О том, что происходило каждый день, мне докладывали мои непосредственные сотрудники. Палевский приносил мне телеграммы, письма, отчеты в области политики и дипломатии, анализ сообщений французской и зарубежной прессы, сообщения, приходящие из всех точек Франции и мира. Жуэн держал меня в курсе военных событий и передавал мне рапорты и просьбы из армии. После этого я писал письма, депеши и указания, подписывал почту, подготовленную секретариатом.

Аудиенции, которые я давал, были сведены к необходимому минимуму, но и тогда они отнимали массу времени. Я принимал послов и проводил совещания с членами союзнических правительств, прибывающих на переговоры в Париж: в ноябре прибыли гг. Черчилль и Иден, в январе г-н Хопкинс, в феврале г-н Спаак, в марте г-н ван Клеффенс и сэр Джон Андерсон, в апреле гг. Форд и Иветт. Меня постоянно посещали гг. Дафф Купер, Богомолов, Кеффри, также монсеньор Ронкалли, г-н Моравски, барон Гийом, генерал Ванье, г-н Бургхардт. Ко мне всегда был открыт доступ крупным военачальникам союзнических и французской армий. Периодически я вызывал в Париж комиссаров Республики, чтобы выслушать их отчеты и дать общие инструкции. Когда в Париже бывали проездом наши представители за рубежом, они также отчитывались мне о порядке выполнения своей миссии. При необходимости я принимал управляющего Банком Франции, генерального секретаря Министерства иностранных дел, префекта полиции, директора службы разведки. Мне нужно было поддерживать контакт с различными важными иностранными персонами и известными французами: президентами ассоциаций, академиками, прелатами, руководителями предприятий, главами профсоюзов и т. д. Естественно, члены бюро Консультативной ассамблеи, руководители политических группировок, некоторые делегаты всегда были приняты мной по их просьбе.

До дня победы я тридцать раз был на заседаниях Ассамблеи, двадцать раз я выступал на ней. В тот же период я часто обращался к народу по радио. Речи, приветствия, пресс-конференции позволяли мне держать страну в курсе, говорить ей о том, чего я ждал от нее, а также дать миру услышать голос Франции. В некоторых случаях мне приходилось импровизировать во время своих выступлений. Тогда, дав себя увлечь рассчитанной эмоции, я без подготовки бросал слушателям идеи и слова, возникавшие в моем сознании. Но чаще я писал текст заранее и произносил его затем не читая, к чему меня подвигали забота о точности, самолюбие оратора, да и простая необходимость — моя память меня не подводит, а пишу я не очень разборчиво. Я часто ездил по стране: одиннадцать поездок в армию, объезд всех провинций, путешествие в Россию через Ближний Восток с возвращением через Северную Африку. За восемь месяцев я семьдесят дней отсутствовал в столице, а по возвращении увидел горы скопившихся просьб.

Мой рабочий кабинет находился на улице Сен-Доминик. С утра до вечера я работаю здесь и здесь же принимаю посетителей. Тут проходят президентские приемы: вручение верительных грамот, прием делегаций, официальные обеды и т. д. Здесь собираются межведомственные комитеты, а иногда и Совет министров. Для проживания я не захотел выбрать Елисейский дворец, показав тем самым, что заранее не подыскиваю себе место в будущих органах власти. Впрочем, тот образ жизни, какой навязало бы генералу де Голлю размещение в Елисейском дворце, дорого стоила бы государственной казне и выглядела шокирующим среди общей нищеты. По тем же причинам я никогда не жил в Рамбуйе. Я снял как частное лицо особняк на опушке Булонского леса по дороге к Багатель. Там жили моя жена и я, с нами были две наши дочери, мой сын находился в армии. Зимними и весенними вечерами за нашим столом иногда сидели приятные гости, как французы, так и иностранцы. После их ухода мои ночные бдения были заполнены просмотром досье, правкой речей, изучением, наедине со своей совестью, просьб о помиловании. По воскресеньям я просил отвезти меня в ближайший к Парижу лес и гулял там несколько часов.

На моем посту для меня не существовало во Франции ничего тайного и неизвестного. В рапортах, во время аудиенций, инспекций, церемоний я видел тысячи знамений, говоривших мне, что страна возрождается, а при непосредственных контактах с населением я чувствовал, что постепенно водворяется порядок, который предотвратит раскол нации.

Такое впечатление сложилось у меня в Нанте, куда я прибыл 11 января в сопровождении министров Дотри и Танги-Прижана для передачи в руки мэра Кловиса Констана креста Освобождения. В Анжере, куда я поехал затем, я увидел выражение тех же знаков доверия и спокойствия. Председательствуя в Париже на открытии университета, я был поражен радостной атмосферой, окутавшей Сорбонну. 27 и 28 января я проехал по парижским пригородам. Жители городов Булонь-Бийанкур, Монруж, Со, Иври, Сен-Мор, Ножан, Нейи, Аньер, Сен-Дени, Обервилье, Венсенн видели, как я прошел по их шумным мощеным улицам, и принимали меня в своих мэриях. На фоне горестей войны тем более волнующей выглядит радость населения. Я несколько раз привозил в Эльзас свидетельства уважения всей Франции. 11 февраля я был в Меце. Крики народа, фанфары, речи префекта Ребурсе, губернатора Доди, мэра Окара, епископа монсеньора Хайнца говорили о том, что триумф Франции находит здесь самый горячий отклик. 4 марта вместе с Тиксье и Лакостом я отправился в Лимож, где нам был оказан замечательный прием. Хотя провинцию Лимузен потрясали крупные волнения, порядок был установлен. Комиссар Республики Бурсико теперь полностью осуществлял свои полномочия, при поддержке префекта Шэнтрона. Мэр Шодье добился согласия в муниципальном совете. Во имя Франции я совершил паломничество в Орадур-сюр-Глан. На следующий день мы совершили длительную поездку по гасконским деревням. В Периге путешествие завершилось блистательным приемом, на котором жители демонстрировали свои патриотические чувства.

В Париже 2 апреля завершилась серия манифестаций, посвященных грядущей победе над врагом. Утром на площади Согласия, украшенной Лотарингскими крестами, в присутствии правительства, представителей государственных органов, Ассамблеи и дипломатического корпуса я торжественно вручил 134 знамени и штандарта командирам вновь созданных полков. Затем от Триумфальной Арки, под сводами которой развевалось гигантское знамя, и до площади Республики вдоль Елисейских полей, улицы Руайаль, по Большим бульварам продефилировало 60 000 человек и состоялся парад военной техники. Это были новые соединения, а также части, прибывшие с фронта. Невозможно описать патриотический порыв населения, видящего возрождение наших военных сил.

Во второй половине дня на крыльце Ратуши Андре Ле Троке принял из моих рук крест Освобождения, вручаемый городу Парижу. Перед этим я выступил с речью в ответ на красочное приветствие председателя муниципального совета, обрисовав наши обязанности. «Франция, — сказал я, — ясно видит, какое усилие нужно ей сделать, чтобы залечить раны, нанесенные ей в этой войне, которая длится уже почти тридцать лет… Мы возродимся только через упорный труд, соблюдая жесткую национальную дисциплину… Никаких политических требований различных партий!» Упомянув о «суровом мире, в котором живет наша страна», я заявил: «Хорошо, что реальность жестока и некомфортна. Для такого народа, как наш, отталкивающего отвратительные ласки упадка, крутые подъемы лучше гладких и мягких спусков».

В этот день, как всегда на подобных церемониях, я иногда отходил от официального кортежа, чтобы подойти к толпе и углубиться в ее ряды. Пожимая руки и слушая приветствия, я старался превратить этот контакт в обмен мнениями. «Вот я такой, каким создал меня Бог» — вот что я хотел сказать тем, кто меня окружает. «Как вы видите, я ваш брат, я среди своих, но я и руководитель, который не поступится своим долгом и не согнется под своим бременем». И в свою очередь, под волной неудержимого восторга я увидел отблеск души тех, кто был рядом со мной. У большинства это был всплеск эмоций, вызванных таким зрелищем, породивший экзальтацию и выражающийся в словах «Да здравствует де Голль!», в улыбках и слезах на глазах. У многих я видел беспокойство по поводу новых бед, которые могут угрожать жизни каждого, эти люди как будто говорили мне: «Мы устраиваем Вам овацию, потому что Вы — власть, твердость и безопасность. Вы — наша защита». Но как серьезен этот немой вопрос, который я читал на некоторых лицах: «Де Голль! Величие, чье дыхание мы чувствуем благодаря Вам, останется ли оно завтра, не смоет ли его поднимающимися волнами легкой жизни?»

Находясь в сердце толпы, я чувствовал, как проникаюсь ее радостями и заботами, как близок я всем тем, кто празднует спасение Родины, но чувствует отзвук грядущих проблем и испытывает о судьбе Франции беспокойство, навеянное ясновидящей любовью.

Глава четвертая

Победа

После крупных весенне-летних баталий фронт на Западе стабилизировался у границ Германии. Обе стороны готовились к нанесению решающих ударов. Рассчитывая на то, что русские в ближайшее время начнут широкие наступательные действия, западные союзники приступили в середине осени к перегруппировке своих войск, планируя завершить войну в течение зимы. Со своей стороны, Гитлер все еще надеялся путем нечеловеческих усилий остановить продвижение армий противника и даже перехватить инициативу. Что касается Франции, то предстоящие сражения открывали перед ней перспективу добыть свою долю победы и вернуть славу своему оружию. В связи с этим я твердо определился в своих намерениях: наши войска должны участвовать в военных действиях наравне с войсками союзников. Я надеялся, что возрождение славы французского оружия вернет моим соотечественникам гордость за свою страну. Мне представлялось, что непосредственное участие наших соединений в военных действиях приведет к конкретным результатам, отвечающим интересам Франции.

Как известно, наши фронтовые части оперативно были включены в общую систему стратегии Западного фронта. Генерал Эйзенхауэр, по праву занимавший пост Верховного главнокомандующего, добросовестно и методично выполнял свои функции. Он умело руководил строптивыми помощниками и проявлял необходимую гибкость в отношениях с союзническими правительствами, которые доверили ему командование объединенными вооруженными силами. Я, со своей стороны, не собирался усложнять задачу Эйзенхауэра и передал в его полное подчинение крупные французские соединения, выделенные нами для участия в операциях вооруженных сил западных союзников. Кроме общей задачи, заключавшейся в уничтожении врага во имя будущего всего человечества, нельзя было забывать о французских национальных интересах. Именно в этом я видел свою миссию. Для проведения в жизнь своей политической линии мне неоднократно приходилось вмешиваться в сферу стратегических задач даже в ходе разворачивающихся боевых действий.

Этого можно было бы избежать, если бы Франция занимала подобающее ей место в руководстве общей борьбой, если бы французское правительство имело наравне с главными союзниками возможность отстаивать в рамках коалиции свои военные интересы и если бы французский Генеральный штаб мог на регулярной основе участвовать в принятии стратегических решений. Но правительства Вашингтона и Лондона предпочитали безраздельно владеть правом на ведение войны, и «комбинированное» англо-американское командование ревностно хранило монополию на принятие оперативных планов. Учитывая, что речь шла о судьбе Франции, что в конечном итоге французские вооруженные силы составляли около четверти всего контингента войск Эйзенхауэра, а боевые действия велись на территории Франции с использованием ее шоссейных и железнодорожных коммуникаций, ее портов и средств связи, упрямство англосаксов, желавших во что бы то ни стало удержать в своих руках командные рычаги, представлялось мне чрезмерным. Чтобы смягчить последствия сложившейся ситуации, мне надо было, при случае, оказывать давление на верховное командование, а порой и использовать французские части вне рамок союзнических планов.

В военной сфере я опирался на штаб Национальной обороны, созданный еще во времена Алжирской кампании. Во главе штаба стоял генерал Жюэн, умный, расторопный военачальник, обладавший способностью сглаживать шероховатости в моих отношениях с союзниками и смягчать удары, которым порой подвергались мои подчиненные в силу свойственной мне манеры общения. Жюэн разрабатывал со своим штабом операции, но окончательное решение оставалось за мной. Что касалось административно-хозяйственной деятельности, вопросов вооружения и снабжения нашей армии, а также кадровой политики, этим занимались военный министр Дьетельм, министр военно-морского флота Жакино и министр военно-воздушных сил Тийон со своими начальниками штабов: Лейером, Лемонье и Валеном. Наиболее важными делами я занимался лично, принимая соответствующие решения на заседаниях штаба Национальной обороны с участием трех министров и их помощников. После заседаний их участники расходились по своим кабинетам и усаживались за телефоны для урегулирования многочисленных трудностей, неизбежно возникавших перед нами, поскольку Франция была лишена собственных средств для ведения войны, ее необходимо было вооружить, создав боеспособную армию.

На мой взгляд, общий план нового наступления, разработанный Эйзенхауэром в октябре месяце, был хорошо продуман и не вызывал нареканий. Главнокомандующий намеревался нанести удар в направлении Рура с выходом на Рейн. Американской группе армий генерала Брэдли было приказано занять позиции между Дуйсбургом и Кобленцем, группа армий под командованием Монтгомери должна была войти в Голландию для прикрытия левого фланга американцев. Для прикрытия их правого фланга были выделены две армии группы Деверса, которым предстояло войти в Эльзас: армия под командованием Пэтча через Саверн, армия Делаттра — через Бельфор. Кроме того, на Делаттра возлагалась задача обеспечить прикрытие всей союзнической группировки вдоль альпийских предгорий.

Было предусмотрено также проведение вспомогательных операций. Битва на главном направлении требовала доставки морскими путями значительных материальных ресурсов. Однако, поскольку освобожденные французские и бельгийские порты практически были разрушены, главнокомандующий принял решение деблокировать Антверпен, для чего британским войскам было предписано захватить острова в устье Шельды. С другой стороны, учитывая тот факт, что портовые сооружения Бордо не подверглись особым разрушениям и их использование могло в значительной мере облегчить доставку во Францию необходимых грузов, я обратился к Эйзенхауэру с настоятельной просьбой выделить французам военно-технические средства для ликвидации немецких укреплений по обоим берегам Жиронды. В принципе, согласие на это было получено. Также на долю французских частей выпала задача заблокировать до их взятия другие укрепленные районы на Атлантическом побережье Франции — Ла-Рошель, Сен-Назер и Лориан.

В октябре мною была проведена реорганизация наших войск в соответствии с предполагаемым развитием событий. 1-я армия, состоявшая из семи дивизий — 1-й дивизии «Свободная Франция», 2-й и 4-й марокканских, 9-й колониальной, 1-й и 5-й танковых, а также двух армейских корпусов и резервных частей, приданных армии еще в ходе Африканской и Итальянской кампаний, получила значительные подкрепления за счет Французских внутренних сил. Все ее подразделения были полностью укомплектованы. Были также сформированы новые полки, и в ближайшее время должна была вступить в строй новая, 14-я дивизия. Таким образом, для выхода на Рейн и его форсирования под командованием генерала Делаттра сосредоточивалось восемь дивизий со всеми необходимыми силами поддержки, резервами и службами.

В битве за Эльзас предполагалось использовать 2-ю танковую дивизию. Согласно моим указаниям, первоначально она была придана VII-й американской армии для освобождения Страсбура. В то же время 27-я альпийская дивизия и две горных бригады оставались в Альпах для прикрытия долины Роны, где проходили коммуникации армий Делаттра и Пэтча. Что касается Атлантического побережья, то 14 октября я поручил генералу Лармина командование группой войск «Силы Запада», снабжение которых горючим и боеприпасами обеспечивалось, по моему распоряжению, группой армий генерала Деверса. Генералу Лармина противостояло около 90 тыс. солдат вермахта в хорошо укрепленном районе. Из партизанских отрядов, поддерживаемых полками колониальных войск, североафриканскими отрядами и несколькими артиллерийскими батареями, принадлежащими различным частям, Лармина должен был сформировать три дивизии: 19-ю, 23-ю и 25-ю. Предполагалось, что «Силы Запада» приступят к активным действиям по ликвидации немецких плацдармов, как только с рейнского фронта будут переброшены необходимые подкрепления. Наконец, две формирующиеся дивизии — 10-ю и 1-ю — предполагалось оставить в распоряжении правительства: одну около Парижа, другую в окрестностях Буржа, и привлечь обе к боевым действиям в случае первой же необходимости. Таким образом, на заключительном этапе войны Франция могла выставить более пятнадцати дивизий. Это все, что удалось сделать в тяжелых условиях того времени. По сравнению с прошлым, это было очень мало. Как говорится, «Аллах, кто вернет мне мою могущественную армию?».

Что касается авиации, то в бой было брошено все, чем мы располагали. 30 сентября был создан 1-й французский авиационный корпус генерала Жерардо в составе двадцати авиагрупп истребительной, бомбардировочной и разведывательной авиации, дислоцированных в районе Дижона. Этот корпус предназначался прежде всего для поддержки частей 1-й армии и был включен в военно-воздушные силы, которыми командовал маршал авиации Теддер[64]. Кроме того, в Англии продолжали базироваться семь авиационных групп, пять из которых поддерживали союзнические операции в Бельгии и Голландии, в то время как две группы тяжелых бомбардировщиков участвовали совместно со всей бомбардировочной авиацией союзников в уничтожении жизненно важных и промышленных центров Германии. Завершалось формирование шести авиационных групп под командованием генерала Корнильон-Молинье[65] для поддержки наших западных войск. Несколько эскадрилий оказывали поддержку нашим войскам, сражающимся в Альпах. Другие, базирующиеся в Северной Африке, обеспечивали безопасность морских баз и конвоев в Средиземном море. Две группы французских пилотов сражались на Восточном фронте вместе с русскими летчиками-истребителями. В целом, французская авиация насчитывала до тысячи боевых самолетов.

Французские военно-морские силы, состоявшие из сторожевых кораблей, морских охотников и подводных лодок, занимались сопровождением конвоев, уничтожением вражеских подлодок, торпедных катеров, каперских и транспортных судов противника, а также минированием прибрежных вод, оккупированных врагом. Адмирал Аржанлье руководил из Шербура операциями французских военно-морских сил в Атлантике, проливе Ла-Манш и Северном море. В это же время эскадра в составе тяжелых крейсеров «Монкальм», «Жорж Лейг», «Глуар», «Эмиль Бертен», «Жанна д'Арк», «Дюге-Труен», семи легких крейсеров и более мелких судов, которой командовали сначала адмирал Обуано, а позднее адмирал Жожар, вела огонь из корабельных орудий по береговым укреплениям в Генуэзском заливе, все еще контролируемом войсками Кессельринга, и охраняла южное побережье Франции. Другая эскадра, ведомая адмиралом Рю, в которую, в частности, входили линкор «Лотарингия» и крейсер «Дюкен», осуществляла блокаду немецких гарнизонов на островах Атлантического побережья в ожидании приказа начать уничтожение противника. В этих же краях действовало несколько подразделений морской авиации. Кроме того, флот выставил три мотострелковых полка, усиленных бронетехникой, артиллерийский полк, несколько батальонов морской пехоты и десантно-диверсионных групп — все они принимали участие в операциях наземных войск. Французские тральщики занимались разминированием акваторий портов и рейдов. Наконец, на Тихом океане в войне против японцев участвовал вместе с военными кораблями союзников французский линкор «Ришелье». Хотя военно-морской флот противника был значительно ослаблен, от его окончательного уничтожения во многом зависел исход войны. Это обязывало наш флот, а вернее то, что он него осталось, сделать все возможное и невозможное во славу французского оружия.

В ноябре началось общее наступление союзников на Западном фронте. Одна за другой, с севера на юг, армии вступали в сражение. 14 ноября настала очередь 1-й французской армии. Перед ней была поставлена задача прорвать оборону немцев под Бельфором и выйти в район Верхний Эльзас.

Проведение основной операции генерал Делаттр возложил на 1-й армейский корпус, тогда как 2-му корпусу предстояло овладеть перевалами в Вогезах. В итоге двухнедельных боев, несмотря на непролазную грязь и снежные заносы, сопротивление восьми дивизий XIX-й немецкой армии было сломлено. Для этого генерал Бетуар стремительно выдвинул в направлении Бельфора 2-ю марокканскую дивизию, 5-ю танковую и несколько отрядов Французских внутренних сил левого фланга своей группировки, форсировал Лизену, уничтожив при этом немало немецких солдат и офицеров. В этой операции был убит немецкий генерал Охсманн, возглавлявший оборону на данном участке. Затем Бетуар устремил свой правый фланг — 9-ю колониальную и 1-ю танковую дивизии — к Рейну. Надо сказать, что уже 19 ноября к Рейну, в районе Розно и Сен-Луи, вышли танки генерала Вижье, то есть из союзников французы первыми достигли великой европейской реки. 24 ноября наши войска освободили Мюлуз и Альткирк. Враг, однако, оказывал упорное сопротивление, продолжая удерживать хорошо укрепленные позиции вокруг Бельфора, и небезуспешно контратаковал наши части, продвигающиеся вдоль швейцарской границы.

В конечном итоге, наступление 2-го корпуса в Вогезах позволило 1-му корпусу добиться на равнине решающего успеха. 1-я дивизия «Свободная Франция», действовавшая на правом фланге Монсабера, смогла преодолеть южные отроги горного массива, захватив города Жироманьи и Мазво. В этой операции погиб вошедший в легенду командир дивизии генерал Броссе. Заменивший его Гарбе[66] соединился с войсками Бетуара на подступах к Бюрно, завершив окружение остатков сопротивляющихся немецких частей между Мелузом и Бельфором. Наступавшая севернее 3-я североафриканская дивизия Гийома овладела Жерарме и Корнимоном, а затем и перевалами Шлюк и Бюссан. За две недели боев 1-я армия уничтожила 10 тыс. немецких солдат и офицеров, 18 тыс. взяла в плен и захватила 120 орудий. К концу ноября Делаттр получил возможность нанести всеми силами армии удар по Кольмару.

В это же время его сосед генерал Пэтч вторгся в Нижний Эльзас, а VII-я американская армия, преодолев первый заслон немецкой обороны на линии Люневиль — Бламон, устремилась к Рейну на участке от Страсбура до Лотербура. Для 2-й французской танковой дивизии открылся путь к освобождению столицы Эльзаса.

18 ноября дивизия получила приказ развить на савернском направлении успех американцев, прорвавших линию немецкой обороны, и Леклерк тут же бросил в бой свои танковые части. Действуя в рамках приказа, он развил американский успех, но при этом приложил все силы к тому, чтобы его танки первыми ворвались в Страсбур. Для этого он постарался обойти эшелонированные порядки немецкой обороны и не стал ввязываться в затяжные кровопролитные бои. Одно из его подразделений обошло с севера Страсбур, а затем и Фальсбур, где немцы возвели прочные укрепления. Однако на юге его ожидала нелегкая задача — пересечь Вогезы. Леклерк выбрал для своих танковых, артиллерийских и автотранспортных частей наименее удобные и наиболее рискованные пути следования, но которые позволяли ему не вступать в ненужные схватки с противником. Его продвижение было настолько стремительным, выбранные маршруты — через Сире, Вуайе, Реталь, Дабо — настолько неожиданными для врага, что встречавшиеся немецкие части, застигнутые врасплох, сдавались без боя или спасались бегством. Нередко колонны наступающих обгоняли бегущего противника. 22 ноября были освобождены Саверн и Фальсбур, захвачено много пленных, среди которых генерал Брюн, командовавший немецкими войсками на этом участке фронта.

Впереди был Страсбур. Танкам Леклерка предстояло пройти еще 35 км по равнинной местности, затем сломить сопротивление врага на подступах к городу и в самом городе, который был превращен в крепость и гарнизон которого численно превосходил силы французской дивизии. Но ветер победы дул уже в наши паруса, Леклерк запросил у командования разрешение идти на Страсбур. Генерал Пэтч, отдавая себе отчет, с какой целью ему была придана 2-я танковая дивизия, но понимая, что железо надо ковать, пока оно горячо, отдал Леклерку приказ о взятии Страсбура — почетная операция, руководство которой генерал Леклерк своими отважными действиями вполне заслужил.

23 ноября по праву считается днем завершения одного из самых блестящих эпизодов нашей военной истории. Пятью колоннами — по числу ведущих к городу дорог — 2-я танковая дивизия бросилась на штурм Страсбура. Немцы, на которых неожиданные удары обрушивались со всех сторон, не успели организовать оборону. Отчаянное сопротивление оказали лишь опорные пункты перед мостами у Келя, к которым вперемежку с нашими боевыми машинами устремлялись спасающиеся бегством немецкие солдаты. Над казармами и административными зданиями, где укрылось 12 тыс. военнослужащих и 20 тыс. гражданских лиц, почти сразу же были вывешены белые флаги. Во второй половине дня Страсбур вновь стал французским городом. Ликующие жители толпами высыпали на улицы, приветствуя освободителей. Для взятия внешних оборонительных укреплений потребовалось еще двое суток. Генерал Фатерродт, укрывшийся в форте Ней, сложил оружие 25 ноября. Блестящему успеху способствовали тщательная подготовка стратегического плана, великолепное выполнение оперативных задач, а также огромное воздействие на французскую душу слов «Страсбур» и «Эльзас», которые звучали как призыв к победе.

Тотчас же после вступления в Страсбур генерал Леклерк отправил мне сообщение о его взятии. В тот же день я огласил эту новость на заседании Консультативной ассамблеи. Присутствующих в зале охватило радостное волнение, возвысившее их над будничными распрями. Нередко единство французской нации достигалось благодаря доблести ее армии.

Однако успехи французов и американцев в департаменте Верхний Рейн и Страсбуре не остудили пыл немцев и не вынудили их оставить Эльзас. Более того, они оказали яростное сопротивление к югу, западу и северу от Кольмара, готовясь последующими наступательными действиями вернуть утраченное. Гитлер лично вмешался в ход событий, приказав Гиммлеру взять на себя руководство военными и полицейскими операциями и возглавить политическую работу. Фюрер усилил семь дивизий XIX-й армии горной дивизией, переброшенной из Норвегии, танковой дивизией, укомплектованной только что сошедшими с конвейера «пантерами», которые превосходили наши «Шерманы», и несколькими другими воинскими частями, спешно направленными из внутренних районов Германии. Кольмарский плацдарм обеспечивал немцам прекрасные условия для ведения оборонительных действий. Они развернули на нем — непосредственно к югу от Страсбура — свой правый фланг, защищенный труднопреодолимыми естественными водными преградами Иль и Рейн и каналом Рона-Рейн. Их левый фланг был прикрыт лесистыми склонами Хардта, неприступные хребет и склоны Вогез также по-прежнему находились в руках немцев. Если французам для переброски войск с одного конца линии фронта на другой требовалось огибать горный массив по труднопроходимым дорогам большой протяженности, то немцам для этого достаточно было проделать кратчайший прямой путь между двумя точками дуги. Расположенный у них в тылу, на баденской стороне Рейна, лесистый горный массив Шварцвальд обеспечивал их артиллерии прекрасные позиции и удобные места для наблюдательных пунктов, все это позволяло вести прицельный огонь по расположенным на равнине французским войскам. Было очевидным, что 1-ю армию Делаттра, готовившуюся начать битву за Кольмар в первых числах декабря, ждали серьезные испытания.

Следует отметить, что на такое же яростное сопротивление западные союзники наталкивались по всему фронту. В группе армий Монтгомери канадско-польской армии под командованием Крерара[67] с трудом удалось деблокировать Антверпен, а английская армия генерала Демпси[68] медленно продвигалась в обход Нимега. В группе Брэдли армии Симпсона и Ходжеса[69] преодолевали сопротивление немцев севернее и южнее Ахена, отвоевывая в тяжелых боях метр за метром. Армия Паттона, овладев Мецом, не без труда вышла к реке Саар. Что касается генерала Деверса, то ему удалось усилиями армии Пэтча достичь Лотербурга. Но, вынужденный прийти левым флангом на помощь своему северному соседу, он растянул линию фронта на участке Делаттра, не имея при этом возможности хоть как-то компенсировать снижение боеспособности французских войск, что еще более затруднило продвижение 1-й французской армии. В довершение всего, зима 1944 выдалась на редкость суровой. Солдаты мерзли, дороги покрывались льдом или уходили под снег, движение транспорта замедлялось. Все это сказывалось на материальном снабжении войск, их передислокации и на темпах наступления в целом. На морских коммуникациях немецкие подводные лодки, прилагая отчаянные усилия, продолжали топить транспортные суда союзников, а то, что приходило в разрушенные порты, разгружалось медленно и с большими трудностями.

Однако, несмотря на все невзгоды, 1-я французская армия не забывала о своей главной миссии — завершении освобождения Эльзаса. Теперь ее линия фронта протянулась дугой от швейцарской границы до предместий Страсбура. Сама столица Эльзаса была включена в зону действия VII-й американской армии, хотя гарнизоном в ней расположилась французская бригада «Эльзас-Лотарингия». Армия генерала Делаттра получила подкрепление в виде переброшенной к югу от Страсбура дивизии Леклерка и 36-й американской дивизии. С другой стороны, генерал Деверс вывел из ее состава 1-ю дивизию «Свободная Франция», передислоцированную в район Руайана.

В начале декабря 1-я армия перешла в наступление на кольмарском направлении. В ходе упорных двухнедельных боев ей удалось добиться определенного успеха на южном участке фронта у Танна, который был освобожден, и на северном — в районе городов Селеста и Рибовилле. Одновременно тяжелые бои с переменным успехом велись на вогезском хребте за город Онек и перевал Боном. Но для победного завершения этого лобового наступления по всему фронту у Делаттра не хватало ни материальных, ни людских ресурсов.

Неожиданно немцы перешли в мощное контрнаступление в Арденнах. Немедленно и без того скудное снабжение боеприпасами, как и воздушная поддержка наших войск, прекратились и были переориентированы на участки фронта, атакованные противником. В итоге 1-я французская армия приостановила свои наступательные операции. Совсем, казалось, близкий час победы отодвинулся, и войска охватило разочарование. Возникшее состояние неуверенности сразу же породило — после долгих и изнурительных боев — чувство усталости.

В середине декабря я вернулся из поездки в СССР и не мог не заметить упадка духа в нашей эльзасской армии. Сложившаяся ситуация обеспокоила меня, но не удивила. Зная высокие боевые качества немецкой армии, я не сомневался, что она сможет еще в течение многих месяцев наносить ощутимые удары по войскам союзников. Должен также сказать, что с точки зрения национальных интересов я особо не сожалел о затяжке боевых действий — при каждой затяжке росли вес и значимость вклада Франции в общее дело коалиции. Главное заключалось в том, чтобы не утратить боевого настроя наших войск.

Сохранить боевой дух в войсках не составляло бы трудности, если бы армия ощущала поддержку французского общественного мнения. Но тут-то как раз и возникали проблемы. Нельзя сказать, что французский народ не признавал заслуг тех, кто сражался за его судьбу. Однако сражавшиеся находились где-то далеко и представлялись ему чуть ли не людьми посторонними. Для многих освобождение страны отождествлялось с окончанием войны, и то, что последовало за освобождением, вроде бы не имело к ним никакого отношения. К тому же военными действиями руководили союзники, и на их же долю приходилась главная тяжесть ведения войны. Многие французы, болезненно воспринявшие поражение 1940, не проявляли большого интереса к сражениям, в которых французская армия не играла, к сожалению, ведущей роли. К этому надо добавить, что крах 1940, прогитлеровская направленность капитулянтского режима в военной области, конформизм правительства Виши и введенные им жестокие порядки породили в обществе отчужденность по отношению к профессиональным военным. В результате политических деятелей и прессу интересовали совершенно любые другие темы, но только не военная кампания, успех которой, по их мнению, был предопределен и за которой немедленно последует разоружение. Видя, сколь скудно и поверхностно освещается в печати участие французских войск в действиях союзников, я пригласил на беседу руководителей газетных изданий и призвал их уделять больше внимания событиям на фронте. В ответ я услышал: «Мы приложим все усилия, чтобы исправить положение. Но нам приходится считаться со вкусами читателей, которых мало волнует военная тема».

Как раз в этот период, 18 декабря, генерал Делаттр сообщил мне о трудностях, испытываемых его армией. Он писал, что обратился с просьбой к генералу Деверсу откомандировать в его распоряжение две новые дивизии, обеспечить поддержку с воздуха, выделить дополнительные технические средства и боеприпасы, без чего ему не удастся овладеть Кольмаром. Одновременно командующий 1-й армией обратил мое внимание на подавленное состояние его подчиненных. По его мнению, этот упадок духа был вызван не столько понесенными потерями, усталостью или зимними холодами, сколько ощущением оторванности от нации. «На всех ступенях иерархической командной лестницы, — писал мне генерал Делаттр, — особенно среди офицеров, господствует мнение, что страна забыла и покинула армию». Далее в своем донесении он отмечал: «Некоторым даже кажется, что их, как переброшенную извне регулярную армию, сознательно приносят в жертву». И ниже добавил: «Глубинная причина этого морального кризиса кроется в том, что в войне не участвует нация».

Я не мог не отреагировать на беспокойство и разочарование генерала Делаттра, вызванных безразличием нации к его прославленной армии, которая провела целый ряд блистательных операций, захватив многочисленные трофеи и массу пленных. Я заверил его, что его войска пользуются всенародной поддержкой, и просил довести мои слова до каждого солдата и офицера. Выразив ему полное доверие, я поддержал его ободряющей фразой: «Вы, как и все союзнические армии, переживаете нелегкий период, но вы выйдете из него с честью и покроете себя славой». Со своей стороны, я распорядился усилить 1-ю армию Делаттра в предчувствии приближения часа решающего стратегического наступления.

18 декабря мною был отдан приказ об отправке на фронт 10 тыс. новобранцев, проходивших подготовку на сборных пунктах. На следующий день я сообщил союзному командованию, что в связи с наступлением немцев в Бельгии согласен с приостановкой наступления на Руайан и срочным возвращением 1-й дивизии «Свободная Франция» в Эльзас, что и было незамедлительно сделано. Несколькими днями позже я отправился с инспекционной поездкой в 10-ю дивизию, расквартированную в районе Фонтенбло. Эта дивизия была сформирована по приказу генерала Бийотта в основном из жителей Парижа, принимавших участие в уличных боях по освобождению столицы. Знакомство с новым формированием еще раз убедило меня, что при наличии опытных садовников дерево воинской доблести вырастет с крепкой и пышной кроной. В 10-й дивизии еще ощущались как недостатки в военной подготовке, так и нехватка снаряжения, но я, тем не менее, решил отправить ее на фронт, о чем тут же сообщил ее командованию. Проходя по заснеженному плацу, пятнадцать тысяч молодых солдат — будущих участников решающих сражений — смотрели на меня глазами, переполненными гордостью.

Канун Рождества и следующий день я вместе с Дьетельмом и Жуэном провел в 1-й армии. Объезжая воинские части, я знакомился с Эльзасом. В Страсбуре, первом пункте нашей поездки, меня приветствовала ликующая толпа празднично одетых горожан, несмотря на то что положение в городе походило на осадное, Кель все еще находился в руках немцев, повсюду слышались разрывы снарядов, а гарнизон, которым командовал генерал Шварц, был малочислен и плохо вооружен. Комиссар Республики Блондель, префект Элен и мэр Фрей рассказали мне о трудностях восстановления французской администрации в городе. Естественно, что решение задач национального возрождения требовало гарантий стабильного развития. Таких гарантий пока не существовало.

Затем я посетил 2-й армейский корпус. Из беседы с Монсабером, командиром корпуса, я понял, что его энтузиазм не может компенсировать того, чего ему недоставало для прорыва позиций противника между Рино на Рейне и Лапутруа в Вогезах. У 2-й танковой дивизии были свои проблемы. Уже несколько недель кряду она безуспешно атаковала оборонительные позиции немцев у Виттенема. Танкисты устали, местные жители были встревожены и озабочены. В Эрстене вместе с генералом Леклерком и солдатами я отстоял ночную мессу. Повсюду господствовал дух надежды, но не победной радости. На следующий день я посетил прославленную 3-ю американскую дивизию, которая сменила 36-ю. Живой и приятный в общении генерал О'Дэниел доложил об ограниченных успехах дивизии, ведущей бои вокруг Кайзерсберга. В 3-й североафриканской дивизии Гийом рассказал мне о трудностях ее продвижения в районе Орбе.

Через Жерадме и Бельфор я перебрался в район действия 1-го армейского корпуса. Командующий корпусом генерал Бетуар объяснил обстановку, отметив, что с имеющимися в его распоряжении силами он вынужден был остановить наступление на своем участке фронта на линии Серне. Под Танном и Алькирком генералы Карпантье[70] и Сюдр[71] представили мне подразделения своих дивизий: соответственно 2-й марокканской и 1-й танковой. Оба считали, что их сил недостаточно для продолжения наступательных действий. В Мюлузе парадным маршем передо мной прошла дивизия Маньяка, но северная окраина города по-прежнему оставалась в руках немцев и выбить их оттуда у нас не хватало сил.

В Мюлузе, как и повсюду, население демонстрировало свои патриотические чувства. Но ликование и энтузиазм не давали забывать о том, что пришлось пережить за годы войны каждой эльзасской семье. Из бесед с представителями городских властей и делегациями, возглавляемыми префектом Фонлю-Эсперабе, я узнал, сколько горя и бед принесла эльзасцам немецкая оккупация с ее жестоким режимом и мобилизацией в ряды вермахта эльзасских мужчин, многие из которых погибли на Восточном фронте или оказались у русских в плену. Кроме того, явно ощущалось беспокойство относительно ближайшего будущего: что будет, если враг, который совсем рядом, перейдет в наступление и вернется в Эльзас? По возвращении в Париж я подвел итог всему увиденному и услышанному: французская армия сильна, но устала; население Эльзаса относится к Франции лояльно, но обеспокоено будущим. Я пришел к выводу, что во избежание серьезных неблагоприятных последствий от меня потребуется решительное и незамедлительное вмешательство.

Одно из таких неблагоприятных событий возникло сразу же. Немецкие войска пошли на прорыв в Арденнах и вынудили наше верховное командование принять решение об эвакуации Эльзаса и отводе армий Пэтча и Делаттра к Вогезам.

Наступление маршала Рундштедта, бросившего в прорыв между Эхтернахом и Мальмеди 24 дивизии, в том числе 10 танковых, развивалось стремительно. К 25 декабря немецкие войска почти вплотную подошли к Маасу по обе стороны от Динана, что позволяло им в дальнейшем, захватив Намюр и Льеж, выйти в тыл голландской группировке союзников. Как следствие такого развития событий генерал Эйзенхауэр счел необходимым подчинить все силы одной задаче — остановить, а затем и отбросить войска противника, продвинувшиеся уже на 80 км. Он приказал Монтгомери возглавить оборону союзников на правом фланге, а генералу Брэдли — бросить войска Паттона в контрнаступление на левом фланге. Однако справа от Паттона, в районе Форбака, нерешительные действия армии Пэтча вынудили Деверса бросить ей на помощь 2-ю французскую танковую дивизию, выведя ее из подчинения Делаттра, чья армия оказалась ослабленной. В то же время активизировали свои действия окруженные в Кольмаре немецкие части. В Эльзасе складывалась непредсказуемая ситуация. Главнокомандующий решил, что если враг перейдет в наступление и на этом участке фронта, то придется отвести войска к Вогезам и прежде всего оставить Страсбур. Вслед за чем были отданы соответствующие распоряжения.

Со стратегической точки зрения, эвакуация союзных войск из Эльзаса, в частности из Страсбура, представлялась логичной. Но для Франции она была неприемлемой. Оставить без боя одну из ее провинций, тем более такую, как Эльзас, позволить немецким войскам с триумфом вернуться в отвоеванные у них города Страсбур, Мюлуз, Селеста, куда тут же явятся гиммлеровские гестаповцы, значило оскорбить честь нации и армии, посеять среди эльзасцев сомнение в действиях и истинных намерениях Франции — их исторической Родины, подорвать веру французского народа в генерала де Голля. С этим я согласиться не мог. Если бы я дал такое согласие, его нетрудно было бы объяснить обязанностью выполнять приказы союзного командования, несущего ответственность за исход кампании. Но в данном случае никакие объяснения не имели смысла, поскольку французское правительство вверило свои войска иностранному командованию при непременном условии их использования в соответствии с интересами Франции. При несоблюдении этого условия руководство страны было обязано вернуть их под свое начало. Я решил действовать именно в этом духе. Я пошел на это с тем более спокойной совестью, что Ставка главнокомандования не сочла нужным известить меня о планах, непосредственно затрагивающих интересы Франции.

Надо сказать, что, несмотря на молчание союзного командования, некоторые из его действий меня настораживали. Например, 19 декабря мне донесли, что Делаттр, запросивший у Деверса подкреплений для возобновления наступления на Кольмар, получил отказ. Ему было сказано, что, поскольку под угрозой находится вся группа армий, думать следует скорее об обороне, чем о наступлении. На Рождество, во время моей инспекционной поездки на фронт, я узнал, что по указанию свыше Делаттр отдал приказ подготовить под Жироманьи оборонительные позиции для отхода на случай прорыва вражеских войск у Бельфора и отвел к Люксею 4-ю марокканскую дивизию. 27 декабря, как мне стало известно, генерал Деверс перевел свой командный пункт из Фальсбура в Виттель, то есть на 120 км дальше в тыл от линии фронта. На следующий день он отдал находящимся под его командованием войскам приказ отходить к Вогезам в случае перехода противника в наступление. Во исполнение этого распоряжения Делаттр приказал своей 1-й армии «организовать эшелонированную оборону с тем, чтобы максимально задержать продвижение противника, если тому удастся прорвать передовые позиции…».

Французская войсковая разведка действительно сообщала о подготовке противником наступления в направлении Саверна. Наши офицеры связи были свидетелями царящей в штабах тревоги, если не сказать паники, перед лицом ожидаемого немецкого наступления. На фронте, в тылу, в Париже множились слухи о быстром продвижении армии Рундштедта, о мифических парашютистах из милиции коллаборациониста Дарнана и немецких десантных отрядах, забрасываемых в различные районы Франции, об обещании, сделанном якобы Гитлером, лично прибыть в Брюссель и вновь присоединить к Рейху Страсбур не позднее Нового года.

Необходимо было приступать к решительным действиям без всяких проволочек. 30 декабря я поручил генералу Вижье, получившему пост губернатора Страсбура и отправлявшемуся к месту назначения, срочно встретиться с Делаттром в Монбельяре и Деверсом в Виттеле и передать тому и другому от моего имени, что при любых обстоятельствах оборона Страсбура должна быть и будет организована. Он должен был сообщить им также о прибытии в ближайшее время 10-й дивизии, которую я подчинил 1-й французской армии. В то же время я дал указание генералу Доди, губернатору Меца и командующему северо-восточным сектором, удерживать переправы на Маасе, открывающие путь на Живе, Мезьер и Седан с тем, чтобы на случай, если действующие по соседству американские войска начнут неожиданный отход, французская территория в этом районе не оказалась беззащитной. В распоряжение генерала Доди я незамедлительно направил с этой целью 50 тыс. человек из Французских внутренних сил, правда довольно слабо вооруженных.

Пока генерал Вижье добирался до Страсбура, Жуэн в беседе, состоявшейся 1 января, изложил мне ситуацию, подчеркнув нависшую над Эльзасом опасность. Как начальник штаба Национальной обороны, он был предупрежден Ставкой в Версале о настоятельной необходимости незамедлительной переброски в Арденны всех резервов союзников, о возможных тяжелых последствиях начавшегося немецкого наступления на Саверн для группы армий Деверса и о полученном Деверсом приказе генерала Эйзенхауэра отвести свои армии к Вогезам в целях сокращения линии фронта. Это решение было принято под впечатлением необычного налета вражеской авиации. 1 января десятки реактивных самолетов со свастикой на крыльях впервые в мире появились в небе, легко расправились с американскими истребителями в воздушном бою и уничтожили значительное число самолетов союзников на аэродромах. Этот налет, хотя его и следует отнести к нетипичным, вселил в союзное командование дух глубокого пессимизма, который должен был отразиться на судьбе Эльзаса. Времени было в обрез, ситуация требовала моего вмешательства.

Страсбур не должен пасть. Это было моей первой задачей. Чтобы наверняка добиться этой цели, у меня не было иного пути, как лично отдавать приказы командованию 1-й армии, а это означало, что оно должно было поступать вопреки распоряжениям союзнического командования и, к тому же, расширить зону своего действия, включив в нее Страсбур, который находился в секторе VII-й американской армии. Я исходил из того, что если генерал Эйзенхауэр захочет — а я желал этого — сохранить под своим командованием входящие в коалицию французские воинские соединения, он должен будет согласиться с внесенными мною изменениями в предписанные им действия. Во второй половине дня 1 января я направил свои распоряжения генералу Делаттру. Касаясь решения союзнического командования отвести линию фронта к Вогезам, я писал: «Само собой разумеется, что французская армия не может пойти на сдачу Страсбура… В случае, если союзные войска покинут занимаемые ими сегодня позиции к северу от расположения 1-й французской армии, приказываю вам возглавить и обеспечить оборону Страсбура».

Одновременно я обратился к генералу Эйзенхауэру с недвусмысленным посланием. Я указал, что стратегические причины, побудившие главнокомандующего принять решение об отводе войск, для меня вполне очевидны, но при этом утверждал, что «со своей стороны, французское правительство не может, естественно, оставить Страсбур врагу, не приняв всех необходимых мер для его защиты». Я высказал мнение, что в случае, если американцам не удастся удержать виссамбурский выступ, «Страсбур, по крайней мере, мог бы организовать оборону… хотя бы по линии канала Марна — Рейн», и что я готов «направить в этот район все формирующиеся французские части… и, в первую очередь, 10-ю дивизию генерала Бийотта». В заключение я написал: «Французы будут защищать Страсбур в любом случае». Одновременно я отослал телеграммы Рузвельту и Черчиллю, чтобы поставить их в известность о планах верховного командования оставить Эльзас, обратить их внимание на серьезные последствия этого шага для Франции и сообщить о своем несогласии с этими планами.

Утром 2 января я подтвердил телеграммой Делаттру свой приказ, отправленный ему письмом накануне вечером. В полдень генерал Вижье, прилетевший в Париж, сообщил мне о поставленных перед ним задачах. Тремя часами ранее он был принят в Ставке Южной группы армий в Виттеле, где Деверс разъяснил ему, что, поскольку враг наступает на Саверн, Делаттру и Пэтчу приказано приступить к отводу войск и что американские части уже начали отходить. В связи с этим я поручил Жуэну подтвердить Эйзенхауэру, что Франция сама будет защищать Эльзас находящимися в ее распоряжении силами и средствами. Жуэн должен был также сообщить о моем прибытии назавтра в Ставку главнокомандующего.

Мне, как, впрочем, и всем, было хорошо известно, что возложенная мною на генерала Делаттра миссия таила огромный риск. К тому же выпадение 1-й армии в самый разгар битвы из союзнического ансамбля тяжелым камнем ложилось на душу ее командующего. Он не мог не видеть рискованности моих намерений и глубоко переживал разрыв стратегически важных связей солидарности и иерархической подчиненности, в системе которых занимал видное место. И тем не менее, Делаттр понимал, что в конфликте приоритетов долг первоочередного служения Франции, а значит, и необходимость выполнять мои приказы несомненно оставляют позади все другие соображения.

Кстати, он сам заранее мысленно подготовил себя к тому, что ему надлежало сейчас делать, исполняя мои приказы. Встреча с генералом Вижье в ночь на 31 декабря, послания, полученные им от комиссара Республики и мэра Страсбура, а главное, его собственное видение происходящего позволили ему оценить всю пагубность намечавшегося отвода войск. Утром 2 января он отправил Деверсу письмо с объяснением своей позиции: «В силу большой протяженности занимаемого участка фронта и слабости вооружения, — писал он, — 1-я французская армия не в состоянии организовать непосредственную оборону Страсбура. Но она полна решимости сделать все от нее зависящее, чтобы прикрыть город с юга». Далее в письме Делаттр настоятельно просил Деверса, чтобы VII-я американская армия «бросила в бой последние силы ради спасения Страсбура». В результате, получив от меня 2 января письмо с указанием ему его задач, он не усмотрел в нем ничего, что бы шло вразрез с его собственными взглядами. Однако на лицо имелся категорический приказ Деверса отходить к Вогезам и занять там позиции к утру 5 января.

Генерал Делаттр отправил мне 3 января ответное послание, с которым передавал текст полученного им от Деверса приказа об отходе. Он сообщал о своем намерении выдвинуть к Страсбуру 3-ю североафриканскую дивизию, позиции которой займет 10-я дивизия, но при этом, по его мнению, следовало бы приостановить действие моего приказа до получения согласия со стороны союзного верховного командования. В обоснование своей точки зрения Делаттр ссылался на «необходимость прикрытия его левого фланга силами VII-й американской армии», а также на «стержневую роль, которую играла его 1-я армия в союзнической группировке».

Я, естественно, был крайне заинтересован в том, чтобы генерал Эйзенхауэр вошел в мое положение. Но независимо от того, какую позицию он займет, для себя я решил, что 1-я французская армия должна выполнить отданные мною приказы. В очередном письме, отправленном генералу Делаттру по телеграфу утром 3 января, я расставил все точки над «i». «Мне не очень понравилось, — писал я, — Ваше последнее послание… 1-я армия и Вы лично являетесь составной частью союзнической группировки войск в силу той единственной причины, что так решило французское правительство, и исключительно до того момента, пока им не будет принято иное решение… Если Вы уже приготовились или готовитесь оставить Эльзас, правительство не может пойти на это без крупного сражения, даже — и я повторяю это — даже если Ваш левый фланг оказался или окажется открытым в результате отвода войск Вашими соседями». Одновременно я отправил письмо Эйзенхауэру в подтверждение своего решения.

Итак, правительство взяло на себя всю полноту ответственности, и его воля была открыто провозглашена. Этого было достаточно, чтобы генерал Делаттр тут же приступил к действиям, которых я от него ждал. Он вложил в них всю свою душу и все умение. В тот же вечер, 3 января, он телеграфировал мне, что «один пехотный полк будет направлен ночью в Страсбур, а 5 января на место прибудет дивизия Гийома, готовая к обороне города».

Во второй половине дня 3 января я прибыл в Версаль. При мне находился Жуэн. Черчилль, получив мое послание, также собирался прибыть с желанием, судя по всему, выступить в роли посредника. Генерал Эйзенхауэр изложил ситуацию, которая действительно представлялась крайне серьезной. Он не стал скрывать ни масштабов и мощи немецкого наступления в Арденнах, ни появления у противника новых видов оружия, в том числе реактивной авиации и танков типа «пантера», которые поколебали моральный дух союзнических войск и поразили даже его самого. «В настоящее время, — говорил он, — главная угроза, похоже, предотвращена. Но необходимо вернуть утраченные позиции и вновь овладеть инициативой.

Мне, следовательно, надлежит восполнить резервы. Говоря об Эльзасе, где в течение двух суток противник развивает свой успех, я должен сказать, что кольмарский плацдарм делает наши позиции непрочными. Именно поэтому я отдал приказ занять другие, менее протяженные».

«Если бы мы проводили военные игры, — заявил я Эйзенхауэру, — я мог бы с Вами согласиться. Но я смотрю на вещи под несколько иным углом зрения. Отступление в Эльзасе ведет к захвату врагом французской земли. С точки зрения стратегии, к этому факту можно отнестись лишь как к тактическому маневру, но для Франции это означало бы национальную катастрофу. Ибо для французов Эльзас — святая земля. С другой стороны, поскольку немцы считают эту провинцию своей территорией, они в, случае ее захвата, жестоко отомстят населению за героически проявленный патриотизм. Французское правительство не желает возвращения немцев в эту провинцию. В настоящее время речь идет о Страсбуре. Я отдал 1-й французской армии приказ защищать город. В любом случае она подчинится моему приказу. Но будет прискорбно, если это вызовет распыление союзнических сил и, возможно, даже нарушит систему единого командования, на практике осуществляемую коалицией. В связи с этим я обращаюсь к Вам с просьбой пересмотреть Ваш план действий и самому отдать приказ Деверсу твердо удерживать позиции в Эльзасе».

Эти слова произвели на главнокомандующего впечатление. Однако он счел необходимым выдвинуть возражение принципиального порядка: «Для того чтобы я изменил свои военные приказы, — ответил мне этот выдающийся солдат, — Вы приводите политические причины». — «Армии, — возразил я, — созданы для осуществления политики государств. Вы знаете лучше других, что стратегия охватывает не только чисто военные, но и моральные факторы. Для французского народа и французских солдат судьба Страсбура имеет огромное моральное значение». В таком же духе по этому вопросу высказался Черчилль. «Всю жизнь, — заметил он, — я являюсь свидетелем того, какое место занимает Эльзас в чувствах французов. Я, как и генерал де Голль, думаю, что этот фактор следует принять во внимание».

Прежде чем согласиться с моей точкой зрения, генерал Эйзенхауэр предложил мне подумать, какая судьба ждет 1-ю французскую армию, если она решит действовать независимо от союзных армий. Он дал даже понять, что в этом случае американцы могут прекратить поставки горючего и боеприпасов. Со своей стороны, я также предложил ему хорошо подумать о том, что, позволив врагу разгромить оставшиеся в одиночестве французские войска, верховное командование рискует оказаться перед лицом непоправимого нарушения баланса сил, а лишив наши войска средств ведения боевых действий, вызовет по отношению к себе гнев французского народа, который может воспротивиться использованию на его территории железных дорог и средств связи, необходимых для союзнических операций. Я бы предпочел не думать о подобных перспективах, а уверовать в стратегическую мудрость главнокомандующего и его преданность делу коалиции, составной частью которой является Франция.

В итоге Эйзенхауэр согласился с моим видением сложившейся ситуации и сделал это со свойственным его характеру подкупающим чистосердечием. Он тут же связался по телефону с генералом Деверсом и приказал ему приостановить на данный момент отвод войск и ждать от него письменных распоряжений. Эти распоряжения были доставлены генералом Беделл-Смитом[72] на следующий день. Я договорился с Эйзенхауэром, что Беделл-Смита будет сопровождать Жуэн, что для меня служило дополнительной гарантией, а для исполнителей приказов — доказательством достигнутого соглашения.

Сидя по-домашнему за чаем после острой дискуссии, Эйзенхауэр доверительно рассказал мне, насколько усложняют ему его задачу, в самый разгар переживаемого армиями кризиса, различные требования участвующих в коалиции правительств, всевозможные претензии недоверчивых командующих родами войск — сухопутных, военно-морских, военно-воздушных, принадлежащих разным странам, личные амбиции его главных помощников. «В настоящее время, — сказал он, — большие хлопоты мне доставляет Монтгомери, выдающийся полководец, но злой на язык критик и страдающий подозрительностью подчиненный». — «За славу надо платить, — ответил я. — Но Вы выйдете победителем». Покидая отель «Трианон», мы расстались добрыми друзьями.

Последующие две недели были заполнены событиями, связанными с битвой за Страсбур. 1-я армия вермахта развивала наступление со стороны расположенного у Агно леса, а XIX-я армия успешно форсировала Рейн к северу и югу от эльзасской столицы. Под Агно американцам пришлось отступить, но в конце концов им удалось остановить противника на Модере. У Гамбена дивизия Гийома, а на направлении Эрстена дивизия Гарбе и бригада Мальро также отступили, хотя в дальнейшем и восстановили положение. Но Страсбур неизменно оставался в наших руках. К 20 января появились первые признаки того, что враг выдохся и потерял боевой задор. Та же картина складывалась в Арденнах, где союзники вернули почти всю утраченную ранее территорию. На Восточном фронте русские перешли в яростное наступление. По всей Германии авиация союзников наносила сокрушительные бомбовые удары. На морских коммуникациях потери союзнических транспортных судов уменьшились. Гитлер, конечно, располагал еще силами продлить на несколько месяцев сопротивление великого народа и его великой армии. Но приговор истории был уже подписан, и сражением за Эльзас Франция поставила под ним свою подпись.

Еще вчера поражение под Кольмаром поколебало дух 1-й французской армии. Но уже сегодня сохранение Страсбура вызвало всеобщий подъем и вернуло веру в свои силы. Первым, кого охватил неуемный оптимизм, был генерал Делаттр, как на крыльях устремившийся в наступление. Еще в середине января он произвел перегруппировку войск для ликвидации немецкого плацдарма в Эльзасе.

Уже в этот период союзное командование приступило к разработке операций по ту сторону Рейна. Но прежде туда нужно было добраться. Этого еще не удалось сделать нигде, кроме французского участка фронта у Страсбура и Сен-Луи. В данной ситуации Эйзенхауэр отдал приказ Монтгомери и Брэдли продвинуться вперед и занять весь левый берег Рейна по линии Везель — Кобленц — Майнц. Естественно, что он не забыл о необходимости ликвидировать кольмарский плацдарм. Линия фронта 1-й французской армии растянулась к тому времени на 200 км, то есть занимала четвертую часть всего фронта союзников. Чтобы позволить Делаттру выполнить свою задачу, а возможно, и желая сгладить негативный эффект, произведенный недавним кризисом в наших отношениях, главнокомандующий распорядился усилить 1-ю армию, вернув ей с берегов Саара дивизию Леклерка, а также придав несколько американских дивизий и значительное количество артиллерийских орудий.

Сопротивление немцев было настолько упорным, что 1-й армии потребовалось три недели непрестанных боев для решения поставленной задачи. 19 января 1-й французский корпус начал медленное наступление на левом фланге немецкого плацдарма и лишь 4 февраля, преодолев в ходе тяжелых боев сопротивление многих немецких опорных пунктов, вышел к Руффаку у Кольмара. На северном участке продвигался 2-й французский корпус, но к концу февраля он сжался в комок у Рейна, чтобы высвободить на своем правом фланге место для 21-го американского корпуса, так как именно на генерала Милбурна[73], командовавшего этим американским соединением, генерал Делаттр возложил главную задачу. На этот раз в нужное время и в нужном месте было сосредоточено необходимое количество сил. 30 января Милбурн, имея в своем распоряжении 3-ю, 28-ю и 75-ю пехотные дивизии и три танковых дивизии — 12-ю американскую и 2-ю и 5-ю французские — и действуя на узком участке фронта, прорвал оборону противника к северо-востоку от Кольмара. 2 февраля он освободил город усилиями танковых частей генерала Вернжуля, а 4 февраля вышел к Бризаку. В это время 1-й и 2-й французские корпуса при мощной поддержке артиллерии, которая на сей раз не испытывала недостатка в снарядах и которой умело руководил генерал Шайе[74], занимались ликвидацией очагов сопротивления в других местах равнины, а 10-я дивизия очищала от противника склоны Вогезов. 9 февраля наши войска овладели горно-лесным массивом Хардт и городом Шалампе. В итоге, за исключением района Агно и Виссамбура, немцев в Эльзасе практически не осталось, если не считать 22 тыс. пленных, захваченных на его территории.

11 февраля я посетил Мюлуз, а затем отправился в Кольмар. Трудно описать чувства радости и эмоционального подъема, которые охватили всех нас — местных руководителей, военачальников, солдат, население. Но в тот день патриотизм французов смешался с новым чувством — французы и американцы ощутили себя братьями по оружию. Это великое братство основывалось на победе, одержанной совместными усилиями наших армий, и именно здесь, в Кольмаре, на эльзасской земле. В молчании неподвижно застывших полков мне слышался стук бьющихся в унисон сердец воинов двух народов, связанных боевой дружбой. Французские и американские войска стояли рядом в центре площади Рапп, украшенной трехцветными и звездно-полосатыми флагами двух стран. Перед фронтом солдат и в окружении ликующей толпы эльзасцев, самых, наверное, больших ценителей военных парадов и глубоко ощущающих суть происходящего, первую награду я вручил герою-освободителю Кольмара генералу Делаттру. Затем мною же были вручены награды генералам Милбурну, Леклерку и Далквисту. В тот же вечер Страсбур также отпраздновал освобождение Эльзаса. В моем присутствии в честь победы архиепископ Рюш отслужил благодарственный молебен в кафедральном соборе города. На следующий день в Саверне знаки отличия получили из моих рук генералы Деверс, Брэдли и Пэтч.

Все это помогло сгладить на какое-то время разногласия по стратегическим вопросам, которые омрачали наши отношения с американцами. Но впереди нас ждали другие расхождения во взглядах. В ближайшее же время должен был встать острый и принципиально важный для нас вопрос об участии французских войск в военных действиях на территории Германии. Я, естественно, желал, чтобы наша армия пересекла границы Рейха, располагала на его территории оперативным пространством, завоевывая немецкие города и села, захватывая трофеи, и приняла вместе с союзниками капитуляцию противника. Речь, конечно же, шла о нашем престиже. Но не только о нем. Для нас это был единственный способ заполучить гарантию участия в принятии капитуляции повергнутого противника, в оккупации его территории и в ее управлении.

Если в наших руках окажется часть оккупированной Германии, без нас ее судьба решаться не будет. В противном случае, нашим правом победителей будут распоряжаться другие. Короче говоря, я считал, что мы должны перейти Рейн и продвинуться в Южной Германии как можно дальше.

В первых числах марта группы армий Монтгомери и Брэдли частично вышли к Рейну и планировали форсировать водную преграду. Понятно, что я внимательно следил за развитием событий. Зная, что главные усилия союзников будут направлены на взятие Рура, а, следовательно, форсировать Рейн они будут на отрезке ниже Кобленца, я почти не сомневался, что союзное командование не подумает бросить в одиночку нашу 1-ю армию через Рейн в Шварцвальд. Я полагал, что, скорее всего, оно как раз оставит ее на левом берегу реки. Для штабистов такое решение должно было представляться вполне оправданным. Но если бы мы согласились с этим, французская армия была бы обречена на пассивную роль в финальной битве. Преследуя определенные политические цели, я не мог поставить свою подпись под таким стратегическим планом и взял на себя ответственность за другое решение — наши войска также должны перейти Рейн. Желательно, чтобы они сделали это в рамках союзнической операции. Но если союзники на это не согласятся, французские войска будут вынуждены форсировать Рейн самостоятельно. При любых обстоятельствах наши войска должны владеть на правом берегу реки своей, французской, зоной оккупации.

Очень скоро стало известно, что наши опасения нашли подтверждение в стратегических наметках верховного командования. Разработанный Эйзенхауэром план по форсированию Рейна и дальнейшему продвижению союзных войск вглубь Германии — с весьма многозначительным для нас, французов, названием «Затмение» — ставил перед 1-й французской армией чисто оборонительные задачи. Самое большее, на что могли рассчитывать наши войска, перейти, в случае полного краха вермахта, на правый берег Рейна в обозе VII-й американской армии в качестве подсобной силы для оккупации немецкой земли Вюртемберг. Но форсирование Рейна 1-й армией на ее участке фронта не предусматривалось ни при каких обстоятельствах. Более того, из поступающих с фронта донесений нам стало известно, что понтонные части французских танковых дивизий были переброшены на другие участки, что в значительной степени лишало нас главной составляющей переправочных средств.

4 марта я встретился в Париже с генералом Делаттром и указал ему на причины национального масштаба, которые обязывают его армию перейти Рейн. Он сам горячо желал этого, но тем не менее справедливо заметил, что на всем протяжении участка фронта, занимаемого его армией вдоль реки, правый берег покрыт густым лесом горного массива Шварцвальд и мало пригоден для стремительного броска. В тех условиях исход операции был тем более не предсказуем, что на равнинной части противник опирался на оборонительные сооружения линии «Зигфрид», за которой следовали позиции, расположенные на господствующих над местностью высотах. К тому же союзники несомненно выделят французским войскам лишь минимум боеприпасов. Но даже если наши части форсируют Рейн, они попадут в очень сложный с топографической точки зрения район, где следующие один за другим гребни горного массива и густые леса затруднят маневрирование и тактические действия.

«Однако, — объяснил мне Делаттр, — если продлить на французском участке линию фронта к северу по Рейну до Лотербурга и Шпейера, для нас откроются более благоприятные перспективы. В этом районе моя армия заняла бы более выгодные позиции, правый берег здесь значительно доступнее, а перед переправившимся через реку моим левым флангом откроется от Пфорцгейма прямой путь на Штутгарт в обход естественной преграды Шварцвальда с севера и востока». Делаттр обещал, что, используя дружеские отношения и приведя заранее подготовленные тактические аргументы, он сможет убедить союзное командование и в ближайшие дни продлит линию фронта своей армии до Шпейера.

Как нередко случается в спорах между союзниками, эти споры помогает решить сам противник. 7 марта войска генерала Брэдли захватили между Кобленцем и Бонном практически неповрежденный мост у города Ремаген, сразу же получив возможность организовать переброску американских частей на правый берег Рейна. Это не замедлило сказаться на оборонительных действиях немцев на левом берегу, которые вниз по течению от Кобленца стали беспорядочными, разрозненными, и к 12 марта к северу от реки Мозель весь левый берег Рейна оказался в руках союзников. Однако к югу от Мозеля дела складывались иначе. Немцы по-прежнему занимали широкий саарский выступ. Прикрытые на правом фланге течением Мозеля, они твердо держались на линии Трир — Саарбрюккен — Лотербург — наиболее хорошо укрепленном и глубоко эшелонированном участке оборонительной полосы «Зигфрид». Прежде чем приступить к переброске групп армий на правый берег Рейна, генерал Эйзенхауэр должен был ликвидировать этот выступ, что предполагало тяжелые бои. Хотя 1-я французская армия не была привлечена к участию в этой операции, поскольку события разворачивались вне ее зоны действия, она должна была найти способ вмешаться в ход дел и включиться в операцию на правом фланге американцев, действуя вдоль течения Рейна. Это позволило бы ей, кроме того, подготовить себе на левом берегу Рейна, в немецкой провинции Пфальц, плацдарм для последующего вторжения в Баден и Вюртемберг.

Однако в соответствии с приказом союзнического командования к ликвидации саарского выступа были привлечены лишь армия Паттона, являвшаяся правым флангом группы армий Брэдли, и армия Пэтча, составлявшая левый фланг группы Деверса. Перед Пэтчем стояла особо трудная задача, так как ему надлежало атаковать в лоб укрепления линии «Зигфрид». Учитывая этот факт, Делаттр без труда убедил Деверса воспользоваться помощью французских войск. В результате наш 2-й армейский корпус принял участие в наступлении союзников. С 15 по 24 марта Монсабер значительно продвинулся вдоль Рейна, пересек немецкую границу, прорвал линию «Зигфрид» севернее Петербурга и вышел к Леймерсгейму. Одновременно наши союзники продвинулись до Вормса и ликвидировали последние очаги сопротивления немцев на левом берегу Рейна.

Таким образом, 1-й французской армии, стремившейся завладеть в Пфальце необходимым плацдармом для форсирования Рейна, оставалось лишь довести свой участок фронта до Шпейера. Я неоднократно предпринимал попытки объяснить генералу Эйзенхауэру, сколь важное значение французское правительство придает участию своих войск в боях по ту сторону Рейна. Генерал Деверс, верный друг и союзник, также разделял взгляды генерала Делаттра. Наконец, VII-я американская армия приступила в Вормсе к операции по форсированию реки. Город Шпейер не имел с точки зрения этой операции никакого значения, и не было, следовательно, никаких оснований не пускать в него французские войска. 28 марта вопрос был решен — город и его окрестности вошли в зону действия нашей 1-й армии, которая теперь располагала исходными позициями необходимой протяженности для преодоления водной преграды. Оставалось сделать, по сути, главное — осуществить операцию по форсированию.

Я с нетерпением ждал этого момента, так как американские и английские войска уже стремительно высаживались на правом берегу. Это была грандиозная операция. С 21 марта союзная авиация беспрестанно бомбила коммуникации, склады, наземные сооружения на всей территории Западной Германии. Рейды бомбардировщиков облегчались тем, что их надежно прикрывали истребители, получившие теперь возможность взлетать с многочисленных аэродромов Северной и Восточной Франции. Вылеты осуществлялись даже днем, так как в воздухе противник не мог оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления. 23 марта при мощной поддержке авиации войска Монтгомери пересекли Рейн севернее Везеля. В последующие дни настала очередь Брэдли, который использовал сохранившиеся у Ремагена мосты. К тому же южнее было возведено еще несколько мостов. 26 марта VII-я американская армия захватила плацдарм на подступах к Мангейму.

Я хотел, чтобы наши войска также как можно скорее оказались на той стороне реки, руководствуясь не столько духом межнационального соревнования, сколько интересами высшего порядка — войска Делаттра должны выйти к Штутгарту раньше, чем там окажется армия Пэтча. 29 марта я отправил на имя командующего 1-й армией телеграмму, настаивая на более быстрых действиях. «Мой дорогой генерал, — писал я, — Вам необходимо форсировать Рейн, даже если американцы не придут Вам на помощь, и Вы будете вынуждены переправляться на тот берег на лодках. Этот вопрос затрагивает высшие национальные интересы. Вас ждут Карлсруэ и Штутгарт, даже если они не желают вас видеть…».

Делаттр тотчас же отправил мне ободряющее послание. Действительно, вечером 30 марта части 2-го корпуса приступили к переправе: только что прибывшая на место 3-я североафриканская дивизия в районе Шпейера, прибывшая накануне 2-я марокканская — в Гермерсгейме. 1 апреля, на Пасху, должна была начать переправу в Леймерсгейме 9-я колониальная дивизия. Но у нас практически отсутствовало прикрытие с воздуха, и ощущалась острая нехватка специальных переправочных средств. Для переправы авангарда пришлось проявить изобретательность и перевезти его на нескольких обычных лодках. Что касается мостов, то командующий саперными войсками армии генерал Дромар[75] задолго подготовился к их наведению. Предвидя, что наступит день, когда ему придется их строить, он заблаговременно запасся раздобытым на нашей территории необходимым материалом. Уже 2 апреля был наведен французский мост грузоподъемностью в 10 тонн. Чуть позднее в строй вошел пятидесятитонный мост. 4 апреля на правом берегу уже находилось 120 тыс. французских солдат и 20 тыс. единиц транспортной техники. В тот же день Дьетельмом был взят Карлсруэ. 7 апреля в окружении генералов Дьетельма, Делаттра, Жуэна и Дромара, переполненный гордостью за нашу армию, я также ступил на правый берег Рейна и, посетив столицу провинции Баден, был поражен причиненными городу разрушениями.

Вторжение в самое сердце Германии 80 американских, британских, французских, канадских и польских дивизий, поддержанных с воздуха 12 тыс. самолетов союзнической авиации и получивших 25 млн. тонн военных грузов, доставленных транспортными конвоями морями, воды которых бороздила тысяча боевых кораблей, не оставляли Гитлеру ни малейшей надежды избежать катастрофы. Тем более, что русские, начав в первых числах апреля мощное наступление, неумолимо продвигались вперед, перешли Одер на всем его протяжении, поставили под угрозу Берлин и приблизились к Вене. Продолжение фюрером военных действий вело лишь к новым потерям и разрушениям и умножало страдания немецкого народа — и все это ради продления на несколько недель власти спесивого владыки Рейха. Однако он по-прежнему требовал от своих подчиненных сопротивляться до конца. И, надо сказать, это им удавалось. На полях сражений на Рейне, Одере, По и Дунае остатки немецких армий, разрозненные, почти лишенные снабжения, наспех пополняющие ряды оставшихся в живых ветеранов плохо обученными новобранцами, подростками и даже инвалидами, продолжали под черным от союзной авиации небом яростное сопротивление, исходом которого могли быть либо плен, либо смерть. Внутри страны, в разрушенных бомбами городах, в охваченных страхом деревнях, население не переставало дисциплинированно трудиться, что, впрочем, никак уже не могло повлиять на судьбу Рейха.

Гитлер, уж коли начатое им дело было обречено, несомненно желал, чтобы завершилось оно не иначе как апокалипсисом. Мне приходилось слушать в эти дни немецкое радио, и меня поражал неистовый, истерический пафос его передач. Героическая и похоронная музыка, бессмысленные выступления участников боев и представителей трудящихся, бредовые речи Геббельса, в исступлении твердившего о конечной победе Германии, — все это окутывало каким-то фантасмагорическим туманом переживаемую немецким народом трагедию. Для истории я счел своей обязанностью закрепить в памяти людей чувства, которые могли испытывать по этому поводу французы. Выступив 25 апреля по радио, я заявил: «Когда-нибудь философы и историки найдут причины этого неистовства, ведущего к полному уничтожению великого народа, безусловно несущего на себе вину и обязанного во имя справедливости понести наказание, но соображения высшего порядка не допустят его гибели. Нам же в данный момент не остается ничего иного, как с удвоенной энергией, вместе с союзниками, драться с этим народом до полной победы».

Не лишним было задать себе вопрос, не попытаются ли нацистские лидеры продолжить борьбу в естественном убежище, которым могли послужить для этой цели баварские и австрийские Альпы. Донесения разведки давали повод предполагать, что немцы укрыли там огромные запасы военного снаряжения, боеприпасов и продовольствия. Замеченное передвижение колонн плохо одетых людей указывало, судя по всему, на то, что они сгоняют в эту огромную крепость пленных, депортированных и лиц, отбывающих трудовую повинность, которые могли бы сыграть роль заложников. Нельзя было исключать, что Гитлер попытается воспользоваться этим последним политическим и стратегическим шансом.

Не получится ли так, что в этих горах оборонительные бои — под личным командованием фюрера — всех сохранившихся у него сил позволят ему надолго затянуть войну? В этом случае советским войскам и войскам западных союзников придется действовать уже не на двух удаленных друг от друга фронтах, а бок о бок, на одном участке фронта, со всеми трениями и спорами, свойственными соседям. Не приведут ли к многочисленным разногласиям поведение русских в странах, расположенных на Висле, Эльбе и Дунае, претензии американцев — в Индии, Индокитае и Индонезии, а англичан — на Востоке? Задержка в результате затягивания войны поставок продовольствия во Францию, Голландию, Италию, голод и нищета, которые обрушатся на население Германии, Чехословакии и Балканских стран, — не вызовет ли все это социальных взрывов и не бросит ли всю Европу в пламя революции? Не станет ли всеобщий хаос последним шансом Гитлера на спасение или, по крайней мере, его местью будущему»?

В то время как наша 1-я армия вместе с союзниками с боями продвигалась в глубь Германии, другая часть французских войск проводила на Атлантическом побережье самостоятельные операции. Речь шла о ликвидации укрепившихся в этом районе вражеских плацдармов. Я думал над этой проблемой уже не первый месяц, но теперь надо было спешить — дни войны были сочтены.

Самым легким решением, несомненно, было не предпринимать на этом участке фронта активных действий, ибо с капитуляцией Германии проблема разрешится сама собой. Но на войне тактика меньших усилий всегда может обойтись очень дорого. Здесь, как и повсюду, требовалось наносить удары. Наши успехи на Атлантическом побережье положительно сказались бы на общей ситуации. Вместе с тем, если предположить, что Гитлер продолжит борьбу в Альпах в Баварии и Австрии, наша армия непременно должна участвовать в этой битве в полную силу. Следовательно, предварительно необходимо покончить с этими злосчастными вкраплениями врага в нашу территорию. Во всяком случае, я не был намерен терпеть на французской земле боеспособные немецкие части до самого окончания войны.

Мои чаяния разделяли бойцы «Армейской атлантической группы» — 70 тыс. бывших партизан, которые вместе с полками из Алжира, с Антильских островов, из Черной Африки и из Сомали, пришедшими в свое время к ним на помощь, не желали расстаться с оружием, не оставив последнего заметного следа на завершающем этапе войны. Более чем кто-либо этого не желал их командующий генерал Лармина. Начиная с 14 октября, когда я поставил его во главе «Сил Запада», он горячо взялся за организацию, обучение и экипировку этой полной энтузиазма, но разношерстной и плохо вооруженной толпы, из которой ему предстояло сформировать армию. И ему это удалось в той мере, в какой вообще это было возможно в тех условиях. Зная, чего он хочет, генерал Лармина, профессиональный военный, всегда переполненный идеями и задумками, суровый, но человечный и великодушный командир, неудобный, но непоколебимо преданный подчиненным, создал из имеющегося у него под рукой сырого людского материала три полноценные дивизии, необходимые резервы, авиационные и артиллерийские подразделения, армейские службы, готовые к выполнению боевых задач и очень скоро доказавшие это.

Однако, при всей огромной проделанной Лармина работе, его группы было недостаточно для того, чтобы выбить немцев из их бетонных и железобетонных укрытий. Требовалось придать ему, по крайней мере, одну полностью оснащенную дивизию, заимствовать которую можно было только у нашей рейнской армии. Свой выбор я сделал еще в октябре, решив направить на Атлантическое побережье приказом межсоюзнического командования 1-ю дивизию «Свободная Франция», которая согласилась на передислокацию, но лишь после длительных и нелегких переговоров. В итоге переброска была осуществлена, но слишком поздно — или слишком рано — с точки зрения решения поставленной задачи. Действительно, едва дивизия генерала Гарбе прибыла на Жиронду, ее пришлось тут же отозвать ввиду начавшегося наступления немцев в Арденнах и Эльзасе. Позднее, после провала немецкого наступления, она была отправлена в Альпы, сражению за которые я также придавал большое значение. В конце концов, на побережье Атлантики для участия в готовящихся боевых операциях мною была переброшена 2-я танковая армия. Возражения от Ставки верховного командования не только не последовало, но оно пожелало даже придать нашей «Армейской атлантической группе» американскую артиллерийскую бригаду. В первых числах апреля силы, предназначенные для операций на побережье, находились в состоянии полной боевой готовности.

В качестве своей первой цели генерал Лармина выбрал немецкие позиции в устье Жиронды. На ее правом берегу город Руайан с окрестностями, на левом — мыс Грав, а также остров Олерон представляли собой твердо удерживаемую немцами мощную оборонительную систему. Правда, тремя месяцами ранее американцы по своей собственной инициативе совершили на этот район налет бомбардировочной авиации, сбросив многотонный смертоносный груз. Но эта преждевременная бомбардировка, разрушив жилые дома Руайана, практически не повредила военных укреплений, которые обороняли 15 тыс. немецких солдат под командованием адмирала Михаэллеса при поддержке двухсот орудий. В случае успеха операции Лармина рассчитывал перенести удар на Ла-Рошель. Параллельно с этими действиями предполагалось деблокировать порт Бордо.

14 апреля наши войска пошли на штурм, поддержанные на суше тремястами орудиями Корнильона-Молинье, в воздухе сотней самолетов Жакобсона, на море военной флотилией адмирала Рю. Командовал атакой генерал Ансельм[76]. В его распоряжении находились его собственная 23 дивизия, значительная часть 2-й танковой дивизии и силы поддержки. Все участники сражения — от солдата до генерала — действовали умело и решительно. 18 апреля, после ожесточенных боев, полностью овладели главным узлом обороны противника между Седром и Жирондой, в том числе укреплениями на мысе Кубр. В то же время на левом берегу Жиронды части Мильере натолкнулись у мыса Грав на яростное сопротивление, но уже 20 апреля все его очаги были подавлены. Тут же началась подготовка к боям за остров Олерон, и 30 апреля группа войск генерала Маршана при поддержке эскадры боевых кораблей высадилась на острове. На следующий день все было кончено, хотя немцы отчаянно дрались до последнего. Тысячи немцев были убиты, 12 тыс. взято в плен. Среди пленных оказался и адмирал Михаэллес. Операцию в устье Жиронды следует отнести к числу наиболее блестящих успехов французского оружия. Я не преминул сказать об этом торжествующим победителям, посетив 21 апреля Руайан и мыс Грав.

Однако Лармина на этом не остановился и изготовился нанести удар по Ла-Рошели, которая вместе с островом Ре образовывала мощный оборонительный ансамбль немецких войск. В последних числах апреля генерал Ансельм подготовил исходные позиции для атаки, а 30 апреля войска пошли на штурм. Три дня спустя они пересекли линию водораздела мыс Роше — Тэре — Эгрефей и вышли, наступая на пятки немецкому гарнизону, к окрестностям Ла-Рошели, вынудив немецкого адмирала Ширлица к переговорам о сдаче его 18-тысячной армии. Вскоре я прибыл в город, чтобы поздравить победителей, обратиться с приветствием к ликующему населению и осмотреть порт, который немцы не успели разрушить.

После освобождения Шаранты началась подготовка к ликвидации укрепленных районов Сен-Назера и Лориана. Но капитуляция Рейха опередила события — генерал Фаренбахер сложил оружие без всякого сопротивления. Перед стройными рядами дивизий Борньи-Деборда и Шомеля, которые несколько месяцев осаждали оба плацдарма, и 8-й американской дивизии, оставленной в Бретани после взятия Бреста, длинной вереницей прошли колонны пленных немцев. Из 90 тыс. немецких солдат, сражавшихся на Атлантическом побережье, пять тысяч были убиты, остальные взяты в плен. Еще одна страница великой войны была перевернута.

Ту же картину и в то же самое время можно было наблюдать в Альпах. И здесь я старался добиться, чтобы окончание военных действий принесло нам ощутимую выгоду. Еще до их завершения нам предстояло в этом районе смыть некогда нанесенные нам оскорбления, с боями вернуть еще удерживаемые врагом небольшие участки нашей территории, отвоевать у Италии плацдармы на перевалах Малый Сен-Бернар, Изеран, Монсеньи, Мон-Женевр, а также кантоны Тенда и Брига, искусственно отсеченные от Савойи в 1860. После этого наши подразделения альпийских стрелков могли бы оказать квалифицированную помощь 1-й французской армии, если Гитлер пожелает продолжить войну в своем «национальном убежище».

В марте месяце в Альпах действовала 27 дивизия, представлявшая собой крупное военное соединение, отличавшееся высоким боевым духом, но плохо вооруженное. Его ядро составляли партизаны, жители гор, остатки жестоко уничтоженных немецкими карателями отрядов макизар, сражавшихся на плато Глиер и горном массиве Веркор. Под командованием генерала Молля[77] эта дивизия находилась в соприкосновении с противником на подступах к перевалам между озером Леман и горой Табор. Южнее закрывала вход в высокогорные долины рек Дюранс и Ибе одна французская бригада, также слабо оснащенная. В районе Ниццы действовала американская бригада, но, отозванная на рейнский фронт, она уже готовилась отбыть к месту назначения.

Для наступления наших войск требовалось создать командование и найти подкрепления. 1 марта мною была создана «Альпийская армейская группа», во главе которой я поставил генерала Дойена[78], прирожденного альпийца, способного блестяще справиться с поставленными задачами. Помимо уже дислоцированных на месте частей, я подчинил его командованию 1-ю дивизию «Свободная Франция», которую вернул в свое распоряжение после кольмарской операции. Я также добавил ему два, к сожалению плохо оснащенных, африканских полка, артиллерийские, саперные и вспомогательные части. По договоренности с Эйзенхауэром армейская группа Дойена, подобно группе Лармина, теоретически входила в группу армий Деверса. Деверс, однако, будучи занятым совсем другим театром военных действий, мало уделял внимания новой группе, хотя и снабжал ее минимумом горючего и боеприпасов.

Наступление началось в конце марта. Генералу Дойену противостояли четыре вражеские дивизии: немецкая 5-я горная, удерживавшая перевалы Малый Сен-Бернар, Изеран и Монсеньи, 34-я немецкая, укрепившаяся на массиве Осьон и перерезавшая на Средиземноморском побережье дорогу на Ла-Корниш, и две итальянские фашистские дивизии «Монте Роза» и «Литторио», занимавшие промежуточные позиции. Дойен решил сначала обрушиться на оборонительные порядки 5-й немецкой дивизии, наиболее боеспособной, а затем решительным броском овладеть массивом Осьон. В дальнейшем, используя продвижение армий Александера, которые должны были перейти в наступление в Ломбардии, он рассчитывал вторгнуться на итальянскую территорию.

На высоте двух тысяч метров над уровнем моря, в горах, где все еще лежал снег и столбик термометра не поднимался выше нуля, дивизия генерала Молля пошла на штурм вражеских укреплений у перевалов Малый Сен-Бернар и Монсеньи. Большинство вражеских позиций были прорваны, некоторые устояли. Но немецкие гарнизоны, разбитые или обескровленные, не могли прийти на помощь защитникам массива Осьон, которым должна была овладеть 1-я дивизия «Свободная Франция». Задача не только была сверхтрудной, но и носила принципиальный характер, ибо солдаты и офицеры этой прославленной дивизии отнюдь не желали оставлять другим лавры побед, одерживаемых на немецкой земле, и завершить в этом медвежьем углу военную эпопею, начатую ими в самые трудные времена и в самых тяжелых сражениях.

8 апреля я покинул рейнский фронт и прибыл в Альпы. Выслушав доклад генерала Дойена и приняв в Сен-Пьер-д'Альбиньи парад части войск генерала Молля, я отправился в Ментону, в войска генерала Гарбе. Здесь своим братьям по оружию, которые первыми откликнулись на мой призыв и доказали свою преданность делу, мне хотелось лично рассказать, сколь важно для Франции последнее требуемое от них усилие. Затем, желая придать предстоящей операции национальное звучание, я отбыл 9 апреля в Ниццу и с балкона городской ратуши под радостные крики собравшегося на площади народа провозгласил: «Французские войска идут на штурм Французских Альп». И действительно, 10 апреля наши войска приступили к штурму массива Осьон.

Всю неделю они вели тяжелые бои, взбираясь на неприступные скалы. Захватив господствующие над местностью опорные пункты Ла-Форклаз, Миль-Фурш, Сэт-Коммюн, План-Каваль, они очистили склоны за рекой Руайа. Перевалы Ларш и Ломбарда также были взяты в ожесточенной схватке. Население кантонов Тенда и Брига встретили французские войска с огромной радостью и в проведенном вскорости голосовании единодушно высказались за присоединение к Франции. «Альпийская армейская группа» наступала по всему фронту: левым флангом она вышла к Кунео и быстро продвигалась по долине Аосты, разукрашенной на всем протяжении трехцветными французскими флагами; центр группы спустился вниз с перевалов Монсеньи и Мон-Женевр; левое крыло двигалось по реке Стура и вдоль Ла-Корниш. 2 мая немецкие и итальянские войска прекратили сопротивление, и французская армия остановилась на подступах к Турину, у Ивреа, Ланцо, Буссолено, вплотную подойдя к Кунео и овладев на побережье городом Империя. Таким образом, бои в Альпах, начатые в 1940 французскими войсками, продолженные отрядами Сопротивления, вновь возобновленные возрожденной армией, завершились нашей полной победой.

Война тем похожа на театральное представление, что к концу постановки на сцене появляются все ее участники. В то время как французские войска были поглощены сражениями в Альпах и на Атлантическом побережье, на Рейне и на Дунае, пожар войны вспыхнул в Индокитае. 9 марта японские войска захватили Тонкин, Аннам и Кохинхину, грозя уничтожением наших гарнизонов.

Этого следовало ожидать, ибо японцы, изгнанные с Филиппин и из Индонезии, едва сдерживавшие напор союзников в Бирме, не располагающие возможностями для вторжения в Китай, лишившиеся морских коммуникаций, не могли примириться с присутствием в центре оккупированных ими земель чужеродного тела, которое грозило превратиться во враждебную силу. Несмотря на заключенное между Токио и Виши соглашение о «совместной защите Индокитая», Япония не сомневалась, что, в случае если союзные войска подойдут к границам Французского Союза, вишисты неизбежно займут их сторону, тем более, что правительства Виши уже не существовало и главной фигурой в Париже был генерал де Голль. По мнению японцев, он наверняка при первой же возможности отдаст приказ о начале военных действий против оккупантов. Хотя официально Индокитай не подчинялся правительству Французской Республики и в Сайгоне внешне господствовал дух коллаборационизма, японцы уже не питали никаких иллюзий. Было очевидно, что со дня на день они займутся ликвидацией местной администрации и дислоцированных в Индокитае французских воинских частей, причем сделают это самым непредсказуемым и жестоким образом.

Как бы ни тяжелы были локальные последствия такого акта со стороны японцев, я, должен признаться, не возражал против начала военных действий в Индокитае, учитывая французские национальные интересы. Помня об ударах, нанесенных престижу Франции в этом регионе в результате политики, проводимой правительством Виши, зная настроение населения стран, входящих во Французский Союз, предвидя разгул националистических страстей в Азии и районах к югу от нее, учитывая недоброжелательное отношения союзников, особенно американцев, к нашему присутствию на Дальнем Востоке, я придавал решающее значение нашему участию в качестве воюющей стороны в этом конфликте до его полного разрешения. Без этого политики, военные и общественное мнение всех стран сговорятся между собой и решительно потребуют нашего ухода из этого региона. Напротив, если мы примем участие в борьбе, пусть на ее заключительной стадии, пролитая на земле Индокитая французская кровь даст нам сильные козыри. Будучи абсолютно уверенным, что в конце концов японцы совершат акт агрессии, я стоял за участие наших войск в военных действиях, даже несмотря на их безнадежное положение.

Для организации сопротивления японцам правительство не могло, естественно, положиться на адмирала Деку. Да, генерал-губернатор тайно подчинялся Парижу после падения правительства Виши. Да, его приказы, его высказывания, тон его выступлений по радио ничем не напоминали того, что было раньше, но в течение четырех лет он столь яростно клеймил Сражающуюся Францию, что слишком сильно скомпрометировал себя, и ждать от него полного подчинения не приходилось. Не умея мыслить по-новому, адмирал отказывался верить в нападение японцев. По этим причинам я уже в 1943 поручил генералу Мордану[79], в то время главнокомандующему французскими войсками, взять на себя руководство возможными военными действиями в Индокитае. Адмирал Деку был, между прочим, об этом уведомлен. В моих секретных телеграммах, как и в инструкциях, для передачи которых губернатор Ланглад дважды спускался на парашюте на землю Индокитая, адмиралу было указано все, что от него требовалось.

Чтобы не спровоцировать преждевременное выступление японцев, адмирал Деку внешне сохранял свои полномочия, но генерал Мордан должен был заменить его сразу же с началом военных действий. Хотя весной 1944 правительство Виши заменило Мордана как главнокомандующего генералом Эме[80], что усложняло нашу работу, я оставил его в роли будущего Генерального представителя Франции в Индокитае. Эме, кстати, был наделен аналогичными полномочиями. В то же время в Калькутте генерал Блэзо[81] и персонал наших специальных служб, которым англичане разрешили обосноваться на индийской территории, организовали подпольную диверсионно-разведывательную сеть из числа преданных людей, предложивших в Индокитае свои услуги. В течение многих месяцев именно наша разведка указывала американской бомбардировочной авиации, базирующейся на территории Китая, и английской, взлетающей с аэродромов в Бирме, местонахождение японских военных объектов, кораблей и самолетов.

Французские войска в Индокитае насчитывали порядка пятидесяти тысяч человек, из которых 12 тыс. были выходцами из Европы. Численно — сила весьма незначительная. Но фактически она была даже слабее, чем указывали цифры. Это объяснялось, во-первых, тем, что туземные части, способные в зависимости от степени их лояльности нести службу на тех или иных участках фронта, были непригодны к активным боевым действиям. Во-вторых, французские части, не сменявшиеся в течение шести лет, потеряли немало людей в условиях неблагоприятного климата. К тому же они располагали — и это главное — изношенным, устаревшим оружием и другим военным снаряжением, а также практически не имели ни танков, ни самолетов, ни автомашин. Наконец, они были разбросаны на огромной территории и лишены возможности произвести перегруппировку, поскольку находились под постоянным наблюдением со стороны японцев, готовых в любой момент силой пресечь любые передвижения.

Мое указание Мордану сводилось к тому, чтобы, в случае японского нападения, он затянул, насколько это только возможно, сопротивление французских войск на индокитайской территории. Воинские части, дислоцированные в Аннаме, Камбодже и Кохинхине, были изолированы и не могли в полной мере нанести удар по врагу. Им, следовательно, надлежало оборонять свои укрепленные пункты, пока не иссякнут возможности, а затем постараться уйти мелкими группами в труднодоступные районы и начать партизанскую войну. Главным силам, расположенным в Тонкине, предписывалось, маневрируя, отходить к китайской границе по линии Ханой — Лай-Чау и, если удастся, продолжать бои. В зависимости от их активности они могут рассчитывать на поддержку или, по крайней мере, на снабжение со стороны американской авиации, базирующейся на китайской территории в расположении войск Чан Кайши. На основе этих указаний генерал Мордан разослал соответствующие инструкции своим подчиненным на случай боевой тревоги и начала военных действий. 21 февраля я вновь подтвердил телеграммой свои распоряжения, еще раз указав на принятие необходимых мер предосторожности.

Таковой была ситуация на 9 марта, когда в этот день, вечером, японцы потребовали от адмирала Деку в Сайгоне и генерала Эме в Ханое полностью им подчиниться и незамедлительно передать под их контроль французские войска, которых ожидало разоружение. Верховный комиссар и главнокомандующий ответили отказом и были тут же арестованы, после чего японцы повсеместно атаковали наши гарнизоны.

К несчастью, секретная миссия генерала Мордана была почти тут же раскрыта врагом и генерал был арестован, что обезглавило сопротивление и усложнило наши задачи. Однако практически повсюду наши офицеры и солдаты, отдавая отчет в безнадежности своего положения, мужественно исполняли свой долг, несмотря на то, что некоторые туземные подчиненные их покинули, а от других им пришлось освободиться самим. Яростно оборонялись хорошо укрепленные Ханой и Хайфон, гарнизон Гуэ, опорные пункты в Ланг-Соне, Ха-Гианге, Лоакае, Тат-Ке. Монкай, который японцы атаковали, не считаясь с потерями, держался две недели. Гарнизон Виня сражался до 24 марта. На рубеже реки Бассак бои велись до 1 апреля. Отдельные отряды, действовавшие в Северном Тонкине, сумели добраться до китайской границы. Небольшому числу мелких военно-морских и таможенных судов также удалось спастись. Но особо отличилось крупное соединение, заранее сформированное в районе Сон-Тая под командованием генерала Алессандри[82], ядро которого составляли солдаты Французского легиона: несколько тысяч плохо вооруженных людей, маневрируя и вступая в бои сначала между Красной и Черной реками, затем к западу от последней, противостояли японцам в течение пятидесяти семи дней, пока не соединились с союзными войсками в Китае.

В ходе этих операций отчетливо проявилось предвзятое отношение американцев к французскому участию в боевых действиях. Несмотря на неоднократные обращения правительства Франции к Вашингтону, США постоянно под разными предлогами отказывали в переброске в Юго-Восточную Азию войск, которые мы держали наготове в Африке и на Мадагаскаре. Начавшиеся в Индокитае бои никак не повлияли на позицию американцев. Однако присутствие в Бирме Французского экспедиционного корпуса наверняка способствовало бы активизации сил Сопротивления в Индокитае, а переброска по воздуху подкреплений имела бы большое значение для наших войск в Тонкине и Лаосе. Но даже американская авиация, базирующаяся в Китае, на расстоянии вытянутой руки от войсковой группы Алессандри, не оказала ему ни малейшего содействия. Генерал Сабатье[83], назначенный генеральным представителем после ареста японцами генерала Мордана, сумевший не только покинуть Ханой и добраться до Лай-Чау, но и войти в контакт с американским командованием, не получил от него никакой поддержки. Я давно разгадал игру, которую вели наши союзники, и нисколько не удивлялся, если их намерения вдруг становились явью. Это лишь укрепляло мою решимость вернуть Франции Индокитай, когда, после великой победы над общим врагом, наши руки по отношению к союзникам окажутся развязанными.

Во всяком случае, на тот момент было неоспоримым, что свою лепту Франция внесла в эту победу боями в Индокитае. Ее войска уничтожили двести японских офицеров и 4 тыс. солдат. В мае месяце около шести тысяч французских солдат, в большинстве своем европейцев, сконцентрировалось в китайской провинции Юньнань. Сражения, пришедшие вдруг на смену долгому периоду сомнений, душевной боли, унижений, велись в психологически трудных условиях: на людей угнетающе действовали неприятные открытия, изоляция, нехватка вооружения, впечатление, что до Бога слишком высоко, а до Франции слишком далеко. Но одержанные победы и принесенные жертвы обретали лишь большую ценность. Моральный капитал нации складывался, в том числе, и из страданий ее солдат.

Какое бы внимание я ни уделял событиям на Атлантическом побережье, в Альпах или в Индокитае, наибольшую головную боль мне доставляли события в Германии. Именно здесь решались судьбы Европы. Именно на германской земле военные операции различных союзных армий, их цели, выбор направлений основных ударов, установление границ секторов оккупации приводили постепенно к тому, что называется свершившимся фактом, а именно это после перемирия будет иметь решающее значение. В мою задачу входило сделать так, чтобы доля, внесенная французской армией в победу, относительный вес ее успехов, размеры завоеванной ею территории были как можно более значительными. Это даст Франции право полновесного участия в дискуссиях и решениях, которые последуют за прекращением военных действий. Чтобы это было ясно всем, я публично объявил о своих намерениях 2 апреля в Париже на площади Согласия во время церемонии вручения знамен и штандартов командирам новых или возрожденных полков.

Однако в умах союзного командования, главную скрипку в котором играл Вашингтон, зрели иные планы. Согласно этим планам основную роль на заключительном этапе войны должны были взять на себя американцы. Приказами Ставки задача по овладению Руром — самым важным во всех отношениях районом Германии — возлагалась исключительно на американцев. Затем, тем же американцам предписывается двинуть одну часть своих войск к Эльбе, другую — в направлении Дуная, с тем чтобы захватить основную часть немецкой территории и соединиться с советскими войсками у Берлина, Праги и Вены.

Англичанам отводились районы, прилегающие к Северному морю. Что касается французов, то сначала, как помнится, их хотели оставить на левом берегу Рейна, но поскольку они все-таки перебрались через него, им было рекомендовано далеко от него не удаляться. Само собой разумеется, что в момент, когда перед французскими войсками открывались широкие перспективы, мы не могли пойти на подобное сокращение нашего военного участия.

В то время как группа армий генерала Брэдли окружала в бассейне Рура немецкие войска генерала Моделя[84] и, вынудив его капитулировать, форсировала в самом сердце Рейха реку Везер, группа армий генерала Деверса вместо того, чтобы также двигаться на восток, все более отклонялась к югу. Если бы французы остались безучастными зрителями этого маневра, армия Пэтча сжала бы армию Делаттра и заблокировала ее у Рейна, соизволив, возможно, уступить нам несколько жалких кусков в немецкой провинции Баден. В данном случае военные операции имели непосредственное отношение к политике. Именно поэтому, еще до нашего перехода через Рейн, я указывал Делаттру на то значение, какое будут иметь действия его армии для национальных интересов Франции. Мы договорились с ним, что при любых обстоятельствах 1-я армия должна овладеть Штутгартом. Столица Вюртемберга действительно могла бы открыть нам путь к Дунаю, в Баварию и Австрию. Овладев ею, мы получили бы очень сильный козырь для реализации наших намерений относительно французской оккупационной зоны.

Но приходилось считаться и с противником. Его XIX-я армия крепко уцепилась за массив Шварцвальд. В силу этого, наши действия развернулись в первой половине апреля не на штутгартском направлении, а в этом неблагоприятном с точки зрения природных условий районе. Наш 2-й корпус, форсировавший Рейн с пфальцского плацдарма и захвативший Карлсруэ, 7 апреля овладел Пфорцгеймом. Но прежде чем форсировать Неккар и двинуться к Дунаю, Делаттр решил сконцентрировать силы своей армии в Шварцвальде и очистить эту естественную крепость от немцев. Он направил Монсабера на юг, чтобы проникнуть в самое сердце горного массива и открыть путь Бетуару от Рейна до Штутгарта. В результате этой операции были взяты Раштатт, Баден-Баден, Кель, Фройденштадт. XIX-я немецкая армия была загнана на лесистые вершины Шварцвальда. Но главный город провинции Вюртемберг по-прежнему оставался у противника, и союзникам до него было рукой подать. Нам требовалось овладеть им немедленно и раньше союзников. Не вмешиваясь в оперативные планы командующего 1-й армией, я вновь напомнил ему 15 апреля, что правительство ждет от него взятия Штутгарта.

Я не ошибся: на следующий день генерал Деверс отдал распоряжение, идущее вразрез с моими намерениями. Согласно его указанию, действовавшая севернее VII-я американская армия должна была овладеть Штутгартом и, двигаясь к верховьям Неккара, выйти к швейцарской границе у Шафхаузена. Это означало, что французов оставляли заниматься очисткой Шварцвальда и перекрывали им все пути на восток. «Я должен, — писал Деверс Делаттру, — предупредить Вас против любого преждевременного движения вперед 1-й французской армии».

Генерал Делаттр сразу же уловил суть дела и незамедлительно отдал приказ 2-му корпусу действовать. Подчиняясь приказу, Монсабер бросил на Штутгарт и Ульм с пфорцгеймского и фройденштадтского плацдармов 3-ю североафриканскую дивизию Гийома, 2-ю марокканскую Линареса, а также 1-ю и 5-ю танковые дивизии Сюдра и Шлессера. 20 апреля французские танки вошли в столицу Вюртемберга, огромный шестисоттысячный город, жители которого встретили наши войска, молча наблюдая за ними из-за развалин домов. В то время как эта часть армии стремительно продвигалась на восток, другая ее часть, под командованием Бетуара, повернула на юг — 4-я марокканская дивизии Эдена, 9-я колониальная Валлюи, а также 1 — я, 10-я и 14-я дивизии Кайи, Бийотта и Салана взяли на себя окончательный разгром немцев в горном массиве Шварцвальд.

Генерал Делаттр, решая указанные мною задачи на Неккаре и на Дунае, не желал оставлять у себя в тылу все еще опасную немецкую группировку. К тому же главнокомандующий швейцарскими войсками генерал Кюизан, страшась увидеть на территории своей страны ищущих укрытия немцев, настоятельно просил командующего 1-й французской армией занять позиции вдоль границы Швейцарии от Базеля до Боденского озера. При других обстоятельствах расчленение наших войск на два направления — восточное и южное — могло представлять большой риск. Но войска противника были настолько дезорганизованы, что все предпринимаемые против них действия были приемлемы и оправданы. Доклад Делаттра от 21 апреля звучал как победная реляция: «Полный успех двухнедельных операций в Вюртемберге, Шварцвальде и Бадене. Дунай форсирован на протяжении 60 км вниз по течению от Донауэшингена. Мы вошли в Штутгарт с юга, завершив окружение крупной вражеской группировки. В баденской долине мы овладели Старым Брейзахом и Фрейбургом. Шварцвальд обложен со всех сторон».

Однако окончательно 1-я армия смогла покончить с XIX-й немецкой армией лишь неделю спустя. Немецкая армия, хотя и окруженная, сумела перегруппировать свои части в лесном массиве к востоку от Фрейбурга и попыталась яростными атаками пробиться в восточном направлении. Ей это не удалось, и ее остатки сложили оружие. Пока решался исход данной операции, наши авангардные части вышли к Ульму и Констанцу. К концу апреля никакого организованного сопротивления французским войскам немцы оказать уже не могли. С момента перехода через Рейн в плен было захвачено ПО тыс. солдат и офицеров противника, и до конца военных действий каждый день сдавались тысячи других.

Но, как известно, роз без шипов не бывает, не нашлось их и в победном букете коалиции. Как мы и ожидали, межсоюзническое командование воспротивилось присутствию наших войск в Штутгарте. 28 апреля генерал Деверс напомнил командующему 1-й французской армией, что город не входит в сферу ее действия и что этот важный коммуникационный узел необходим VI-й американской армии. Приказ о его эвакуации он отослал Делаттру еще 24 апреля. Получив от Делаттра уведомление об этом приказе, я сообщил ему, что наши с ним договоренности остаются в силе. В отправленной ему телеграмме я писал: «Приказываю гарнизон в Штутгарте сохранить и тотчас создать военную администрацию… На возможные замечания американцев отвечать, что французским правительством вам приказано удерживать завоеванные вашими войсками территории и управлять ими до определения границ французской зоны оккупации соглашением между заинтересованными правительствами». Делаттр ответил Деверсу, что данный вопрос выходит за рамки их полномочий, поскольку должен решаться на правительственном уровне. Что касается прохода через Штутгарт союзных частей и провоза грузов, он-де лично против этого не возражает, но оставляет в городе гарнизон во главе с военным губернатором генералом Шевийоном[85].

Спор, таким образом, перешел на более высокий уровень и, соответственно, потерял остроту. 28 апреля генерал Эйзенхауэр направил мне примирительное письмо. Он заявлял, что, вмешиваясь по политическим мотивам в стратегические планы, мое правительство нарушает, по его мнению, соглашения, касающиеся реорганизации французской армии. Однако он понимает, что «ему, с его стороны, не остается ничего иного, как согласиться со сложившейся ситуацией, поскольку он не может пойти на прекращение осуществляемого его службами снабжения 1-й французской армии и лично противиться принятию мер, которые бы нарушили дух образцового боевого сотрудничества между французскими и американскими вооруженными силами».

Так-то оно лучше! Я любезно ответил главнокомандующему, что «трудности, с которыми мы с Вами сейчас столкнулись, проистекают из положения, нисколько от Вас не зависящего и являющегося результатом отсутствия соглашения по поводу военной политики вообще и оккупации немецких территорий, в частности, между американским и британским правительствами, с одной стороны, и французским правительством, с другой». В ответном письме от 2 мая Эйзенхауэр писал мне, что он вполне понимает меня и весьма рад констатировать, что и мне понятна его позиция. Тем не менее я получил послание от Трумэна, вступившего в президентскую должность всего три недели тому назад, довольно едкое послание, в ответе на которое я подчеркнул, что «вопросы, близко касающиеся интересов Франции, такие, например, как оккупация немецкой территории, должны обсуждаться с Францией, чего, к сожалению, сделано не было». Короче говоря, Штутгарт остался за французами.

Подобно морским волнам, заливающим тонущий корабль, волны наступающих армий союзников заливали гибнущую Германию. Наступление развивалось настолько стремительно, что раздробленные немецкие части в панике метались в тылу рвущегося вперед противника. Отдельные очаги сопротивления сражались до последнего солдата. В некоторых местах, отрезанные от основных сил, остатки измотанных частей в беспорядке сбивались в аморфные группы. Кое-где крупные и мелкие части сдавались, не дожидаясь приказа командования. Если приход западных войск население встречало как своего рода освобождение, то при приближении русских армий в ужасе бежало на запад. Повсюду наступающие наталкивались на самостоятельно вырвавшиеся на свободу группы военнопленных разных союзных армий. Нередко перед глазами союзников открывались вызывающие ужас и негодование картины концентрационных лагерей с едва живыми людьми и горами трупов. За все это немецкий народ платил кровью своих соотечественников и разрушенными городами.

К концу апреля армии Брэдли вышли к Эльбе и встретились в районе Торгау с войсками Жукова, который завершал взятие Берлина. На севере Монтгомери овладел Гамбургом, а в начале мая — Килем и Любеком, в непосредственной близости от войск Рокоссовского, который заменил в Восточной Пруссии погибшего в феврале маршала Черняховского. В результате этих операций от Рейха оказались отрезанными немецкие оккупационные войска в Дании. То же самое произошло и с войсками Бласковича, закрепившегося в Голландии. На юге три союзные армии продвигались к баварским и австрийским Альпам, где враг мог найти убежище и организовать оборону: Паттон вступил на землю Чехословакии и захватил Пльзень, а войдя в Австрию, вышел к Линцу вблизи расположения русских войск Толбухина, который взял и оставил позади Вену; Пэтч овладел Мюнхеном и подошел к Инсбруку; Делаттр бросил свои танковые части и марокканские дивизии на Тироль, одну колонну направив вверх по течению Иллера, а другую — вдоль Боденского озера. Авангардные французские части столкнулись в Форарльберге с вновь сформированной XXIV-й немецкой армией, составленной из остатков разбитых дивизий и тут же сложившей оружие по приказу ее командующего генерала Шмидта. 6 мая французский флаг был водружен на перевале Арльберг. К тому же времени дивизия Леклерка, срочно отозванная с запада и занявшая место в авангарде армии Пэтча, вошла в Берхтесгаден.

Наступал конец. Страны «оси» были повержены, ее лидеры ушли в небытие. 1 мая последние передачи немецкого радио оповестили мир о смерти Гитлера. Днями раньше стало известно о гибели Муссолини, который хоть и упорствовал до последнего, давно уже был заложником событий. Но сколько шума наделал в мире этот амбициозный, дерзкий, честолюбивый дуче, этот зажигательный и неугомонный оратор своими необузданными идеями, драматическими жестами! Он пришел к власти, когда Италия катилась в пропасть анархии, но спасти страну и навести в ней порядок для него было мало. Муссолини захотел превратить ее в империю. Ради этого он покончил со свободами и утвердил свою диктатуру, попытавшись придать стране вид единой и целеустремленной нации при помощи шествий, фасций и ликторов. Эти атрибуты итальянской действительности превратили его в звезду международной сцены.

Сначала взоры дуче обратились к Африке. Он захотел подчинить себе берега Средиземного и Красного морей или, по крайней мере, заполучить там львиную долю земель. Вскоре он решил расширить границы Италии за счет европейских стран. Его притязания распространялись на Савойю, Ниццу, Корсику, Хорватию, Словению, Далмацию, Албанию! Тут же амбициозный диктатор принялся разжигать в «фашистско-пролетарской Италии» ненависть к «вырождающимся» французам и «ни на что не способным» югославам. А когда по полям Франции поползли танковые дивизии, когда Великобритания затаилась на своем острове, когда Россия зачехлила оружие, а Соединенные Штаты прикрылись флагом нейтралитета, дуче тут же присоединился к фюреру и ринулся в пекло войны, боясь не суметь воспользоваться плодами победы Рейха.

Когда его настигла пуля партизана, у Муссолини уже не было смысла цепляться за жизнь. Желая объять необъятное, к концу жизни он остался ни с чем. Во времена расцвета фашистского режима его диктатура казалась прочной, но таковой, в сущности, она никогда не была и не могла быть в условиях, когда рядом сосуществовали монархия, церковь, противоречивые интересы различных социальных групп, а народ, имеющий за спиной многовековую историю, оставался тем же самым народом, несмотря на всякие фетиши и обряды. Конечно, в претензиях возродить верховенство античного Рима было нечто величественное. Но достижима ли была эта цель в наше время, когда весь мир един и руководит им техника? Восстановить против Запада Италию, прародительницу его культуры, вовлечь метрополию латинской цивилизации в разнузданные планы германских поработителей, иными словами, заставить свой народ сражаться за чужие интересы означало совершить насилие над природой вещей. Пока Германия преуспевала на полях сражений, дуче удавалось поставлять на фронты в качестве пушечного мяса мало верящие в правоту его дела итальянские армии. Но как только могучий союзник попал в беду, ситуация оказалась немедленно проигранной, и волна отступничества и недовольства сокрушила Муссолини.

Гитлер погиб не от предательства окружающих, его авантюра завершилась самоубийством. Он лично воплощал созданный им миф, и сам лично покончил с ним. Не желая быть закованным в цепи, Прометей бросился в пропасть.

Этот человек, начавший с нуля, предложил себя Германии в тот момент, когда она искала нового любовника. Устав от потерявшего корону императора, от побежденных генералов, от неудачливых политиков, она отдалась первому же проходимцу и авантюристу, пообещавшему немцам мировое господство и щекотавшему горячими призывами их тайные инстинкты. К тому же, несмотря на зафиксированное в Версальском договоре поражение, перед предприимчивой четой диктаторов открывались широкие перспективы. Европа 1930-х годов, загипнотизированная внешним блеском «прекрасной эпохи», запуганная коммунизмом и фашизмом, раздраженная бессилием демократии, представляла для германской экспансии благодатную почву.

Адольф Гитлер решил воспользоваться сразу всеми оказавшимися в его распоряжении шансами. Объединив фашизм с расизмом, он обзавелся новой доктриной, а тоталитарная система развязала ему руки. Достижения техники дали ему возможность наносить мощные и неожиданные военные удары. Все это вело, естественно, к политике угнетения, а та, в свою очередь, — к преступлениям. Но Молох всегда прав. К тому же, Гитлер был не только силен, но и хитер. Он умел и запугивать, и улещивать, и щелкать кнутом, и гладить по шерсти. Завороженная Германия в едином порыве последовала за своим фюрером.

До самого конца она была предана ему и пошла ради Гитлера на такие жертвы, каких ни один народ не приносил своим вождям.

Однако Гитлер не предусмотрел преграды, которую преодолеть нельзя, — человека с его душой. Фюрер строил свои грандиозные планы с расчетом на низменные чувства людей. Но среди людей бывают как слабые, так и сильные духом. Исходить из того, что, кроме тебя, все другие лишены мужества и отваги, значит заранее обречь себя на провал. Согласно планам Гитлера, Рейх должен был, прежде всего, разорвать Версальский договор, чему, испугавшись войны, слабые европейские демократии не воспротивятся. Затем будут аннексированы Австрия, Чехословакия и Польша в расчете на то, что Париж и Лондон, проявив трусость, с облегчением вздохнут, а Россия выступит в роли соучастника. После чего, в зависимости от обстоятельств, или при бездействии России будет покорена Франция, или на глазах перепуганных французов будет разгромлена Россия. Достигнув, в конце концов, и той и другой цели, Германия подчинит себе Великобританию, воспользовавшись политикой невмешательства благополучной Америки. Объединение европейских стран по собственной воле или под ударами вермахта в рамках «Нового порядка», а также союз с Японией, который обеспечит дальние тылы Германии, вынудят отрезанную от мира Америку, в свою очередь, сдаться на милость победителя.

Сначала все развивалось по плану. Вооруженная до зубов нацистская Германия, взявшая в качестве норм поведения беспрецедентную жестокость и беспощадность, шла от успеха к успеху. Женева, Мюнхен, германо-советский пакт 1939 оправдывали презрительное отношение Гитлера к своим соседям. Но вот неожиданно у соседей проявились признаки мужества и собственного достоинства. Париж и Лондон воспротивились уничтожению Польши. Судя по всему, уже в этот момент прозорливость фюрера подсказала ему, что время его гипнотического воздействия на зарубежных политиков окончилось. В ход были пущены бронетанковые дивизии, и Франция, фактически лишенная государственного руководства и военного командования, была в одночасье разгромлена. Но Британия, отделенная от Европы водной преградой, голову не склонила, а во Франции стало разгораться пламя Сопротивления. В результате война распространилась на океаны, на страны Африки и Востока, пришло в действие французское вооруженное подполье. Когда вермахт вторгся в Россию, ему для победы не хватило именно тех дивизий, которые были заняты в других местах. Это же позволило Америке, втянутой в войну в результате японской агрессии, беспрепятственно пустить в ход свой военный потенциал. Несмотря на предпринятые фюрером и его страной колоссальные усилия, приговор Истории был подписан.

Дело, затеянное Гитлером, требовало нечеловеческих усилий и оборачивалось бесчеловечными деяниями. Он проводил его в жизнь неукоснительно. До последних минут агонии в берлинском бункере он оставался непререкаемым, непреклонным, беспощадным, каким был в дни триумфальных побед. Ради величия своего черного дела и зная, что оставит о себе столь же черную память, он раз и навсегда решил для себя не отступать, не ловчить, не колебаться. Титан, собирающийся поднять на своих плечах Землю, должен быть несгибаемым и уж конечно не мягкотелым. И неужели даже к побежденному и раздавленному, когда все уже было кончено, к нему не вернулись человеческие чувства, хотя бы на секунду, чтобы смахнуть тайную слезу раскаяния?

Наступил час, когда вопрос о капитуляции Германии требовал лишь выполнения необходимых формальностей. Еще до самоубийства Гитлера Геринг, назначенный его возможным преемником, считая, что фюрер глух к любым разумным предложениям, попытался лично завязать переговоры с союзниками, но тут же лишился обещанного наследства. Второй по очереди кандидат в преемники — Гиммлер — вступил, со своей стороны, в контакт с главой шведского Красного Креста графом Бернадоттом. Он, видимо, рассчитывал на то, что, если военные действия на Западном фронте прекратятся, а на Восточном будут продолжены, в отношениях между союзниками появятся трещины, которые сыграют на руку Рейху. Свой демарш главный гестаповец сопроводил рядом действий, призванных сгладить чудовищную репутацию, которую он заслужил своими преступлениями. In extremis[86] Гиммлер дал разрешение Международному Красному Кресту поставлять в концентрационные лагеря продукты питания. Предупрежденные этой международной организацией, мы сразу же выделили ей грузовики со швейцарскими водителями для доставки из Берна и Цюриха продовольствия в некоторые лагеря, расположенные в Южной Германии, и для его раздачи среди длинных верениц бредущих по дорогам, умирающих от голода людей, которых немцы по приказу Гиммлера выдворили из лагерей.

Я также получил от Гиммлера неофициальное послание, в котором явно просматривалась уловка человека, попавшего в безвыходное положение. Послание гласило: «Согласен. Вы победили! Зная, с чего Вы, генерал де Голль, начинали, я должен снять перед вами шляпу… Но что Вы будете делать теперь? Положитесь на англосаксов? Но они отнесутся к Вам как к сателлиту, лишив Вас чести и достоинства. Присоединитесь к Советам? Они установят во Франции свои порядки и избавятся от Вас… По сути, единственным путем, который приведет Ваш народ к величию и независимости, является союз с побежденной Германией. Заявите об этом во всеуслышание сейчас же! Немедленно наладьте отношения с людьми, которые все еще располагают в Рейхе фактической властью и хотят повести свою страну по новому пути… Они к этому готовы. Они просят Вас об этом… Если Вы переборете в себе дух мщения, если Вы не упустите возможность, которую Вам сегодня предлагает История, Вы станете самым великим человеком всех времен».

Если отвлечься от льстивых кивков в мой адрес, в этом послании с края могилы есть и зерна истины. Но, зная истинное лицо загнанного в угол автора-искусителя, я не удостоил его ответом, как, впрочем, поступили и правительства Лондона и Вашингтона. К тому же предложить Гиммлер ничего конструктивного не мог. До Гитлера, видимо, дошли слухи о происках его подручного, и тот также лишился роли наследника. Фюрер приказал передать власть после его самоубийства в руки адмирала Деница[87]. Адмирал был уведомлен об этом последней телеграммой, отправленной из подземного укрытия имперской канцелярии.

До самого конца оставшиеся у власти правители Рейха предпринимали попытки добиться хоть какого сепаратного сговора с западными державами. Все было тщетно. Запад требовал одного: сдаться без каких-либо условий всем союзным державам одновременно. Правда, 4 мая генерал Фридебург подписал с генералом Монтгомери акт о капитуляции немецких войск, действовавших на северо-западе Германии, в Дании и Голландии, но это было соглашение полевых военачальников, ни к чему не обязывающее правительство Рейха. В конце концов Дениц покорился судьбе. Посланный им в Реймс генерал Йодль[88] передал Эйзенхауэру решение адмирала о полной капитуляции Германии. Акт о капитуляции был подписан 7 мая в 2 часа ночи. Прекращение огня должно было произойти в следующую полночь. Поскольку акт о капитуляции был подписан в Ставке главнокомандующего войск западных союзников, было уговорено, что его симметричная ратификация состоится 9 мая в Ставке советского командования в Берлине.

Естественно, что я не упустил случая заранее оговорить с союзниками вопрос об участии французского представителя в подписании обоих документов. Сам текст, поражающий своей простотой и трагизмом, не вызывал у нас никаких возражений. Но было необходимо, чтобы Франция значилась в числе официальных участников великого события. Должен сказать, что союзники сами, без обиняков, предложили нам принять в нем участие. В Реймсе, как и было договорено, церемонию от имени главнокомандующего возглавлял начальник штаба Эйзенхауэра генерал Беделл-Смит, который первым, вместе с представителем Деница генералом Йодлем, поставил свою подпись под актом о капитуляции. Затем от России его подписал генерал Суслопаров, а от Франции — заместитель начальника штаба Национальной обороны генерал Севез[89], поскольку Жуэн в это время находился в Сан-Франциско. Церемония подписания в Берлине происходила в гораздо более торжественной обстановке. Ничего нового в текст акта о капитуляции добавлено не было, но советская сторона желала придать этому событию больше веса. В Берлине Францию представлял генерал Делаттр.

Принятый русскими со всеми полагающимися ему почестями, Делаттр столкнулся с протокольными трудностями. Представителем советского командования был маршал Жуков, представителем западного союзного командования — маршал авиации Великобритании Теддер. Русские заявили, что, в принципе, против присутствия генерала Делаттра они не возражают. Но поскольку американцы прислали для подписи еще и своего представителя — генерала Спаатса, недоверчивый Вышинский, приставленный к Жукову в качестве «советчика», заметил, что американский генерал поставит вторую подпись от имени западных союзников и, следовательно, не имеет права участвовать в церемонии подписания. В результате в таком же положении оказался и Делаттр. Французский генерал твердо и убедительно отстаивал свое право на подпись, и в итоге инцидент был быстро урегулирован. 9 мая он занял свое место рядом с представителями других великих держав, как и французский трехцветный флаг занял свое место среди других союзных флагов. В заключительном акте капитуляции представитель Франции поставил свою подпись наряду с подписями России, Соединенных Штатов и Великобритании. Генерал-фельдмаршал Кейтель даже воскликнул: «Ба! И французы здесь!», доказав тем самым, что Франция и ее армия не зря потратили столько сил и принесли столько жертв.

«Война выиграна! Победа одержана! Это победа Объединенных наций, и это победа Франции!» — объявил я по радио 8 мая в три часа пополудни. Одновременно со мной Уинстон Черчилль в Лондоне, Гарри Трумэн в Вашингтоне оповестили о победе свои народы. Чуть позже я появился на площади Этуаль, куда стекалась праздничная толпа. После моего прибытия площадь за какие-то мгновения заполнилась до отказа. Я едва успел преклонить колени перед могилой Неизвестного солдата, как людской поток, сметая выставленные заграждения, бросился ко мне с приветственными криками. Мне с трудом удалось выбраться из объятий ликующих парижан. И тем не менее, в этом проявлении чувств, в организованном торжественном шествии, в звоне колоколов, в артиллерийском салюте, в официальных речах присутствовали сдержанность и озабоченность.

Да, уже давно никто не сомневался в исходе войны, а в последние недели перед ее завершением счет велся на дни и часы. Известие о победе не было той неожиданностью, которая могла бы вызвать бурю чувств, тем более, что они уже выплеснулись в дни празднования освобождения Франции. К тому же, для нас, французов, трудный путь к славе начинался со дна глубокой пропасти и был отмечен катастрофическими промахами. Помимо удовлетворения, которое принесла счастливая развязка, пройденные испытания оставили в национальном сознании — и оставили навсегда! — глухую боль. И во всем мире залпы победного салюта, естественно, были встречены с огромным облегчением, поскольку отступили смерть, муки и горе, но не в восторженном исступлении, так как борьба была запятнана преступлениями, покрывшими позором все человечество. Каждый, кем бы он ни был и где бы ни проживал, ощущал в себе вновь нарождающуюся надежду на вечный мир и одновременно опасался, что и на этот раз «война, способная породить все», не породит мира.

Миссия, на которую меня подвигло отчаянное положение Родины, отныне выполнена. Непредсказуемая судьба распорядилась так, что мне пришлось довести Францию до конца сражения, в котором она рисковала всем. И вот — она живая, уважаемая, обретшая свои исконные земли и свое место в мире, призванная наряду с другими великими державами вершить судьбы человечества. Сегодняшний день заканчивается для Франции золотистым заревом уходящего на отдых солнца! Но каким светом будет озарен ее завтрашний день? Уже можно различить признаки снижения накала и наступающего расслабления. Как сохранить негаснущим пламя устремленного ввысь национального величия, раздутое из пепла дыханием бури, когда буря стихнет?

Глава пятая

Разлад

Едва затихло эхо орудийных залпов, как мир резко изменился. Напряжение сил и эмоций, с которым народы вели войну, сразу же утратило четкую цель. Напротив, пышным цветом расцвели амбиции держав и их взаимные притязания. Исчезли уважение и обходительность, которые худо-бедно держались в отношениях между союзниками перед лицом общего врага. Вчера было время сражений, сегодня — сведения счетов.

Наставший момент истины сразу обнажил слабость, в которой продолжала пребывать Франция, вынужденная добиваться своих целей, наталкиваясь на корыстные расчеты других держав. Было ясно, что последние несомненно попытаются оказать на нее давление при урегулировании нерешенных проблем и отвести ей место на задворках Истории, когда другие государства приступят к строительству нового мира. Но я был намерен не допустить этого. Более того, я считал, что крах Германии, разобщенность Европы, русско-американский антагонизм создают для чудом спасшейся Франции исключительные шансы, и я не исключал, что новая эра даст мне возможность приступить к осуществлению широкого плана, который я разработал для своей страны.

Франции предстояло обеспечить себе в Западной Европе безопасность, не допустив возрождения Рейха, способного вновь угрожать ее существованию. Ей необходимо было наладить сотрудничество и с Западом, и с Востоком, а в случае надобности заключить с той или иной стороной необходимый союз, ни в коей мере не поступаясь при этом независимостью. Ей требовалось для преодоления пока еще не очень явной опасности развала Французского Союза, постепенно преобразовать его в свободную ассоциацию стран. Очень важно для нее было объединить — политически, экономически и стратегически — государства, расположенные в зоне Рейна, Альп и Пиренеев, превратив новое сообщество в одну из трех самых мощных сил в мире, а если понадобится, то и в арбитра между советским и англосаксонским лагерями. С 1940 все, что я делал и говорил, служило бережному взращиванию этих возможностей. Сегодня, когда Франция твердо стояла на ногах, мне надлежало попытаться их реализовать.

Я располагал крайне ограниченными средствами. Однако, даже если Франция еще не вернула себе такого козыря, как ранг великой державы, у нее на руках были неплохие карты: прежде всего, это ее неоспоримый мировой престиж, которым она гордилась многие века и который ей удалось частично восстановить, удержавшись на краю бездны; во-вторых, это тот факт, что никто не мог пренебречь ее помощью в момент, когда человечество находилось в критическом состоянии; и наконец, нельзя было сбрасывать со счета ее территорию, ее народ, ее заморские владения. В будущем мы вновь обретем нашу силу, а пока уже эти факторы давали нам возможность действовать и рассчитывать на уважение в мире.

При условии, конечно, что мы сумеем разумно ими воспользоваться. Это был мой, и только мой, долг. Но для того, чтобы восполнить недостающие силы, я нуждался в решительной поддержке нации. При такой поддержке я готов был взять на себя ответственность и заявить, что никому не удастся пренебречь волей Франции. Само собой разумеется, что это не входило в расчеты наших партнеров. Несмотря на все уважение к генералу де Голлю, в политическом отношении их больше устроила бы прежняя Франция, податливая и сговорчивая. Они внимательно следили за разногласиями между мной и теми, кто хотел вернуться к прежним смутным временам.

На следующий же день после победы возник серьезный конфликт по вопросу о демаркации границы в Альпах. Наше правительство давно определило свою позицию. Мы предполагали довести рубежи нашей территории до линии главного альпийского хребта, что означало бы присоединение к Франции нескольких итальянских анклавов у перевалов на французской стороне Альп. Мы рассчитывали также на присоединение некогда входивших в Савойю кантонов Тенда и Брига. Возможно, то же требование мы выдвинули бы и в отношении Вентимильи, если бы того пожелали ее жители. Что касалось долины Аосты, то мы полагали, что с этнической и языковой точек зрения имеем на нее больше прав, чем Италия. Кстати, во время продвижения наших войск почти все ее население высказывало горячее желание присоединиться к Франции. Но поскольку на восемь месяцев в году снега Монблана прерывают сообщение между Францией и долиной и поэтому ее повседневная жизнь связана с Италией, мы отказались от этого притязания и готовы были ограничиться признанием со стороны Рима ее автономии. К тому же Бономи и Сфорца дали понять нашим представителям, что они не будут возражать против наших условий. А условия наши были поистине скромными, если учесть те испытания, через которые Италия заставила нас пройти, и те преимущества, которые несло ей примирение с Францией.

Завершающее наступление войск генерала Дойена привело к достижению поставленных задач. Все итальянские анклавы, долина Аосты, кантоны на реке Руайя находились в наших руках ко 2 мая 1945, дню, когда немецкие и итало-фашистские силы, действовавшие в Италии, сложили оружие. Административно мы сразу же включили Тенду, Бригу и Вентимилью в департамент Приморские Альпы, оставив управление в долине Аосты местным комитетам.

Так обстояло дело, когда в мае месяце американцы потребовали от нас отвести наши войска к границе 1939. На территориях, которые они предлагали нам освободить, должны были разместиться войска союзников. Это было доведено до сведения нашего министерства иностранных дел г-ном Кэффри, разъяснено генералу Дойену генералом Гриттенбергом, командующим американским оккупационным корпусом в Пьемонте, заявлено президентом Трумэном Жоржу Бидо во время его визита в Вашингтон. Свое требование об отводе наших войск американцы не могли подкрепить никакими договоренностями с нами, ни отпавшими к этому времени соображениями военной целесообразности. Они ссылались всего-навсего на собственное решение не предвосхищать территориальных изменений довоенного устройства мира до подписания ожидаемых мирных договоров. Понятно, что подобные претензии Вашингтон предъявлял только французам и только в отношении альпийских территорий.

В значительной степени этот инцидент объяснялся стремлением США к гегемонии в мире, которое они не скрывали и которое я никогда не оставлял без ответа. Но прежде всего я усматривал в этом происки англичан, ибо в это время Великобритания готовилась осуществить решающий маневр на Востоке. Для Лондона было сподручнее сначала подтолкнуть к конфликту с Парижем Вашингтон. Многие факты убеждали меня в том, что я не ошибался.

Главнокомандующий войсками в Италии генерал Александер, выполняя волю Черчилля, направил к Танде, Бриге и Вентимилье находившиеся под его началом итальянские части, что, согласись мы с этим, привело бы к восстановлению суверенитета Рима над этим районом. Последовал резкий обмен мнениями между Гриттенбергом, который хотел занять удерживаемую нами территорию, и Дойеном, всячески этому противившимся. Французский генерал, более удачливый в битвах, чем в переговорах, письменно уведомил своего коллегу, что «в случае необходимости, он пойдет на крайние меры в соответствии с предписаниями генерала де Голля». Ставка главнокомандующего в Италии не преминула оповестить корреспондентов газет, что, согласно моему приказу, французские войска готовы открыть огонь по американским солдатам. Более того, из секретных источников мне поступила копия телеграммы британского премьер-министра американскому президенту, в которой Черчилль называл меня «врагом союзников», призывал Трумэна проявить по отношению ко мне непреклонность и утверждал, что «если верить информации, поступившей из французских политических кругов, этого будет вполне достаточно, чтобы вызвать скорый крах генерала де Голля как лидера нации».

Хотя Трумэн отличался меньшей страстностью и большей рассудительностью, он также решил заявить о себе. 6 июня американский посол Кэффри направил Министерству иностранных дел Франции ноту, в которой «выражал озабоченность его правительства по поводу продолжающегося пребывания французских вооруженных сил в некоторых районах северозападной Италии», заявлял протест против позиции, занятой генералом Дойеном, и требовал отвода наших войск. Вслед за этим Дафф Купер также поспешил заявить, что «правительство Ее Величества полностью согласно с точкой зрения Соединенных Штатов». На следующий день я получил личное послание от президента США. Трумэн сообщал мне о том беспокойстве, которое вызвала у него угроза, содержащаяся в словах генерала Дойена. Он увещевал меня отдать распоряжение об отводе войск до «того момента, когда станет возможным разумное удовлетворение любых требований, которые французское правительство пожелает высказать относительно границы». Если же я не откликнусь на его просьбу, он-де будет вынужден «приостановить поставки вооружения и боеприпасов, направляемых французской армии американской службой снабжения». «Однако, — следовало довольно курьезное добавление, — поставки продовольствия будут продолжаться».

Я не стал делать трагедии из послания Трумэна. Мне показалось более уместным добавить несколько капель масла для более гладкой работы механизма франко-американских отношений в условиях, когда англичане дали официально знать о своей готовности применить силу против французских войск в Сирии. Я ответил президенту, что «ни в приказах французского правительства, ни в приказах генерала Дойена не содержалось, естественно, намерения силой воспротивиться присутствию американцев в альпийской зоне, что в этой зоне находятся одновременно и американские и французские войска, которые, как и повсюду, живут в товарищеском согласии». Вопрос заключался не в сосуществовании французов и их союзников, а в «вытеснении французов союзниками с территории, которая была отвоевана нашими солдатами у немецких и итало-фашистских войск и где, к тому же, многие деревни заселены лицами французского происхождения». Я обратил внимание Гарри Трумэна на то, что «насильственное изгнание наших войск из этого района, совпадающее во времени с аналогичными действиями англичан по отношению к нам в Сирии, могло бы привести к серьезным изменениям в чувствах французского народа». Наконец, я написал, что, идя навстречу лично ему, Трумэну, «в той мере, в какой это для нас возможно, я посылаю к Александеру Жуэна, с тем чтобы они вдвоем попытались найти решение».

В конечном итоге проблема разрешилась так, что мы стали обладателями того, к чему стремились. Правда, в проекте соглашения, разработанном штабом Александера и генералом Карпантье, который представлял Жуэна, предусматривался поэтапный отвод наших войск к границе 1939. Но, за исключением положений, касающихся долины Аосты, которую мы решили за собой не оставлять, я отверг данный проект, согласившись лишь на доступ в спорные коммуны небольших союзнических отрядов при условии их полного невмешательства в административные дела. Что касалось итальянских войск, то я потребовал, чтобы они держались от данного района подальше. Следует сказать, что, пока шли переговоры, мы осуществляли политику свершившихся фактов. Кантоны Тенда и Брига успели избрать муниципальные власти, которые провозгласили о своем присоединении к Франции. В бывших итальянских анклавах у перевалов Малый Сен-Бернар, Изеран, Монсени, Мон-Женевр мы передали пастбища и леса близлежащим французским деревням. Население долины Аосты, с помощью посланных нами офицеров связи и созданной ими милиции, заявило устами своего Комитета освобождения об установлении режима местной автономии. Мы не стали настаивать лишь на Вентимилье, поскольку в настроении ее жителей, как нам показалось, не было единства. Стоит также отметить, что сразу же после поражения Черчилля на выборах в конце июля небольшая группа американских и английских солдат покинули спорные территории. 25 сентября, прибыв с визитом в Париж, Альчиде Де Гаспери[90], заменивший на посту министра иностранных дел Италии умершего графа Сфорцу, попросил меня уточнить наши условия будущего мирного договора. Я ответил ему то же, что до этого говорил итальянскому послу Сарагату[91]: мы хотим, чтобы за нами было юридически признано лишь то, чем мы владеем фактически. Де Гаспери хотя и не без вздоха, но заявил, что такие положения договора для Италии приемлемы и она без обиняков поставит под ним свою подпись. Так и произошло на деле.

В то время, как эти проблемы то обострялись, то сглаживались, играя роль отвлекающего маневра, на Ближнем Востоке разыгрались главные события. Уже давно националистический угар арабов и стремление англичан стать единовластными хозяевами в этом регионе легли в основу общей антифранцузской коалиции. До последнего времени наши недоброжелатели действовали с оглядкой. Теперь же всякие предосторожности были излишни, и они перешли в открытое совместное наступление.

Театром их действий была выбрана Сирия. После выборов 1943 президент Сирийской республики Шукри Куатли[92] и его сменяющие друг друга правительства стали предъявлять нам непомерные требования. Более того, в этой стране, страдающей от нестабильности и укоренившегося политиканства руководителей, правительство постоянно направляло против нас массовое недовольство населения. И это несмотря на то, что мы сами в 1941 предоставили Сирии независимость. Совсем недавно она была приглашена благодаря усилиям Франции на конференцию в Сан-Франциско в качестве суверенного государства. За последние четыре года мы постепенно передали ей принадлежавшие нам атрибуты власти в области административного управления, финансов, экономики, полиции, дипломатии. Но поскольку мы оставались страной, владевшей мандатом на эту территорию и, следовательно, несли ответственность за оборону и соблюдение там порядка, мы сохранили руководство сирийскими вооруженными силами и разместили в некоторых местах небольшие французские гарнизоны. Благодаря этому с 1941 Сирия не знала никаких беспорядков, в то время как в Египте, Палестине, Трансиордании и Ираке, где управляли англичане, происходили крупные волнения.

Но, несмотря ни на что, мы по-прежнему стремились наладить на прочной основе отношения с Сирией и Ливаном. Предвидя, что вскоре Организацией Объединенных Наций будет создана система международной безопасности, мы были готовы отказаться от мандата, который был получен нами от Лиги Наций, оставить за собой две военные базы, вывести с территории этих двух стран войска и предоставить право самостоятельно распоряжаться своими войсками правительствам Дамаска и Бейрута. Кроме того, договорами, заключенными с двумя странами, была бы определена помощь, которую мы могли бы им оказать, и оговорено соблюдение наших экономических и культурных интересов на их территории. Таков был план, который я наметил для себя с самого начала, который проводил в жизнь, невзирая ни на что, и который был, казалось, близок к осуществлению, чему могла воспротивиться лишь Англия. И своим грубым вмешательством она действительно встала на нашем пути.

Этого я ожидал. Среди национальных амбициозных устремлений, которые переплелись в мировом конфликте, были и британские. Речь, в частности, шла о планах Великобритании установить свое господство на Востоке. Сколько раз мне приходилось сталкиваться с этой неуемной страстью англичан, которая вот-вот могла перехлестнуть границы дозволенного! Случай представился с окончанием войны. Вторжение немцев и его последствия лишили изможденную Францию ее былой мощи. Что касается арабских стран, то в результате ловкой и дорогостоящей политики Британии многие их лидеры попали под британское влияние. Экономическая система, созданная Великобританией с помощью блокады и монополии на морские транспортные перевозки, позволила ей взять под свой контроль весь товарообмен, от которого зависело существование восточных стран, а 700 тыс. британских солдат и многочисленные эскадрильи самолетов обеспечили ей в этом регионе военное господство на суше и в воздухе. И, наконец, на конференции в Ялте Черчилль выторговал у Рузвельта и Сталина свободу действий в Дамаске и Бейруте.

Я не строил никаких иллюзий относительно средств, которыми мы располагали на случай взрыва. В Сирии и Ливане наши силы насчитывали всего 5 тыс. человек — пять сенегальских батальонов, кое-какие вспомогательные части и восемь самолетов. Кроме того, под французским началом находились так называемые «специальные войска» — 18 тыс. солдат и офицеров, набранных среди местных жителей. Этого было достаточно для поддержания, а в случае необходимости, и для восстановления порядка, так как население не проявляло по отношению к нам никакой враждебности. Но если этим малочисленным силам пришлось бы столкнуться с мятежами в различных частях обеих стран да к тому же отражать натиск британских войск, исход не вызвал бы никаких сомнений. Перед лицом этого очевидного факта я заранее определил нашу линию поведения. В случае чего, мы никоим образом не должны, если, конечно, не будем к этому вынуждены, вести борьбу на два фронта — против местных бунтовщиков и против англичан.

Стремясь избежать коллизий с союзниками, я, тем не менее, решительно отказывался поддаваться давлению. Такая позиция должна была, в конце концов, вынудить лондонское правительство к сделке. Но для этого я нуждался в поддержке собственной страны. Хотя я был твердо намерен — и это было для всех очевидно — не уступать никаким ультиматумам, шансы за то, что Великобритания не отважится на крайние меры, сохранялись, ибо ей все труднее было найти оправдания для своих чрезмерных амбиций и возможного разрыва с Францией. Я надеялся, что, если все же кризис разразится, общественное мнение станет на мою сторону. Со своей стороны, англичане, особенно Черчилль, рассчитывали, что опасения и корыстные интересы французских руководящих кругов заставят их обуздать де Голля, а возможно, и убрать с политической сцены. В сущности, я не мог ждать как от политиков и дипломатов, так и от прессы сколько-нибудь надежной поддержки, скорее надо было быть готовым к резкой критике.

В конце апреля в Сирии многие признаки свидетельствовали о том, что назревают тревожные события, особенно в Дамаске, Халебе, Хаме и Дейр-эз-Зоре. Одновременно сирийское правительство стало все более возвышать голос, требуя передачи под ее командование «специальных» войск и поощряя выступления мятежных элементов. В этих условиях наш Совет министров, выслушав представление генерала Бейне, принял решение послать на Ближний Восток три батальона, из которых два должны были заменить равный контингент сенегальских стрелков, отправляемых на родину. Перевозка батальонов была поручена крейсерам «Монкальм» и «Жанна д'Арк», так как мы еще не успели забрать из союзнического «пула» свои пассажирские и грузовые суда. Эта незначительная переброска войск была тем более оправданной, что одна из британских дивизий, расквартированная в Палестине, только что получила приказ о передислокации в район Бейрута, тогда как на территории Сирии и Ливана уже находилась целая IX-я британская армия.

Как только началось передвижение французских подкреплений, меня сразу же, 30 апреля, навестил посол Великобритании. По поручению своего правительства, он потребовал от меня остановить отправку войск, так как, по мнению генерала Пэйджета[93], английского главнокомандующего на Востоке, эта «переброска может привести к беспорядкам». Лондон предлагал отправить наши подкрепления не в Бейрут, а в Александрию на торговых судах, которые предоставят в наше распоряжение британские службы. Не было сомнений, что при таких условиях наши солдаты никогда не прибудут к месту назначения.

«Мы считаем более надежным, — ответил я Даффу Куперу, — перевезти наши войска своими силами. К тому же, как Вам известно, поддержание порядка в странах Леванта возложено на французов, и только на них. Ни британское командование на Востоке, ни правительство Лондона не уполномочены вмешиваться в происходящее». — «Но, — возразил посол, — генерал Пэйджет осуществляет на Востоке командование всеми союзными силами, в том числе и вашими». — «Мы согласились с такой организацией дела, — ответил я, — исключительно в целях проведения военных операций против общего врага. Сегодня об этом речь не идет, да и общий враг изгнан с Востока вот уже скоро как два месяца. Следовательно, наши войска в Леванте не находятся в подчинении у английского командования ни под каким видом».

«Положение в Сирии, — продолжал свои возражения посол, — связано с положением на всем Арабском Востоке, где мы, британцы, несем главную ответственность». — «В странах Леванта, — сказал я, — никто не несет более серьезной ответственности за происходящее, чем Франция, государство, обладающее мандатом. Ваш демарш доказывает, что, вопреки заверениям Вашего правительства и несмотря на уход Спирса, которого Вы отозвали в декабре месяце, британская политика не претерпела никаких изменений. Вы с настойчивостью продолжаете попытки встать между Францией и странами, находящимися под ее мандатом. Это дает нам основание полагать, что Ваша цель — вытеснить нас из этих стран». Качая головой и бормоча себе под нос слова об «опасных осложнениях», Дафф Купер ретировался.

Осложнения действительно последовали, как и было обещано. 5 мая Черчилль направил мне послание, ничем не отличающееся по духу и стилю от тех, которые он посылал мне в течение четырех лет по данному вопросу. Премьер-министр в который раз заявил о «признании особой позиции Франции в Леванте», дав тут же понять, что Британия, тем не менее, должна вмешиваться в дела этого региона «в силу возложенных на нее обязанностей и взятых ею обязательств». Поскольку Черчилль не мог, как в прежние времена, оправдать это вмешательство ссылкой на необходимость оборонять зону Суэцкого канала против Гитлера и Муссолини, теперь он ссылался на необходимость вести борьбу против японцев и заявлял: «Эта борьба требует охраны наземных, морских и воздушных коммуникаций, ведущих к театрам военных действий в Индии и Тихом океане, а также обеспечения свободной транспортировки нефти… Мы, англичане, должны проявлять бдительность по отношению к любым беспорядкам, в какой бы точке Востока они ни возникали».

Затем, уточняя свои требования, Черчилль предлагал мне «отказаться от посылки подкреплений, передать специальные части правительствам Дамаска и Бейрута и незамедлительно сделать соответствующее заявление». В заключение он выразил надежду на то, что я соблаговолю «помочь ему избежать дополнительных осложнений в наших отношениях».

Трудно было ошибиться относительно того, как будут развиваться события. Если Черчилль мечет громы и молнии по поводу отправки 2500 французских солдат туда, где уже находится 60-тысячное британское войско, к которому должны присоединиться еще 15 тысяч человек и которое готовы поддержать с воздуха 2 тысячи боевых машин, то, надо полагать, англичане ставят перед собой серьезные цели.

В ответе премьер-министру я счел уместным обратить его внимание на ту ответственность, которую берет на себя Англия, вмешиваясь в наши дела, и на то препятствие, которое она сама воздвигает на пути к любому союзу между Лондоном и Парижем. «Мы, — писал я, — признали независимость стран Леванта, как вы это сделали ранее в отношении Египта и Ирака, и в этом регионе мы хотим лишь обеспечить гармоничное сочетание наших интересов с государственной независимостью этих стран. Наши интересы носят экономический и культурный характер. Но у нас есть и интересы стратегического порядка… Как и вы, мы также заинтересованы в транспортных связях с Дальним Востоком. Заинтересованы мы и в добыче иракской нефти и свободном распоряжении той ее долей, которая нам причитается». Я добавил также, что, как только эти проблемы будут урегулированы, мы откажемся от мандата.

Перейдя затем в наступление на эпистолярном фронте, единственном, где у меня для этого были все необходимые средства, я заявил Черчиллю: «Я полагаю, что этот вопрос уже мог бы быть решен, если бы правительства Дамаска и Бейрута не имели возможности считать, что, опираясь в борьбе с нами на вас, они вправе уклоняться от любых обязательств. Присутствие ваших войск и позиция ваших представителей подталкивают их к такому, к сожалению негативному, поведению». Я усиливал давление: «Должен Вам сказать, что переброска из Палестины в Ливан новой британской дивизии, на наш взгляд неуместна и достойна всяческого сожаления». Наконец, уведомив премьер-министра о начатых генералом Бене переговоров в Дамаске и Бейруте, я попросил его приложить усилия к тому, чтобы на этот период времени «английская сторона постаралась не усложнять ситуацию». «Это один из факторов, — написал я в заключение, — создающих для нас трудности на пути к согласованной политике наших двух стран, которая, на мой взгляд, принесла бы немало выгод Европе и всему миру».

Таким образом, ситуация стала ясной и безрадостной. Той же ясностью и безрадостностью были отмечены и дальнейшие события. Спустя два дня после обмена посланиями в ход была пущена сила. Все началось в Бейруте 8 мая в ходе празднования Дня Победы. Арабские солдаты прибывшей из Палестины британской дивизии во время праздничных шествий выкрикивали оскорбления в адрес Франции. В последующие дни было совершено несколько покушений на французов в ряде сирийских городов при полном попустительстве жандармерии. Следует сказать, что эта жандармерия, считавшаяся образцовой, когда находилась в подчинении у французских властей, моментально преобразилась после того, как два года назад была передана под юрисдикцию сирийскому правительству. Поскольку, несмотря на предостережения наших представителей, ее вооружением занялись англичане, в распоряжении Шукри Куатли и его министров оказалось 10 тыс. человек, вооруженных новейшей военной техникой. Это было то, в чем нуждалось руководство страны для организации и поддержки антифранцузских выступлений. Вполне естественно, что в этих условиях переговоры генерала Бене в Дамаске не дали никаких результатов.

Однако к 27 мая французские силы и специальные войска положили конец беспорядкам на всей территории страны, за исключением мохафазета Джебель-Друз, где в нашем распоряжении было всего несколько человек. Именно это побудило сирийских министров и их британских советников, почувствовавших грядущий провал своих замыслов, использовать козырные карты. 28 мая в Дамаске все наши посты были атакованы бандами мятежников и отрядами сирийских жандармов, вооруженных автоматами, пулеметами и гранатами английского производства. Целые сутки в Дамаске шла перестрелка. На следующий день, 29 мая, выяснилось, что французы выстояли, а крепко потрепанным мятежникам пришлось укрыться в общественных зданиях: парламенте, городской ратуше, полицейском управлении, дворце, сирийском банке и т. д. Чтобы полностью покончить с беспорядками, генерал Олива-Роже[94], французский представитель в Сирии, отдал приказ подавить эти центры восстания. За сутки наши сенегальцы и несколько сирийских рот справились с заданием, использовав при этом всего два орудия и один самолет. К вечеру 30 мая французские власти овладели ситуацией, а сирийские министры погрузились в автомашины британской миссии и предпочли поискать убежище вне столицы.

В течение трехнедельного мятежа англичане оставались ко всему происходящему безучастными. В Каире сэр Эдвард Григг[95], их министр без портфеля, ведавший британскими делами на Ближнем Востоке, и генерал Пэйджет, их главнокомандующий, не подавали признаков жизни. В Леванте генерал Пиллоу[96], командующий IX-й британской армией, вполне мог бы пригрозить бунтарям использованием вверенных ему вооруженных сил, но даже пальцем не шевельнул. Лондон хранил молчание. В Париже, 27 мая, прием, данный лично мною и городскими властями в честь маршала Монтгомери, которому я торжественно вручил в Доме инвалидов высшую французскую награду, прошел чинно и благородно. Все происходило так, как будто наши «союзники» ограничивались наблюдением за развитием событий, видимо полагая, что специальные части откажутся подчиняться нам и ситуация выйдет из-под нашего контроля. В течение двадцати трех дней необходимость «вести борьбу против японцев», обеспечивать «охрану наземных, морских и воздушных коммуникаций, ведущих к театрам военных действий в Индии и Тихом океане», «свободную транспортировку нефти» и «помешать любым беспорядкам, где бы на Ближнем Востоке они ни возникли», так и не вывели англичан из состояния сторонних наблюдателей. Мы, кстати, и не добивались от них активных действий. Но как только они увидели, что мятеж провалился, их поведение изменилось коренным образом. Перед Францией встала на дыбы извергающая угрозы Британия.

Вечером 30 мая Черчилль, в присутствии Идена, вызвал нашего посла Массигли. Не иначе как для важного сообщения! Устами премьер-министра британское правительство требовало от французского правительства прекращения огня в Дамаске и заявляло, что в случае продолжения боев войска Ее Величества не смогут оставаться в роли пассивных наблюдателей.

Когда мне передали эти слова, я внутренне был убежден, что наши части не смогут противостоять одновременным ударам английских войск и сирийских повстанцев. К счастью, в докладе генерала Бене, полученном в то же время, что и английские требования, указывалось, что «французские войска заняли в Дамаске все точки, откуда велся огонь по нашим объектам». Это означало, что наша военная акция закончилась достижением поставленной цели. Несмотря на обуревавшее мою душу чувство негодования, я счел целесообразным отдать приказ приостановить огонь, если, конечно, таковой еще велся, и, оставаясь на занятых позициях, не препятствовать передвижению войск, которое может быть предпринято английской стороной. Жорж Бидо, к сфере действия которого относилось наше генеральное представительство на Ближнем Востоке и который горячо желал не доводить дело до катастрофы, отправил 30 мая в 23 часа, с моего согласия, соответствующую телеграмму на имя генерала Бене. Соответственно, было проинформировано британское посольство, а посол Массигли получил инструкцию тотчас же связаться по этому вопросу с Иденом.

Если бы с английской стороны речь действительно шла только о «прекращении огня», на этом была бы поставлена точка. Но суть дела, естественно, заключалась в другом. Именно поэтому, узнав, что французы приняли решение приостановить применение военной силы, Лондон поспешил разыграть заранее подготовленную инсценировку с целью публично унизить Францию. Черчилль, несомненно проинформированный об окончании боев в Дамаске, решил выступить постфактум с угрожающим ультиматумом, уверенный, что мы не имеем возможности ответить ему должным образом. Он рассчитывал дешево приобрести имя защитника арабов и надеялся, что в потрясенной Франции политический авторитет де Голля будет поколеблен, а возможно, в итоге ему придется распроститься с властью.

31 мая в 4 часа пополудни Иден зачитал в Палате общин текст послания, которое якобы было мне направлено премьер-министром Черчиллем, хотя государственный секретарь прекрасно знал, что к этому часу никакого послания я не получал. «Ввиду серьезного положения, — звучали над скамьями Палаты обращенные ко мне слова из послания Черчилля, — которое сложилось между Вашими войсками и правительствами Леванта, и вспыхнувших жестоких боев, мы, к нашему глубокому сожалению, вынуждены отдать приказ главнокомандующему вооруженными силами на Ближнем Востоке принять меры для предотвращения дальнейшего кровопролития. В своих действиях мы руководствуемся интересами безопасности на всем Востоке и обеспечения коммуникаций, необходимых для ведения войны против Японии. Во избежание столкновений между британскими и французскими войсками мы рекомендуем Вам отдать французским частям приказ немедленно прекратить огонь и отойти в места их постоянной дислокации. После прекращения огня и восстановления порядка мы готовы приступить в Лондоне к трехсторонним переговорам».

Таким образом, британское правительство не только объявило на весь мир о конфликте с нами, который оно само затеяло, но и нанесло Франции оскорбление в момент, когда наша страна была не в состоянии принять вызов. Британское правительство сделало, к тому же, все возможное для того, чтобы наше официальное уведомление о прекращении огня не попало к нему до того, как оно обрушит на нас во всеуслышание свои обвинения. В Лондоне Иден проявил немалую изобретательность, чтобы не встретиться до заседания Палаты общин с нашим послом, который с утра добивался приема у британского министра. Что касается послания Черчилля, то оно было доставлено мне в 5 часов, то есть час спустя после его прочтения британским депутатам. Эта задержка, добавлявшая к наглости текста бесцеремонное попрание всех общепринятых норм, требовалась лишь для того, чтобы не позволить мне вовремя дать знать английскому правительству об уже состоявшемся прекращении огня в Дамаске и лишить его всякого повода для предъявления ультиматума. Должен сказать, что Дафф Купер, не пожелавший запятнать свою репутацию участием в этой неприглядной истории, воздержался отличной передачи мне в руки позорного послания своего премьер-министра. Оно было передано советником британского посольства Гастону Палевски.

Само собой разумеется, я не удостоил английского премьера ответом. Ночью я послал генералу Бене четкие и ясные инструкции относительно действий наших войск: «Войскам не возобновлять боев, если они не будут к этому вынуждены; никому не уступать занятых позиций; ни в коем случае не подчиняться приказам английского командования». Собравшийся 1 июня Совет министров ознакомился со всеми депешами и сообщениями, полученными и отправленными в предшествующие дни. Министры полностью солидаризировались с проделанной работой и отданными приказами. Должен сказать, что овладевшее ими чувство не было чувством страха перед вооруженным конфликтом, поскольку мы стремились всячески его избежать, а британские угрозы больше отдавали дешевым блефом. Министры скорее разделяли охватившее меня чувство горького разочарования при виде того, как Великобритания подрывает основы нашего союза. Позднее я публично предал гласности то, что происходило на самом деле в Дамаске, Лондоне и Париже. В опубликованном мною коммюнике я указал на то, что приказ о прекращении огня был отдан нашим войскам 30 мая вечером и выполнен за несколько часов до того, как англичане выдвинули свои ультимативные требования. Я подчеркнул, что до моего сведения ультиматум был сознательно доведен после его огласки в Лондоне. Я еще раз повторил, что французское правительство дало своим войскам распоряжение не покидать занятых позиций.

В тот же день, 1 июня, генерал Пэйджет прибыл в Бейрут и вручил генералу Бене ультиматум с подробным изложением требований. Англичанин представился как «Верховный командующий Восточным театром военных действий», хотя на 10 тыс. км в округе уже не было никакого противника, и заявил, что «получил от своего правительства приказ взять командование в Сирии и Ливане в свои руки». В соответствии с этим, он потребовал от французских властей «беспрекословного исполнения всех поступающих от него приказов». Его первое распоряжение предписывало нашим войскам «прекратить боевые действия и вернуться в казармы». Свое посещение Бейрута генерал Пэйджет обставил провокационной демонстрацией военной силы. Самолет, доставивший его в столицу Ливана, сопровождало несколько эскадрилий истребителей. Добираясь от аэропорта до резиденции генерального представителя Франции, он пустил впереди себя танковую колонну, в то время как сзади следовали боевые машины с пехотинцами, которые, пересекая город и проезжая мимо французских постов, держали оружие на изготовку.

Генерал Бене сразу же предупредил генерала Пэйджета, что подчиняется он только приказам генерала де Голля и своего правительства. Он заметил также, что разговор о прекращении огня теряет в настоящее время всякий смысл, так как это уже давно сделано по его приказу, отданному в соответствии с указаниями генерала де Голля. Что касается французских войск, то пока они останутся на своих местах, а британские могут сегодня, как и вчера, перемещаться как им заблагорассудится, — с нашей стороны никаких препятствий не возникнет. Генерал Бене выразил, однако, надежду, что Пэйджет и его войска воздержатся от попыток давления на наши воинские части и не возьмут на себя ответственность за возникновение нежелательного конфликта. Французский генерал заверил своего коллегу, что он готов, как и прежде, решать с британским командованием все интересующие обе армии вопросы — размещение войск, их снабжение и передвижение. После чего генерал Пэйджет вместе со своими танками, боевыми машинами и эскадрильями вернулся к себе несолоно хлебавши.

Я не замедлил сообщить генералу Бене, что всю ответственность беру на себя. Как только мне стало известно о предъявленных ему требованиях, я незамедлительно отправил ему послание следующего содержания: «Я вновь подтверждаю приказы, которые отдал Вам… Наши войска должны быть сконцентрированы на позициях, указанных французским командованием, и находиться в состоянии боевой готовности. Они ни в коем случае не должны быть в подчинении у британского командования… Мы хотим избежать положения, при котором может возникнуть необходимость вооруженного сопротивления британским войскам. Но это может длиться только до тех пор, пока нас не попытаются лишить возможности использовать оружие в случае необходимости, которая, судя по действиям англичан, может представиться. Если они вздумают угрожать нам применением оружия, мы должны ответить им тем же. Если они откроют огонь, мы также должны ответить огнем. Доведите это в ясных выражениях до сведения британского командования, ибо нет ничего хуже недопонимания».

Чтобы не было недопонимания у мирового и французского общественного мнения, я созвал 2 июня пресс-конференцию. Никогда еще мне не доводилось видеть такого стечения журналистов, как наших, так и иностранных. Я рассказал о том, что произошло, не допуская оскорблений в адрес наших бывших союзников, но и не стесняясь в выражениях. Затем, 4 июня, я пригласил посла Великобритании, усадил его и заявил: «Должен признаться, что мы не в состоянии сегодня скрестить с вами оружие. Но вы оскорбили Францию и предали Запад. Такое не забывается». Дафф Купер встал и вышел.

Задетый за живое, Черчилль выступил на следующий день в Палате общин, заявив, что желает мне ответить. Он объявил, что его правительство стремится к сохранению союза с Францией, как будто только что раздававшееся бряцание оружием не нанесло коварного удара дружбе, питаемой французами к англичанам. Премьер-министр вновь попытался оправдать британское вмешательство в дела на Ближнем Востоке ответственностью, которая, по его утверждению, лежит на его стране за весь Восток. Однако он ни словом не обмолвился об обязательстве, официально взятом Великобританией 25 июля 1941 и скрепленном подписью его министра Оливера Литтлтона, уважать интересы Франции в Сирии и Ливане, не вмешиваться в нашу политику и в вопросы общественного порядка. Он признал, что сирийская жандармерия и полиция получали от англичан оружие, которое теперь используется против французов, но считал — поистине смехотворное заявление! — что французское правительство одобрительно отнеслось к этой британской инициативе. Премьер-министр выразил сожаление по поводу того, что не был осведомлен о приказе французского правительства прекратить огонь до того, как Лондон выдвинул свой ультиматум, и извинился за то, что отправил мне текст ультиматума лишь час спустя после его зачтения в Палате общин. Но он никак не объяснил — еще бы! — этого запоздания. Кстати, если у премьер-министра была хоть какая-то возможность делать вид, что ему до 4 часов 31 мая не было известно о прекращении французами огня, то уже 1 июня этот пробел в информации был заполнен. Но именно в этот день, по его приказу, генерал Пэйджет изложил во всех подробностях генералу Бене английский ультиматум, ссылаясь на возможность перерастания сложившейся напряженной обстановки в столкновение.

Следует отметить, что, рассчитывая в результате создавшегося кризиса на изоляцию де Голля во французских правящих кругах, премьер-министр Великобритании в своих расчетах не ошибся. Как и в случае с приглашением, адресованным мне Рузвельтом на следующий день после Ялтинской конференции, я оказался в вопросе о Ближнем Востоке без надежной поддержки со стороны большинства видных политических деятелей Франции. Почти у всех влиятельных и высокопоставленных лиц мои действия вызвали беспокойство или осуждение, хотя осторожность не позволила им откровенно проявить свои настроения.

Прежде всего, далеко не в соответствии с проводимой мною политикой действовал наш дипломатический персонал. Для многих чиновников внешнеполитического ведомства согласив с Британией было делом принципа. Когда по ее вине это согласие оказалось нарушенным, главным для них было восстановить его путем переговоров, во что бы нам это ни обошлось. Вопрос о Ближнем Востоке они воспринимали как своего рода головоломку, которую надо было обязательно решить, чтобы избежать ссоры с Великобританией. Между моими идеями, которые я хотел претворить в жизнь, и реакцией тех, кто составлял дипломатические ноты, налаживал связи и собирал информацию, разрыв был слишком очевидным, чтобы ускользнуть от наших партнеров, и это снижало эффект от моей твердой позиции.

То же самое можно было сказать о тоне французской прессы. Признаюсь, я был убежден, что в этом кризисе решительная позиция нашего общественного мнения была способна вынудить англичан к отступлению, но комментарии наших газет были обескураживающими. Вместо того, чтобы показать решимость нации, они сглаживали остроту событий. Статьи, посвященные кризису, помещались далеко не на самом видном месте. Создавалось впечатление, что для французских журналистов дело было ясным, то есть проигранным, и они спешили завлечь читателя другими темами. Иногда можно было услышать протесты, но, естественно, они были направлены против генерала де Голля, упорство которого казалось безрассудным и неуместным.

Не поддержала меня и Консультативная ассамблея. Лишь 17 июня, то есть через три недели после британского вмешательства в Сирии и Ливане, она удосужилась обратить внимание на это событие. С докладом, встреченным с прохладцей, выступил министр иностранных дел. Затем на трибуну потянулись ораторы. Морис Шуман и его преподобие Каррьер осудили антифранцузские мятежи, отметили добрые дела Франции на Ближнем Востоке и нашли нужные слова, чтобы выразить сожаление по поводу позиции Англии. Но их выступления не вызвали большого энтузиазма. Жорж Горс[97] также отметил недопустимый характер английского вмешательства, но не воздержался и от упреков в адрес нашего правительства. Затем Флоримон Бонт, Андре Ориу, Марсель Астье и особенно Пьер Кот обрушили свой гнев на Францию и на меня, их речи были одобрительно встречены почти всеми присутствующими в зале.

Если поверить их словам, поддержанным бурными аплодисментами, все, что произошло в Сирии, было лишь следствием пагубной политики, которую мы испокон веков проводили в этой стране. Выйти из этого неприглядного положения Франция, по их мнению, могла, лишь представ перед народами Ближнего Востока в роли носительницы освободительных, цивилизаторских и революционных идей и позволив им самим решать свои дела. В требованиях этих странных якобинцев содержалось очевидное противоречие, которое их мало беспокоило. Кроме того, их идеологический подход к этому вопросу не учитывал существующих реалий: ни действий мятежников, ни убийства наших сограждан, ни обязательств по вверенному нам мандату, ни стремления англичан вытеснить Францию и занять наше место. Они ни словом не обмолвились о той культурной роли, которую сыграла Франция в Сирии и Ливане, о независимости, которую я лично предоставил этим странам, о том месте, которого наше правительство только что добилось для них в Организации Объединенных Наций, об усилиях наших солдат, которые во время Первой мировой войны содействовали их освобождению, а во время Второй мировой войны защитили вместе с союзниками от гитлеровского господства.

Я сидел и ждал, когда кто-нибудь из собравшихся в зале политических деятелей — пусть хоть один — встанет и скажет: «Речь идет о чести и интересах нашей страны. Сейчас, когда попрано и то и другое, мы не относимся к числу сильнейших государств. Но мы не откажемся от того, на что имеем право. Пусть те, кто нарушил это право, знают, что одновременно они нанесли тяжелый удар по объединявшему нас союзу. Пусть они знают, что сегодня, когда возрождаются мощь и влияние Франции, она сделала из этого надлежащие выводы».

Но этих слов никто не сказал. Сказал их я, выйдя на трибуну, когда дебаты закончились. Ассамблея слушала меня с напряженным вниманием и проводила с трибуны, как и положено, аплодисментами. Принятое постановление было беззубым и фактически означало самоотречение. Мне пришлось еще раз взять слово и объявить, что в политическом отношении текст постановления ни к чему правительство не обязывает. Этот случай показал мне всю глубину внешне незаметных разногласий между мной и политическим классом Франции в вопросах внешней политики.

Между тем, английское вмешательство привело в Сирии к новой волне антифранцузских выступлений, и на этот раз нашим слабым силам, которым, к тому же, грозили ударом в спину британцы, не удалось удержать ситуацию под контролем. Генерал Бене принял решение вывести войска из городов, которые тут же были заняты англичанами. За этим последовали многочисленные кровавые нападения, жертвами которых стали французские подданные. Под предлогом предотвращения дальнейшего кровопролития наши «союзники» удалили из Дамаска, Халеба, Хомса, Хамы и Дейр-эз-Зора еше остававшихся там французских граждан. В довершение всего, отсутствие у нас сил, необходимых для поддержания порядка, и нагнетание страстей рисковали посеять в перспективе разброд в сирийских войсках, и французским властям пришлось вывести их из своего подчинения.

В течение лета сохранялось шаткое равновесие сил между французами, продолжавшими удерживать отдельные пункты, например предместья Халеба и Дамаска, портовую часть Латакии, воздушную базу в Райяке, англичанами, обосновавшимися в большинстве крупных городов, где они тщетно пытались навести порядок, и сирийскими националистами, которые теперь затеяли свару с британцами и требовали вывода с их территории всех иностранных войск. В Ливане, напротив, население вело себя спокойно, хотя в Бейруте ливанские лидеры вяло поддерживали требования своих сирийских собратьев.

В этих условиях я не стал спешить с урегулированием проблемы. Поэтому, когда Черчилль предложил созвать трехстороннее совещание с участием Франции, Великобритании и США, от нас не последовало никакого ответа. Но по реакции англосаксов можно было судить, что мы не зря бросили камень в их дипломатическое болото. Учитывая, что СССР направил нам 1 июня ноту с выражением беспокойства по поводу беспорядков, возникших в этой части мира, видя, с другой стороны, что Египет, Палестина и Ирак горят желанием освободиться от британского господства, я публично предложил обсудить вопрос во всем его объеме на встрече пяти великих держав: Франции, Британии, США, СССР и Китая. В ноте, которую мы разослали в связи с моим предложением, отмечалось, что эти пять государств только что были названы постоянными членами Совета Безопасности Организации Объединенных Наций и, пока эта организация официально не провозглашена, им надлежит обсудить проблему, затрагивающую интересы мира во всем мире. Разумеется, наше предложение было отвергнуто англичанами и американцами с потаенной яростью. Та же участь ожидала в дальнейшем и наше предложение включить проблему Востока в повестку дня только что созданной Организации Объединенных Наций.

Таким образом вопрос продолжал находиться в подвешенном состоянии. Учитывая общее положение дел, это, возможно, было даже к лучшему. Я был уверен, что попытка англичан занять наше место в Дамаске и Бейруте обернется для них провалом. К тому же, недалек был день, когда с началом работы ООН полученный Францией от Лиги Наций мандат на управление Сирией и Ливаном утратит силу и у нас будут все основания самим сложить с себя остатки властных полномочий на Ближнем Востоке. Конечно, ни при каких условиях наши войска не покинут этот район, пока там будут оставаться британские вооруженные силы. Что касается более отдаленного будущего, то я не сомневался, что взрывоопасное состояние, нагнетаемое на Ближнем Востоке нашими бывшими союзниками, распространится на весь Восток и обернется против этих пособников дьявола; в конце концов, рано или поздно, англосаксам придется дорого заплатить за свою антифранцузскую политику.

Пока англичане строили против нас козни на Ближнем Востоке, другие нации были единодушны в том, чтобы вернуть Франции место, которое она занимала раньше среди ведущих государств мира. Не будет преувеличением сказать, что мир благожелательно воспринял наше возрождение как своего рода чудо, он спешил воспользоваться этим чудом, чтобы вновь увидеть Францию твердо стоящей на привычном для нее месте. Среди новых тревог мир нуждался в нашем присутствии. Это отчетливо проявилось на конференции в Сан-Франциско, которая открылась 25 июня и закончилась на следующий день подписанием Устава Организации Объединенных Наций. Франклин Рузвельт умер за неделю до ее открытия. Вряд ли были на земле люди, славные дела которых полностью завершались при их жизни. Так и дело этого великого американца завершилось после его смерти единодушным принятием на конференции в Сан-Франциско разработанного им плана послевоенного устройства мира!

Подхватив идею, которая будоражила умы многих философов и политических деятелей, идею, которая сначала породила Лигу Наций, а затем потерпела крах в результате самоустранения США и слабости европейских демократических режимов, Рузвельт мечтал, чтобы из мирового конфликта выросла всемирная организация. Он хотел, чтобы нации совместно обсуждали все конфликтные вопросы и в каждом конкретном случае принимали меры, способные предотвратить военные столкновения. Вместе с тем, народы должны были постоянно сотрудничать во имя прогресса всего человечества. «Благодаря такой всемирной организации, — говорил он мне, — будет покончено с американским изоляционизмом и станет возможным приобщить к западному миру Россию». Кроме того, он рассчитывал, хотя и не говорил мне об этом, на то, что малые страны в конце концов разрушат позиции «колониальных» держав и обеспечат США широкую политическую и экономическую клиентуру.

Сначала в Думбартон-Оксе, затем в Ялте США, Великобритания и СССР договорились о главном документе будущей Организации Объединенных Наций. Согласие Китая было получено. По завершении Ялтинской конференции такое же согласие было запрошено у Франции, и Парижу было предложено присоединиться к Вашингтону, Лондону, Москве и Чунцину[98] в рассылке приглашений на конференцию в Сан-Франциско. По здравому размышлению, мы отклонили предложение четырех других «великих» держав войти вместе с ними в число приглашающих стран — мы не чувствовали себя вправе рекомендовать 51 нации поставить свои подписи под документом, составленным без нашего участия.

Со своей стороны, я отнесся благожелательно, хотя и с некоторой долей настороженности, к рождению новой организации. Несомненно, ее всемирное назначение вызывало уважение и соответствовало ценностям французского народа.

Возможно, это спасительный выход, поскольку конфликты, угрожающие миру, будут обсуждаться в международной инстанции, призванной искать компромиссы. Во всяком случае, ничего плохого не было в том, что время от времени государства будут встречаться и решать накопившиеся проблемы на глазах у всего мира. Однако в отличие от того, что думал Рузвельт, пытался внушить другим Черчилль и что скрывалось за уверениями Сталина, я не преувеличивал роли Организации Объединенных Наций.

Членами этой организации будут государства, то есть то, что менее всего является по своей природе воплощением беспристрастности и бескорыстия. Их совещания, несомненно, будут способны принимать политические резолюции, но отнюдь не судебные постановления. Однако надо было быть готовым к тому, что они сочтут себя годными и для того, и для другого. К тому же, дебаты, в одних случаях более, в других менее бурные, но всегда происходящие в присутствии борзописцев и под лучами прожекторов, таят в себе очевидную помеху чисто дипломатическим переговорам, которые практически всегда могут привести к положительным результатам именно потому, что ведутся с соблюдением точных правил и при сохранении тайны. Наконец, нельзя не сказать о том, что большинство малых стран автоматически станут в оппозицию к великим державам, распространяющим влияние на обширные районы мира и у многих вызывающим зависть и опасения. Америка и Россия располагают достаточной силой, чтобы их не беспокоили. Англия, оставшись практически нетронутой войной, сохранила возможности для маневрирования. Но как будут относиться к Франции, жесточайшим образом пострадавшей от войны и столкнувшейся в Азии и Африке с многочисленными проблемами?

Исходя из этого, я дат нашей делегации указание воздерживаться от пышных, трескучих деклараций, чем отличились в свое время в Женеве многие из наших представителей, и занять, напротив, сдержанную позицию. Делегация поступила в соответствии с моими напутствиями и добилась хороших результатов под переменным руководством Жоржа Бидо, впервые принявшего участие в международном совещании, и ее главы Жозефа Поль-Бонкура, который набил себе руку на подобных конференциях еще во времена Лиги Наций. Проявленная французской делегацией сдержанность не помешала ей, вполне естественно, занять место в ареопаге «великой пятерки», которая руководила действом с первой до последней минуты. Нам удалось добиться в Сан-Франциско того, к чему мы больше всего стремились. Так, несмотря на некоторое противодействие, французский язык был признан в качестве одного из трех официальных языков Организации Объединенных Наций. Кроме того, в дополнению к праву вето, которым Франция была наделена наравне с другими великими державами, первоначальный проект устава был изменен таким образом, что Генеральная Ассамблея обрела роль противовеса Совету Безопасности. В то же время, чтобы сдержать эмоциональные всплески ассамблеи, было решено принимать ее резолюции большинством в две третьих голосов. Было также установлено, что разбирательство в ООН споров никак не должно мешать заключению союзных договоров. Наконец, область применения системы trusteeships[99], в которой мы усмотрели злой умысел в отношении Французского Союза, была значительно ограничена.

Организация Объединенных Наций родилась! Но сессия, посвященная ее образованию, не стала заниматься проблемами, которые возникли в связи с окончанием военного конфликта. Для решения практических дел американцы и англичане, забыв о французах, поспешили в Потсдам на встречу с русскими. Совещание тройки открылось 17 июля. Трумэн и Черчилль хотели договориться со Сталиным о претворении в жизнь того проекта, который был намечен в Тегеране, а затем детализирован в Ялте относительно Германии, Польши, Центральной Европы и Балкан. Англосаксы надеялись в ходе практического осуществления принятых решений вернуть себе то, чем в свое время пожертвовали. «Большая тройка» должна была также договориться об участии, in extremis[100], СССР в войне против Японии.

Встреча наших вчерашних союзников в наше отсутствие — кстати, в последний раз — не могла не вызвать у нас новой волны раздражения, хотя, в сущности, мы предпочитали не ввязываться в дискуссии, которые впредь теряли всякий смысл.

Мир находился перед лицом свершившихся фактов. Огромный кусок Европы, авансом отданный Советам согласно ялтинским соглашениям, теперь уже на практике перешел в их руки. Даже американские армии, перешагнувшие в последние дни войны установленный в Германии рубеж, вынуждены были отойти назад на 150 км. Русские единолично оккупировали Восточную Пруссию и Саксонию. Они без разговоров аннексировали часть польской территории, расположенную к востоку от «линии Керзона», переселили жителей к Одеру и Найзе и изгнали в западные земли немецкое население из Силезии, Познани и Померании. Так они решили вопрос о границах. При этом правители, которых они привели к власти в Варшаве, Будапеште, Софии, Белграде и Тиране, находились у них в безоговорочном подчинении и твердо следовали их линии. Советизация этих стран пошла полным ходом. Это был всего лишь фатальный итог того, о чем было договорено на конференции в Ялте. Напрасно теперь американцы и англичане кусали локти.

Что касалось подключения советских войск к военным действиям на Тихом океане, то что это могло дать? Атомная бомба была уже создана, и по прибытии Трумэна и Черчилля в Потсдам их сразу оповестили об успешном завершении испытаний в Неваде. Со дня на день следовало ожидать страшных взрывов и, соответственно, капитуляции Японии. С точки зрения военного исхода, обязательство русских вступить в войну не имело никакого значения. Но взамен этого обязательства Кремль, в качестве победителя, получал право вмешиваться в дальневосточные дела. Все это позволяло утверждать, что и в Азии, и в Европе потсдамские соглашения лишь подготовят почву для бесконечных трений между русскими и англосаксами.

Эти перспективы убедили меня в отсутствии необходимости ехать в Потсдам. Я сожалел о том, что не был приглашен в Тегеран. На Тегеранской конференции было еще не поздно попытаться предотвратить нарушение равновесия в Европе. Я был раздражен тем, что мое присутствие не потребовалось на Ялтинской конференции — и тогда еще сохранялись шансы помешать «железному занавесу» расколоть Европу надвое. Сегодня же все было предопределено, и делать в Потсдаме мне было нечего.

Опубликованное по окончании конференции коммюнике показало, что завершилась она чем-то похожим на паническое отступление. Несмотря на изобилие примирительных жестов со стороны Трумэна, на яростные протесты Черчилля, генералиссимус Сталин не пошел ни на какие уступки. В Польше введение в правительство, сформированное на основе Люблинского комитета, Миколайчика, Грабского и Витоша вынудило Вашингтон и Лондон, как, впрочем, обязало и нас, признать это правительство, во главе которого были поставлены Берут и Осубка-Моравский. Но уже вскоре пришлось убедиться, что тоталитарный характер власти в Варшаве нисколько от этого не пострадал. В Азии, благодаря своему обещанию начать военные действия против Японии, Сталин добился присоединения к России Курильских островов и половины Сахалина, получил право распоряжаться на территории Кореи к северу от 38 параллели и лишил Чан Кайши территории Внутренней Монголии, которая превратилась в «народную республику». Правда, за это генералиссимус расплатился обещанием не вмешиваться во внутренние дела Китая. Он, однако, продолжал оказывать помощь и поставлять оружие Мао Цзэдуну, что и обеспечило последнему скорую победу. В итоге, вместо того, чтобы закрепить на мировой арене сотрудничество между Америкой и Россией, ради которого Рузвельт пожертвовал балансом сил в Европе, Потсдамская конференция лишь усугубила противоречия между этими двумя странами.

Черчилль покинул конференцию до ее завершения, исполняя волю английских избирателей. На следующий день после капитуляции Рейха просуществовавшее шесть лет национальное единство в Великобритании было нарушено. Прошли выборы, и 25 июля в результате подсчета голосов избирателей большинство голосов в Палате общин перешло к лейбористам. Черчиллю, премьер-министру и лидеру Консервативной партии, пришлось уйти со сцены.

Для лиц, склонных доверять чувствам, немилость, которую обрушила британская нация на великого человека, спасшего ее и приведшего к замечательной победе, могла показаться странной и неожиданной. В этом, однако, не было ничего, что противоречило бы человеческой натуре. Как только война закончилась, общественное мнение и политические круги перестала интересовать психологическая сторона национального единения, проявленного энтузиазма и принесенных жертв. На авансцену вышли корыстные интересы, предрассудки, противоречия. В этой смене ориентиров Черчилль лишился, естественно, не своего ореола и своей популярности, а роли всеобщего лидера, которую он играл как вождь и символ находящейся в опасности Родины. Его воля, слившаяся воедино с великим делом, его образ человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы, оказались в обыденные времена невостребованными.

С одной стороны, уход Черчилля был на руку Франции, с другой, — нет. Во всяком случае, я испытывал грустное чувство. Конечно, в союзнических делах Черчилль со мною не очень церемонился, а на последнем этапе, в вопросе о Ближнем Востоке, выступал даже в роли моего противника. В сущности, он меня поддерживал до тех пор, пока принимал за главу французского движения, которое относилось к нему благосклонно и из которого он мог извлекать выгоду. К тому же этот великий политик был глубоко убежден в необходимости сохранения Франции, а его артистическую натуру не мог не увлечь драматизм моей авантюры. Но когда он увидел в моем лице образ амбициозной Франции, которая пожелала вернуть себе былую мощь в Европе и за морями, в его душе, естественно, проснулись чувства, родственные тем, что обуревали душу Уильяма Питта Младшего[101]. Но как бы то ни было, главным и неоспоримым оставалось то, что без него моя попытка была бы обречена на провал в самом начале и что, протянув мне твердую, спасительную руку, он прежде всего оказал услугу Франции.

Часто общаясь с Черчиллем, я восхищался им и нередко завидовал. Ему пришлось вершить грандиозные дела, но на это он был уполномочен официально, нормально функционирующими государственными органами, располагал всей мощью и всеми рычагами законной власти, опирался на единодушную поддержку народа, на не разрушенную войной инфраструктуру, на обширную Империю, на внушительную армию. Я же был отвергнут своим собственным, формально законным правительством, опирался на жалкие остатки прежней военной мощи страны и на почти растоптанную национальную честь, в одиночку нес ответственность за судьбу страны, выданной врагу и разорванной на куски. Но как бы ни рознились условия, в которых Черчилль и де Голль несли свое бремя, какими бы острыми ни были их споры, оба, тем не менее, в течение пяти лет плыли бок о бок, ориентируясь по одним звездам, в бурном море Истории. Корабль Черчилля пристал к берегу, тот, руль которого был в моих руках, приближался к гавани. Узнав, что Англия предложила покинуть борт корабля своему капитану, которого она призвала, когда разыгралась буря, я решил, что в нужный момент тоже передам руль французского корабля другим, но сделаю это сам, как сам и взял его в свои руки.

Замена на последних заседаниях Потсдамской конференции Черчилля новым премьер-министром Эттли не смягчила острых разногласий внутри «тройки». Решения по европейским вопросам и, прежде всего, по германскому вопросу приняты не были. Я, со своей стороны, не сомневался, что такая ситуация продлится еще долгое время, так как теперь Германия превращалась в объект русско-американского соперничества, а возможно, и станет причиной будущего конфликта между двумя великими державами. Пока же ни на какие соглашения рассчитывать не приходилось, разве что на определенный modus vivendi[102] касательно оккупации, управления оккупационными зонами, снабжения населения продуктами питания и товарами первой необходимости и, конечно, суда над военными преступниками. Правда, при расставании Трумэн, Сталин и Эттли, признав свое бессилие, решили поручить своим министрам иностранных дел встретиться в Лондоне, в более раскрепощенной обстановке, и попытаться выработать основы будущих мирных договоров. На сей раз Францию пригласить не забыли, и мы дали наше принципиальное согласие, не строя никаких иллюзий.

Следует отметить, что на данном отрезке времени один из волновавших нас вопросов нашел свое решение в относительно приемлемой для нас форме. В июле месяце заседавшая в Лондоне Европейская комиссия, в которой Франция была представлена наряду с Великобританией, Соединенными Штатами и СССР, установила границы французской зоны оккупации. Я лично определил территорию, которую мы были намерены взять под свой контроль. В Австрии, речь шла о Тироле, где находились войска генерала Бетуара и где мы были готовы частично поделиться управленческими функциями с Веной. В Германии мы претендовали на левый берег Рейна от Кельна до швейцарской границы, а на правом берегу — на землю Баден и часть земли Вюртемберг. В оккупации Берлина мы должны были участвовать на общих основаниях. Союзники согласились со всеми нашими условиями, за исключением того, что Кельн, который находился в руках англичан, они хотели оставить за собой. Таким образом, на плечи французской армии ложилась важная задача с точки зрения нашего престижа, судьбы Европы и человеческих отношений между французами и немцами. Одновременно эта задача могла оказаться очень непростой ввиду возможной реакции французов на крайнюю жестокость, проявленную врагом на французской территории. Армии предстояло выполнить свои функции достойно, проявив выдержку и дисциплинированность, чтобы не посрамить чести Франции.

Вскоре после капитуляции Рейха я посетил эту армию на полях бывших сражений, где она приветствовала меня, а я ее, наградив генерала Делаттра и его сподвижников орденами и проинструктировав их в связи с наступившими новыми временами. 19–20 мая в разрушенном до основания, но как никогда многолюдном Штутгарте, затем у подножия Альберга, и, наконец, под стенами Констанца «начальник Рейна и Дуная» устроил в мою честь грандиозные военные парады. Среди французов, проходивших победным маршем перед де Голлем, несомненно находились люди, придерживающиеся разных взглядов. Но сегодня разногласия отошли в сторону. Сегодня они были объединены уверенностью в том, что их долг состоял в борьбе против захватчика и что именно они своей борьбой открыли Франции путь в будущее.

Во время моей инспекционной поездки я с особым волнением посетил 2-ю танковую дивизию. По равнинной местности под Аугсбургом проследовала в полном составе, не сбавляя скорости и соблюдая боевой порядок, прославленная дивизия. Глядя на это прекрасное зрелище, я с гордостью думал о том, что, благодаря таким частям, эта война и мой спор с военными авторитетами завершились триумфом. В то же время меня не покидала горестная мысль о том, что разве не от нас самих зависело иметь к началу войны шесть, даже семь подобных дивизий с подготовленным командным составом. Если бы мы располагали такой мощью, французское оружие было бы способно изменить лицо мира.

Что касается Германии, то она находилась в жалком состоянии. Когда я проезжал мимо груд развалин, ранее возвышавшихся прекрасными зданиями городов, через деревни с потрясенными жителями и разбежавшимися бургомистрами, встречаясь с населением, среди которого практически отсутствовали взрослые мужчины, мое сердце европейца сжималось от боли. Но я ощущал также, что подобный катаклизм не может не изменить коренным образом психологию немцев.

С агрессивным Рейхом, трижды на протяжении жизни одного поколения пытавшимся подчинить себе мир, покончено. На долгие годы главными заботами немецкой нации и ее политиков будут восстановление разрушенного хозяйства и обеспечение достойного уровня жизни населения. Я, к тому же, нисколько не сомневался, что Германия останется разделенной на две половины и СССР никогда не откажется от той части немецкой земли, откуда как раз и начиналось движение на Восток ради завоевания «жизненного пространства». Находясь среди руин, горя и унижения, которые в свою очередь пришли на землю Германии, я чувствовал, как во мне постепенно отмирали недоверие и нетерпимость по отношению к соседу. Мне даже казалось, что я различаю признаки возможного согласия, о котором раньше не приходилось и думать. Такое же настроение мне виделось на лицах наших солдат. Чувство мести, которое владело ими, исчезало по мере того, как они продвигались по разоренной дотла земле. Его заменяло чувство сострадания перед лицом горя и несчастий поверженного противника.

Однако, поскольку Германия было побеждена, а союзники никак не могли решить ее судьбу, каждому из них пришлось задуматься об административном управлении своими зонами оккупации. К этому выводу пришли, собравшись на встречу в Берлине и получив соответствующие инструкции от своих правительств, и четыре главнокомандующих — Эйзенхауэр, Жуков, Монтгомери и Делаттр, на которых навалилась масса неотложных дел. На своем совещании они договорились о создании «Союзной контрольной комиссии» для решения вопросов, касающихся всей Германии. К концу июля наши войска вошли в Саарбрюккен, Трир, Кобленц, Майнц, Нойштадт и их предместья, потеснив американцев и отдав им взамен Штутгарт. На правом берегу Рейна мы остались в районах Фрейбурга, Констанца и Тюбингена.

Свой пост главнокомандующего покинул — с большим сожалением — генерал Делаттр. Он занял самую высшую в армии должность начальника Генерального штаба, а на его место был назначен генерал Кёниг. Под началом последнего был сформирован французский административно-контрольный орган в Германии. Заместителем главнокомандующего стал Эмиль Лаффон[103], другие военачальники возглавили различные участки французской оккупационной зоны: Гранваль[104] — в Сааре, Бийотт — в Рейнской области и в Гессене-Нассау, Блуэ[105] — в Пфальце, Видмер — в Вюртемберге, Шварц — в земле Баден. Им предстояло подобрать губернаторов и чиновников высшего ранга из числа достойных и компетентных немецких граждан.

Еще до открытия Лондонской конференции министров иностранных дел, которым было поручено разработать основы будущих договоров, я отбыл в Вашингтон. В течение трех месяцев я получал приглашения от Гарри Трумэна. Возможно, новый президент желал сгладить неприятный эффект, произведенный моим отказом на приглашение Рузвельта встретиться с ним на следующий день после Ялтинской конференции. Но, думаю, скорее Трумэн хотел из первых уст услышать о намерениях Франции в этот трудный период первых попыток установления прочного мира.

С крахом Германии, за которым вот-вот должен был последовать разгром Японии, Соединенные Штаты погружались в своего рода политический вакуум. Война диктовала им их планы, действия, соглашения. Но мир менялся коренным образом и с невероятной скоростью. Америка, единственная великая держава, не пострадавшая от войны, должна была взять на себя долю ответственности за мирное обустройство жизни на земле, так же как она взяла, в конце концов, свою долю ответственности за исход войны, приняв участие в вооруженном конфликте. Но вот она столкнулась с конкурирующей державой, имеющей свои национальные и идеологические интересы и не уступающей ей в силе. Оказавшись лицом к лицу с СССР, она спрашивала себя, что ей делать, какую проводить внешнюю политику, каким народам предоставлять помощь. Занять прежние изоляционистские позиции она уже не могла. Но великая, к тому же не пострадавшая от войны и умножившая свою мощь держава, несомненно, должна была проводить великую политику со всеми вытекающими отсюда трудностями и осложнениями.

В таких условиях было совершенно естественным, что Трумэн спешил прощупать Францию. Наша страна, несмотря на пережитые испытания, оставалась на европейском континенте единственной достойной проводить западную политику. Она, к тому же, сохранила свои огромные владения в Африке, ее суверенная власть распространялась вплоть до территорий, расположенных в Америке и Океании, она не покинула Ближний Восток и ничто не мешало ей вернуться в страны Юго-Восточной Азии. Если Соединенные Штаты собирались утвердить мир на земле, если они выступали за баланс сил, тем более если речь шла о собственной защите от военной угрозы, обойтись без Франции они не могли.

Именно поэтому уже в конце мая, приняв Жоржа Бидо, которого конференция в Сан-Франциско привела в Америку, Трумэн просил его передать мне, что нам с ним есть о чем поговорить. Я дал положительный ответ и даже предложил ему встретиться во Франции, если такой вариант его устроит. В противном случае, я готов был навестить его в США. Но поскольку уже встал вопрос о Потсдамской конференции, я сообщил американскому президенту, что, «учитывая реакцию французского общественного мнения, его поездка в Париж или моя в Вашингтон не может иметь места ни непосредственно до, ни непосредственно после встречи, которую «тройка» проводит в мое отсутствие». Трумэн понял, что ему действительно лучше не останавливаться в Париже по пути в Берлин или из Берлина. Он отправил мне 3 июля телеграмму с предложением, чтобы «наша встреча состоялась в конце августа в Вашингтоне». Я ответил: «Принимаю с большой радостью Ваше любезное предложение…»

Я вылетел из Парижа 21 августа в сопровождении Бидо, Жюэна, Палевски и нескольких дипломатов. Проделав путь через Азорские и Бермудские острова, мы прибыли в Вашингтон во второй половине дня 22 августа. На аэродроме нас встречали государственный секретарь Бирнс[106], генерал Маршалл, г-н Кэффри в окружении официальных лиц, массы журналистов и любопытных. До самого Белого дома толпы американцев бурно приветствовали французского гостя. Сразу же началась серия переговоров вперемежку с банкетами и приемами. На одной из церемоний я вручил орден Почетного легиона генералам Маршаллу, Арнольду, Сомервеллу[107], адмиралам Кингу и Лиги. Последний, правда, принял из рук де Голля награду довольно прохладно. Участвуя в Вашингтоне в таких же церемониях, как и год назад, выслушивая слова тех же министров, руководителей, чиновников, отвечая на вопросы тех же журналистов, я мог убедиться, насколько за годичный отрезок времени Франция выросла в глазах мирового общественного мнения. В мой первый приезд на нее смотрели как на загадочную пленницу, а сегодня — как на раненую, но одержавшую победу великую союзницу, без которой не обойтись.

Несомненно, таковой была и точка зрения Трумэна. Семь часов кряду в течение трех дней — 22, 23 и 25 августа — мы вели с ним беседы, в которых принимали участие два министра, Джозеф[108] Бирнс и Жорж Бидо, и два посла, Джефферсон Кэффри и Анри Бонне. Трумэн держался просто и оставлял впечатление делового, практичного человека, далекого от абстрактных идей отвлеченного идеализма, которые развивал в этом же кабинете его знаменитый предшественник. Новый президент отказался от планов мировой гармонии и считал, что впредь все определяется соперничеством между свободным и коммунистическим мирами. Главное, по его мнению, заключалось в предупреждении межгосударственных споров и революционных потрясений во избежание перехода на коммунистические позиции свободных стран.

Что касалось сложных проблем нашего мира с его тысячелетней историей, они представлялись ему в весьма упрощенном виде. Чтобы народ был доволен, вполне достаточно демократии, подобно существующей в Новом Свете. Чтобы избежать антагонистических столкновений между соседями, например немцами и французами, соперникам необходимо всего лишь образовать федерацию, как это сделали штаты Северной Америки. Для того чтобы слаборазвитые страны пошли европейским путем прогресса, им надо предоставить независимость, примером чему могут служить сами Соединенные Штаты, которые, прогнав своих хозяев, стали оплотом цивилизации. И, наконец, перед угрозой, нависшей над свободным миром, лучшее и единственное, что можно сделать, — это признать leadership[109], ведущую роль, Вашингтона.

Президент США был действительно убежден, что миссия лидера возложена на американский народ, свободный от внешних пут и внутренних противоречий, в которых погрязли другие нации. К тому же, кто может сравниться с Америкой по мощи и богатству? Должен признаться, что в то лето 1945 первое же соприкосновение с Соединенными Штатами оставляло впечатление бурной деятельности и неуемного оптимизма всех категорий населения. Среди участников войны США были единственной страной, чья территория оказалась нетронутой. Ее экономика, покоящаяся на, казалось, неисчерпаемых ресурсах, спешила вырваться из тисков военного времени, чтобы производить как можно больше товаров широкого потребления. Спрос населения страны и нужды разоренных и опустошенных стран-союзниц обеспечивали американским фабрикам и заводам безграничные рынки сбыта, а гражданам США — полную занятость. Иными словами, на многие годы вперед США могли рассчитывать на процветание. При этом они были самой могущественной державой в военном отношении. За несколько дней до моей поездки взрывы американских атомных бомб принудили Японию к капитуляции.

Трумэн полагал, что в ближайшее время Россия не рискнет начать войну, а значит, американские войска покинут Европу, оставив оккупационные войска лишь в Германии и Австрии. Но он опасался, что в ряде мест послевоенные разруха, нищета и хаос способны создать благоприятную для коммунизма почву и позволят Советам одержать победу, не прибегая к использованию военной силы. Таким образом, проблема установления прочного мира зависела, по его мнению, от экономических факторов. Западноевропейским странам, как победителям, так и побежденным, надлежало как можно скорее войти в русло нормальной жизни. В Азии и Африке слаборазвитым народам следовало оказать помощь в поднятии их жизненного уровня. Он считал, что решать надо было именно экономические проблемы, а не заниматься границами, сведением счетов, поисками гарантий.

Именно в этом духе Трумэн вел со мной беседы по вопросам, которые история поставила в повестку дня. Я рассказал ему, как мы, французы, видим судьбу германских земель, и мой собеседник прямо не отверг ни одного из наших предложений: положить конец централизованному Рейху, предоставить автономию территории по левому берегу Рейна, установить международный режим для Рурской области. Но по всем указанным пунктам его позиция отличалась сдержанностью. Он, однако, решительно высказался против экономического ослабления Германии. Выступив, как и я, за оказание помощи в быстрейшем возрождении мощного вестфальского угольного бассейна, Трумэн воспротивился идее бесплатных поставок немецкого угля Франции, Бельгии и Голландии в качестве платы за нанесенный им ущерб. Самое большее, на что он готов был согласиться, это на покупку этими странами у Германии необходимого им топлива, причем за доллары. Он возражал также против вывоза победителями из Германии сырьевых ресурсов, станков, готовой продукции. Его смущало даже возвращение нам вывезенного немцами оборудования. Напротив, Трумэн весьма благосклонно воспринял идею экономического объединения Саарской области с Францией, поскольку это наверняка привело бы к росту производства угля и стали.

Я разъяснил президенту США, почему Франция смотрит на мир не столь упрощенно, как его страна. «Вы, американцы, — сказал я ему, — участвовали в двух мировых войнах с эффективностью и доблестью, которые заслуживают высших похвал. Но вас обошли стороной нашествия, разрушения, революции. У нас же во Франции старшее поколение пережило целых три нашествия. Невозможно определить ни число погибших, ни масштабы разрушений, ни расходы, к которым все это привело. Каждый из этих кризисов, особенно последний, породил в народе раскол, глубину которого нельзя измерить. Надолго подорваны наше внутреннее единство и наш международный престиж. На мне лично и на моем правительстве лежит обязанность принять должные меры, которые навсегда избавили бы Францию от германской угрозы. Мы не намерены загнать немецкий народ в безысходное положение. Напротив, мы хотим, чтобы он жил, процветал и даже шел с нами на сближение. Но нам необходимы гарантии. Я вам уже перечислял их. Если в дальнейшем наши соседи изменятся в лучшую сторону, всегда можно отказаться от первоначально принятых мер предосторожности. Но сегодня арматура, которая послужит костяком новой Германии, должна обязательно обеспечить ее развитие как миролюбивой державы, и эту арматуру надо возвести, пока небесный огонь сделал металл мягким и податливым».

Я отметил в разговоре с Трумэном, что такой подход к делу рождает надежду на восстановление равновесия сил в Европе. «Это равновесие, — сказал я президенту, — нарушено, поскольку с согласия Америки и Великобритании восточноевропейские и балканские страны вынуждены были стать сателлитами СССР. Если эти государства разделят со своим «покровителем» угрозу в связи с возрождением сильной и опасной Германии, их силой навязанное подчинение политике Москвы будет таить в себе весьма большую опасность. Если же, напротив, они убедятся, что германской угрозы больше не существует, у них появится возможность отстаивать внутри советского лагеря собственные национальные интересы. В результате между вассалами и их сюзереном возникнут противоречия, которые отвлекут Кремль от воинственных планов тем более, что и сама Россия внутренне будет менее настроена пускаться в авантюры. Предлагаемая структура государственного устройства Германии не только успокоит ее соседей, но и пойдет на пользу ей самой, ибо подлинно федеральный строй послужит для Германии уникальным шансом убедить Советы вернуть ей Пруссию и Саксонию. Путь, который Франция предлагает для прежнего Рейха, является единственным, способным объединить Европу.

Как итог нашего обмена мнениями по германскому вопросу и дополнительных переговоров между Бирнсом и Бидо было уговорено, что на совещании в Лондоне американская делегация будет рекомендовать ее участникам принять наши предложения во внимание. Не предопределяя решения о статусе Рура, мы договорились о незамедлительном создании для рассмотрения проблемы рурского бассейна совместной франко-англо-американской комиссии. Ей надлежало восстановить в кратчайшие сроки добычу угля, значительная часть которого будет поставлена во Францию. Вопрос об оплате предполагалось решить вместе с вопросом о репарациях. Американская сторона заявила, что не будет возражать против мер, которые мы намереваемся принять в отношении Саара. Наконец, моя поездка в Вашингтон послужила поводом для завершения переговоров, длившихся уже в течение долгих месяцев с участием Жана Моннэ, о долгосрочном займе в 650 млн. долларов, который американцы согласились предоставить нам по окончании действия системы ленд-лиза.

Относительно более или менее «колонизированных» стран Азии и Африки, я заявил, что, по моему мнению, наступившая новая эпоха будет отмечена становлением их независимости, хотя этот процесс будет проходить в различных условиях и в разные сроки. Запад должен не только понять это, но и желать этого. Главное, чтобы этот процесс происходил с его участием и не был направлен против него. В противном случае, переход к независимости пока еще нецивилизованных народов и непрочно стоящих на ногах государств может привести к ксенофобии, нищете и анархии. Нетрудно угадать, кто сегодня в мире готов этим воспользоваться.

«Мы, — сказал я американскому президенту, — полны решимости обеспечить свободное самоопределение народов, которые зависят от Франции. Для одних это можно сделать быстрее, для других — медленнее, но решать это будем мы. Самым нежелательным в этой области было бы соперничество западных держав. К несчастью, именно такое положение сложилось на Ближнем Востоке». В этом месте я не преминул сказать о разочаровании, которое вызвала у меня поддержка, оказанная американцами английской политике шантажа. «В конечном итоге, — заявил я, — расплачиваться за подобные ошибки и несправедливые действия придется Западу».

Трумэн согласился со мной, что Вашингтон несколько переусердствовал, поддержав в данном вопросе Великобританию. «Во всяком случае, — сказал он, — что касается Индокитая, то мое правительство не возражает против возвращения в эту страну французских властей и французской армии». Я ответил: «Хотя свои дела Франция решает сама, я с удовлетворением воспринимаю изложенную вами позицию Америки. Индокитай был захвачен врагом. Благодаря победе, в которую вы внесли ни с чем не сравнимый вклад, Франция вернется туда. Мы полны решимости установить там строй, соответствующий желаниям местного населения. Однако и здесь мы сталкиваемся с противоречащими нашим интересам мерами, которые союзники готовы предпринять, не проконсультировавшись с нами».

Я предупредил Трумэна, что мы никогда не согласимся на замену на юге Индокитая японских войск английскими, а на севере — китайскими. А именно это должно было произойти в соответствии с соглашением, заключенным в 1943 Рузвельтом, Черчиллем и Чан Кайши и подтвержденным на Потсдамской конференции. Нам было также известно, что группа американских уполномоченных, во главе с генералом Ведемейером[110], представителем Соединенных Штатов при китайском командовании, собиралась посетить Тонкин для установления контактов с революционной властью. Подобные акции создавали для нас дополнительные трудности. На это американский президент счел необходимым повторить мне, что со стороны Вашингтона наша деятельность не встретит никаких помех.

Мы расстались добрыми друзьями. Конечно, между нашими государствами полного взаимопонимания и безоговорочного доверия быть не могло. Переговоры в Вашингтоне показали, что, если американцам понадобится, они пойдут своим путем. Но, по крайней мере, мы с Гарри Трумэном откровенно изложили друг другу свои позиции. Американский президент произвел на меня впечатление государственного деятеля, соответствующего занимаемому высокому положению, человека твердого характера, практического склада ума, короче говоря, личности, если и не способной творить чудеса, то, по крайней мере, такой, на которую в трудную минуту можно положиться. Он, со своей стороны, проявил по отношению ко мне крайнюю предупредительность и доброжелательность. Заявления, сделанные им после моего визита, далеко превосходили банальные похвальные слова. В последний день наших встреч он вдруг распахнул двери кабинета, за которыми скрывались два десятка фоторепортеров с аппаратами на изготовку, и неожиданно повесил мне на шею ленту с орденом «За заслуги». Он, видимо, догадывался, что, будучи предупрежденным, я откажусь от любой награды. Наградил он также министра иностранных дел Бидо. В день отъезда американский президент подарил мне от имени Соединенных Штатов великолепный самолет — ДС-4. С тех пор нам никогда не приходилось говорить друг другу колких слов.

Нью-Йорк встретил де Голля и его свиту неистовым проявлением чувств дружбы. Мы прибыли туда из Уэст-Пойнта, где я посетил Военную академию, съездив предварительно в Гайд-парк на могилу Рузвельта. День приезда в Нью-Йорк совпал с воскресеньем и с отменой регламентированной продажи бензина. Все машины покинули места своих стоянок, образовав бескрайние вереницы по бокам стокилометровой трассы и приветствуя нас оглушительным шумом клаксонов. Мэр Нью-Йорка Фиорелло Ла Гвардиа[111], излучая чувства радости и дружбы, встретил нас при въезде в город. Вечером, после различных приемов, он повел нас в Центральный парк, где известная певица Мэрией Андерсон должна была исполнить «Марсельезу». Десять пар рук вытолкнули меня на сцену огромного амфитеатра, и я предстал при свете мощных прожекторов взору тысяч американцев, разместившихся на ступенях полусферы. Когда смолк гул приветственных возгласов и певица закончила пение нашего гимна, я взял слово и от всего сердца поблагодарил жителей великого города.

На следующий день было организовано «триумфальное шествие». Кортеж машин пересек весь город. Рядом со мной сидел сияющий мэр. Шум высыпавших на улицу людей не умолкал, а этажи домов сверху донизу утопали в трепещущих флажках и вымпелах. По Бродвею мы ехали под неумолкаемые крики: «Да здравствует Франция!», «Де Голлю ура!», «Хелло, Чарли!», которые смешивались с шелестом закрывавших небо кусочков разноцветной бумаги, вылетавших из 100 тыс. окон. В Сити-Холле состоялся прием, на котором присутствовали многочисленные представители общественности и было произнесено множество торжественных речей. Я вручил награду мэру Ла Гвардиа, который с июня 1940 принадлежал в Америке к числу самых горячих и активных сторонников Сражающейся Франции. Мне был вручен диплом почетного гражданина Нью-Йорка, а несколько позже, на многолюдном банкете, мэр, произнося тост, сказал: «Я поднимаю этот бокал в честь генерала де Голля и приветствую его как самого юного гражданина Нью-Йорка, поскольку всего час назад мы внесли его имя и фамилию в книгу актов гражданского состояния. Правда, с того момента мы зарегистрировали рождение еще 45 младенцев!» Губернатор штата Джон Дьюи сказал мне: «Человек я скорее бесстрастный, но я был потрясен взрывом эмоций горожан». Конечно, стремление придать любому событию, в том числе и торжественному, броский, яркий характер свойственно публичному проявлению американцами своих чувств. Но на этот раз в эмоциональном порыве они выразили по отношению к Франции любовь и уважение, идущие из глубины души.

С той же теплотой встретил нас и Чикаго, хотя, в отличие от Нью-Йорка, европейские дела мало кого здесь волновали. Его население составляют выходцы из самых различных стран. «Здесь, — сказал мне мэр Эдвард Келли, — вас будут приветствовать на 74 языках». Побывав в день приезда на обеде, данном муниципальными властями, побродив на следующий день по улицам и бульварам для ознакомления со строительством, символизирующим новые веяния, ответив на приглашение посетить городскую ратушу, приняв участие в грандиозном банкете, организованном «Ассоциацией торговли» и «Американским легионом», мы повсюду были окружены массой людей самых различных национальностей, но единых в добром к нам отношении.

Канада также встретила нас открытым выражением добрых чувств. Встречавшие меня генерал-губернатор граф д'Атлон и его супруга принцесса Алиса заявили: «Вы могли оценить в прошлый ваш приезд, с какими чувствами встречала Вас наша страна. Сегодня сила этих чувств к Вам и Франции выросла на 300 процентов». — «Почему же?» — «В прошлый раз Вы были для нас вопросительным знаком, а теперь Вы — знак восклицательный!» В Оттаве власти и народ выказали нам все мыслимые и немыслимые знаки внимания. В наших беседах между премьер-министром Макензи Кингом[112] и мною, которые проходили в присутствии министров иностранных дел Сен-Лорана[113] и Бидо, а также послов Ванье и Жана де Отклока, мы чувствовали себя тем более непринужденно, что интересы Франции и Канады нигде и никак не пересекались.

Макензи Кинг попросил меня встретиться с ним с глазу на глаз. Ветеран политики, отстаивающей чисто канадские интересы, сказал мне: «Хочу изложить Вам суть нашего взгляда на вещи. Граница Канады с Соединенными Штатами простирается на 5 тыс. км, и это соседство бывает порой очень тягостным. Канада — член Содружества наций, что иногда нас сковывает.

Наша же цель — быть полностью независимыми. Наши земли необозримы, ресурсы неисчерпаемы. Мы хотим использовать их в наших собственных интересах. У нас нет никаких причин становиться на пути Франции в какой-либо области. Напротив, мы с радостью готовы оказать ей наши добрые услуги, когда она этого пожелает». — «Что касается нас, — ответил я канадскому премьеру, — то две мировых войны доказали весомость вашей помощи. В мирное время мы несомненно воспользуемся вашей дружбой. Ваши слова окончательно убеждают меня, что Франция была тысячу раз права, придя некогда на эту землю и бросив в нее семена цивилизации».

В Париж мы возвращались через Ньюфаундленд, где совершили посадку на американской базе в Гандере. Прогуливаясь, я услышал обращенные ко мне голоса. Я подошел. Большая толпа местных жителей из разных уголков острова собралась у ограды и радостными криками приветствовала генерала де Голля. Храня верность своим прародителям, выходцам из Нормандии, Бретани, Пикардии, когда-то поселившимся на Ньюфаундленде, все говорили по-французски и, откликаясь на зов предков, провозглашали здравицы в честь Франции и протягивали ко мне руки.

Вскоре после моего возвращения собралась Лондонская конференция — последний шанс достичь согласия между четырьмя союзниками. С 11 сентября по 3 октября Бирнс, Молотов, Бевин и Бидо общими усилиями пытались распутать клубок европейских проблем. На деле же в ходе заседаний «четверки» противоречия между русскими и англосаксами все более обострялись. В вопросе об Италии лишь с трудом можно было различить контуры будущего соглашения об Истрии и Триесте. Со своей стороны, Жорж Бидо разъяснил своим коллегам суть незначительных изменений, которые мы хотели внести в демаркационную линию в Альпах, и получил от них согласие на установление новой франко-итальянской границы. Но когда на обсуждение был поставлен вопрос о бывших итальянских колониях и англосаксы заговорили о полной государственной независимости Ливии, а французы предложили передать эту территорию под опеку Италии под эгидой Организации Объединенных Наций, Молотов потребовал для России мандат ООН на Триполитанию. При этих словах у Бевина и Бирнса перехватило дыхание, заседание было прервано, и итальянский вопрос окончательно зашел в тупик.

Такая же ситуация сложилась вокруг проектов договоров с Венгрией, Румынией и Болгарией. Советская сторона настаивала на том, что условия договоров надлежит определять ей, поскольку она располагает для этого всеми возможностями, являясь в этих странах единственной оккупационной державой. Англосаксы принялись протестовать против политического угнетения Россией трех указанных стран, как будто бы это не было следствием соглашений, заключенных в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Но невозможность прийти хоть к какому-то решению особенно ярко проявилась при обсуждении германской проблемы.

Франция оказалась единственной страной, которая смогла предложить конкретное решение. Накануне открытия Лондонской конференции я публично изложил нашу точку зрения на условия заключения мира с Германией в интервью, данном парижскому корреспонденту газеты «Таймс» Джеральду Норману. Уточнили мы свои позиции и на самой Лондонской конференции — в специальном меморандуме и в выступлении Бидо. Конференция не отвергла с ходу французскую программу. Предложение заменить Рейх федерацией германских государств показалось ей разумным. Никакого возражения не встретила идея создания франко-саарского экономического союза. Проект о преобразовании Пфальца, Гессена и Рейнской провинции в самостоятельные государства с их интеграцией в западную экономическую и стратегическую систему также не показался неприемлемым. Наши партнеры сразу одобрили предложение о международном статусе Рура. Но когда Молотов заявил, что Россия также должна быть участницей этого международного проекта и что ее солдаты должны находиться в Дюссельдорфе наряду с частями союзников, Бирнс, а за ним и Бевин схватились за голову. На этом обсуждение предложенного нами решения закончилось. Других решений, кстати, никто не предложил. Участники конференции разъехались по домам после двадцати трех дней дебатов, столь же бесплодных, сколь и обескураживающих с точки зрения будущего развития событий.

В итоге все оказались перед необходимостью действовать в своих зонах по своему усмотрению. На востоке русские занялись социально-политическим обустройством Пруссии и Саксонии на свой лад. На западе американцы, которые оставили без внимания стремление к автономии Баварии, Нижней Саксонии и Вюртемберга, и англичане, которым непосредственное управление Руром и крупными портами на Северном море показалось слишком тяжелой ношей, избрали самый легкий путь — они объединили свои зоны в одну и передали руководство делами коллегии немецких генеральных уполномоченных. Таким образом, было, по сути, образовано временное правительство на переходный период до проведения всеобщих выборов. Идея о подлинной германской федерации растворилась в воздухе. Позднее англосаксы попытаются надавить на нас с тем, чтобы мы присоединили оккупированные нами территории к землям, на которых они восстанавливали целостность бывшего Рейха. Меня это не устраивало.

По крайней мере на данный момент наша зона принадлежала только нам. В начале октября я отправился в Германию, желая познакомиться с немецкими властями и населением и убедиться, есть ли у меня на берегах Рейна шансы проводить ту политику, которую я считал наилучшей для Франции. Со мной в поездке были Дьетельм, Капитан, Дотри, Жюэн и Кёниг. Начали мы с посещения Саара. 3 октября в Саарбрюккене председатель правительства д-р Нойройтер и бургомистр Гейм поведали о своих многочисленных трудностях. Им и собравшимся на встречу чиновникам, а также представителям саарской общественности, смотревшим на меня с опасением и любопытством, я заявил: «Я сознательно не хочу вспоминать прошлое. Но в будущем мы должны научиться понимать друг друга, ибо нам предстоит большая совместная работа». Затем я сказал, что наша задача заключается в восстановлении в Сааре нормальной жизни, а в дальнейшем и в достижении процветания. Закончил я, выразив надежду, что «пройдут трудные времена, сотрудничество принесет свои плоды, и мы обретем к саарцам доверие и уважение, а они убедятся, что по-человечески мы очень близки друг к другу». «А если это так, — добавил я, — то выиграет и Запад, и Европа, детьми которой являемся и вы, и мы». Когда я заканчивал выступление, на глазах у присутствующих поблескивали слезы.

В Трире я столкнулся с той же картиной молчаливой покорности судьбе среди развалин. Однако сохранению облика старинного города на Мозеле способствовали уцелевшие при бомбардировках крепостные ворота «Porta Nigra». Местные руководители, в том числе епископ Борневассер, поделились со мной своими горестными мыслями. Я им отвечал теми же словами, которые произносил в Саарбрюккене. «Франция, — говорил я, — находится здесь не для того, чтобы чем-либо поживиться, а для возрождения города». Вечером я побывал в Кобленце. Председатель правительства Боден и городская верхушка почтительно и с волнением выслушали мои слова, которыми я хотел поддержать их и вселить надежду на лучшее будущее.

На следующий день мы приехали в Майнц. Встречать Шарля де Голля собралась огромная толпа народа. Казалось, в этих людях по прошествии многих веков в тяжелые дни ожила душа древних галлов и франков. На это намекали в своих приветственных речах глава провинции Гессен-Нассау д-р Штеффан, бургомистр д-р Краус и епископ Штор. В ответном слове я старался подбодрить их. «Мы все, здесь присутствующие, — говорил я, — происходим от одних предков. А сегодня мы все жители Европы и принадлежим к западному миру. Разве этого мало, чтобы держаться друг друга?»

Пфальц лежал в развалинах, но Нейштадт организовал нам одну из самых трогательных встреч. Вокруг председателя правительства д-ра Айзенлауба, его помощника д-ра Коха и епископа Венделя собрались окружные советники, бургомистры, кюре, пасторы, ученые, адвокаты, предприниматели, рабочие. Все горячими аплодисментами поддержали слова главы правительства, заявившего, что его провинция хочет стать тем, чем она была раньше, а именно германским государством Пфальц, она желает взять судьбу в свои руки и связать ее с судьбой Франции.

В Шварцвальде, в Фрейбурге встречать де Голля пришел цвет общества тех земель на правом берегу Рейна, которые находились под нашим контролем. 4 октября д-р Вохлеб представил меня высшему обществу Бадена, а 5 октября утром Карл-Шмит познакомил с высшим обществом Вюртемберга. Среди приглашенных присутствовали епископ Фрейбурга Грёбер и епископ Фишер из епархии Роттхаузена. Затем эти именитые люди крайне доброжелательно выслушали мои слова о «связях, некогда существовавших между французами и южными немцами, которые должны сегодня возродиться во имя созидания «нашей» Европы и «нашего» Запада». Зал взорвался аплодисментами. В этой удивительной атмосфере я спрашивал себя, не были ли кошмарным сном как бесчисленные битвы и войны, возникавшие между соседями на протяжении веков, так и ужасы последнего вторжения в нашу страну. Мне трудно было представить, что германцы могли испытывать по отношению к галлам какие-то иные чувства, чем та сердечность, которую они так ярко демонстрировали мне сегодня. Но, покидая приемы и оказываясь среди городских развалин, в толпе людей с хмурыми лицами, я возвращался к той трагедии, которую должна была пережить эта страна, ради того чтобы услышать голос разума.

В тот же день, 5 октября, я прибыл в Баден-Баден, где находилась штаб-квартира генерала Кёнига. Все, кто руководил какой-либо ветвью французской оккупационной администрации, рассказывали мне об усердном исполнении немцами наших директив и об их стремлении к скорейшему примирению. Одним из признаков таких настроений была бурная активность франко-германского университета в Майнце и открытых нами во многих местах школ, лицеев, научных и информационных центров. После обеда я покинул Германию и отправился в Страсбур. Я хотел, чтобы именно из этого города Франция услышала мои слова о той великой цели, к которой я веду ее, если, конечно, у нее есть хоть какое-нибудь желание следовать за мной. В Страсбур меня по реке доставили комиссар Республики Эмиль Боллэр, префект Нижнего Рейна Бернар Корню-Жантиль и генерал Вижье. Я на скорую руку осмотрел порт, после чего караван судов углубился в город по системе каналов, набережные и мосты которых были заполнены ликующими толпами. Я торжественно открыл восстановленный Страсбурский университет, затем принял в Рейнском дворце руководителей Эльзаса и, наконец, обратился с балкона городской ратуши на площади Бройля к безбрежному морю людей.

«Я нахожусь здесь, — сказал я, — чтобы провозгласить для французского Рейна великую задачу. Вчера река Рейн, наша река, служила барьером, рубежом, линией фронта. Сегодня, когда благодаря нашей победе враг повержен, когда германские земли освободились от объединявших немцев неистовых сил зла, Рейн вновь может выполнять начертанную ему природой и Историей роль. Посмотрите на него! — воскликнул я. — Его воды призваны нести людям на своих волнах великое благо. От Швейцарии, где он берет начало, через Эльзас, мозельские и баденские земли, через расположенные на его берегах майнский и рурский бассейны до Нидерландов, где он впадает в море, откуда рукой подать до английского побережья, пароходы впредь могут свободно спускаться и подниматься на всем его протяжении, перевозя созданное людьми богатство. Он послужит также распространению идей и знаний, всего лучшего, что исходит от разума, души и сердца… Да! Главная артерия Западной Европы проходит здесь, и эта артерия — Рейн, протекающий через Страсбур!»

Моя концепция организационно оформленного объединения Запада нашла горячую поддержку бельгийского общественного мнения. Я смог лично убедиться в этом в Бельгии, куда был приглашен принцем-регентом. 10 октября мы с Жоржем Бидо наличном поезде принца прибыли в Брюссель. Уже при выходе из вокзала, где меня встречал сам принц, я оказался в гуще приветствовавшей меня толпы. В течение двух дней, где бы мы ни были — в Пале-Руаяле или на могиле Неизвестного солдата, в Лакене или Икселе, где нас принимала королева-мать Елизавета, в городской ратуше или Университете, в Министерстве иностранных дел, французском лицее или на приеме у Раймона Брюжера в посольстве Франции, — повсюду наше появление вызывало овации. Было очевидно, что бельгийский народ свои радости и свои надежды делит и связывает с французским народом.

Принц Шарль согласился с моим впечатлением. Я тем более оценил его поддержу, что относился к нему с большим уважением. Несмотря на печальные раздоры, вызванные в народе поведением короля, который удалился в Швейцарию и поставил принца-регента в сложное положение, я видел перед собой здравомыслящего и волевого человека, твердо исполняющего свои обязанности, сохранившего трон и единство страны и понимавшего, — о чем он не проронил, правда, ни слова, — что ни от одной из противоборствующих сторон благодарности он не получит. Первые лица государства, в том числе солидный премьер-министр ван Аккер, всегда осмотрительный и предприимчивый Спаак, председатели ассамблей ван Ковеларт и Жийон, кардинал-примас Ру, также выразили полное понимание моей позиции. Все в один голос уверяли меня, что с Европой было бы покончено, если бы Франция не находилась в числе победителей. Что касалось будущего, то вопрос об установлении самых тесных связей между государствами Западной Европы занимал все умы.

На следующий день, как в городской ратуше, где нас принимал бургомистр Вандемёлебрук и перед которой, на самой красивой в городе площади, собралась неисчислимая толпа народа, так и в брюссельском Университете, президент которого Фредерике и ректор Кокс присвоили мне звание почетного доктора наук, я говорил о том, какое будущее откроет перед миром ассоциация европейских народов. Уже сейчас возможно «объединение западных стран, располагающих такими связующими артериями, как Рейн, Ла-Манш и Средиземное море». Этот предлагаемый Францией грандиозный проект неизменно вызывал восторженные отклики. Вернувшись в Париж, я вновь изложил его 12 октября на широкой пресс-конференции.

Итак, идея была брошена. Но смогу ли я после выборов, которые через две недели решат вопрос об органах власти, а значит, и мою судьбу, обратиться к миру с необходимыми предложениями? Если, как мне казалось, этот многообещающий проект вызвал горячий отклик у обеспокоенных народов, то у меня сложилось впечатление, что французские политические круги практически оставили его без внимания. В резолюциях многочисленных съездов и совещаний, в заявлениях партий, кроме обтекаемых формулировок, нельзя было найти ничего, что бы касалось внешней политики Франции. Пресса, конечно, сообщала о выступлениях и заграничных поездках генерала де Голля, но предлагаемые им идеи не послужили поводом для организации информационных кампаний, а порой даже не удосуживались комментариев, как если бы речь шла о каких-то далеких для Франции проблемах. Все происходило так, как будто моя вера в способность Франции играть на мировой арене самостоятельную роль и мои усилия в этом направлении вызывали у тех, кто готовился занять место в представительных органах страны, всеобщее сомнение при молчаливом уважении к моей личности.

Я не мог, к тому же, не знать, что для осуществления предлагаемой мною политики нам необходимо было располагать свободой действий за океанами. Если заморские территории отделятся от метрополии или нам придется удерживать их силой, сколько останется нас, французов, между Северным и Средиземным морями? Они должны идти вместе с нами, и для этого нам придется немало потрудиться на континенте! Это вековое предназначение Франции! Но после того, что произошло на территории наших африканских и азиатских владений, было бы безумием рассчитывать на сохранение нашей империи в прежнем виде. Тем более, нечего об этом и думать, когда по всему миру народы поднимают голову, а Россия и Америка всяческими посулами заманивают их в свои сети. Для того чтобы народы, за которые мы несем ответственность, остались завтра с Францией, мы должны проявить инициативу и предоставить им автономию и заменить свободной ассоциацией существующие отношения зависимости. Но для этого мы должны занимать твердые и справедливые позиции как нация, знающая, чего она хочет, умеющая держать слово и требующая этого же умения от других. С этой программой я выступил в свое время в Браззавиле, и сегодня ее в первую очередь надлежало провести в жизнь в Индокитае и Северной Африке.

В странах Магриба еще какое-то время можно было действовать спокойно и размеренно. Хотя некоторые признаки волнений уже давали о себе знать, в целом ситуация была под контролем. В Тунисе от популярности бывшего бея Монсефа остались лишь одни воспоминания; обе дестуровские партии, сильно потрепанные, заняли выжидательную позицию; генеральному резиденту Маету легко удавалось маневрировать между различными политическими группами с помощью реформаторских идей и авторитарных действий. В Алжире восстание в Константине, вспыхнувшее одновременно с майскими мятежами в Сирии, было подавлено генералом Шатеньо. В Марокко прокламации, распространяемые партией «Истикляль»[114], и организуемые ею же демонстрации особой поддержки у толпы не находили; к тому же, султан Мохаммед V, после некоторого колебания и под давлением генерального резидента Пюо, эти выступления осудил. Но хотя время терпело, тратить его все же было нельзя. Я приступил к делу незамедлительно.

Понятие суверенитета в марокканском королевстве и в тунисском регентстве неразрывно связывалось с их верховными правителями — султаном и беем. Я решил начать непосредственно со встреч с первыми лицами этих стран. Первым приглашение посетить Францию получил султан и был принят со всеми почестями, полагающимися главе государства, доказавшему свою преданность в дни самых трудных испытаний. Помимо обычных официальных приемов, он находился рядом со мной на торжественном военном параде 18 июня, и я публично вручил ему воинскую награду — орден Крест Освобождения. Затем мы вместе совершили поездку в Овернь, где в городах нас приветствовали внушительные толпы народа, а в деревнях были организованы теплые, трогательные встречи. После этого он посетил Германию, совершив инспекционную поездку в прославленные марокканские части 1-й армии, а также побывал на строительстве плотин во Франции. Повсюду его принимали с открытым сердцем, что создавало благоприятную почву для последующих личных переговоров.

Я попросил султана сказать мне со всей откровенностью, что он думает об отношениях между Марокко и Францией. «Я, — ответил он, — глубоко ценю тот факт, что протекторат обеспечил моей стране порядок, справедливость, заложил основы будущего процветания, посеял семена народного образования и формирования национальной элиты. Этот режим был принят братом моего отца Мулаем Абд аль-Хафидом, затем моим отцом Юсуфом и сегодня принят мною как переходный этап от древнего Марокко к современному свободному марокканскому государству. Я думаю, что между событиями вчерашнего дня и событиями дня завтрашнего наступил момент сделать на этом пути первый шаг. Этого ждет мой народ».

«Ту цель, которую вы преследуете, — ответил я, — поставила себе и Франция. Она зафиксирована в Фесском договоре и Альхесирасском протоколе, и ее неустанно добивался Лиоте, инициатор создания современного Марокко. Я, как и вы, полагаю, что в ближайшем будущем следует перестраивать основы наших отношений именно в этом направлении. Но в настоящее время для кого бы то ни было свобода может быть только относительной. Я думаю, что это касается и Марокко, которому предстоит сделать немало, прежде чем оно сможет обойтись собственными средствами. Франции надлежит оказать вам необходимую помощь в обмен на ваше согласие идти пока с ней вместе. Когда в Анфе Рузвельт обещал Вашему Величеству сотворить чудо немедленного обретения независимости, что посулил он вам, кроме своих долларов и места среди своих должников?»

«Я придерживаюсь мнения, — заявил Мухаммед V, — что моя страна должна идти по пути прогресса, опираясь на помощь Франции. Из всех держав, которые могли бы оказать нам поддержку, Франция подходит для этого лучше всего. Она просто предназначена для этой роли, и мы отдаем ей свое предпочтение. Во время войны вы могли убедиться, что и наша помощь была для вас не лишней. Итогом новых соглашений, к переговорам о которых мы готовы приступить, могла бы явиться договорная ассоциация наших двух стран в экономической, дипломатической, культурной и военной сферах».

Я сказал султану, что, по существу, разделяю его точку зрения, но необходимо внимательно изучить конкретные аспекты проблемы. Относительно даты начала переговоров, я предложил приступить к ним сразу после принятия Четвертой Республикой собственной конституции, поскольку последняя, судя по всему, определит характер отношений с рядом территорий и государств, самоопределение которых, как и их участие в сообществе стран, потребует взвешенного решения. Что же касается союза наших двух стран, то я предложил Мухаммеду V поддерживать между нами личный контакт при условии, естественно, если я останусь в своей должности. Он согласился с моей позицией и, как мне показалось, совершенно искренне. Для начала султан заявил о поддержке инициативы моего правительства относительно восстановления в Танжере власти шерифа и введения международного статуса, отмененного в 1940 в результате совершенного испанцами переворота. Положительное решение по этому вопросу было принято уже в сентябре на Парижской конференции представителей Франции, Англии, Америки и России, и правительству Мадрида не оставалось ничего иного, как согласиться с этим решением.

Следующим Францию, по моему приглашению, посетил бей Туниса. Сиди Ламину был оказан блестящий (насколько позволяли обстоятельства) прием. 14 июля в Париже он присутствовал на торжественном параде войск нашей победоносной армии. Многочисленные встречи позволили ему познакомиться с видными представителями различных французских кругов. В ходе наших бесед бей сообщил мне, каким он видит будущее регентства, которое отвечало бы чаяниям народа и требованиям времени. В общем, бей практически настаивал на том же, на чем и султан. Высказывания бея звучали глуше, чем у Мухаммеда V, в силу, естественно, разницы в возрасте и темпераменте, но также и в силу меньшей популярности суверена Туниса, маленького королевства. Но суть требований была та же, что и у султана Марокко, теми же были и мои ответы, которые бей воспринял благосклонно.

Из разговоров с главами стран Магриба я сделал вывод о том, что с этими двумя государствами необходимо заключить соглашения о сотрудничестве, соответствующие велению времени и способные — в меняющемся мире — урегулировать взаимные отношения, по крайней мере, на период жизни следующего поколения.

Если североафриканские проблемы виделись мне в обнадеживающем свете, то с Индокитаем дела обстояли сложнее. После уничтожения наших небольших гарнизонов и нашей администрации японскими захватчиками и ухода на китайскую территорию сохранивших боеспособность отрядов, в Кохинхине, Аннаме, Тонкине, Камбодже и Лаосе французская администрация прекратила свое существование. Оставшиеся в живых военные попали в плен, чиновники были арестованы, частные лица находились под строгим надзором. Все жили в обстановке оскорблений и унижения. В государствах Индокитайского союза японцами были созданы местные правительства, полностью подчиненные их воле. Сопротивление оккупантам росло, но его руководители придерживались коммунистической ориентации и были решительно настроены на провозглашение независимости после изгнания японцев. Отряды Сопротивления подчинялись подпольному руководству, которое готовилось стать государственной властью. Нам же удалось послать на Цейлон лишь небольшой авангард и не оставалось ничего иного, как ждать от союзников помощи в переброске нашего экспедиционного корпуса в Индокитай. Худо-бедно мы смогли наладить работу нашей разведывательной службы, которая обосновалась на китайской границе и занималась изучением обстановки. Одновременно мы продолжали добиваться от правительства Чунцина и его американских военных советников оказания содействия в переформировке отрядов, покинувших Тонкин и Лаос.

После капитуляции Германии американцы решили покончить с Японией. В июне их войска, отвоевывая в океане остров за островом, настолько приблизились к логову врага, что уже подумывали о высадке на японской территории. На море флот японцев был практически уничтожен армадой Нимица, а в воздухе остатки их авиации не могли оказать Макартуру серьезного сопротивления. Однако в Токио партия войны сохраняла влияние. Это заставило американского президента, командование и конгресс с опаской отнестись к возможным кровопролитным боям за каждый метр японской земли, защищаемой стойким и фанатичным народом. По тем же причинам, произошло резкое изменение американской позиции относительно использования французской военной помощи. В начале июля Пентагон снизошел до того, что поинтересовался у нас, не согласимся ли мы послать на тихоокеанский театр военных действий две дивизии. «Этой возможности мы не исключаем, — был наш ответ. — Но в этом случае мы хотели бы также отправить необходимые силы в Бирму, чтобы принять участие в сражениях за Индокитай».

Уже к 15 июня я наметил состав нашего экспедиционного корпуса, во главе которого решил поставить генерала Леклерка. Мне пришлось пойти против его желания. «Отправьте меня в Марокко», — настойчиво просил он. «Нет, — отвечал я. — Вы поедете в Индокитай, так как там положение значительно труднее». Леклерк безотлагательно взялся за формирование частей. К началу августа они были готовы к отправке. Все испытывали необыкновенный подъем. И солдаты, и отъезжавшие чиновники горели желанием вновь водрузить французский флаг над последней из французских территорий, где он пока еще не развивался.

И именно в эти дни, 6 и 10 августа, американские атомные бомбы испепелили Хиросиму и Нагасаки. По правде говоря, японцы еще до чудовищных взрывов были готовы к переговорам о мире. Но американцы требовали безоговорочной капитуляции, уверенные, что после успешных испытаний в Неваде они ее добьются. И действительно, император Хирохито согласился на все условия на следующий же день после уничтожения двух японских городов. Было решено, что акт, согласно которому Страна восходящего солнца складывает оружие к ногам победителей, будет подписан 2 сентября на борту линкора «Миссури», на рейде Иокогамы.

Должен сказать, что появление столь смертоносного оружия потрясло меня до глубины души. Конечно, от американцев мне давно было известно, что они готовятся к испытаниям сокрушительных взрывных устройств, основанных на расщеплении атома. Но если я не был удивлен случившимся, то находился в состоянии, близком к отчаянию, при мысли о том, что в руках людей оказалось средство, способное привести к уничтожению человеческого рода. Эти горькие прогнозы не помешали мне, однако, извлечь выгоду из ситуации, возникшей в результате взрыва атомных бомб, ибо с капитуляцией Японии одновременно прекращалось и японское сопротивление, и американское вето на наше присутствие в Тихом океане. Со дня на день Индокитай вновь станет для нас досягаемым.

Мы не промедлим и дня, чтобы вернуться в эти края. Но вернуться туда мы должны были в качестве признанных союзников-победителей. Как только японцы заявили о готовности начать переговоры, мы тут же уведомили Вашингтон о своем твердом желании видеть подпись Франции под ответом союзников. А когда император Хирохито решил прекратить военные действия, было решено, что в церемонии принятия капитуляции французское командование будет участвовать наравне с командованием других союзников. Подписать акт на борту «Миссури» я уполномочил генерала Леклерка. Несколько ранее адмирал д'Аржанлье был назначен верховным комиссаром в Индокитае.

Отправка войск определяла многое. Задача была не из простых, так как предстояло перевезти 70 тыс. человек с соответствующим вооружением и в условиях, когда во Франции полным ходом шла демобилизация, а в Германии нам приходилось содержать целую армию. Однако вопрос носил принципиальный характер: после унизительного расформирования в недавнем прошлом вооруженные силы Франции должны были выглядеть сегодня внушительно и полными решимости. Была создана эскадра из уже бороздящего воды Тихого океана линкора «Ришелье», крейсеров «Глуар», «Сюффрен» и «Триомфан», транспортного судна «Беарн» и более мелких судов под командованием адмирала Обуано[115]. Эта эскадра должна была отправиться к берегам Индокитая. Небом полуострова мы рассчитывали завладеть с помощью сотни боевых самолетов. Завершение войны позволило нам вернуть под свой флаг грузовые суда, которые мы отдали в межсоюзнический «пул», и, несмотря на нехватку тоннажа, у нас имелась возможность так организовать переброску войск за 14 тыс. км, что прибытие всего Экспедиционного корпуса на место ожидалось через три месяца. Его скорейшего прибытия требовала сложившаяся в Индокитае ситуация, которая не теряла своей остроты.

На Индокитайском полуострове находилась стотысячная японская армия, которая прекратила боевые действия и ожидала отправки на родные острова. Но к этому времени японцы нашли общий язык со сторонниками лиги, известной под названием Вьетминь[116]. Эти люди, сражавшиеся в маки, провозгласили независимость Вьетнама, выдвинули лозунг объединения «трех-Ки» и повели пропаганду против восстановления власти Франции. В Тонкине их политический лидер Хо Ши Мин и военачальник Зиап[117], оба коммунисты, создали комитет, который действовал на правах правительства. Император Бао-Дай отрекся от престола и удовлетворился ролью «советника» при Хо Ши Мине. Прибывший в Ханой 22 августа наш представитель в Тонкине Жан Сентени столкнулся с Вьетминем, который уже установил свою власть в столице с согласия японцев. Население всего Индокитая, ставшее свидетелем недавнего унижения французов, заняло по отношению к нашим подданным враждебную позицию. 2 сентября в Сайгоне были убиты несколько французских граждан, несмотря на миротворческие усилия губернатора Седиля, спустившегося 23 августа на индокитайскую землю на парашюте. Политические неурядицы усугубил голод, так как с исчезновением французской власти продовольственное снабжение оказалось парализованным. И, наконец, ситуация осложнялась действиями союзников, которые приступили к осуществлению своих планов по захвату индокитайской территории: китайцы решили обосноваться к северу от 16 параллели, англичане намеревались утвердиться на юге, а американцы повсюду насаждали свои миссии. Все это могло серьезно подорвать усилия прибывающей в Индокитай французской администрации и свести на нет эффект разоружения японцев нашими войсками.

Само собой разумеется, это тройственное вторжение нас не устраивало. Присутствие англичан в Кохинхине нас, правда, не очень волновало. Мы сделали все, чтобы прибыть туда одновременно с ними. К тому же, у Британской империи, во-первых, было немало своих проблем в Индии, на Цейлоне, в Малайе, Бирме, Гонконге, а во-вторых, она желала сгладить отрицательное впечатление, произведенное на французов недавним кризисом в странах Леванта, так что, судя по всему, надолго задерживаться в Индокитае англичанам было не с руки. Именно так все и произошло. Что касалось американцев, то посылка ими миссий для изучения экономической ситуации на полуострове и политической обработки населения нас хотя и раздражала, но, в целом, особенно не волновало. Напротив, оккупация Тонкина, а также части Аннама и Лаоса китайской армией генерала Лу-Ханя грозила нам худшими последствиями и на долгое время могла затруднить нашу политическую и административную деятельность. Утвердись китайцы в Индокитае, кто скажет, когда они оттуда уйдут и какую цену придется за это заплатить?

Тем не менее, правительство Чунцина не переставало заверять нас в самых добрых к нам чувствах. Еще в октябре 1944 маршал Чан Кайши заявил нашему послу Пешкоффу: «Уверяю вас, у нас нет никаких видов на Индокитай. Более того, если в какой-то момент вам понадобится наша помощь, мы окажем ее, исходя из самых добрых побуждений. Передайте генералу де Голлю, что такова суть нашей политики. И пусть он увидит в ней мое личное перед ним обязательство». Во время моего визита в Вашингтон я встретился с находившимся там же проездом г-ном Т. В. Сунгом. Глава исполнительной власти и министр иностранных дел Китайской республики официально подтвердил мне позицию его страны. Г-н Сунг посетил меня 19 декабря в сопровождении посла Цзень-Тая в Париже, и на мое замечание относительно достойных сожаления действий войск генерала Лу-Ханя пообещал мне, что его правительство «немедленно исправит положение и выведет свои войска из Индокитая». Но ни добрые намерения, ни даже приказы центральных властей не помешали Лу-Ханю прочно обосноваться в Тонкине.

Прибытие наших солдат, эвакуация японцев, уход иностранных войск — таковы были условия, способные дать Франции шанс вернуть утраченные в Индокитае позиции. Но важнее всего было твердое знание целей, которые она перед собой ставила. Я, естественно, не мог выработать в деталях политику, пока ситуация на полуострове была столь запутанной. Но я был достаточно осведомлен, чтобы понимать невозможность установления прежней прямой формы правления. Поэтому в качестве цели могло быть выбрано лишь создание ассоциации, объединяющей Французскую Республику с каждой из стран, входящих в Индокитайский союз. Соглашения надо было заключать с теми, кто наиболее полно представлял государственную власть и население этих стран, причем никого нельзя было исключать из процесса переговоров. Именно эту цель я перед собой поставил.

Что касалось Лаоса и Камбоджи, то наличие в этих странах прочных династий практически снимало все проблемы. С Вьетнамом дело обстояло много сложнее. Я принял решение действовать поэтапно. Леклерку я приказал сначала закрепиться в Кохинхине и Камбодже и лишь затем вводить войска в Аннам. Для вступления в Тонкин он должен был ждать моего приказа. Я надеялся, что со временем ситуация прояснится, население устанет от пребывания китайских войск и между Сентени и Хо Ши Мином установятся деловые отношения. Верховный комиссар д'Аржанлье получил от меня приказ начать выполнение своей миссии с высадки во французских владениях в Индии. Прибыв в Чандернагор, он должен был осмотреться и познакомиться с общим положением дел. Затем, после того, как присутствие наших войск произведет должный эффект, а его помощники наладят связь с различными территориями, ему предстояло перебраться в Сайгон для руководства всеми необходимыми действиями.

На всякий случай я разработал секретный план. Речь шла о том, чтобы вывести из небытия прежнего императора Зуи-Тана, если его преемник и родственник Бао-Дай окажется, по каким-либо причинам, не на высоте положения. Зуи-Тан, свергнутый в 1916 и вновь ставший принцем Вин-Санем, был отправлен на Реюньон, в ходе этой войны, по своему настоянию, служил во французской армии в чине майора. Это была сильная личность. Тридцать лет ссылки не стерли из памяти народа Аннама имя бывшего императора. 14 декабря я встретился с ним, чтобы обсудить в серьезном мужском разговоре наши дальнейшие общие дела. Но с кем бы ни пришлось нашему правительству вести переговоры, для себя я решил лично отправиться в Индокитай, когда настанет час торжественного подписания соглашений со странами полуострова.

Пока же до этого было далеко. На данный момент проблема носила прежде всего военный характер. 12 сентября в Сайгон прибыли первые французские части, 13 числа там же появилось британское соединение, а 23-го вспыхнул первый мятеж. От рук фанатиков погибло несколько европейцев и американцев. Однако союзные части, в числе которых был и французский полк, сформированный из офицеров и солдат, еще вчера томившихся в японском плену, усмирили мятежников. Жану Седилю удалось добиться передышки, и 5 октября генерал Леклерк въехал в столицу под приветственные возгласы 10 тыс. французов, которые в течение семи месяцев подвергались угрозам и оскорблениям. По мере высадки частей Экспедиционного корпуса обстановка улучшалась как в Кохинхине, где с помощью решительных мер был наведен порядок, так и в Камбодже, где прояпонски настроенные министры были заменены надежными людьми. Японцы, к тому же, постепенно полуостров покидали, а адмирал Маунтбеттен вывел с его территории английские войска. 31 октября верховный комиссар Франции занял место во дворце Нородома.

В Индокитае Франция вновь заняла причитающееся ей достойное место. Конечно, на земле, усеянной препятствиями, и при грозовом небе над головой нерешенных проблем оставалось немало. Но по сравнению с периодом невзгод, изрядно потрепавших наш престиж, огромные изменения бросались в глаза. Еще вчера в Сайгоне, Гуэ, Ханое, Пном-Пене, Луанг-Пробанге нас навечно похоронили. Сегодня же никто не сомневался, что будущее без нас немыслимо.

В Европе, Африке, Азии, где Франции пришлось пережить неслыханное падение, она, ко всеобщему удивлению, встала на ноги и, благодаря необычному стечению обстоятельств, перед ней открылась перспектива сыграть роль, достойную ее национального гения. Что это? Первые лучи восходящего солнца или последние лучи заката? Ответ на этот вопрос даст французский народ. Да, сегодня мы обескровлены. Но при этом крах наших врагов, потери, понесенные нашими прежними конкурентами, соперничество, сталкивающее лбами две самых мощных на планете державы, призыв, обращенный народами мира к Франции, выполнить свою миссию развязывали нам на какое-то время руки.

Что касалось меня, то я знал пределы своих возможностей, ощущал свою беспомощность, понимал, что один человек не может заменить собой целый народ. Но как я хотел вселить в души людей ту убежденность, которая двигала мною! Поставленные мною задачи были трудно достижимы, но достойны нашей страны. Путь, которым я шел, был труден, но вел к вершинам. Бросая клич, я прислушивался к эху. Отклики были горячими, но в общем гуле неясными, неразличимыми. Может быть, мой голос поддержат голоса, раздающиеся на форумах, с трибун ассамблей, с кафедр институтов, с амвонов церквей? Если бы это случилось, народ несомненно пошел бы за элитой общества. Я вслушивался и улавливал сдержанность и нерешительность. Я продолжал вслушиваться и различал в бушующей над страной разноголосице новые, императивные призывы. Увы, эхо доносило до меня лишь пристрастные, партийные лозунги.

Глава шестая

Раздор

Дорога к величию открыта. Но в каком же состоянии находится Франция! В то время, как во всех депешах со всех концов планеты, во всех переговорах с государственными деятелями, в овациях народов других стран я слышу призыв человечества, в то же время в цифрах, графиках, статистике, проходящих перед моими глазами, в сообщениях служб, при виде опустошений на нашей земле, в ходе заседаний, где министры описывают масштабы разрушений и нехватки средств, я отдаю себе отчет в том, сколь велика наша слабость. Никто за рубежом больше не считает, что мы играем одну из первых ролей в мире. Но и внутри Франции ее состояние можно описать как груды руин.

Треть национального достояния Франции уничтожена. Разрушения коснулись всего и везде. Естественно, наиболее наглядны разрушения зданий. В ходе боев 1940, а затем бомбардировок нашей территории союзниками было полностью разрушено 500 000 домов, 1 500 000 серьезно пострадали. В пропорциональном отношении больше всего было разрушено заводов, что являлось еще одним препятствием для возрождения экономики. Кроме всего прочего, не хватало жилья для 6 миллионов французов. А что говорить о лежащих в руинах вокзалах, взорванных мостах, забитых каналах и разрушенных портах? Инженеры, которых я спрашивал, к какой дате будет завершено восстановление наших сооружений и коммуникаций, отвечали: «Потребуется двадцать лет!» Что же касается земель, то один миллион гектаров выведен из оборота, усеянный воронками от взрывов, начиненный минами, изрытый окопами. Еще 15 миллионов гектаров земли ничего не дают, поскольку в течение пяти лет их не возделывали, как подобает. Везде наблюдается нехватка орудий труда, удобрений, саженцев, хорошего посевного материала. Поголовье скота уменьшилось вдвое.

Хотя наглядно менее заметные, значительно более обширными и тяжелыми были потери из-за расхищения собственности. Это разграбление проходило, если так можно сказать, на регулярной основе. В договор о «перемирии» немцы внесли пункт о том, что «расходы на содержание оккупационных войск лежат на французском правительстве». Пользуясь этим, враг присвоил огромные суммы, благодаря которым не только содержал свою армию, в Германию было отправлено бесчисленное количество оборудования и масса товаров народного потребления. Кроме того, по так называемому «соглашению о компенсации» из французской казны была изъята сумма, соответствующая разнице между стоимостью экспортных поставок, идущих в Германию, и стоимостью импорта угля и сырьевых материалов, за счет которого Рейх снабжал наши заводы, которые работали на него же. Поскольку такого экспорта на деле не было, а импортные поставки были значительными, «соглашение» нанесло нам тяжелый ущерб. Помимо этого, расцвет «черного рынка», частичные реквизиции, местные налоги, введенные немцами, и, наконец, откровенный грабеж, довершили разорение Франции. А как оценить те миллиарды рабочих дней, к которым принудили французов на пользу врага, а не на благо отечественного производства, тот упадок физических сил нашего народа из-за недоедания, тот факт, что за пять лет у нас износилось все от сложного оборудования заводов до личной одежды, а мы не имели возможности осуществить ремонт и обновление? В целом, оккупация обошлась нам в 2 000 миллиардов франков в ценах 1938, то есть в 80 000 миллиардов в расчете на сегодняшний день. Мирное время застало нашу экономику лишенной большей части своих средств производства, финансы, раздавленные колоссальным государственным долгом, бюджет, обреченный еще долгое время нести огромные расходы на восстановление страны.

Потеря ресурсов и орудий труда была тем более разорительна, что мы еще не оправились от опустошений Первой мировой войны. Ведь за двадцать лет, истекших между окончанием Первой мировой войны и началом Второй мировой, мы не успели восполнить потери наших богатств. В частности, масса капиталов, которыми французы обладали в стране и за рубежом до 1914, таяла по мере того, как в течение пятьдесят одного месяца рвались 500 миллионов снарядов от Соммы до Вогезов. Затем для восстановления всего, что было разрушено, для выплат пособий раненым, вдовам, сиротам, обеспечения огромных военных заказов мы были вынуждены постоянно делать займы, прибегать к девальвации франка, отказаться от расходов на модернизацию производства. Таким образом, в 1939 в войну вступила крайне обедневшая и плохо экипированная Франция. И вот в ходе новых испытаний она увидела, как исчезает большая часть тех средств, которые еще у нее оставались. Теперь же, чтобы еще раз подняться из развалин, у нее нет ничего, кроме ничтожных ресурсов и сведенного к минимуму кредита. Что же делать, если мы хотим обойтись своими малыми средствами? Как сохранить независимость, если нам придется прибегнуть к чужой помощи?

В этой области, как и во всем, наша нехватка до определенной степени может компенсироваться человеческими ресурсами. Но и их мы потеряли много. Из погибших на войне 635 000 французов 250 000 были убиты в боях, 160 000 пали под бомбардировками или были уничтожены оккупантами, 150 000 стали жертвами расправ в концентрационных лагерях для депортированных, 75 000 умерли в лагерях для военнопленных и на принудительных работах в Германии. Помимо этого, 585 000 человек стали инвалидами. По отношению ко всему населению доля погибших французов не достигла доли погибших у немцев или у русских, но она превосходила процент потерь у англичан, итальянцев, американцев. Особенно печален тот факт, что потери нашего народа были большими, чем об этом могут сказать цифры. Ведь смерть собрала свою жатву среди и так немногочисленной молодежи. Да и в Первую мировую войну у нас было вдвое больше жертв, чем у любой из воюющих стран, и это в то время, когда процент рождаемости у нас был самым низким. В итоге французский народ, у которого очень высока доля пожилого населения и с начала века смертность постоянно превышала рождаемость и который в 1939 совершенно не заполнил демографическую пустоту, образовавшуюся после предыдущей войны, лишился своей самой активной части населения. Те, кого мы потеряли, были самыми деятельными, самыми благородными, самыми лучшими из нас.

Сверх того, снижение жизненного уровня населения и, следовательно, мощи Франции между двумя мировыми войнами лишь усугубило упадок, который она переживала в период, равный двум человеческим жизням. В начале прошлого века — совсем недавно по меркам истории — наша страна была самой населенной в Европе, самой сильной и самой богатой в мире, слава которой не имела себе равных. Но бедствия лишили ее этого господствующего положения, толкнули к упадку, и она все больше скатывалась вниз в каждом поколении. Лишенная части территории, предназначенной ей самой природой, отрезанная от трети своего населения, имеющего с ней одни корни, Франция жила в течение ста тридцати лет в хроническом состоянии немощи, беззащитности, горечи и упадка. Большое значение для индустриального развития стран имели ресурсы полезных ископаемых. Тогда как экономическая мощь великих наций строилась в основном на угле, у Франции его не было совсем. Затем перевес стал за нефтью, но у Франции не было и ее. В то же время население удвоилась в Англии, утроилось в Германии и Италии, выросло вчетверо в России, и в десять раз — в Америке, при том, что у нас оно оставалось на том же уровне.

Физический упадок шел рука об руку с моральной депрессией. Бедствия положили конец политике господства, начатой Революцией и Наполеоном I, позднее поражение страны под ударами Пруссии и ее германских сателлитов охватило французов такой волной унижения, что они с тех пор стали сомневаться в себе. Правда, победа в 1918 оживила на какой-то момент веру нации в себя. Но она обошлась так дорого и принесла стране такие горькие плоды, что ее внутренний стержень сразу сломался под ударом 1940. Еще немного, и умерла бы душа Франции. Благодаря подъему Сопротивления и чуду нашей победы, страна выжила, но еще не пришла в себя и как бы застыла. Впрочем, эти беды и тяготы не могли не нанести ужасающие раны единству нации. С 1789 в стране сменилось пятнадцать режимов, каждый из которых приходил к власти благодаря мятежу или государственному перевороту, ни один не обеспечил политическое равновесие, все были сметены катастрофами и оставили после себя глубокий раскол в обществе.

И вот сегодня я во главе страны разрушенной, обезлюдевшей, растерзанной, окруженной недоброжелателями. По моему призыву она смогла объединиться, чтобы идти к своему освобождению. Затем она смогла принять порядок, установленный до тех пор, пока не закончится война. Между тем она охотно восприняла реформы, позволяющие избежать гражданской войны и начать восстановление хозяйства. Наконец, Франция позволила мне вести внешнюю политику так, чтобы вернуть себе прежний международный статус. Это много по сравнению с теми несчастьями, что чуть было не поглотили ее. Но этого мало, если сравнивать со всем тем, что ей предстоит еще сделать для того, чтобы вновь обрести былую мощь, без которой она потеряет со временем все, включая смысл своего существования.

Я составил себе план, исходя из простого здравого смысла. То, чего нам так долго не хватало, то есть источники энергии, мы должны получить во что бы то ни стало. Поставки угля из Саара, ради чего практически уже совершено объединение с Саарской областью, а также ежегодные поставки из Рурского бассейна в 50 миллионов тонн, которые мы скоро получим, обеспечат нас количеством угля, в два раза превосходящим его добычу на наших шахтах. Что касается нефти, то есть основания думать, что только что созданное учреждение для разведки и исследования этого полезного ископаемого, скорее всего, обнаружит месторождения «черного золота» на принадлежащих Франции просторах, поскольку нефть находят в каждом крупном регионе мира. В области зарождающейся атомной энергетики мы располагаем большими запасами урана и крупными научными и промышленными ресурсами, что дает нам возможность достичь высочайшего уровня в этой области. Верховный комиссариат, созданный для этой цели, займется развитием данной отрасли. С другой стороны, в каком бы нищенском положении мы сейчас ни находились, осуществление решительной политики в области модернизации оборудования и производства изменит к лучшему наш обветшалый промышленный комплекс. Этим также занимается специальный верховный комиссариат. Но из всех государственных инвестиций самой важной является та, что призвана содействовать увеличению населения Франции. Уже принят ряд мер, в частности, введены социальные пособия, поощряющие рождаемость. Наконец, следует добиться спокойствия в обществе путем объединения капитала, труда и техники, а также защищать национальную независимость от кого бы то ни было, чтобы создать во Франции обстановку, способствующую появлению чувства национальной гордости за свою страну и дальнейшему развитию усилий для ее возрождения.

Наша страна в состоянии достичь этих целей при условии, что она останется сплоченной и будет действовать под четким руководством государства. Иначе как же она сможет добиться их, будучи разъединенной и неуправляемой? Но по мере того, как она становится свободной, я с горечью отмечаю, что различные политические силы стремятся отдалиться от меня и осуществлять свою политическую программу. Казалось бы, мне вполне дозволено продлить своего рода монархическое правление, которое я некогда взял на себя и которое затем получило единодушное одобрение. Но французский народ таков, какой он есть, и иным быть не может. Если он не захочет этого, никто не сможет ему навязать свое решение. На какие потрясения я обреку его, навязывая ему на неопределенное время свою абсолютную власть уже после того, как исчезла опасность, которая и вызвала потребность в ней? Во время войны все мои заявления, и я делал это намеренно, никогда не давали повода для сомнений в моем желании передать право решать этот вопрос народу, как только обстоятельства позволят организовать выборы. Если моя власть была постепенно признана, то в большой степени благодаря этому обязательству. Теперь же отказаться выполнить его означало бы поставить на моем деле печать мошенничества. Это также восстановило бы против меня страну, которую уже не интересовали бы благие причины такого самоуправства. Коммунисты, находившиеся на вершине популярности и своего влияния на народные массы, встали бы во главе оппозиции и одновременно назначили бы себя моими преемниками.

Тем более, что, за исключением периодов угрозы государству, не может быть диктатуры, которая продержалась бы длительное время, если только какая-нибудь фракция в парламенте, нацеленная на подавление других, не поддержала бы ее. Кроме того, являясь руководителем Франции, а не какого-либо класса или партии, я не стану возбуждать ненависть к кому бы то ни было, и у меня нет окружения, которое служило бы мне, чтобы я служил ему. Даже многие представители Сопротивления, хотя и остаются сентиментально верными идеалам, объединившим их, в области политики уже отошли от меня и каждый действует уже сам по себе. Одна армия могла бы предоставить мне средства для поддержания порядка в стране и заставить упорствующих смириться. Но такое военное всемогущество, установленное силой в мирное время, было бы неоправданным в глазах всех.

По сути, на чем всегда держалась и может держаться диктатура, если не на великой национальной амбиции или же боязни народа, которому угрожают? Франция пережила две империи. Она приветствовала первую в то время, когда чувствовала себя способной покорить Европу и когда больше не могла выносить беспорядки и смуту. Она согласилась на вторую, желая забыть унижение договоров, закрепивших ее поражение, и тревогу недавних социальных потрясений. И чем же закончили эти режимы, напоминавшие о временах правления Цезаря? Сегодня ни завоевания, ни реванш больше не привлекают граждан; массы не боятся ни вторжений, ни революций. Временную диктатуру, которую я осуществлял во время войны и которую я не побоюсь продлить или восстановить, если родина окажется в опасности, сейчас я не хочу поддерживать, поскольку спасение государства уже свершившийся факт. Итак, как я это и обещал, я передам право решения народу путем всеобщих выборов.

Но, отклоняя мысли о моем собственном правлении, я тем не менее остаюсь в убеждении, что нация нуждается в режиме, при котором власть будет сильной и прочной. Существующие партии неспособны дать ей такую власть, исключая коммунистов, правительство которых при необходимости опиралось бы на уже готовую организацию и которые нашли бы внутри страны решительную поддержку части населения, не считая помощи Советов, но при этом поставили бы Францию в зависимое положение. Я считаю, что ни одна из политических группировок сейчас не в состоянии руководить страной и государством. Хотя некоторые из них и могут получить на выборах значительное количество голосов, нет ни одной, которая, как она заявляет, представляла бы всеобщие интересы. Впрочем, каждая из них соберет лишь меньшинство голосов. Кроме того, многие избиратели отдадут в пользу какой-то из них свои бюллетени не потому, что голосуют за нее, а потому, что голосуют против других. Короче говоря, ни одна организация не располагает ни достаточным количеством членов, ни доверием народа, которые позволили бы ей претендовать на влияние в национальном масштабе.

За лозунгами еще пока не видна в полной мере тенденция к упадку этих партий. Страсть к созданию доктрин, бывшая когда-то крайне привлекательной стороной партийной деятельности, в эпоху материализма, равнодушную к идеалам, уже не приносит прежних дивидендов. Не вдохновляясь более принципами, не горя желанием привлекать все новых сторонников, современные партии неизбежно опустятся и сократятся до групп, представляющих интересы какой-либо категории населения. Если же власть вновь окажется в их распоряжении, то можно быть уверенным, что их руководители, делегаты, их партийный актив превратятся в политиков-профессионалов, делающих карьеру во власти. Борьба за государственные посты, влиятельные должности, места в администрации поглотит правящую партию до такой степени, что ее деятельность будет проходить в области, которую политики называют тактикой, но которая является лишь практикой компромисса, а иногда и отказа от своих принципов. Будучи партиями меньшинства, они будут вынуждены для обеспечения доступа к командным постам делить их со своими противниками. Отсюда вытекает двойное следствие: перед гражданами они будут противоречить сами себе, лишаясь их поддержки и элементарного самоуважения, при этом постоянное противостояние внутри правительства представителей оппозиционно настроенных групп приведет лишь к немощи власти.

Я же, зная нынешнюю политическую реальность во Франции и, с другой стороны, осознавая весь размах и сложность задач, стоящих перед государством, составил себе ясное представление о том, какими должны быть его институты. Чтобы прийти к такому плану, я учитывал, естественно, урок, полученный во время народного бедствия, последствия которого были исправлены с таким огромным трудом, свое знание людей и дел, понимание той роли, которую мне во многом диктовали обстоятельства в установлении Четвертой Республики.

По моему мнению, необходимо, чтобы у государства был глава, то есть руководитель, в котором нация могла бы видеть человека, ответственного за основу государства и гаранта ее судьбы. Необходимо также, чтобы осуществление исполнительной власти, служащей исключительно интересам всего сообщества, не происходило от парламента, объединяющего представителей разных партий, выражающих интересы узких групп. Эти условия требуют, чтобы глава государства не принадлежал ни к одной партии, назначался народом, сам назначал министров и имел право консультироваться со страной, либо путем референдума, либо путем учреждения ассамблей, и, наконец, чтобы он имел полномочия в случае опасности для Франции обеспечить целостность и независимость страны. Помимо обстоятельств, при которых президент обязан вмешаться, правительство и парламент должны сотрудничать, парламент имеет право контролировать правительство и смещать его, но при этом высшее должностное лицо страны является третейским судьей и имеет возможность прибегнуть к суду народа.

Я ясно понимал, что мой план столкнется с единой оппозицией большинства партий. Некоторые из них, по убеждению или из предосторожности, еще не решились выступить против де Голля. Другие, высказывая критику и предостережения, еще удерживаются от открытой борьбы. Даже коммунисты при всем изобилии мелких выпадов с их стороны остерегаются скрестить шпаги. Но очевидно, что в глобальной дискуссии, которая скоро разразится, раскол неизбежен. Под различными предлогами все партии на деле стремятся к тому, чтобы будущая конституция благословила режим, где властные структуры будут зависеть непосредственно и исключительно от них и где де Голлю или ему подобным не будет места, если только они не согласятся стать статистами. В этом плане уроки прошлого, существующая реальность, угроза будущего абсолютно ничего не меняют в их видении мира и в их требованиях.

Хотя Третья Республика постоянно находилась в состоянии полной неуравновешенности и закончила тем, что рухнула в пропасть, политические партии видят в этом удобную возможность сваливать вину на других, а вовсе не необходимость отказаться от своих прежних заблуждений. Хотя Франция не может воспрянуть без единения всего народа и без главенства признанной и прочной власти, эти принципы совершенно чужды их кругу. Для них, наоборот, речь идет о борьбе с конкурентами, возбуждении тех страстей и требований, в которых они находят поддержку, захвате власти не для того, чтобы служить стране в целом, но для осуществления своей частной программы во благо поддерживающей их группировке. Мысль о том, чтобы де Голль, преуспевший в объединении нации и руководстве ее спасением, продолжал оставаться во главе страны, их не устраивает. Да, они стараются расточать ему похвалы. Сегодня из привязанности, а завтра из предусмотрительности они допускают, что его уход потребует перемен. Они даже пытаются представить себе, на какой бы декоративный пост его можно было отодвинуть. Но никто из них не предусматривает того, чтобы управление делами оставалось долгое время в руках лица, одно присутствие которого было бы несовместимо с их представлениями о власти.

Однако, хотя я и не жду стихийной поддержки партий, мне кажется вполне ясным, что расположение ко мне страны и ее доверие, которое она до сих пор мне выказывает, выражаются достаточно ясно, чтобы «политики» были вынуждены идти с общим потоком. Мое дело спросить у француженок и французов их согласия на строительство того государства, каким, по-моему, оно должно быть. Если они ответят утвердительно, партиям придется согласиться с этим, и я приму участие в создании новой Республики. Если же нет, я не премину сделать свои выводы.

Но если я с самого начала рассчитывал, что решение в последней инстанции останется за народом, то тем не менее я ощущал сомнения и тревогу за то, каким будет исход. Под волнующими свидетельствами восторга, которыми меня осыпает народ, выражающими столько же отчаяния, сколько и искренних чувств, не кроется ли усталость, разочарование и раскол? Все эти огромные свершения, упорный труд для создания сильного государства, усилия, которые я предлагаю сделать, не превышают ли они его возможности и желания? А я, есть ли у меня достаточно способностей, умения, красноречия, необходимых, чтобы зажечь народ в то время, когда пропадет его энтузиазм? Однако каким бы ни был однажды ответ страны на вопрос, который ей будет задан, на мне лежит обязанность использовать всю данную мне власть, чтобы управлять ею.

По правде говоря, в первые дни после капитуляции Германки можно было подумать, что настанет новый подъем политического единения вокруг меня. На короткое время пресса рассыпалась в похвалах в мой адрес. На заседании Консультативной ассамблеи 15 мая единодушными овациями, пением «Марсельезы» и восторженными криками «Да здравствует де Голль!» была встречена речь, которую я произнес об уроках, какие следовало извлечь из войны. Виднейшие деятели Франции демонстративно осыпали меня знаками расположения, в частности, бывшие председатели Совета министров, которых немцы держали в заложниках и которые вернулись на родину. Первым шагом гг. Поля Рейно, Даладье и Сарро стал визит ко мне с уверениями в их преданной поддержке. Леон Блюм, как только он был освобожден, заявил: «Франция воскресает благодаря генералу де Голлю. Нам повезло, что у нас есть такой генерал де Голль. В застенках моей тюрьмы я всегда надеялся, что моя партия сможет оказать ему поддержку. Вся Франция доверяет ему. Его присутствие является для нашей страны незаменимой гарантией внутреннего согласия». Эдуар Эррио, освобожденный русскими и будучи проездом в Москве, выступил там по радио со следующими словами: «Я убежден, что страна объединилась вокруг Шарля де Голля, в чье распоряжение я отдаю себя безоговорочно». Но не у всех этих жестов и слов было будущее.

На деле в общественной жизни в тот момент доминировали политические пристрастия и предвыборные заботы. Пищей для них служило, во-первых, обновление муниципалитетов. Действительно, чтобы постепенно запустить в действие демократический аппарат, правительство приняло решение начать с муниципалитетов. Муниципальные советы, избранные в 1937, подверглись сначала незаконным вмешательствам режима Виши, а затем пострадали от потрясений освобождения. Сейчас же они возвращались к своему источнику — выборам путем голосования граждан. Хотя следовало учитывать многие обстоятельства на местах в обоих турах голосования 29 апреля и 13 мая, в целом основные претенденты уже определились. Те партии, что располагали сильной развитой структурой и кичливо называли себя «движениями» — коммунисты, социалисты, народные республиканцы, — завоевали много голосов и мест в ущерб различным направлениям умеренных и радикалов. Для баллотирования после первого тура объединились две категории марксистов. Наконец, все партии поставили на тех из своих кандидатов, которые приняли активное участие в борьбе с врагом; решение, которое, впрочем, избиратели охотно одобрили.

Политическая борьба поменяла распределение голосов, но не изменила природу ни одной из партий и не вызвала появления действительно нового течения в политической жизни страны. В целом, партии больше, чем когда-либо, склонялись к «фракционизму», стремясь к удовлетворению требований отдельных социальных групп, а не к единению во имя великого дела нации. В обстановке раздачи чрезмерных и почти невыполнимых обещаний коммунисты, естественно, задают тон и оказывают большое влияние. Кроме того, предвыборная кампания показала, что относительно будущей структуры государства у «политиков» имеются только две концепции. Радикалы и умеренные ратуют за возврат к конституции 1875. Прочие выражают желание получить «единственную и независимую ассамблею». Но, за исключением этих расхождений, все требуют, чтобы партии обладали, как и раньше, без ограничений доступом ко всем рычагам государственной власти. Любой наблюдатель может заключить, что завтра они этого добьются, несмотря на усилия де Голля. Если прав Клемансо, говоря, что «худшим страданием души является холод», то можно понять, что атмосфера, в которой мне придется работать долгие месяцы, с каждым днем будет становиться для меня все мучительнее.

Муниципальные выборы еще не закончились, когда во Францию стали возвращаться военнопленные, депортированные и угнанные на работы. Это огромное событие для страны, полное волнением, радостью и слезами! За несколько недель по всей Франции семьи приняли в свои объятия два с половиной миллиона своих детей, самых дорогих, поскольку больше всех познавших тяготы и беды войны. Это «великое возвращение» поставило перед правительством множество сложных проблем. Не так просто отправить во Францию, а затем доставить к своим домам так много народу. Тяжело накормить и хорошо их одеть в то время, как в стране ощущается страшная нехватка продовольствия и одежды. Трудно быстро вновь обеспечить их работой в стране, где промышленность только набирает обороты. Нелегко также разместить по больницам и окружить заботой массу больных и инвалидов. Но поскольку разгром Рейха освободил одним махом всех французов, содержавшихся в Германии, вопросы об их судьбе должны были решаться без промедления.

Эта широкая операция была подготовлена. Министерство по делам военнопленных, депортированных и беженцев, созданное в 1943 в Алжире, приложило все силы к подготовке этой операции, руководству ею и обеспечению оптимального ее проведения. Необходимо собрать людей на местах в Германии и организовать их переправку на родину. Это относительно несложно в зоне французской армии. Сложнее в американском и британском секторах. Очень сложно у русских, держащихся отстранение, крайне подозрительных, занимающихся в этот период переселением целых областей. Однако в короткий срок в Лейпциге было заключено соглашение по урегулированию сотрудничества между армиями союзников в вопросе о бывших военнопленных. Больших осложнений не возникло, кроме вопроса о молодых жителях Эльзаса и Лотарингии, насильно мобилизованных в вермахт, плененных советскими войсками и на данный момент смешанных с немцами в концентрационных лагерях для военнопленных по всей России. Наш посол, генерал Катру, и его военная миссия в Москве с трудом связались с ними, установили их личности и добивались их репатриации. Некоторых нашли позже. Некоторые не вернулись.

Однако 1 июня, то есть через три недели после начала операции, миллионный из освобожденных пленных пересек французскую границу. Месяцем позже большинство французских пленных Рейха вновь обрели родину. Принятые как можно лучше, пройдя медицинское обследование в госпиталях, получив денежное пособие, демобилизованные, они вновь заняли свое место в родной стране, лишенной всего, но нуждающейся как никогда в своих детях.

Несмотря на принятые меры, возвращение во Францию такой массы людей в короткий срок не могло проходить бесперебойно. Впрочем, иногда вернувшихся домой после столь долгого отсутствия ожидали горе и разочарование. Наконец, некоторые из тех, кто в окопах мечтал об обновленной родине, опечалены упадком духа и пассивностью, в которой пребывают большинство французов. Смягчить эту горечь требуют высшие интересы страны. Но любители политических торгов, наоборот, пытаются ее использовать. В этом состязании, разумеется, в первых рядах коммунисты.

Используя ситуацию, горечь и недовольство людей, они взяли под свое крыло «Национальное движение военнопленных», начавшее борьбу против министра Анри Френэ. Помимо оскорбительных выпадов, которые «Движение» публикует в газетах, и выступлений его ораторов на митингах, оно организовывает манифестации в местах сбора военнопленных и в госпиталях, где проходят обследование вновь прибывшие. Многолюдные церемонии, которые проводятся в честь освобожденных пленных и депортированных бойцов Сопротивления, дают «Движению» возможность использовать своих крикунов. В Париже собираются манифестации, проходящие по бульварам, по авеню Фош под окнами Министерства по делам военнопленных с криками: «Френэ! К стенке!» В их рядах идут люди, одетые по этому случаю в полосатую одежду мучеников концлагерей. Несомненно, репатриированные в большинстве своем не принимают никакого участия в этих скандальных шествиях. Но заводилы надеются, что правительство бросит силы против манифестантов и тем самым вызовет народное негодование или же под влиянием угроз пожертвует смешиваемым с грязью министром. Другие же политические фракции, присутствующие на этой ярмарке опасной демагогии, не оказывали правительству никакой поддержки.

Однако дело было быстро закрыто. Я собрал в своем кабинете руководителей «Движения». «То, что происходит, — сказал я им, — недопустимо. Я требую, чтобы этому был положен конец».

«Речь идет, — уверяют меня они, — о вспышке праведного гнева заключенных. Даже мы не можем этому помешать». Я ответил им: «Общественный порядок следует поддерживать. Или вы бессильны перед своими собственными людьми? В таком случае вам следует во время этого заседания написать мне заявление об уходе и объявить об этом. Если вы действительно лидеры, тогда вы дадите мне письменное обязательство, что все волнения сегодня же прекратятся. Если же до того, как вы выйдете отсюда, я не получу от вас письменное или устное обязательство или уведомление об отставке, вы будете арестованы в коридоре. Могу дать вам не больше трех минут, чтобы вы сделали свой выбор». Они отошли посовещаться к окну и тут же вернулись: «Мы все поняли. Решено! Мы можем гарантировать вам, что демонстрации прекратятся». Что и произошло в тот же день.

Дело заключенных показало, что власть остается сильной, пока она не поделена, а также то, что «политики» не намерены ее поддерживать. То же самое можно сказать по поводу финансово-экономических проблем, которые возникли с новой остротой летом после победы. Поскольку было установлено четкое время выполнения обязательства, а также оттого, что меры, которые следовало принять, задевали избирателей за живое, я решил, что партии предоставят в конце концов моему правительству возможность заниматься своими делами, а сами умоют руки. Так и произошло.

Речь шла о том, чтобы разом обеспечить финансами из неожиданных источников, противостоять инфляции и сдержать рост цен. Именно тогда встала вечная проблема, когда общественные расходы неизбежным образом возрастали, когда окончание военных действий вызвало среди населения всеобщую тенденцию к активному потреблению, а уровень производства был еще весьма низким. Действия, предпринятые накануне освобождения, позволили тогда избежать самого худшего. Сейчас следовало сделать новые усилия. Но, как бы то ни было, это привело к большим затруднениям и в ряде случаев к существенным потерям. Поскольку приближались всеобщие выборы, я мог отложить принятие решений на несколько недель, чтобы ответственность была поделена между членами будущей Национальной ассамблеи. Было достаточно прибегнуть к временным мерам. Но они стоили многого. Я решил не ждать дольше и целиком возложить на мое правительство ответственность за меры, необходимые для оздоровления страны.

Первой из них стал обмен банкнот. Процедура была нацелена прежде всего на то, чтобы узнать, какими сбережениями располагает каждый француз. Правительству уже была известна стоимость имущества, заключенного в недвижимости, ежегодном доходе, акциях, именных облигациях. Ему оставалось выяснить, как распределены среди держателей массы ценных бумаг, а именно банкноты и краткосрочные боны. Владельцы должны были представить и декларировать свои ценные бумаги. Франк за франком их заменяли на новые дензнаки. Сразу оказались недействительными купюры, не прошедшие через общественные кассы, прежде всего те, что были изъяты немцами, а также те, чьи владельцы предпочли потерять свою собственность, но не декларировать ее. С другой стороны, нередко владельцы крупных сумм задумывались о том, чтобы обратить их в боны, поскольку размер их состояний был отныне известен.

Все прошло очень хорошо в период с 4 по 15 июля под руководством Плевена. В экономической жизни это вызвало тяжелое потрясение, но не допускало замораживание активов, которое произошло в Бельгии. Бумажно-денежное обращение, достигавшее 580 миллиардов в конце мая, в июле составило всего лишь 444 миллиарда. При этом такое подробное изучение базы для налогообложения позволило правительству определить, как и в каком объеме можно собрать налоги, которые оно планировало собрать.

В ожидании, пока это произойдет, следовало помешать ценам чрезмерно вырасти. Правительство не приняло необычайно суровый проект, предложенный Мендес-Франсом, который выводил из обращения три четверти денежных знаков, устанавливал раз и навсегда стоимость продуктов питания и размеры дохода, короче говоря, пытался одним махом получить конечный результат, но рискуя при этом разрушить то, на чем основывалась жизнедеятельность страны. В любом случае невозможно было достигнуть стабильности, пока предложение на рынке не будет отвечать спросу, чего давно уже не было. Однако были средства помешать резким скачкам и наказать злоупотребления. Два постановления от 30 июня систематизировали все необходимое. Одно устанавливало процедуру, согласно которой власти останавливали или сдерживали рост цен. Другое регламентировало то, каким образом должны пресекаться различные нарушения. Эти постановления, незамедлительно примененные на практике, остались действительны и впоследствии. Они не отменены и по сей день.

Особой нашей заботой по управлению страной, которая едва оправилась, являлось намерение завершить бюджет 1945 и предусмотреть средства для выполнения бюджета 1946. Поскольку обновить заем, сделанный после освобождения, было невозможно, а увеличивать долг за короткий срок — опасно, мы решили прибегнуть к особому налогу. Постановление от 15 августа устанавливало т. н. налог солидарности, задачей которого было покрыть непредусмотренные расходы, вызванные возвращением заключенных, демобилизацией и отправкой на родину воинских частей, в частности, отправкой Экспедиционного корпуса в Индокитай, и первыми работами по реконструкции. Мы прикинули собрать средства на сумму до 80 миллиардов — сегодня это 900 миллиардов — и решили, что нам их предоставят собственники. А если не они, кто сможет это сделать? Разве, впрочем, не они в основном заинтересованы в сбалансированности финансовой системы, прежде всего потому, что они собирались участвовать в восстановлении порядка и поддержании социального мира? Проще говоря, постановлением предписывалось произвести взимание с унаследованного имущества, собрать налог с тех, кто разбогател во время войны, сделать взнос в общественные фонды, и все это называлось «особый налог в пользу национальной солидарности».

Согласно плану, Совещательное собрание должно было высказать свою точку зрения. Партии во время дебатов, проходивших 25 июля, не скупились на критику: от имени левых господа Филип, Мош, Дюкло и Рамет объявили, что государство не очень постаралось в области изымания частных капиталов; правые же, а именно господа Ланиэль и Дене, выразили недовольство, подчеркнув, что планируемый налог нанесет вред. Тем временем различные группы, догадавшись, таким образом, о приготовленной ловушке, не поддержали текст, проявив псевдосолидарность. Это, должно быть, было последним разом, когда Национальная ассамблея решилась поддержать правительство. Оппозиция повсюду открыто начала споры о конституционной проблеме.

Я хотел, чтобы кто-нибудь урегулировал печальное дело Петена, Лаваля, Дарнана, которое владело умами всех и не давало утихнуть страстям и тревогам. Не вмешиваясь никоим образом в расследование, проводимое Верховным судом, правительство дало ему знать о своем желании как можно скорее видеть, как процедура завершится. Судебные процессы проходили тогда открыто, начиная с дела Марешаля. Объявили, что это приведет к большим волнениям, в разных смыслах слова. Ничего не было. Вероятно, люди, участвовавшие в скучных заседаниях в качестве судей, присяжных, свидетелей и адвокатов, не всегда удовлетворяли свои желания и чаяния. Но проблемы не покинули стены Дворца правосудия. Наверно, публика с напряженным интересом следила за дебатами, о которых вкратце сообщали газеты. Но никогда не было, ни в каком смысле, волнений толпы. Все в глубине души считали необходимым вынесение правосудием вердикта, и для подавляющего большинства дело было решено.

Я разделял такой взгляд на вещи. В любом случае, то, что в обвинении мне казалось важным, в глазах многих имело меньшее значение. Для меня главной виной Петена и его правительства было то, что они во имя Франции заключили с врагом так называемое «перемирие». Разумеется, вдень, когда этот договор был подписан, сражение в метрополии было безоговорочно проиграно. Остановить битву между, чтобы положить конец замешательству, этот поступок, имеющий существенное военное значение, был оправдан. В компетенцию командования задействованных сил входило сделать все необходимое согласно приказу правительства, в противном случае командование было бы смещено. Вот здесь выиграл Алжир — хранитель французского суверенитета, — который защищали и оберегали на протяжении четырнадцати веков, сражаясь до самого конца, выполняя слово, данное союзникам, и требуя их поддержки. Но после выхода из войны империя осталась единой, флот обошелся без серьезных потерь, авиация большей частью не была задействована, войска в Африке и Леванте не потеряли ни одного солдата. Все эти силы, в том числе и сама Франция, могли быть переброшены в другое место. Сверх того, все государство было передано в распоряжение Рейха, все это заслуживало осуждения, чтобы Франция могла быть избавлена от позора. Сотрудничество с оккупантами, война, развязанная в Дакаре, Габоне, Сирии, Мадагаскаре, Алжире, Марокко, Тунисе против «Свободной Франции» либо против союзников, борьба с движением Сопротивления, проводившаяся в союзе с немецкой полицией и войсками, выдача Гитлеру французских политических заключенных, евреев и иностранных беженцев, оказание помощи врагу в виде предоставления рабочей силы, сырья и готовой продукции, проведение пропаганды, поставка боевой техники — вот в чем было виновно правительство Виши.

Еще мне было неприятно видеть происходящее в Верховном суде, многие парламентарии и газеты в основном обходили молчанием «перемирие», а вместо этого пространно разглагольствовали о второстепенных фактах. Опять выводили они на обозрение то, что подходило для политической борьбы, а не то, что говорило о борьбе страны с внешним врагом. Слишком часто начинались бурные дебаты по поводу процесса над партизанами, несколько раз даже имело место сведение счетов, в то время как само дело обсуждалось только с точки зрения обороны страны и национальной независимости. Прошлые заговоры кагуляров, разгон парламента после отказа его от власти, процесс Риома, обещание, которое требовали от судей и чиновников, рабочий устав, антисемитские действия, преследование коммунистов, исход судьбы партий и синдикатов, кампании, предпринятые Моррасом, Энриота, Люшаром, Деа, Дорио и другими до и во время войны. Это было предметом толков и пересудов в гораздо большей степени, нежели капитуляция, разрыв с нашими союзниками и сотрудничество с оккупантами.

Филипп Петен во время процесса замкнулся в молчании. Принимая во внимание его возраст и слабое состояние здоровья, а также то, что большая часть дела была не доказана, такое отношение с его стороны показалось мне проявлением благоразумия. Своим молчанием он спасал свою воинскую честь, которую заслужил своими значительными заслугами в прошлом. Упомянутые факты, представленные свидетельства, обвинительная речь и прения представили его дело как драму старого человека, которого безжалостные годы лишили сил руководить людьми и событиями. Пребывавший в иллюзии, что служит общественному благу, видимыми стойкостью и хитростью маршал легко стал жертвой интриг предателей и злоумышленников. Суд вынес смертный приговор и одновременно выразил пожелание, чтобы приговор не был приведен в исполнение. Я тем временем решил в любом случае подписать помилование. С другой стороны, я предпринял все возможные меры, чтобы избавить маршала от оскорблений, которые он рисковал на себя навлечь. Как только 15 августа решение было вынесено, он был самолетом переправлен в Портале. Позднее он прибыл на остров Йо. Я намеревался сделать так, что после пребывания двух лет в тюремной камере он закончит свою жизнь у себя на родине, уединившись неподалеку от Антибов. В свою очередь перед судьями предстал Пьер Лаваль. Сразу после капитуляции Рейха немецкий самолет доставил его в Испанию, где он рассчитывал найти убежище. Но генерал Франко арестовал его и переправил воздушным рейсом на территорию Германии. Может быть, беглец надеялся на помощь со стороны Соединенных Штатов? Тщетно! Американская армия передала его французским властям. В октябре дело главы правительства Виши рассматривалось в Верховном суде. Лаваль попытался сначала представить свою деятельность не как умышленное сотрудничество с Рейхом, но как маневр государственного деятеля, смирившегося с самым худшим и старающегося уменьшить размеры ущерба. Поскольку судьями были недавние или нынешние парламентарии, обвиняемый мог догадаться, что прения превратятся в политическую дискуссию, возникнут споры между знатоками своего дела по поводу различных теорий, что приведет к тому, что для него непременно будут найдены смягчающие обстоятельства. Однако эта тактика не годилась, чтобы воспользоваться ей перед трибуналом. Догадавшись об этом, Лаваль решил рискнуть и перед судьями вел себя вызывающе, что привело к тому, что с их стороны имел место ряд неподобающих высказываний. Тут же воспользовавшись в качестве предлога этим недостойным поведением, он отказался отныне являться в суд. Еще он пытался сделать что-нибудь, доказывающее, что в его процессе что-то не так и органам правосудия придется или начать новое рассмотрение, или же смягчить смертный приговор, который казался обвиняемому неизбежным и который был в конечном итоге вынесен. Не было ни пересмотра приговора, ни помилования. В последней попытке избежать казни приговоренный выпил яд. Но его поставили на ноги. Выхода из положения не было. Пьер Лаваль приободрился, твердым шагом прошел к столбу и храбро умер.

Несколькими днями раньше Жозеф Дарнан выслушал такой же приговор и, не дрогнув, принял смерть. Его процесс был коротким. Обвиняемый был признан виновным в достаточно многих преступлениях, совершенных режимом Виши во имя поддержания порядка. Бывший «генеральный секретарь» ссылался в свою защиту только на то, что находился под началом маршала. То, что составляло доктрину национал-социализма, несомненно, было присуще идеологии Дарнана, основывающейся на том, что окружающие от природы низки и подлы. Но, прежде всего, для этого решительного и властного человека коллаборационизм казался увлекательным приключением, которое само по себе оправдывало все дерзкие поступки, все средства были хороши. Он в этом обогнал других, в плохом смысле слова. Это доказывают подвиги, совершенные им в начале войны во главе т. н. франкских групп. А также то, что он, уже в форме немецкого офицера, обагренной кровью бойцов Сопротивления, передавал через меня просьбу вновь присоединиться к «Свободной Франции». Ничто не говорит о преступности режима, который заставил отвернуться от Родины людей, призванных служить ей, больше, чем поведение этого великого человека, сбившегося с пути. Приговор режиму Виши в лице его руководителей заставило Францию отвернуться от политики национального отречения. Опять нужно было, чтобы народ сознательно принял другой взгляд на вещи. За годы гнета именно вера во Францию, надежда на нее постепенно вели французов к Сопротивлению и освобождению. Снова работали те же силы для того, чтобы помешать разрушению и начать восстановление страны. Сегодня ничто другое не годится, когда речь идет о том, чтобы идти к могуществу и величию. Если бы в это настроение пришли массы, это, несомненно, повлияло бы на будущее Национальное собрание. Потому до самого дня выборов я делал все возможное, чтобы в стране возникли некое рвение действовать и вера в свою великую судьбу.

9 мая, накануне Дня Победы, я направился в Нотр-Дам послушать торжественный «Те Deum». Кардинал Суар провел меня, все официальные лица были там. Множество людей заполнили здание и окрестности. Между тем шум победы гремел под сводами, какой-то трепет, возникающий в толпе, шел к паперти, к набережным, к улицам Парижа, я ощущал на хорах, куда пришел, что меня переполняют те чувства, что будоражили наших отцов всякий раз, когда наша родина была увенчана славой. Невозможно было забыть ни о несчастьях, которые были равны нашим успехам, ни о препятствиях, даже сегодня возникающих перед народом, но в этом постоянстве было что-то, питающее отвагу. Четыре дня спустя праздник Жанны д'Арк породил чувство патриотического рвения. Впервые за пять лет стало возможным отметить праздник согласно национальным традициям… Тем временем, 24 мая, я обратился к французам с суровой речью. Я говорил им по радио о наших потерях, о нашем долге, о том, как много будет нам стоить «стать тем, чем мы хотим быть, то есть процветающим, сильным и объединенным чувством братства народом». Я отметил, как тяжело было восстанавливать Францию «в мире, где, конечно же, неуютно». Я объявил, что «наша способность работать и добиваться результатов, а также тот пример порядка в политической, социальной и моральной областях, который мы собираемся показать, есть условие нашей независимости и тем более нашего влияния. Потому что не бывает в смуте просветления и прогресса в суматохе». То есть следовало быть готовым к тому, что государство может предложить цены, договоры и зарплаты, которые могут вызвать недовольство и претензии. Такая суровость, впрочем, всегда связана с реформами. Я объявил, что «до конца года государство возьмет под свою власть добычу угля, производство электричества, распределение ссуд и все рычаги управления, которые помогут ей управлять совокупностью национальной деятельности. С другой стороны, новые действия по отношению к населению страны будут применены с одной и той же целью: восстановить наше могущество. Я сравнивал французов с моряками Христофора Колумба, увидевшими землю на горизонте в самый тяжелый момент отчаяния и усталости. И я воскликнул: «Смотрите! За горестями и неизвестностью сегодняшнего дня нам открывается грандиозное будущее!»

С тем же намерением немного воодушевить народ 10 июня я отправился в департаменты Ла-Манша и Орна, которые вместе с Кальвадосом пострадали больше других. В сопровождении Дотри я побывал в Сент-Ло, Кутансе, Вийдье-де-Пуэль, Мортене, Флерсе, Аржентане, Аленсоне, а также во многих поселках. Поток грустных свидетельств хлынул на нас из-под обломков. 18 июня весь Париж был на ногах, приветствуя войска, вернувшиеся из Германии, которые проходили по Елисейским полям: возглавляли их генералы Леклерк и Бетуар. Люди плакали от радости вместе со счастливыми солдатами, а де Голль в центре торжеств наблюдал за этим волшебным движением, рождавшимся из великого общего чувства победы. Я проезжал Овернь 30 июня и 1 июля, в ее суровых Клермон-Ферране, Риоме, Орияке, разбросанных тут и там деревнях я нашел ту же пылкость, что и в столице.

Приближался общенациональный референдум. Правительство планировало провести его в октябре. При этом я торопил с демонстрациями. Парижская демонстрация 14 июля, как и следовало, сопровождалась грандиозным военным парадом. Но на этот раз триумфальный марш проходил с запада на восток. Генерал Делаттр на аллее Винсенн представил мне воинские части, прибывшие из всех крупных подразделений нашей победоносной армии. Затем под восторженные крики прошли командиры и бойцы армии «Рейна и Дуная» с развевающимися флагами по улицам Трон, Ля-Насьён, по предместью Сен-Антуан, затем промаршировали передо мной на площади Бастилии.

На следующей неделе я отправился в Бретань, прихватив с собой Плеве и Танги-Прижена. Не описать прием, оказанный в Сен-Брие, Кемпере и Ваннах. Именно в Бресте, почти полностью разрушенном обстрелами, Лорьене, который надо было полностью восстанавливать, в Сен-Назере, стертом с лица земли, проявление патриотических чувств показалось самым трогательным.

Затем я отправился в Ла-Рошель, которая была освобождена без особых потерь. Пикардия и Фландрия, в свою очередь, продемонстрировали мне, что их вера в будущее даст им силы перенести все трудности. В Бове, после в Амьене, где я побывал 11 августа в сопровождении Дотри, Лакоста, Лоренса и Майера, все люди проявили дружный энтузиазм. Через Дол-лене, Сен-Пол и Брюе я добрался до Бетуна, где перед городской гостиницей меня ждали 50 тысяч шахтеров. С балкона я обратился к ним и ко всему народу. «Мы были, — говорил я, — одними из самых пострадавших, потому что были одними из наиболее уязвимых. Но мы вот-вот свершим грандиозное восстановление страны, и, со всей французской гордостью, объявляю, что мы идем огромными шагами к моменту, когда про нас скажут: «Они справились!» Здесь я привел цифры. В области угледобычи за те месяцы, что последовали после освобождения рудников, французские шахтеры добыли полтора миллиона тонн руды, а за последние четыре недели они добыли в два раза больше. Что касается электроэнергии, мы производили от 400 до 1350 миллионов киловатт в месяц, другими словами показатель был равен уровню 1938. Одновременно мы в три раза увеличили производство чугуна и стали, добычу алюминия, в десять раз увеличили добычу железа. Накануне освобождения мы производили в месяц 23 тысячи тонн цемента, в прошлом месяце произвели 120 тысяч тонн. В наших печах за тридцать дней мы обрабатывали 40 тысяч тонн извести, в настоящее время — 160 тысяч тонн. В месяц мы загружали 160 тысяч вагонов породы, теперь — 470 тысяч. По-моему, добавил я, притом, что в обязанности государства входит внимательно следить за показателями, я могу констатировать, что ни дня не минует без того, что происходит шаг вперед по сравнению с тем, что было накануне.

Дальше я отказался от всякой демагогии. «Когда речь заходит о ценах, размерах заработной платы, выборах, мы знаем, что никакое решение всех не удовлетворит. Тем не менее, мы идем своим путем. Мы откладываем на попозже подсчет своих бед и трудностей, своих печалей. Мы понимаем, что значит жить, то есть идти вперед. Мы это делали и делаем, мы старательны, сплочены, дисциплинированны, у нас почти нет — совсем нет — внутренних разногласий. Мы делали это и делаем, строим понемногу новое и разумное, почти не возвращаясь к старым порядкам, и не бросаемся в авантюры… За работу!»

Накануне, после визита в Берг, я посетил Дюнкерк. При виде доков, шлюзов, набережных, от которых остались одни руины да воронки, возникал вопрос, сможет ли этот крупный порт когда-нибудь ожить. Ответ взяла на себя огромная толпа народу, заполонившая площадь имени Жана Барта. На слова, с которыми я к ним обратился, мне ответили гневными криками, после чего сомнений не оставалось. Все вместе перед чудом сохранившейся статуей великого мореплавателя мы спели «Марсельезу», а потом «Жан Барт! Жан Барт!», отчего все беды обратились в бегство. Потом произошло нечто подобное в Кале. Если Сен-Пьер казался более-менее сохранившимся, то от порта почти ничего не осталось. Ничего не осталось от старых кварталов, за исключением старинной башни Гуэ и стен церкви Богоматери. Но жители Кале, собравшиеся перед городской гостиницей, где меня принимал мой шурин Жак Вендруа, мэр города, приветственными криками дали понять, что значит в их глазах будущее. В Булони нижний город был полностью в руинах и трауре, но это никоим образом не помешало населению продемонстрировать огромную веру в лучшее. Мнение простых моряков, рыбаков, докеров и рабочих судостроительных верфей высказал их представитель: «Это наш дом! Это наше море! Хотя еще далеко до того мига, когда все утрясется». Посреди всеобщей горячности рабочие, как всегда, были самыми взволнованными и непосредственными. Посещением Портеля, от которого остались одни руины, но решившего жить, закончилось это последнее путешествие.

Но хотя настроения масс показали, что они решили преодолеть разногласия, последовать за де Голлем по пути национального возрождения, поддержать его проект создания сильного государства, политики действовали совершенно иначе. Все решения и мнения моего правительства различные фракции теперь встречали критикой или злобными нападками. Со стороны «политиков» росло недоверие по отношению ко мне… За июнь партии сбросили маски. Следует сказать, что 3 июля на пресс-конференции я сам обозначил, в чем заключается проблема Учредительного собрания. «Возможны три решения. Вернуться к старым порядкам, избрать отдельно Палату представителей и Сенат, потом объединить их в Версале в Национальное собрание, которое внесет или не внесет поправки в Конституцию 1875. Или признать эту конституцию мертвой и произвести новые выборы в Учредительное собрание, которое поступит, как посчитает нужным. Или, наконец, спросить граждан страны, что они считают основой конституции, на что должны ориентироваться их представители». Я тогда еще не уточнял, каков был мой собственный выбор, но об этом можно было догадаться по намеку на возможный референдум. Этого было вполне достаточно, чтобы со всех сторон посыпались категорические возражения или по меньшей мере опасения.

Мой проект референдума имел тройную цель. Поскольку от системы 1875, разрушенной катастрофой 1940, ничего не осталось, мне казалось незаконным пытаться самому ее восстановить или же запретить ее восстановление. Ведь был свободный народ, который должен это решить. Хотя я нисколько не сомневался в том, каков будет их ответ, я спросил их, желают ли они восстановления Третьей Республики или создания новой. С другой стороны, я надеялся, что они проголосуют за отказ от старой конституции; новую должно было разработать собрание, созданное по результатам выборов. Но должно ли это собрание быть, образно говоря, всемогущим, только ли оно должно руководить национальными институтами, единолично располагая всеми правами так, что никто не сможет ему помешать или возразить? Нет! С помощью выборов можно будет сначала найти способ сохранения равновесия между полномочиями собрания и правительства, а затем разработать некую усовершенствованную конституцию, которая будет вынесена на всенародное голосование. Референдум, наконец, задуманный как первый и последний акт принятия конституции, давал мне возможность понять, что нужно французскому народу, и, воспользовавшись данным мне правом, принять решение, от которого будет зависеть судьба французов в течение нескольких поколений.

Моим намерением было, как предполагалось, сознательно вызвать осуждение всех партий. Политический отдел коммунистической партии 14 июня дал знать, «что принял решение начать предвыборную кампанию в свободное Учредительное собрание….что он выступает против проведения всенародного голосования, неважно закрытого или нет, под названием референдума…. а также против всякой конституции, утверждающей президентский режим». Всеобщая конфедерация труда не замедлила принять сходное решение. Социалисты, в свою очередь, 21 июня через свой руководящий комитет торжественно объявили о своем желании получить «Учредительное и Законодательное собрания», чьей деятельности никто не будет мешать. К тому же они заявили, «что будут решительно противостоять методу, противоречащему демократическим традициям, состоящему в том, чтобы обратиться к избирательному корпусу, дабы тот посредством референдума выразил свое мнение по поводу конституции, разработанной комиссиями в узком составе». Комитет союза социалистов и коммунистов на собрании 22 июня, руководящий комитет Народно-демократического движения через официальное сообщение от 24 июня, Демократический социалистический союз Сопротивления в свой юбилей 25 июня, Национальный совет Сопротивления, заседавший 29 июня, и Центральный комитет Лиги по правам человека резолюцией от 1 июля единодушно требовали «единого и независимого собрания» и заявляли протест против референдума.

Со своей стороны поклонники довоенной системы негодовали по поводу ее пересмотра. Начиная с 1940, когда они либо поддерживали режим Виши, либо находились в лагере Сопротивления, они работали на восстановление того, что существовало в недавнем прошлом. По их соображениям де Голль должен был просто назначать депутатов и соратников, достаточно профессиональных, чтобы выбирать сенаторов, пока парламент не будет восстановлен в своем предыдущем варианте. То, что страна осуждала порядки Третьей Республики, имея четкое представление о них, было для сторонников прошлого причиной больше этот вопрос не обсуждать. Различные группировки умеренных высказывались в пользу избрания Палаты представителей и Сената по модели прошлых лет. 18 июня исполнительный комитет партии радикальных социалистов потребовал «восстановления республиканских институтов, которые существовали до войны», и заявил, что «категорически против всенародного голосования и какого бы то ни было референдума».

Также политические фракции, чтобы разделить свои усилия по поводу создания единовластного собрания и возврата к режиму прошлых лет, принялись отвергать идеи, исходящие лично от меня. Перспектива прислушаться к мнению непосредственно всего народа казалась всем скандальной. Ничто не могло бы лучше показать, насколько превратное понимание сути демократии царило в умах всех этих партийцев. По их мнению, республика должна быть их собственностью, а народ существовал отдельно, и то только чтобы вверять им права и демонстрировать согласие с теми людьми, которых политики назначили. С другой стороны, первостепенная на мой взгляд задача — убедить народ в могуществе и эффективности власти — провалилась по сути своей. Государство было слабым, и поэтому политики пытались, мягко говоря, им завладеть без особых усилий, захватить неважно какими средствами его рычаги правления и влияние.

Не признаваясь самому себе, что происходившее в партиях могло привести к неудовлетворительной конституции, я все больше склонялся к мысли о референдуме. Но прежде чем скрещивать шпаги, я постарался заручиться поддержкой знающих людей, придерживающихся различных точек зрения и могущих повлиять на общественное мнение. Я обратился к президентам Леону Блюму, Эдуару Эррио и Луи Марину, которые, возможно, разбирались в том, что происходило в последние годы и сегодня.

Леон Блюм как раз был освобожден после длительного тюремного заключения, куда его отправило правительство Виши и оккупационная администрация. Он, как было мне прекрасно известно, сейчас больше, нежели когда-либо, склонялся к социализму. Но еще я знал, что во время испытаний им овладели сомнения насчет всеми признанных идей и политики, которую совсем недавно проводила его партия. В тюремной камере он подверг их пересмотру. Например, вопрос о власти предстал ему в новом свете. В своих размышлениях заключенного, опубликованных под названием «В человеческих масштабах», он отмечает: «Правительство парламентского толка не является единственной или даже совершенной формой демократии». Он указывает, что, по его мнению, самым лучшим является президентский режим: «Со своей стороны, — писал он, — я склоняюсь к системе, созданной по типу американской, основанной на разделении властей и их взаимном сдерживании». Как только ему вернули свободу, он тут же публично объявил о своем доверии мне. Для осуществления моего замысла реформировать республику я считал необходимым заручиться его поддержкой.

Мне следовало сменить тон. Леон Блюм весьма быстро взял себя в руки, благодаря тому, что его семья традиционно придерживалась социалистических взглядов. Во время нашей первой встречи он отказался войти в состав временного правительства в качестве государственного министра, ссылаясь на слабое здоровье, а также на желание целиком посвятить себя своей партии. 20 мая, то есть спустя 10 дней после его возвращения во Францию, он уже говорил на собрании секретарей социалистических объединений: «Ни у одного человека нет права на власть. Но у нас есть право на неблагодарность». В статьях, которые он ежедневно писал в «Популер» и которые благодаря глубине содержания и форме изложения имели большое влияние в политической среде, он придерживался идеи единого Учредительного собрания как высшей власти. По поводу референдума он не отвергал самого предложения, но говорил, что надо выдвинуть только вопрос о том, следует ли восстанавливать довоенный режим. По его мнению, менее важно было укрепить государство и увеличить эффективность его деятельности, нежели помешать восстановлению Сената прошлых лет, относительно которого он питал опасения личного характера. Не следовало, согласно Блюму, предлагать чего-либо, что будет противовесом власти Собрания. В том же ключе он рассматривал и «случай де Голля», как он это называл. По поводу моей персоны он не скупился на изъявления уважения, но в равной мере он выступал против моей власти и сурово протестовал против всех проектов назначения главы государства путем референдума. Короче говоря, он тоже вновь принял фундаментальное правило французского парламентского режима: «Чтобы никто не вылез из джунглей демократии!»

Незадолго до выборов я вызвал его к себе и сказал: «Мой вклад в дело защиты нации и общественного благополучия окончен. Страна одержала победу, теперь она свободна, в ней царит порядок. Она будет выражать свое мнение с полным на это правом. Чтобы я мог начать новый этап в ее истории, нужно, чтобы эти избранники высказались за это в среде политиков, ничего не должно происходить вопреки воле на то всех людей. Но настроения, царящие в партиях, заставляют меня усомниться, что завтра я смогу заниматься делами Франции так, как я считаю необходимым. В таком случае я планирую уйти в отставку. Если это случится, я предвижу, что именно вы возьмете на себя груз государственных дел, учитывая ваши доблесть и опыт, а также тот факт, что ваша партия будет самой многочисленной в будущем собрании, от нее и ее союзников будет зависеть принятие решений. Вы можете быть уверены, что я создам для этого подходящие условия».

Леон Блюм ничего не возразил насчет моей возможной отставки, чем дал мне понять, что охотно ее принимает. Но, говоря о проекте, о котором я ему напомнил, он заявил: «Этого я не желаю, поскольку я так долго подвергался нападкам и порицаниям со стороны некоторых, что отныне мне отвратительна сама идея прихода к власти! И потом, я для этого не гожусь, по той причине, что функция главы государства является, собственного говоря, весьма изнуряющей, и я был бы не в силах справиться с задачей». Я спросил его: «Если после моего ухода вам придется признать себя некомпетентным, кто, по-вашему, мог бы принять эстафету?» — «По-моему, только Гуэн!» — ответил он мне. И добавил, намекая на то, что недавно Черчилля сменил лидер лейбористов: «Именно Гуэн больше всего напоминает Эттли». Было очевидным, что Блюм рассматривает важнейшую национальную проблему исключительно с социалистической точки зрения. Я признался, что, думая об эксперименте, который страна собиралась поставить и чьей жертвой был он, я испытывал печаль.

Еще меньшего успеха я добился с Эдуаром Эррио. Вопреки изменчивому отношению с его стороны к Лавалю и Аветцу, когда накануне освобождения Парижа ему предложили вступить в Национальное собрание и сформировать правительство, с которым я не был связан, я от всей души поздравил этого ветерана дебатов, обычаев и наград Третьей Республики, этого поэта, вечно раздираемого противоречиями, этого патриота, которого несчастья Франции привели скорее к разочарованию и пассивности, нежели к решительным действиям, но вместе с тем храбро вынесшего все испытания, которым его подверг режим Виши и Гитлер. Во время первого визита, что он мне нанес, я вручил ему крест Почетного легиона, который он вернул Петену во время оккупации. В свою очередь, я просил его войти в состав моего правительства. Там он занимал бы пост государственного министра, отвечающего за отношения с ООН. Я думал, что он последует за мной, если я откровенно скажу ему о своих добрых намерениях. Но, напротив, он совершенно замкнулся в себе, занятый только своими обидами и насмешками, которым его подвергли.

В общем, Эррио с особым волнением констатировал крушение того, что было связано с ним самим. Он с горечью говорил о достаточно равнодушном приеме, который он встретил в Москве, что совсем не напоминало прежние времена. Он не скрывал свою досаду по поводу весьма умеренного энтузиазма, который продемонстрировали ему жители Лиона. Он был недоволен, попросив меня позволить ему поселиться в президентском дворце Палаты представителей, где в прошлом была его резиденция, поскольку я вынужден был ему отказать. Наконец, и более всего другого, достаточно несправедливый провал радикальной партии, с которой он себя связывал, жестоко его удручал. А что касалось государственных институтов, по его мнению, следовало вернуться к тем, к которым он привык.

Следовало как можно скорее провести выборы в Палату представителей и Сенат, которые назначат своих председателей, а те поведут в Елисейском дворце гибкую политику, а выполнять ее будут министры из взаимозаменяемых парламентариев! Все произошедшее и, в особенности, крушение режима, который был ему дорог, казалось ему ужасной случайностью, но уроков из этого он не извлек. Эдуар Эррио отверг мое предложение войти в состав правительства. Я обратился к нему с просьбой помочь мне в восстановлении Франции, на это он заявил мне, что посвятит себя восстановлению радикальной партии.

Луи Марен заметил мне, что его основная забота заключалась в возрождении партии сообразно тем идеям, которым он служил на протяжении всей своей политической карьеры. Пользуясь своим влиянием и проводя соответствующие действия, он собирал вокруг себя умеренных и готовился к предстоящим выборам. Этот пожилой человек раньше так старался выгнать немцев из страны, что высказывал мне свое безоговорочное одобрение. В настоящее время он возвращался к свободе вместе со мной. Он, очень опытный парламентарий, и раньше был до мозга костей предан парламентской жизни, он наслаждался суровыми и привлекательными волнениями и, по сути дела, приветствовал восстановление тех, которые были ему полезны. Вот поэтому мое намерение ограничить их полномочия он воспринял без особого восторга. Как Блюм и Эррио, он не согласился войти в состав временного правительства. Но в любом случае он старался меня заверить, что для проведения моей политики национальной безопасности он предоставил бы мне все средства, имеющиеся в его распоряжении.

Так как привлечь на свою сторону этих трех людей, которые смогли бы внести вклад в создание Четвертой Республики, мне не удалось, я столкнулся с конституционными дебатами в правительстве, организованном мной накануне освобождения Парижа. Тем временем, чтобы не одни и те же постоянно были мишенью для нападок, в конце мая я сместил Поля Рамадье с поста министра снабжения, поставив вместо него Кристиана Пино, который только что вышел из Бухенвальда, в Министерство юстиции ввел Тетжена, поскольку Франсуа де Ментон представлял Францию в судейской коллегии на Нюренбергском процессе. Немного позднее Огустин Лорен вышел из состава Министерства почты по причине слабого здоровья, и его пост я доверил Эжену Тома, вернувшемуся на родину. 9 июля я представил на рассмотрение совета проект постановления, разработанный при горячей поддержке Жюля Жанненэ.

Обсуждение было спокойным и тщательным. Поскольку большинство министров входили в состав тех или иных партий и все они заявили о своем осуждении, я дал им понять, что заранее принимаю все заявления об отставках, что мне подадут. Мне ничего не возразили. Совет единогласно принял текст постановления без изменений.

Выборы в собрание планировались в октябре. Народ должен быть решить путем референдума, должно ли собрание быть учредительным. Положительный или отрицательный ответ означал либо переход к Четвертой Республике, либо возврат к Третьей. В том случае, если собрание должно быть учредительным, вопрос о его полномочиях решался вторым вопросом, вынесенным на референдум. Либо страна принимает проект правительства, согласно которому срок работы собрания уменьшается до семи лет, ограничиваются его полномочия в законодательной и бюджетной областях, а также в области реформирования государственных структур и заключении международных договоров, оно не может выступать инициатором в установлении льгот, но имеет право избирать председателя правительства, мандат которого имеет те же сроки действия, что и у депутатов. Самое главное, что решение о вступлении в действие конституции принимается всенародным голосованием. Либо же, если народ откажется от этого предложения, и собрание будет полновластно во всех вопросах на протяжении всего времени функционирования. Положительный или отрицательный ответ определял, будет ли существовать равновесие между исполнительной и законодательной властями в «доконституционный» период.

На том же заседании совет решил, что окружные выборы пройдут в два тура в период с 23 по 30 сентября. В этом случае генеральные советы будут сформированы до референдума. Если, вопреки всем ожиданиям, на референдуме будет принято решение восстановить прежние институты, тогда можно будет ограниченным голосованием избрать Сенат, как это делалось раньше.

12 июля обращением по радио я ознакомил народ с вопросами, которые будут заданы, и тем, что я со своей стороны от них жду. Огласив список вопросов, вынесенных на референдум, я сказал: «А что касается моего мнения, я выражаю его такими словами: надеюсь, что все французские мужчины и женщины ответят «да!» на оба вопроса».

Здесь снова речь зашла об Учредительном собрании. Я предвидел оживленные прения, где шуму было бы много, а пользы мало. Так в конечном итоге и получилось. Делегаты выражали свое несогласие, можно сказать единодушное, с текстом правительства, но не могли выработать конструктивное предложение. Чтобы увеличить степень своего участия, делегаты не замедлили приравнять референдум де Голля к всенародному голосованию Бонапарта и Луи-Филиппа. Коммунисты и те члены собрания, кто был с ними связан, в лице господ Коньо, Дюкло, Кота и Купо, осуждали это «чудовище», но, чтобы противопоставить себя предыдущим ораторам, сделали вывод, что надо оставить Учредительному собранию все полномочия, особенно касающиеся институтов власти. Социалисты, народные республиканцы, представители Нового демократического союза Сопротивления, а также некоторые умеренные, возможно посчитав, что накануне выборов лучше не идти на разрыв со мной, заняли промежуточную позицию. Теперь эти фракции соглашались с проведением референдума, но, тем не менее, высказывали свое желание получить единое и не подотчетное никому собрание и отказывались признавать ограничения его полномочий.

Также Учредительное собрание имело три политических течения, из которых ни одно не могло объединить большинство. Не в силах прийти к одному мнению по поводу вчерашних институтов власти, не имея способа к ним вернуться, большинство единодушно потребовало абсолютного приоритета партий. С другой стороны, никто не хотел уступать позиций по вопросам первостепенной важности, к которым относились разделение, равновесие и эффективность ветвей власти.

Итак, именно в таких условиях я брал на себя произнесение речи в конце обсуждения. Как я полагал, это имело целью разъяснить им, что страна должна установить срок работы Учредительного собрания, определить полномочия и порядок отношений с исполнительной властью. Что касается определения данного срока, полномочий и порядка взаимоотношений, временное правительство должно было вынести эти вопросы на всенародное голосование. Но я пригласил делегатов присоединиться к нему, чтобы это сделать. Я подчеркивал, что когда многие делают вид, что устанавливают сходство между референдумом, который я собирался провести, и наполеоновским всенародным голосованием, они кривят душой. Притворяться, будто бояться, что я задушу Республику, которую я вытаскивал из ямы, было просто смехотворным. Хотя в 1940 партии и парламент предали ее, изменили ей, я, как говорится, «во имя ее поднял оружие и следовал ее законам». Теперь я делал все необходимое для того, чтобы в результате выборов появилось собрание, которому я передам свои полномочия, что почти не напоминало процедуру, организованную 2 декабря или 18 брюмера. Но следовало, чтобы завтра и в дальнейшем Республика имела правительство, которое будет таковым в полном смысле слова и не вернется к злополучным былым временам.

Настаивая на этой точке зрения, которая для меня была наиглавнейшей, я говорил: «Именно эта постоянная угроза давит на людей, которые несут груз государственных забот, это почти хроническое состояние кризиса, внутренние интриги в Совете министров, как следствие этого, могут стоить стране весьма и весьма дорого». Я напомнил, что «с 1875 по 1940 год у нас было сто два правительства, в то время как Великобритания насчитывает двадцать, а Америка четырнадцать». И в чем заключается внутренняя и внешняя неудовлетворительность кабинетов, сформированных в нашей стране в подобных условиях, по сравнению с министерствами, функционирующими за рубежом? Я вспомнил, что когда-то сказал мне Франклин Рузвельт: «Представьте себе, мне, президенту Соединенных Штатов, до этой войны иногда приходило на ум, что даже не помню имени председателя совета Франции!». «Завтра, вероятно, — уверенно говорил я, — он не только не вспомнит, есть ли какой-нибудь результат работы нашего государства, но и, заявляю категорически, не сможет понять, есть ли какое-либо будущее у французской демократии, если мы вернемся к старой системе». И добавил: «Во время беды, случившейся в 1940, отказ от власти Республики и приход режима Виши принесли народу так много горечи, вовлекли страну в эту безумную игру чужих интересов и при этом так плохо выполняли свои обязанности!»

Но эти соображения отличались от тех, что занимали умы партий. В совещательном собрании меня выслушали, и потом результаты голосования показали, что мои заботы не совпадали с их: 210 голосами против 19 собравшиеся отклонили весь проект правительства. Подавляющим большинством была отклонена поправка, требовавшая избрания Сената и одновременно возврата к довоенным институтам власти. Наконец, когда господа Венсен Ориоль и Клод Бурде отстаивали компромиссное предложение, по которому давалось согласие на референдум, но сильно урезался проект постановления правительства, их текст был отклонен 108 голосами против 101. Прения закончились, а совещательное собрание так и не пришло к четкому позитивному мнению.

Еще раз мне надо было вмешаться в вопросы власти. Совет министров выпустил 17 августа постановление, определявшее точные сроки референдума и выборов. По сравнению с изначальным текстом единственные поправки представляли собой уточнения, благодаря которым исключалась возможность правительственного кризиса во время работы Учредительного собрания. В результате, согласно этим поправкам, отменить действия правительства можно было только специальным голосованием при абсолютной поддержке большинства депутатов и после задержки исполнения как минимум на сорок восемь часов. Никаких изменений по двум самым важным пунктам сделано не было. Страна должна была сама определить судьбу Третьей Республики. Формально стоящий выше собрания носитель верховной власти народ должен был в конечном итоге решить вопрос об институтах власти.

В постановлении от 17 августа не только были сформулированы два вопроса, вынесенные на референдум, но и определялся порядок проведения выборов. Но в связи с этим последним пунктом четкие решения вызывали горячие протесты.

В политических фракциях присутствовали две противоположные и, на мой взгляд, одинаково неприемлемые точки зрения. Сторонники довоенных порядков считали, что необходимо вернуться к прежнему порядку проведения выборов, то есть к голосованию за одну кандидатуру от одного участка. Независимо от своих принципов и радикалы, и умеренные склонялись к мысли, что видные политические деятели, некогда ими избранные, в индивидуальном порядке должны обратиться к электорату в избирательных участках, как в довоенные годы. Напротив, коммунисты, социалисты и народные республиканцы рассчитывали набрать голоса, привлекая на свою сторону людей популярными программами, а не авторитетом известных политиков, требовали «единого» пропорционального представительства. Согласно их доктринам, можно добиться равенства удовлетворительного в количественном и моральном смысле, только если случится так, что каждая партия, выносящая на суд всей Франции единый список кандидатов, получит число мандатов, прямо пропорциональное общему числу голосов, набранных по стране. За неимением данной «совершенной системы», или, проще говоря, в связи с тем, что пропорциональное представительство варьируется во множестве округов, например, в департаментах, голоса, не дающие право на избрание депутата по данному участку, должны быть добавлены к результатам, полученным по всей стране. Благодаря этому каждая партия была бы уверена, что ее кандидаты, потерпевшие в провинции поражение, или вовсе там не представленные, все равно проходят в парламент. Короче говоря, заинтересованные сторонники той или иной партии своими голосами помогали обойти такие препятствия, как слишком маленький избирательный участок или слишком большое представительство. Я не одобрял аргументы ни того, ни другого лагеря.

Я не был сторонником того порядка выборов, который был принят в довоенные годы. Во-первых, я считал его достаточно несправедливым, принимая во внимание значительные различия в размерах избирательных округов. Раньше Бриансон, насчитывающий 7138 избирателей, Флорак, насчитывающий 7343 избирателя, и часть IV округа Парижа, где был 7731 избиратель, выбирали по одному депутату, равно как и Дюнкерк, Понтуаз и Нуази-ле-Сек, насчитывающие по 33840, 35199 и 37 180 избирателей соответственно. Чтобы внести равновесие в систему, следовало пройти территорию страны из конца в конец и срочно провести новое разделение на избирательные участки в атмосфере бесчисленных и отчаянных споров. Я отказался от проведения выборов по участкам, прежде всего, потому, что мы рисковали в итоге безоговорочно передать будущее нации под власть коммунистической партии.

Если выборы пройдут в один тур по аналогии с британскими законами, как того требовали многие, в большинстве округов несомненно победят коммунисты. Каждый округ должен был представить кандидатов от каждой «партии», то есть по меньшей мере одного социалиста, радикала, народного республиканца, умеренного и образцового бойца Сопротивления, не говоря уж о различных отщепенцах и всякого рода теоретиках. Принимая во внимание число голосов, которые собирались набрать по стране представители Третьего Интернационала, и будущие результаты муниципальных и окружных выборов, коммунисты чаще других набирали бы наибольшее число голосов и были бы избраны. А если бы выборы проходили в два тура, коммунисты и социалисты, сформировавшие коалицию, скорее всего, объединили бы голоса, обеспечив себе наибольшее количество шансов на победу, но тогда между двумя видами марксистов возникло бы соперничество на почве общих интересов на выборах. При всех раскладах, в Пале-Бурбон явилось бы большинство голосовавших, так хотели коммунисты. Эти последствия ускользали от внимания сторонников «старых порядков». Но я, поскольку был лично ответственен за судьбу Франции, на такой риск не пошел.

В равной мере я не одобрял идею «равного» пропорционального представительства. Вынести на рассмотрение в общей сложности 25 миллионов избирателей неподдающееся подсчету число листов для голосования, в каждом из которых содержалось более 600 имен, означало анонимность практически каждого баллотирующегося и исключение всякого личного общения между кандидатами и избирателями. Таким образом, невзирая на здравый смысл, традиции и общественные интересы, нужно было устроить так, чтобы различные регионы страны были лично представлены в собраниях людьми, которых они знают и которые дорожат связями со своим регионом. Кроме того, только главу государства должен избирать весь народ. Что касается разрешения на использование, согласно плану, каждой партией лишних голосов, набранных ими в округах, следовало установить два способа избрания депутатов: одних избирают в департаментах, других — некие, честно сказать, мифические сборщики голосов, за которых никто не голосовал. Я сильно возражал против этого.

Таким образом, временное правительство просто утвердило порядок голосования по списку и пропорциональное представительство в масштабах департамента. Самые густонаселенные департаменты снова подверглись разделу. От каждого участка выбиралось не более 9 и не менее 2 депутатов. В целом в собрание входили 522 депутата, выбранные в метрополии, и 64 представителя от колоний. Система выборов, утвержденная моим постановлением, продолжала действовать. Позднее партии внесли туда только одну малопорядочную поправку: возможность блокирования различных партий.

В тот момент все партии бурно протестовали против принятия определенного решения. Поскольку Учредительное собрание 3 августа было распущено, собралась «делегация левых», чьей целью была организация протеста. По инициативе Всеобщей конфедерации труда, насчитывающей до четырех миллионов членов, под руководством генерального секретаря Леона Жуо произошло объединение депутатов коммунистической, социалистической и радикальной партий, а также Лиги по правам человека. Хотя члены делегации никак не могли сами договориться между собой о порядке проведения выборов, они единодушно отвергли решения, принятые правительством, и условились устроить де Голлю демонстрацию, чтобы выразить свой протест. 1 сентября Жуо попросил меня принять его вместе с многочисленной делегацией.

Я испытывал по отношению к Жуо большое и сердечное уважение. Этот выдающийся профсоюзный деятель посвятил всю свою жизнь служению рабочему классу, свой ум и свою власть, которые были велики, он употребил на то, чтобы проложить рабочим дороги к благосостоянию и достойной жизни. Во время оккупации он незамедлительно ушел в оппозицию режиму Виши и продемонстрировал, что враг это для него в любом случае враг. Заключенный в тюрьму вишистами, а затем депортированный в Германию, теперь он встал во главе Конфедерации, насколько ему позволяли коммунисты, чье влияние росло. Я неоднократно обсуждал с ним социальные проблемы. Но на этот раз мои обязанности главы государства помешали мне его принять. По закону Всеобщая конфедерация труда была единственной организацией, «изучающей и защищающей экономические интересы» рабочих. Я менее чем когда-либо склонен был признать профсоюзы достаточно компетентными, чтобы решать вопросы политики и проблему выборов. В письме к Жуо я ответил, что не могу удовлетворить его просьбу об аудиенции. Позже, несмотря на негодование всех политических групп и газет, я не отступил от своего решения. Поэтому каждый счел за лучшее смириться. С позиций, зафиксированных в постановлении, партии решили выступить против референдума.

Избирательная кампания проходила весьма оживленно, не столько из-за конкуренции между кандидатами, сколько из-за страстей, бушующих вокруг вопросов референдума, которыми занимался де Голль. По правде говоря, ответ общественности на первый вопрос был мне известен заранее. Хотелось только знать, какая часть французов хочет новых порядков. По поводу второго вопроса в стране разгорелась ожесточенная борьба.

Коммунисты, которых во многих округах заменяли социалисты, при негласной поддержке радикалов и некоторых умеренных старались набрать большинство отрицательных ответов, чтобы обречь меня на неудачу. Французское подразделение Третьего Интернационала также открыто продемонстрировало, кто был для нее главным врагом. Что касается Народного республиканского движения, Демократического союза Сопротивления и многочисленных правых группировок, они собрали больше всех положительных ответов. А социалистическая партия официально вернулась к моей программе. Но она не только выступала против того, к чему не имела отношения, и вносила раскол в ряды военных, но и вообще оставляла вопросы референдума в тени и стремилась, прежде всего, выставить в выгодном свете свою программу, что у общественности особых восторгов не вызывало. В общем, предвыборная баталия, осуществляемая в основном с помощью плакатов, листовок и настенных надписей, делала ставку на получение либо положительного ответа, необходимого де Голлю, либо отрицательного ответа, как того требовали коммунисты. Стараясь воздерживаться от появления на собраниях или церемониях в течение трех недель, пока шла кампания, я постарался напомнить французам 17 октября, насколько многое зависело от итога выборов и что я по этому поводу думаю.

21 октября избирательные участки собрали бюллетени по итогам референдума и по итогам депутатских выборов. Из примерно 25 миллионов зарегистрированных избирателей проголосовало около 20 миллионов. Большую часть 5 миллионов не явившихся составляли женщины, не желавшие иметь дело с формальностями, к которым они не привыкли. После подсчета итогов выборов в метрополии и Северной Африке и выяснения нескольких спорных вопросов, было выбрано 160 коммунистов, 142 социалиста, 30 участников Сопротивления из Демократического союза социалистов, 152 народных республиканца, 29 радикальных социалистов и 66 умеренных.

При этом коммунистическая партия, хотя и получила четвертую часть поданных голосов, не пользовалась доверием значительной массы населения. Тем временем события, недавно имевшие место во Франции, давали ей исключительный шанс на успех. Катастрофа 1940, уклонение от исполнения государственных обязанностей многих руководящих элементов, движение Сопротивления, в котором она активно участвовала, беды населения в период оккупации, политические, экономические, социальные и нравственные потрясения, обрушившиеся на страну, победа в войне СССР, правонарушения, совершенные по отношению к нам западными демократами, представляли собой условия, способствующие ее успеху. Определенно, если партия не смогла воспользоваться таким случаем, это потому, что я оказался здесь, чтобы повсюду прославить Францию. Напротив, связывая ее с освобождением родины и ее возрождением, я давал им возможность влиться в общество. Теперь люди соглашались признать их влиятельной силой, но не давали им право на господство. Что выберет эта партия? Станет ли она передовым крылом французской демократии или изолированной группой? Ответ на этот вопрос будет зависеть и от того, что станет с Республикой, что она будет представлять собой? Сильная, гордая, объединенная чувством братства, она в конце концов справится с этим возмущением, но в слабую и бездеятельную Республику эта сила с легкостью внесет раскол и хаос.

Но хотели бы другие политические фракции объединиться вокруг меня, чтобы восстановить государственный порядок? Всенародное голосование доказало, что такова была воля народа. Более 96 % голосовавших ответили «да» на первый вопрос, что свидетельствовало об отвращении народа к бездеятельной власти и слабому политическому строю, в котором неудача превратилась в катастрофу. С другой стороны, народ выразил мне личное доверие: более 66 % проголосовали за мой проект, направленный против всесилия партий. Это подтверждалось еще и тем, что выборы проходили в условиях разногласий между политическими партиями, которые весьма нелестно высказывались на мой счет. Враждебность, которую продемонстрировали мне коммунисты, несомненно, стоила им многих голосов на выборах. Радикальные социалисты потерпели сокрушительное поражение потому, что они символизировали собой систему былых времен и требовали ее возвращения, и потому, что их лидеры противопоставляли себя Шарлю де Голлю. Эти ошибки создали для меня весьма благоприятную ситуацию, поскольку умеренные потеряли почти две трети голосов, которые принадлежали бы им при другом раскладе. Если социалисты, удивленные и разочарованные результатами, не вышли в первые ряды, пеняли мне на растущее отчуждение, хотя мы уже давно сильно разошлись по многим вопросам. Напротив, Республиканское народное движение, созданное совсем недавно, но заявившее в тот момент о своем «безоговорочном голлизме», обгоняло другие политические формирования по количеству полученных голосов.

Разумеется, после всенародного голосования большого скачка не произошло. Тем временем мне казалось, что страна одобряет мои действия, по меньшей мере, до ратификации новых государственных институтов. Тогда я находил важным, с исторической и политической точек зрения, чтобы все делалось в согласии со мной, принимая во внимание те события, которые я был вынужден олицетворять.

Но я вынужден был признать, что с этого этапа моей карьеры поддержка со стороны нации оказывалась мне все реже, становилась все ненадежней. Вот к чему стремились силы, которые в прошлом звали меня в бой; раскол между участниками Сопротивления стал свершившимся фактом. С другой стороны, народный энтузиазм, который мне так активно демонстрировали, теперь у меня отняли в самых разных смыслах этого слова. Обычно мне выражали глубокое доверие, отдавая свои голоса, теперь я получал слишком мало поддержки. Теперь их собирал не я, а партии. Отныне после выборов, и те, кому повезло, и те, кто потерпел поражение, совершенно не хотели следовать за мной. Далекий горизонт оставался покрытым тучами, там нельзя было распознать непосредственную угрозу. Франция восстановила свою целостность, свое место в мире, добилась гармонии, вернула свои заморские владения. Можно было кормиться некоторое время политическими играми тех, кто хотел распоряжаться страной, они считали, что «люди бури» уже сыграли свою роль и теперь должны освободить свое место им.

А я, прикинув свои возможности, четко определил свои дальнейшие действия. Мне пришло на ум жить и продолжать жить, как выдающаяся личность Республики, приведенной в порядок, сильной, враждебной по отношению к беспорядкам, которые в прошлом ввергли Францию в пропасть и могли ввернуть ее завтра. А что касается власти, я в любом случае выходил из игры, прежде чем меня смогут оттуда выгнать.

Глава седьмая

Уход

Пришел ноябрь. Уже два месяца как нет войны, пружины человеческих усилий ослабли, время великих деяний кануло в вечность. Все говорило за то, что восторжествуют прежние порядки, далекие от тех, в которых нуждалась страна. Я продолжал удерживать бразды правления, но, судя по всему, ненадолго. Однако перед Францией и французами у меня еще оставался долг: я был обязан покинуть политическую сцену морально безупречным.

Учредительное собрание открылось 6 ноября. Председательствовал Кюттоли, старейший из парламентариев, депутат от радикальной партии. Первое заседание носило формальный характер, но я счел своей обязанностью на нем присутствовать. Кое-кто высказывал пожелание, чтобы передача де Голлем полномочий главы правительства Республики в руки представительной власти происходила в более или менее торжественной обстановке. Но мысль о том, что мое появление в Бурбонском дворце вызовет бурную реакцию, настораживала всех — от временного президиума Учредительного собрания до чиновников протокольной службы. Процедура сдачи полномочий прошла, в итоге, обыденно, без лишнего шума.

Кюттоли, произнося речь, отдал должное Шарлю де Голлю, но не поскупился при этом на критику его политики. Похвала особых эмоций не вызвала, а критические выпады были встречены громкими аплодисментами левых, в то время как правые воздержались от всяких проявлений чувств. Затем старейшина зачитал мое заявление об отставке правительства, которая формально должна была последовать за избранием Учредительным собранием своего постоянного президиума. Это заявление также не вызвало сколько-нибудь заметного оживления. Что касалось меня, то я сидел внизу амфитеатра, представлявшего собой зал заседаний, и чувствовал на себе обращенные в мою сторону тяжелые взгляды шестисот парламентариев. Я почти физически ощущал груз повисшей в воздухе всеобщей неловкости.

Избрав на пост председателя Феликса Гуэна, Учредительное собрание должно было перейти к назначению председателя правительства. Я, естественно, воздержался от выдвижения своей кандидатуры и ни словом не обмолвился об имеющейся у меня на случай избрания программе. Если я буду востребован, берите меня таким, какой я есть, или никаким. Целую неделю между фракциями шли нелегкие переговоры. Я, между тем, возглавил 11 ноября церемонию на площади «Этуаль»: пятнадцать гробов, доставленных с полей битв, были размещены вокруг могилы Неизвестного солдата Первой мировой войны, как будто его собратья по оружию, погибшие в новой войне, пришли навестить своего товарища перед тем, как отбыть к месту последнего привала в каземат форта Мон-Валерьен. У подножия Триумфальной арки, выступив с небольшой речью, я призвал к единству и братству, чтобы «вылечить раненую Францию… и идти вперед одним путем, в одном строю, с одной песней на устах!». «Устремим в будущее, — говорил я, — взор великого народа, в груди которого бьется единое сердце!» Заполненная народом площадь, как всегда, устроила мне горячий прием. Но на лицах стоявших рядом со мной высших чиновников было написано, что радикальные перемены не за горами.

Однако два дня спустя Национальное собрание единогласно избрало меня Председателем правительства Французской Республики и провозгласило, что «Шарль де Голль имеет большие заслуги перед Родиной». Хотя этой публичной акции предшествовала целая неделя нелестного для меня пустословия, могло показаться, что она отражает сознательное намерение сплотиться вокруг моей персоны и поддержать мою политику. Так, например, думал Уинстон Черчилль, который в эти дни находился в Париже и был приглашен мною на обед. Узнав немного позднее о моем избрании, он прислал мне любезное письмо с горячими поздравлениями. Вспоминая высказывание Плутарха, сказавшего, что «неблагодарность к великим мужам — черта сильных народов», он написал: «Плутарх ошибся». Но я не сомневался, что голосование в Национальном собрании было реверансом в мою сторону за мои прошлые заслуги, а не гарантией на будущее.

Подтверждение пришло незамедлительно. Приступив 15 ноября к формированию правительства, я сразу же запутался в паутине интриг. Левые фракции, которым в Учредительном собрании принадлежало значительное большинство, выдвинули многочисленные требования. Радикалы дали мне знать, что со мною не пойдут. Если кто-то из них и давал согласие занять министерское кресло, то с неизменной оговоркой, что действует вопреки воле своей парламентской группы. Надменные и недоверчивые социалисты докапывались до сути моей программы, ставили многочисленные условия и заявили, что в любом случае они проголосуют только за тот состав кабинета, который поддержат и в котором будут представлены коммунисты. Сами же коммунисты, затеяв крупную игру, потребовали устами Мориса Тореза по крайней мере один из главных, по их мнению, портфелей: министра национальной обороны, министра внутренних дел или министра иностранных дел. Это был ключевой вопрос. Если я уступлю, то коммунисты, располагая одним из главных командных рычагов в государстве, получат, в случае возникновения беспорядков, средство прийти к власти. Если я откажу, я рискую потерять возможность сформировать правительство, и тогда ФКП, доказав, что она сильнее де Голля, станет хозяйкой положения.

Я решил резать по живому и вынудить коммунистов либо принять мои условия вхождения в правительство, либо остаться ни с чем. Я объявил Торезу, что ни одного из трех выше перечисленных министерств его партия не получит и что он может рассчитывать лишь на «экономические» портфели. Коммунисты обрушились на меня в прессе с яростной критикой, утверждая, что своим отказом предоставить им требуемое «я оскорбляю» память погибших на войне. Они назвали цифру в «75 тысяч расстрелянных коммунистов», которая была взята с потолка, так как, к счастью, число членов их партии, погибших от пуль карательных отрядов, было в пять раз меньшим. К тому же, французы, отдавшие свою жизнь, — в том числе и коммунисты, — погибали не за какую-либо из партий, а за Францию.

По этому случаю мне пришлось выслушать обеспокоенные укоры со стороны многих представителей левых сил, которые умоляли меня уступить во избежание фатального исхода. Представители сил, придерживавшихся других направлений, держались в стороне и помалкивали. Но мое решение было твердым. Я хотел добиться от Национального собрания поддержки моей линии, направленной против крайне левых марксистов. С этой целью я вручил 17 ноября председателю Учредительного собрания послание, сообщив ему, что, не имея возможности создать правительство национального единства, я возвращаю парламентариям полученный от них мандат. Затем на следующий день я выступил по радио и призвал народные массы в свидетели чрезмерных требований, которые пытались мне навязать пристрастные сторонники одной партии. Я заявил, что в силу вполне очевидных национальных и международных обстоятельств не позволю коммунистам верховодить нашей политикой, а такое может случиться, если я отдам им «дипломатию, которая выражает эту политику, армию, на которую опирается эта политика, и полицию, которая оберегает эту политику». При соблюдении выставленного мною условия я был готов сформировать правительство при поддержке тех, кто пожелает пойти за мной. В противном случае я тотчас же оставил бы власть и сделал бы это без всякого чувства горечи и обиды.

Должен сказать, что, как ни низки были сгустившиеся надо мной тучи, по едва уловимым изменениям в настроении обеспокоенных умов я чувствовал, что победа будет на моей стороне. Так и случилось. После дебатов, состоявшихся в мое отсутствие, Собрание вновь избрало меня председателем правительства всеми голосами, исключая голоса коммунистов. Правда, Андре Филипп, чувствуя себя не очень уверенно, попытался, от имени социалистов, объяснить, что его партия соглашается на мое избрание, ибо Палата дает мне «наказ» сформировать правительство с участием крайне левых. Эта оговорка никого не обманула. Было ясно, что коммунисты уже не могли диктовать свою волю. Кроме собственной группы, они не нашли поддержки ни у одного депутата и в ходе решающего голосования оказались в полной изоляции. В одно мгновение они лишились ореола, который в дальнейшем мог бы сослужить им службу в их недобрых делах.

Коммунисты тут же сделали соответствующие выводы. На следующий день ко мне явилась их делегация с заявлением о готовности войти в правительство без всяких условий с их стороны. Они заявили также, что я могу рассчитывать на их самую твердую поддержку. Не предаваясь иллюзиям относительно этого неожиданного раскаяния, я включил их в состав правительства, полагая, что хотя бы на время их пребывание под моим началом послужит делу социального мира, столь необходимого стране на данном этапе.

21 ноября правительство было сформировано. Четыре портфеля получили коммунисты — Бийу, Круаза, Поль и Тийон; четыре — социалисты: Мок, Танги-Прижан, Тома и Тиксье; четыре — народные республиканцы[118]: Бидо, Мишле, Прижан и Тетжен; два — участники Сопротивления из Демократического союза: Плевен и Сустель; министерские посты получили также радикал Жакоби и не принадлежавшие ни к какой партии и не являвшиеся депутатами Дотри и Мальро. Верхушку правительства составляли четыре государственных министра[119]: социалист Ориоль, народный республиканец Гэ, умеренный Жакино и коммунист Торез. Как было предусмотрено и объявлено, крайне левые марксисты получили лишь хозяйственные министерства: Национальной экономики, Труда, Производства и Военной промышленности.

23 ноября я произнес перед депутатами речь, в которой указал на серьезность положения в стране, на необходимость создания институтов, призванных обеспечить «ответственность, стабильность и авторитет исполнительной власти» и, наконец, на долг французов и их представителей в парламенте объединить усилия по переустройству Франции. Вновь, как и прежде, представительная власть одобрила мою программу единодушно. Кризис, продолжавшийся без всякой веской причины семнадцать дней, послужил лишь пищей для пустопорожних разговоров честолюбивых депутатов.

Несмотря на внешне достигнутое согласие, у меня не было ни малейших сомнений, что моя власть покоится на песке. Мне, правда, удалось принять на заседании правительства, а затем и провести через парламент закон о национализации Французского банка и четырех кредитных учреждений, а также создать Национальный совет по кредиту при министре финансов. Чуть позже был принят другой закон, определяющий условия перехода к государству производства и распределения газа и электричества. Я смог, наконец, открыть 15 декабря Национальную школу управления — ведущее учебное заведение, цель которого заключалась в том, чтобы обеспечить рациональную и унифицированную подготовку для государства высших кадров, ранее приходивших на службу из самых различных сфер общественной жизни. Правда, Школа — от идеи до ее воплощения в жизнь — была детищем моего советника Мишеля Дебрэ, открыла двери слушателям в атмосфере скептицизма, исходящего от чиновнического корпуса и парламентских кругов. Однако со временем предрассудки развеялись, и, с точки зрения подготовки административных кадров и понимания сути управленческой деятельности, она стала базовым институтом нового государства. Но как бы по иронии судьбы, питомник будущих государственных служащих Республики рождался в дни, когда действующие государственные служащие угрожали стране всеобщей забастовкой, поставив под вопрос правительственное единство и мой личный авторитет.

Бессмысленно отрицать, что уровень жизни персонала государственных учреждений, в силу свирепствовавшей инфляции, был крайне низок. Повышение жалованья чиновникам не успевало за ростом цен. Но удовлетворение требований, которые выдвигал профсоюз государственных служащих, неизбежно привело бы к развалу бюджета и краху денежной системы. Все это не было секретом для Совета министров, и мне пришлось заявить о своем твердом намерении удовлетворить требования, но, как предлагал Рене Плевен, лишь в пределах разумного, и запретить забастовку, грозя санкциями непослушным. В итоге на моих глазах внутри правительства стало нарастать недовольство. Некоторые из министров-социалистов, следуя указаниям своей партии, дали мне понять, что скорее покинут министерские посты, чем откажут профсоюзам в их требованиях и согласятся с наказанием чиновников и служащих, которые не выйдут на работу. Одновременно профсоюзные федерации собрали 15 декабря на «Зимнем велодроме» своих членов с тем, чтобы заклеймить «смехотворно низкие надбавки, предлагаемые правительством», и проголосовать за объявление всеобщей забастовки.

Необъяснимым для меня образом в момент, когда кризис казался неизбежным, разрешить его мне помогли коммунисты. На очередном заседании Совета министров Морис Торез вдруг заявил, что ни в коем случае нельзя поддаваться недопустимому давлению и что предложения, сделанные министром финансов и одобренные председателем правительства, должны быть утверждены после внесения в них незначительных изменений. Угроза развала кабинета сразу же скрылась за горизонтом. Во второй половине дня на «Зимнем велодроме», в то время как ораторы от профсоюзов, связанных с социалистической партией, призывали аудиторию прекратить работу и отвергнуть предложения правительства, представитель коммунистов взял слово и, ко всеобщему удивлению, обрушился на агитаторов. «Бастующий чиновник, — заявил он, — совершает преступление против Родины!» Затем, воспользовавшись замешательством, создавшимся после такого заявления представителя «партии трудового народа», он заставил присутствующих проголосовать, по крайней мере, за отсрочку забастовки. После этого для окончательного урегулирования вопроса оставалось совершить лишь кое-какие парламентские обряды.

18 декабря в Национальном собрании, в конце дебатов по этому вопросу, я заявил, что правительство не может пойти дальше тех уступок, на которые оно вынуждено было согласиться, полностью отдавая себе отчет в их недостаточности для облегчения положения государственных служащих. «Мы подошли к тому рубежу, — сказал я, — когда в финансово-экономическом плане мы либо все потеряем, либо все обретем». Я добавил также, обращаясь к депутатам: «Необходимо точно знать, располагает ли правительство в сегодняшнем его составе вашим доверием или не располагает. Необходимо также знать, сможет ли Национальное собрание или не сможет поставить общие интересы нации выше своих партийных забот». Принятое постановление было настолько неясным и беззубым, насколько меня это устраивало.

Но успех был эфемерным. В последующие несколько дней стало еще более очевидным, до какой степени власть генерала де Голля была шаткой в схватке с партиями и Национальным собранием.

Шло обсуждение бюджета на 1946. По чисто формальным соображениям, правительство хотело провести последнее голосование 1 января. И вот в этот день, когда, казалось, дебаты подходили к концу, социалисты неожиданно потребовали снизить расходы на национальную оборону на 20 %. Вне всякого сомнения, это столь неожиданное предложение, с указанием произвольно взятой суммы, немалые размеры которой уже не позволяли произвести в одночасье сокращение военной статьи бюджетных расходов, с одной стороны, относилось к разряду предвыборных демагогических приемов, а с другой стороны, было демонстрацией недоброжелательного ко мне отношения.

В этот новогодний день мне пришлось задержаться на улице Сен-Доминик из-за официальных визитов представителей дипломатического корпуса и городских властей. В это же время в Бурбонском дворце дебаты безнадежно затягивались. Следуя моим инструкциям, министр финансов Плевен, военный министр Мишле, министр вооружений Тийон и государственный министр Ориоль пытались, правда безуспешно, убедить парламентариев снять предложение социалистов с обсуждения. Левые депутаты — социалисты, коммунисты и более половины радикалов, то есть парламентское большинство, — были готовы голосовать в его поддержку. Однако, как бы желая доказать, что все дело в де Голле, Национальное собрание не завершало своей работы и ждало моего личного участия в дискуссии.

Я прибыл во второй половине дня. Не стесняясь моего присутствия, г-да Филип и Газье яростно нападали на меня, срывая аплодисменты своих социалистических коллег. Радикалы подсчитывали забитые в мои ворота мячи. Однако выступающие утверждали, что в их намерения не входит свержение правительства. Речь, по их мнению, шла лишь о том, чтобы заставить его подчиниться воле парламента. Народные республиканцы давали понять, что в данном вопросе не поддерживают развязанную против меня войну, а правые ограничивались выражением обеспокоенности. Но и те, и другие отказывались открыто выступить против моих противников. Что касалось коммунистов, то они, раздираемые, с одной стороны, непреодолимой тягой к демагогическим выпадам, а с другой, желанием не упустить тактических выгод момента, убеждали меня, что не согласны участвовать в организуемом против меня штурме, но если социалисты доведут дело до схватки, голоса свои они отдадут не мне.

В тот вечер я интуитивно понял, что, в сущности, все предрешено, что бессмысленно и даже недостойно делать вид, что управляешь страной, когда воспрянувшие духом партии вновь пустились в прежние игры. Иными словами, теперь мне надо было подумать о том, как оформить уход.

В двух недолгих выступлениях я дал понять депутатам, насколько смешны их попытки навязать мне свою волю и с каким легкомыслием народные избранники замахиваются на бюджет национальной обороны исключительно ради небескорыстной демонстрации своих партийных пристрастий. Затем, перейдя к сути дела, я заявил, что сегодняшняя дискуссия поднимает проблему будущего государственного устройства. Если правительство со знанием дела берет на себя ответственность в столь важной области, то мыслимо ли, чтобы парламент пытался вынудить его отречься от проделанной работы и покрыть себя позором? Или, может быть, парламент занял теперь место исполнительной власти? Что касалось меня, то я на это пойти не мог. Если запрошенные кредиты не будут утверждены в этот же вечер, правительство тотчас же сложит с себя полномочия. «Скажу вам еще несколько слов, — продолжал я. — Эти слова относятся уже не к сегодняшнему, а к завтрашнему дню. То, что нас разделяет, это общая концепция правительства и его взаимоотношений с национальной представительной властью. Мы приступили к переустройству Республики. После меня вы продолжите эту работу. Скажу вам по совести, — и, можете не сомневаться, я выступаю в этом помещении последний раз, — что если вы будете действовать, забыв о последних пятидесяти годах нашей политической истории, если вы не признаете абсолютной необходимости уважать авторитет, достоинство и ответственность правительства, вы окажетесь — я предрекаю вам это — в ситуации, которая заставит вас рано или поздно горько пожалеть об избранном вами пути».

Злопыхатели молчали, как бы доказывая своим молчанием, что их прежняя позиция была лишь переплетением уловок и ухищрений. В постановлении, почти единогласно принятом Собранием, мне не было выставлено никаких условий. После этого бюджет был принят без всяких загвоздок. Но если я и не потерпел поражение, сам факт его близости произвел глубокое впечатление. Еще бы! Парламентское большинство позволило себе безнаказанно осыпать ударами мое правительство на всем протяжении длительных дебатов, носивших характер угрожающих окриков. Впредь такое вполне могло произойти по любому поводу. Ни у кого не оставалось сомнений, что если де Голль готов терпеть подобные выходки в свой адрес ради сохранения власти, его авторитет будет стремительно катиться вниз до того дня, когда всесильные партии либо покончат с ним, либо подыщут ему пустой, декоративный пост. Такой сценарий не входил в мои расчеты. Покидая вечером 1 января Бурбонский дворец, для себя я уже твердо решил покинуть пост премьер-министра. Оставалось выбрать дату, причем выбрать самому, без чьей-либо помощи.

Во всяком случае, это должно было произойти до конца месяца. Вот-вот ожидалось начало обсуждения проекта Конституции, и, оставаясь в рамках нового, нарождающегося режима, я не имел никакой надежды на торжество дорогих мне идей, ни даже возможности их отстаивать. Конституционная комиссия, созданная Учредительным собранием, готовилась представить проект, который шел вразрез с моими представлениями о том, в чем нуждалась страна. В проекте Конституции предусматривалась абсолютная власть единого и суверенного Национального собрания, правительству отводилась роль не более чем исполнителя воли депутатов, а избираемый парламентом председатель Совета министров мог сформировать правительство лишь при условии, что после тщательного анализа изложенных им направлений своей деятельности и правительственной программы он получит одобрение народных избранников и возьмет на себя обязательства, которые заранее свяжут его по рукам и ногам. Что касалось должности президента Республики, то чаша весов, не без колебаний, склонялась к тому мнению, что хотя президент все-таки и нужен, он не должен играть политической роли, иметь доступ к рычагам государственной власти, а обязан лишь выполнять безобидные представительские функции. Вне всякого сомнения, этот пост был уготован заправилами политической игры генералу де Голлю. Кстати, по этому вопросу ни парламентская комиссия, ни партии не поддерживали со мной никакой связи. Как-то, желая поинтересоваться ходом дел в Конституционной комиссии парламента, я пригласил к себе ее докладчика г-на Франсуа де Ментона и услышал в ответ, что, по мнению Учредительного собрания и Комиссии, «мне не следует вмешиваться в ее работу, так как я не являюсь членом Учредительного собрания». Все говорило о том, что продолжать поиски общего языка с политическими партиями в столь важном вопросе, как, впрочем, и в других, значило заранее признать свое бессилие и обречь себя на публичные оскорбления.

Быстро надвигающийся конец власти Шарля де Голля не остался незамеченным в правительственных кругах других стран. В результате наше укрепившееся было положение на международной арене вновь пошатнулось. Уже в начале декабря Париж из сообщений печати узнал о готовящемся на 15 декабря совещании министров иностранных дел США, Англии и России, созываемом «с целью переговоров по ряду вопросов, представляющих особый интерес для трех стран». Вновь возвращались времена изоляции Франции, после того как конференция в Лондоне, учреждение четырехстороннего управления в Германии и Австрии, занятие Францией места постоянного члена Совета Безопасности и участие в церемонии подписания акта капитуляции Японии, казалось, положили этому конец.

Правда, предметом обсуждения на совещании «тройки» была подготовка мирных договоров с Болгарией, Румынией, Венгрией и Финляндией, и Лондон, Москва и Вашингтон оправдывали отсутствие Франции тем, что официально Франция не принимала участия в войне против этих четырех стран, ибо военные действия против сателлитов Германии начались во времена вишистского режима. На деле же речь для участников Ялтинской и Потсдамской конференций шла о проведении в жизнь тех решений, которые были в свое время приняты без нас в отношении этих несчастных стран, то есть о передаче их судьбы в руки Советской России. На уведомление, полученное от наших союзников 28 декабря относительно результатов трехстороннего совещания, мы ответили 3 января, указав, что нас достигнутые соглашения ни к чему не обязывают, тем более что у Франции в этих странах имеются свои, и очень существенные, интересы, которые не были приняты во внимание. Уклончивый ответ на нашу ноту свидетельствовал о том, что три державы просто рассчитывали обвести нас вокруг пальца, надеясь на скорые изменения в нашей внутренней жизни.

Та же участь ожидала окончательное урегулирование болезненного ближневосточного вопроса. После майского кризиса в соответствии с моими директивами франко-британские отношения были заморожены. В Сирии и Ливане наши слабые силы и крупные доставленные туда английские соединения оставались на занятых ранее позициях; политиканство местных руководителей продолжало провоцировать беспорядки; правительства Дамаска и Бейрута рассылали многочисленные ноты и послания с требованием вывода всех иностранных войск; соседние арабские государства — Египет, Ирак, Трансиордания, Палестина — дружно вторили «своим угнетаемым братьям», прекрасно приспособившись при этом к британской опеке и оккупации.

Так обстояли дела, когда в начале декабря мне был представлен проект соглашения, подготовленный английским правительством и нашим посольством в Лондоне. Судя по тексту проекта, французам и англичанам надлежало одновременно покинуть сирийскую территорию, причем французам предлагалось сконцентрироваться в Ливане, но ничего конкретного не требовалось от англичан. Для нас это не имело существенного значения, поскольку большинство французских войск уже было расквартировано на ливанской земле. Но англичане считали, что этим соглашением они делают нам значительные уступки: во-первых, они выводят свои войска из Сирии одновременно с нами; во-вторых, они уходят из Ливана, в то время как мы там остаемся; в-третьих, они-де признают за нами право сохранить в Ливане наше военное присутствие до тех пор, пока набирающая силу Организация Объединенных Наций не освободит нас от наших обязательств по мандату, полученному от Лиги Наций. Зная, на какие проделки способно Министерство иностранных дел Великобритании, и видя, какое угнетающее бессилие проявляет наша дипломатия в отношениях с Великобританией, я сразу же усомнился в добропорядочности представленного мне проекта. Но поскольку Кэ-д'Орсэ в Париже и наше посольство в Лондоне заверили меня в безосновательности моих подозрений, я дал добро на заключение соглашения. 13 декабря г-да Бевин и Массигли подписали в Уайтхолле два документа: о передислокации войск и о совместных консультациях по предотвращению инцидентов на Востоке.

Вскоре, однако, стало очевидным, что наша дипломатия и английская по-разному толкуют подписанные документы. Генерал Лармина, посланный в Бейрут для урегулирования с командующим 9-й английской армией генералом Пиллоу деталей согласованных обеими сторонами военных мер, при первой же встрече убедился в существенном расхождении инструкций, полученных им и его коллегой. Англичане признавали, что Сирию покидают все войска, но при этом наши части — 7 тыс. человек — и английские соединения — 35 тыс. человек — перебираются в Ливан, который британцы не покинут, пока не покинем его мы. Короче говоря, суть «соглашения» сводилась к тому, что Франция уходит со Среднего Востока, поскольку пароходы с нашими войсками могли следовать из Бейрута лишь в Алжир, Бизерту или Марсель, в то время как Британия перебазирует свои силы в Каир, Багдад, Амман и Иерусалим, то есть становится хозяйкой здешних мест.

Я сразу же дал задний ход и отозвал генерала Лармина. Но в своих усилиях по принятию необходимых в данном случае дипломатических мер, в попытках урегулировать это странное недоразумение вплоть до денонсации соглашения я натолкнулся у себя дома на стену непонимания. Англичане же, не желая ни при каких обстоятельствах выпустить из рук уже ухваченный ими кусок, готовы были терпеливо дожидаться моего ухода, чтобы довести начатую игру до конца. Должен сказать, что очевидная утрата мною такого важного рычага воздействия, как внешнеполитическое ведомство, в столь серьезном и далеко не безразличном для меня деле окончательно переполнила и без того временами переливавшую через край чашу моего терпения.

Но прежде чем произнести решающее слово, я счел необходимым собраться с мыслями. Я уехал на несколько дней на мыс Антиб в курортное местечко Еден-Рок. Впервые за семь лет мне представился случай отдохнуть. Я хотел убедить самого себя и других, что мой уход из правительства — не результат затмения, вызванного вспышкой гнева, или депрессии, порожденной усталостью. Бродя по берегу моря, я размышлял над тем, как лучше обставить свой уход. Я должен был уйти молча, никого ни в чем не упрекая ни на публике, ни в частных беседах, не соглашаясь ни на какие должности, ни на какие почетные звания, ни на уход на пенсию и не объявляя о своих будущих планах. Более чем когда-либо мне требовалось быть выше преходящих обстоятельств.

Проведя на юге неделю, я вернулся в Париж 14 января, в понедельник. Отставка была мною намечена на воскресенье. В течение всей недели я занимался законами и постановлениями, тексты которых накопились в мое отсутствие и требовали срочной подписи. Кое-кому из министров, в частности министрам внутренних дел, юстиции и обороны, об отставке я сообщил заранее, как, впрочем, и комиссарам Республики, которых специально пригласил к себе. Я не хотел, чтобы лица, отвечающие за общественный порядок на правительственном и местном уровне, были застигнуты моим решением врасплох.

Мне довелось еще раз, до моего ухода, убедиться в отношении ко мне парламентской братии. Г-н Эррио, хорошо знавший о настроениях парламентариев, счел момент вполне подходящим, чтобы свести со мной счеты. Он взял слово в Национальном собрании 16 января. Несколькими днями ранее было опубликовано постановление об утверждении наград, присвоенных три года тому назад в Африке генералом Жиро нескольким солдатам, матросам и летчикам, погибшим или ставшим инвалидами в ходе печально известных боев, начатых по приказу Дарлана, против американцев. Я не хотел стирать из людской памяти свидетельства трагических времен. Потрясая списком награжденных, опубликованном в «Журналь Оффисьель», председатель радикальной партии упрекал меня «в отправлении собственного пристрастного правосудия» и называл эти награждения оскорблением в адрес наших союзников и прославлением позорящего страну сражения. Выступление Эррио прерывалось аплодисментами и поддерживалось насмешливыми репликами многих депутатов.

Эта выходка, тем более по такому трагическому поводу, была мне крайне неприятна, а ее одобрение Национальным собранием, многие члены которого некогда откликнулись на мой призыв встать на защиту Родины, отдалось во мне болью и вызвало отвращение. Я ответил Эдуару Эррио, что сегодня речь уже не может идти о том, чтобы вынимать из гробов или срывать с груди инвалидов ордена, которые им были вручены три года назад за выполнение приказов своих начальников, даже если эти начальники действовали неправильно. Затем, не опускаясь до уровня своего оппонента, который позволил себе накануне освобождения Парижа вести переговоры и обедать за одним столом с Лавалем и Абецом, я добавил, что если кому и судить об этих награждениях, то это мне, ибо «я никогда не разговаривал ни с правителями Виши, ни с врагами иначе, как на языке пушек». Спора, в который меня пытался втянуть Эррио, не получилось. Но я еще раз мог убедиться, насколько партийная пристрастность и политическое злопыхательство калечат души. 19 января я пригласил всех министров явиться ко мне, на улицу Сен-Доминик, утром 20 января. Пришли все, кроме Ориоля и Бидо, пребывавших в Лондоне, и Сустеля, находившегося в Габоне. Я вошел в зал Рыцарских доспехов, всем пожал руку и, не приглашая сесть, произнес всего несколько слов: «В страну вновь вернулся монопольный режим партий. Я не могу этого одобрить. Но я не могу этому и помешать, разве что силой, установив диктатуру, которая мне претит и которая ни к чему хорошему не приведет. Поэтому я должен уйти. Сегодня же я отправлю письмо председателю Национального собрания, известив его об отставке правительства. Я искренне благодарю каждого из вас за оказанную мне в работе помощь и прошу вас оставаться на своих местах для выполнения текущей работы до назначения ваших преемников». На лицах министров я прочитал скорее грусть, чем удивление. Никто не произнес ни слова. Никто не попросил меня отказаться от принятого решения и не выразил по его поводу сожаления. Я распрощался и отправился домой, в свою обитель на шоссе «Тренировочное поле».

Мне рассказали, что после моего ухода министры на какое-то время остались наедине. Как утверждают, Морис Торез сказал: «В этом уходе есть что-то величественное!» Жюль Мок прокомментировал мой уход по своему: «Эта отставка — дело несомненно серьезное! Но нет худа без добра. Личность Генерала подавляла Собрание. Теперь оно сможет проявить себя без помех». В голосе Плевена звучали горечь и беспокойство; коллегам, партии которых мешали моей работе, он бросил упрек: «Вот к чему привела деятельность ваших фракций!» Г-да Гэ и Тетжен заявили: «На нас ложится тяжелая ответственность наследников де Голля. Наше движение постарается быть на высоте положения». На что г-н Торез воскликнул: «Помилуйте! От Вас и при Генерале-то не было никакого толку! На что вы годитесь без него?»

В письме председателю Национального собрания я не позволил себе никакой полемики. Если я остался «во главе правительства после 13 ноября 1945, — писал я, — то только ради необходимости обеспечить преемственность перехода…». Сегодня партии в состоянии «сами заниматься своими делами». Я не стал напоминать, в каком состоянии находилась нация, когда «я взял на себя груз ответственности, чтобы привести ее к освобождению, победе и независимости». Но я обратил внимание на факты: «Сегодня, пройдя через тяжелые испытания, Франция не находится в угрожающем положении. Конечно, тягот и невзгод еще немало, как немало и серьезных проблем. Но, в целом, жизнь французов налаживается. Хозяйственная деятельность возрождается. Мы сохранили свою территорию. Мы вернулись в Индокитай. Общественный порядок не нарушается. Во внешних делах, несмотря на еще существующие причины для беспокойства, нашей независимости ничто не угрожает. Мы стоим на Рейне. Мы заняли место в первых рядах всемирной организации, и ни где-нибудь, а в Париже должен собраться весной первый конгресс мира». Наконец, я выразил «искреннее пожелание успехов будущему правительству». Ответ Феликса Гуэна был выдержан в корректных тонах.

Но если у меня на душе было спокойно, в политических кругах царило иное настроение. Вчера их беспокоило мое присутствие, сегодня их волновало мое отсутствие. Ходили слухи, что я готовлю государственный переворот. Как будто мой добровольный уход был недостаточным доказательством абсурдности подобных опасений. Кое-кто, не опускаясь до такого рода нелепиц, решил, тем не менее, проявить бдительность. Венсан Ориоль, например, срочно покинул Лондон, подхлестываемый мыслью, что я пожелаю выступить по радио в надежде вызвать гнев народа и заручиться его поддержкой. Вечером 20 января он направил мне письмо, предупреждая, что, поступая таким образом, «я приведу страну к расколу к выгоде и удовлетворению врагов демократии». Я успокоил государственного министра. Вообще-то, если бы мне требовалось изложить причины отставки, я не преминул бы сделать это, и выступление, с которым бы я обратился к суверенному народу, никак не противоречило бы демократическим принципам. Но я считал, что мое молчание будет весомее любых слов, что мыслящие французы сами разберутся в причинах моего ухода, а других просветит, рано или поздно, ход событий.

Где обосноваться? Предвидя в перспективе уход, я решил, в случае чего, переехать в Коломбэ-ле-дез-Эглиз и даже начал ремонт разрушенного во время войны дома. Но ремонт затягивался на месяцы, и я подумал об отъезде в какую-нибудь далекую страну, где можно было бы прожить какое-то время в спокойном ожидании. Но поток брани и оскорблений в мой адрес, выливаемый политиканами и борзописцами, вынудил меня остаться в стране. Я не желал, чтобы хоть кто-нибудь подумал, что эти нападки задевают меня за живое. Я снял у Управления изящных искусств особнячок в Марли, где прожил безвылазно до мая месяца.

Однако, если власть предержащие купались в эйфории, обретя прежнее, привычное существование, жизнь простых французов тускнела. С уходом де Голля затих дующий с вершин свежий ветер, погасла надежда на лучшую долю, исчезли национальные амбиции, поддерживавшие дух народа. Каждый, какие бы взгляды он ни исповедывал, внутренне ощущал, что де Голль унес с собой нечто солидное, прочное, весомое, дарованное ему Судьбой и чего был лишен утвердившийся режим политических партий. В удалившемся от дел лидере продолжали видеть законного хранителя суверенности нации, Историей предназначенного покровителя. Всем было ясно, что в безмятежные времена это непререкаемое верховенство будет лежать под спудом, но оно к общему удовлетворению вырвется наружу, как только страна вновь окажется под угрозой.

Мой образ жизни в течение ряда ближайших лет будет подчинен той миссии, которую Франция возложила на меня, даже если сейчас многие фракции отказались последовать за мной. Что бы я ни сказал или что бы за меня ни говорили, мои слова, подлинные или мне приписываемые, будут достоянием гласности. Все, с кем мне придется иметь дело, будут ко мне относиться так, как если бы я представлял собой высшую власть и принимал их в лучших дворцах нации. В какой бы аудитории я ни появился, присутствующие будут оказывать мне самый горячий прием.

Именно в эту атмосферу попал я, вновь появившись на публике вскоре после моего официального ухода. Так было повсюду: и когда я говорил в Байе о необходимой для Франции системе государственного устройства; и когда призывал французский народ объединиться во имя Франции и изменить недостойный ее режим; и когда в различных аудиториях излагал устремленные в будущее идеи; и когда появлялся перед народом, наведываясь по два раза, а то и чаще во все французские и алжирские департаменты, отдавая долг верности старым дружеским связям. С теми же свидетельствами доброй памяти я столкнулся после 1952, когда ушел от дел, видя, что зло слишком разрослось, чтобы его можно было пресечь и предупредить неизбежные потрясения; когда мне доводилось порой возглавлять ту или иную торжественную церемонию; когда я посещал Африку и Юго-Восточную Азию, объезжая заморские французские земли, или присутствовал при открытии первых нефтяных скважин в Алжире. Сейчас, завершая эту книгу, я ощущаю, как к моему незамысловатому убежищу обращены многочисленные доброжелательные взоры.

Это моя обитель. В людской суматохе и в круговороте событий одиночество манило меня. Теперь оно стало моим верным другом. Чего желать большего, если ты был на дружеской ноге с Историей? К тому же эта часть Шампани воплощение покоя: обширные, неясно очерченные, навевающие грусть горизонты, густые леса, поля, пашни, заросли, невысокие горы, потрепанные ветром и временем, тихие, небогатые деревеньки, не изменившиеся за тысячелетия. Ничем не отличается от них моя деревня. Расположенная на возвышенном плато с примостившимся к нему лесистым холмом, она простояла века в центре угодий, обрабатываемых ее жителями. Я не пытаюсь навязать им свою персону, а они отвечают мне ненавязчивой дружбой. Я знаком со всеми семьями, уважаю их и люблю.

В моем доме всегда тихо. Из окон угловой комнаты, где я провожу большую часть времени, моему взору открываются дали, за которые на ночлег уходит дневное светило. На пятнадцать километров, до самого горизонта, — ни одного строения. Через леса и поля мой взор скользит по длинному, пологому склону, спускающемуся в долину реки Об, затем упирается в обрыв ее другого берега. С небольшой возвышенности в саду я могу отыскать взглядом дикие места, где лес подступает к селению, напоминая море, накатывающееся на скалы. Я наблюдаю, как на землю опускается ночь. Затем поднимаю глаза к звездам и осознаю всю суетность мирских дел.

Конечно, мое одиночество нарушают письма, радио, газеты, принося мне вести из чужой для меня жизни. Во время кратких поездок в Париж я встречаюсь с людьми, узнавая, кто как и чем живет. В летние месяцы, кроме Анны, ушедшей из жизни раньше нас, в дом приезжают все дети и внуки, наполняя его весельем и молодостью. Время бежит, но ни чтение, ни работа над книгой, ни раздумья не в состоянии развеять мою горестную безмятежность!

А в маленьком парке, который я обошел не одну тысячу раз, деревья, сбрасывающие с наступлением холодов листья, потом вновь покрываются зеленью. И посаженные моей женой цветы с приходом осени вянут, а потом опять расцветают. Дома в нашей деревне ветхие, но и из них нередко высыпают веселой гурьбой девчата и парни. Когда я ухожу на прогулку в близлежащие леса — Ле-Дюи, Клэрво, Лё-Э, Блэнфэ, Ля-Шапель, — их мрачноватая сень рождает во мне ностальгию; но неожиданная птичья трель, или солнечные блики на листьях, или оказавшаяся перед глазами лопнувшая почка напоминают мне, что жизнь, единожды появившись на земле, ведет извечную борьбу и всегда одерживает победу. И тогда меня переполняет дух бодрящего утешения. Раз все начинается заново, значит, и сделанное мною тоже когда-нибудь, уже без меня, станет источником новых деяний.

С возрастом я становлюсь ближе к природе и лучше постигаю ее мудрость, которой, стараясь утешить меня, она делится со мной четыре раза в году, в каждую смену сезона. По весне я слышу ее радостную песню: «Несмотря на то, что было в прошлом, я вновь расцветаю! Тучи не затмевает солнечного света. От всего веет молодостью, даже от корявых деревьев, красотой поражают даже темные, усыпанные камнями поля. Любовь наполняет меня живительными соками и глубокой, неуемной верой!»

Летом она торжествует: «Мое плодородие неистребимо! Я тружусь ради всего живого на земле. Все зависит от моего тепла. Под лучами солнца прорастают семена, созревают плоды, тучнеют стада. Это моя заслуга, и ее у меня не отнять. Будущее принадлежит мне!»

Осенью в ее голосе слышится грусть: «Я сделала свое дело. Я одарила мир цветами, хлебом, яствами и теперь пожинаю плоды своего труда. Разве я еще не прекрасна в своем золотисто-багряном платье при ярком свете дня? Увы! С заморозками мой наряд пожухнет, а холодные ветры сорвут его. Но я не теряю надежды — придет день и в моем оголенном теле вновь зародится жизнь».

В зимние времена природа вздыхает и стонет: «Я скована холодом и бесплодна. Сколько растений, птиц, тварей, выращенных мной, умирают на моей груди, которая не способна их ни обогреть, ни накормить. Неужели судьба столь безжалостна, а смерть непобедима? Но, чу! В моем застывшем нутре идет скрытая работа. Онемевшая в холодном мраке, я предчувствую чудодейственное возвращение света и жизни!»

Старая Земля, истерзанная временем и непогодой, истощенная родами, но всегда вновь и вновь готовая плодоносить ради торжества жизни!

Старая Франция, несущая тяжкое бремя Истории, обескровленная войнами и революциями, постоянно низвергаемая с пьедестала Величия и постоянно возвращаемая на него гением Обновления.

Старый человек, изнуренный испытаниями, отрешенный от дел, ощущающий близость вечного холода, но без устали ищущий во мраке проблеск надежды!

Документы

Освобождение

Ода Поля Клоделя генералу де Голлю

Сентябрь 1944

И все же, — Франция говорит, — я спасена!

И все же, вы, прочие! — говорит Франция, — вы видите, что я не сдалась и я спасена!

И все же, ко всему, что вы мне говорили все четыре года, мой генерал, я не осталась глуха! Вы видите, что я все слышу, что я откликнулась.

И все же, сейчас поднялся кто-то, олицетворяющий меня, во весь рост! И я слышу, как этот кто-то говорит моим голосом!

Да здравствует Франция! Есть кому крикнуть «Да здравствует Франция!», и этот кто-то — это я!

Кто-то, переполненный рыданиями, переполненный гневом, переполненный слезами, слезами, которые я глотаю уже четыре года, и вот они на солнце, эти слезы! Крупные кровавые слезы!

Кто-то с рвущимся криком и с клинком в руке! И этот меч в руке, мой генерал, я вырвала из чрева своего!

Пусть думают другие обо мне, что будет им угодно! Они говорят, что сражались, да, это правда…

А я, уже четыре года, во глубине земли совсем одна, и если говорят, что я не сопротивлялась, то что же делала я тогда?

Вкус сражений сопровождал их все это время, а у меня во рту вкус смерти, что могут знать они об этом?

И все же есть что-то, неизвестное им, я знаю того, кто был со мною все четыре года против смерти!

Есть сердце, что не ослабеет, и рука, что ищет медленно в ночи оружие, чтоб взяться за него!

Есть враг, что задыхается в ночи, и нужно вырвать его из тела моего ногтями!

И вдруг я снова на свету, поднявшись во весь рост, и чрево на руках, как женщина при родах!

Вот утро! И я вижу, как огромная Триумфальная арка, вся белоснежная, поднимается в чистейшем свете!

Теперь мне безразлично, что думают другие обо мне!

И что хотят они творить со мной, мне все равно! И место, что, как говорят они, хотят мне предоставить, как будто это зависело от них, мне безразлично!

Но место есть у меня для вас, и к вам я обращаюсь, мой генерал!

Я говорю вам, мой генерал, вы, кто со мной единой крови! И вы, месье солдат, и вы, месье мой сын, дошедшие со мною до конца!

Взгляните мне в глаза, месье мой сын, скажите мне, меня вы узнаете?

Ах! Это правда, им удалось убить меня, тому назад четыре года, и как же постарались, как постарались они растоптать мне сердце!

Но мир, он был создан не для того, чтобы прожить без Франции, а Франция не создана, чтоб обойтись без чести!

Так посмотрите мне в глаза те, кто не боится, смотрите хорошенько на меня, подумайте, скажите, боюсь ли ваших глаз, глаз сына и солдата!

Скажите вы, достаточно ли с нас того, что ищете в глазах моих, того, что скоро я обрету в объятьях ваших!

В конце концов настал тот день! Тот день, что должен был настать, — начало мира, пришел он наконец!

Освободи меня наконец, мой сын, от того, о чем просить меня ты послан Богом!

— И что же должен я просить? — ответил генерал.

— Веры!

Хочу, чтоб ты не сомневался в матери своей и не боялся бы меня! Нет мне дела до других!

Но скажи мне, что не иссякнет пониманье, что установилось между нами наконец!

Все остальное безразлично мне! Но ты проси меня о том, что есть не что иное, как суть вещей!

Они считали, что смеялись надо мной, коль женщиной назвали! Какая это женщина, они увидят, как узнают, что значит, если в теле есть душа!

Довольно просить им тела моего, а ты проси моей души!

И генерал ответил:

— О, женщина, молчи! И не проси иного, чем то, что сам могу я принести тебе!

Что же можешь ты принести, о, сын мой? И генерал, поднявши руку, отвечает:

— Волю!

Письмо генерала де Голля главнокомандующему союзными войсками генералу Эйзенхауэру

Париж, 6 сентября 1944

Мой дорогой генерал,

Ускоренное продвижение в Бельгии и Лотарингии армий под Вашим высоким командованием, а также положение отступающих немецких войск дают мне повод считать, что армии союзников скоро должны войти на немецкую территорию.

С другой стороны, положение французских войск, определенных под Ваше командование, определяется сегодня следующим:

— Дивизия Леклерка, я надеюсь, будет вновь задействована в ближайшее время на участке боевых действий генерала Бредли.

— Армия «Б», высадка которой во Франции еще не завершена и, кажется, будет идти медленно, должна действовать, по моим сведениям, одновременно на западе от Роны и в Альпах, выдерживая стратегическое направление на Франш-Конте и Эльзас, куда вскоре будут брошены ее главные силы.

Учитывая данную ситуацию, французское правительство крайне заинтересовано узнать Ваши намерения относительно возможного использования французских войск, что кажется неизбежным, в глубоком и широком продвижении на территорию Германии.

Само собой разумеется, что правительство желает видеть французские части в составе войск, участвующих во вторжении и оккупации германской территории.

После усилий, предпринятых возрождающейся французской армией и внутренними силами, я могу сказать Вам, что вся нация не может себе представить, что ее армия не вступит на вражескую землю.

Я поручил генералу Жюэну, начальнику главного штаба Национальной обороны, договориться о беседе с Вами по этому вопросу, который к тому же связан с проблемой сохранения части войск во Франции для окончательной ее очистки от врага и обеспечения безопасности армейских тылов.

Со своей стороны, я планирую реорганизовать службы французской миссии и выделить в Ваше распоряжение постоянный полноценный орган, руководство которым будет поручено генералу Кельцу, чьи заслуги Вы смогли оценить в Тунисе и Алжире.

Примите, мой дорогой генерал, уверения в моем сердечном к Вам расположении и высоком уважении.

Отчет генералу де Голлю высокопоставленного чиновника, совершившего поездку на юг Франции

Тулуза, 6 сентября 1944

Я посетил районы городов Клермон-Ферран, Лимож и Монпелье. В Тулузе я был только проездом…

Политическая ситуация:

В целом, освобождение произошло без значительных беспорядков, которых некоторые опасались… Кровопролитие было редкостью. Насчитывают примерно 200 случаев самосудов, имевших место в Лиможе… Но это единственный такой пример. Почти повсюду предателей и доносчиков отдали под военный трибунал. Представители «Франтиреров и партизан» в департаментах Верхняя Вьенна, Коррез, Гар заставили банки, угрожая оружием, выдать им значительные суммы денег, но эти случаи, какими бы пагубными они ни были, единичны, произошли они в суматохе первых часов освобождения и больше не повторялись.

За исключением района Лиможа, где процесс происходит с запозданием, комиссары Республики… стараются всеми силами обеспечить главенство своей власти над так называемым «военным» командованием, наскоро созданным внутренними силами.

Во всей южной зоне сопротивление имеет ярко выраженные политическую направленность и военизированный характер. Так, департаментские комитеты освобождения проявили большую активность, продемонстрировали намерения, а иногда и твердую волю напрямую управлять департаментами. Часто они лишь с большой неохотой уступали взятию власти префектом в свои руки. Но везде, где префект, при поддержке комиссара Республики, действовал с должной энергией….его власть брала верх…

Комитеты освобождения…не полностью отражают все разнообразие общественного мнения в своем департаменте и коммуне. Практически, в них в основном участвуют уполномоченные Коммунистической, Социалистической партий, Фронта национального освобождения, Движения за национальное освобождение и Всеобщей конфедерации труда, независимо от того, существуют ли реально эти организации на местах. Так, в Авероне, департаменте, где большинство населения отличается умеренными взглядами, представители умеренных политических течений, хотя и активно участвовали в Сопротивлении, не представлены совсем, а в департаменте Восточные Пиренеи Национальный фронт, не участвовавший в его освобождении, навязал своего уполномоченного. При расширении состава департаментских комитетов и создании новых муниципалитетов необходимо, чтобы комиссары Республики и префекты требовали представительства на более беспристрастной основе всех организаций, отражающих общественное мнение Сопротивления.

Население после горячки первых часов освобождения находится на этапе ослабления напряженности. Оно преисполнено радости от вновь обретенной свободы и одновременно не верит своим глазам. Оно ошеломлено внезапностью освобождения. Инстинктивно народные массы испытывают доверие к генералу де Голлю. Отдельные элементы, которые могли бы быть враждебны ему, а именно имущее меньшинство, поддержавшее режим Виши или последовавшее за ним, находятся в состоянии самого глубокого смятения. Они тем более еще не пришли в себя. Они не ведают, чего ожидать от этих новых людей, о которых они ничего не знают. В целом, они очень обеспокоены и присутствие во всех городах вооруженных частей партизан, естественно, не содействует их спокойствию…

В ближайшем времени все трудящиеся ожидают и уже требуют повышения заработной платы. Я предложил комиссарам Республики незамедлительно предпринять первые шаги по удовлетворению этих нужд на местном уровне в ожидании общегосударственных мер, которые должно принять правительство… Также надо будет безотлагательно направить комиссарам Республики точные инструкции относительно цен…

Комиссары Республики в Клермон-Ферране, Тулузе, Монпелье уже связались с промышленниками в своих районах. У них сложилось впечатление, что большинство частных владельцев ожидает глубоких реформ управления их предприятиями и смирилось с этой неизбежностью. С этой стороны безропотность действительно является доминирующей нотой на данный момент. Например, директор Банка Франции в Ниме совершенно не протестовал, когда четыре вооруженных члена «Франтиреров и партизан» вынудили его отдать 233 миллиона франков…

Военная ситуация:

а) Французские внутренние силы не имеют командования. У них есть командиры на уровне рот и батальонов, выше — нет. Отсутствие дисциплины настолько частое явление, что ситуация близка к анархии. Внезапно появляются главари банд, набирающие себе сторонников. Этим бандам требуется хлеб и развлечения. Их главари приводят своих людей в освобожденные города, где они находят и то, и другое. Когда представляется случай, они пытаются захватить власть (пример: Лимож).

б) Командиры территориальных, департаментских, региональных внутренних сил имеют лишь видимость власти. Такая система полностью лишает внутренние силы слаженности.

в) Сближение различных категорий людей во внутренних силах недостаточное. Единства в них нет.

г) В областях к западу от Роны внутренние силы, судя по всему, предпочитают сражениям или преследованию врага оккупацию городов, только что оставленных неприятелем.

…Мне кажется необходимым принятие срочных мер. Но я сомневаюсь, что генерал де Голль сможет это сделать до поездки в регионы в южной зоне.

Я, не медля, отправляюсь в Бордо. После этого я рассчитываю вернуться в Лимож, чтобы проверить, смог ли наконец комиссар Республики занять свое место.

Письмо «полковника Ришелье», командующего Французскими внутренними силами Западного района, на имя «генерала Маллере-Жуенвилля», «начальника национального штаба Французских внутренних сил»[120] (ставшее известным генералу де Голлю)

Ренн, 6 сентября 1944

Направляю Вам в приложении сообщение….которое, я надеюсь, поможет в Ваших усилиях добиться аннулирования решения генерала де Голля относительно внутренних сил.

1. Держаться стойко и сопротивляться роспуску штабов Французских внутренних сил;

2. Временно прекратить все мероприятия по набору и зачислению новобранцев;

3. Продолжать борьбу против врага, не соглашаясь на контроль со стороны территориального военного командования…

Весь наш командный состав и наши части готовы поддержать усилия Национального штаба, Комитета по координации военных действий (КОМАК) и Национального совета Сопротивления. Рассчитывайте на то, что вас поддержат 85 000 человек.

Телеграмма генерала Жиро генералу де Голлю в Париж

Мазагран, 7 сентября 1944

Генерал Катру передал мне Ваше любезное послание. Примите мою искреннюю благодарность. Моя рана хорошо заживает. Я надеюсь, что следствие обнаружит истинных подстрекателей покушения. Как только раны зарубцуются, я планирую отправиться прямо домой в Бургундию, чтобы посмотреть, где я смогу расположиться.

Еще раз спасибо и с дружеским приветом.

Телеграмма генерала Катру, министра по делам Северной Африки, генералу де Голлю в Париж

Алжир, 7 сентября 1944

1. Генерал Жиро, которого я видел сегодня, был взволнован Вашим посланием, на которое направил ответ. Он рассчитывает, что его рана зарубцуется через неделю и он сможет выехать через пятнадцать дней. Он желает отправиться в Бургундию, его родную провинцию, морским путем до Марселя или Сета, а затем своим собственным автотранспортом. Я пообещал ему, что его просьба будет удовлетворена.

2. Генерал Жиро настаивал, чтобы следователю, занимающемуся его делом, не мешали работать по собственному усмотрению и в полном объеме. Я дал ему в этом твердое обещание от Вашего имени и от своего.

3. Покинув его, я пригласил военного юриста, ведущего следствие, которому я сообщил Ваше и мое настоятельное желание раскрыть правду и найти не только исполнителей преступления, но и их подстрекателей… Генерал Ронен получил такие же инструкции…

Коммюнике председателя правительства

Париж, 8 сентября 1944

Правительство, возглавляемое генералом де Голлем, состоит из:

Государственный министр: премьер-министр Жанненэ

Министр юстиции: г-н Ф. де Ментон

Министр иностранных дел: г-н Ж. Бидо

Министр внутренних дел: г-н А. Тиксье

Военный министр: г-н А. Дьетельм

Морской министр: г-н Л. Жакино

Министр авиации: г-н Ш. Тийон

Министр национальной экономики: г-н П. Мендес-Франс

Министр промышленности: г-н Р. Лакост

Министр сельского хозяйства: г-н Танги-Прижан

Министр снабжения: г-н Жакоби

Министр здравоохранения: г-н Ф. Бийу

Министр по делам колоний: г-н Плевен

Министр труда и социального обеспечения: г-н А. Пароди

Министр транспорта и общественных работ: г-н Рене Мейер

Министр почт и телеграфов: г-н Огюстен Лоран

Министр национального образования: г-н Капитан

Министр по делам военнопленных: г-н А. Френэ

Министр финансов: г-н П.-А. Тетжен

Министр по делам Северной Африки: генерал Катру.

Речь, произнесенная генералом де Голлем во дворце Шайо 12 сентября 1944

В течение восемнадцати дней, истекших с того времени, когда владевший Парижем враг капитулировал перед нашими войсками, французскую нацию захватила волна радости, гордости, надежды. Страна и весь мир стали свидетелями того, как потрясение, которое принесло Освобождение и которое охватило пять шестых нашей территории и столицу, продемонстрировало и волю к борьбе, и энтузиазм, и мудрость нашего народа. Если где-то еще и оставались люди, сомневающиеся в том, чего жаждала в действительности угнетенная нация и в ее способности превозмочь саму себя, я думаю, что сейчас они окончательно в этом разобрались.

Во всяком случае, сегодняшнее собрание, организованное Советом, который вдохновлял и координировал на местах борьбу против узурпаторов и против врага, рискуя жизнью и ценой огромных потерь, само стало прекрасным символом. Вместе с Национальным советом Сопротивления, которому я адресую благодарность правительства и всей страны, здесь собрались одновременно представители основных государственных институтов, люди различного происхождения и различных взглядов, которые боролись в первых рядах. И кто же не заметит, что эта лучшая часть французского общества охвачена единым порывом и одной целью? Мне трудно найти более знающую и более достойную аудиторию, чтобы говорить перед ней о настоящем и будущем страны, как я делаю это сейчас.

Вот наконец уничтожена военная мощь Германии, которая, опираясь на исключительную способность воевать, работать и страдать великого, доведенного до фанатизма народа, при поддержке амбициозных личностей, использующих пораженческие настроения, а иногда и предательство руководителей некоторых народов, которые она желала поработить, пользуясь разобщенностью свободолюбивых государств, попыталась захватить власть над миром. Здание, брешь в котором пробивали долгие месяцы и годы, в этот раз было атаковано силой и мужеством и дрогнуло до основания. На горизонте уже виден луч победы.

Чтобы добиться такой победы, какой она должна быть, то есть полной и окончательной, потребуются новые усилия, ценой которых будет кровь. Но каковы бы ни были преграды и сроки, отныне признано, что Франция должна участвовать в победе.

От всей души мы воздаем почести тем храбрым славным народам, которые добиваются ее вместе с нами. Мы признательны Британской империи, которая, как и мы, обнажила меч 3 сентября 1939, вместе с нами пережила неудачи 1940, а затем практически в одиночку спасала Европу своей решимостью и которая сейчас вместе с нами победоносно шагает по нашей земле в ожидании, что мы вместе окончательно разгромим общего врага на его территории.

Мы отдаем дань уважения Советской России, которая видела в ходе агрессии 1941, как немецкие армии дошли до стен Ленинграда и Москвы, проникли в глубь Кавказа, но которая смогла почерпнуть в замечательном мужестве своего народа, в доблести своих бойцов и в организации своих огромных ресурсов необходимые энергию и средства, чтобы изгнать захватчика и разбить в страшных сражениях его основные боевые силы.

Мы выражаем признательность Соединенным Штатам Америки, что, будучи атакованными в свою очередь в декабре 1941 и отдав почти весь Тихий океан, смогли стать мощной военной державой и провести за морями крупнейшие военные операции, вернувшие Европу к жизни, одновременно вырвав у Японии базы, с которых скоро начнут метить в ее сердце.

Наша признательность обращена к мужественным польскому, чехословацкому, бельгийскому, голландскому, люксембургскому, норвежскому, югославскому, греческому народам, которых полностью накрыла страшная волна, но которые, как и мы сами, никогда не отчаивались и теперь тоже дождались зари освобождения.

Но если такой народ, как наш, привыкший к великим бедам и великой славе, умеет признать, что каждое из государств, входящих вместе с ним в армию свободы, достойно заслужило его дружбу и уважение, то он также может судить о самом себе и оценить не преувеличивая свою роль в будущей совместной победе.

Конечно, мы испытали слишком много страданий, чтобы забыть наш разгром в начале войны. Мы знаем, что мы плохо подготовлены к современным способам ведения войны, что мы еще не оправились от огромных потерь, которые понесли, не щадя себя в последней войне. Мы, будучи практически отрезанными от авангарда демократии и не имея для защиты ни спасительных морей, ни огромных пространств, оказались захлестнутыми немецкими военными силами и очутились в плачевном материальном и моральном состоянии, позволившем пораженчеству и предательству сковать нашу волю к победе. И все же мы были в строю с 3 сентября 1939! И когда в 1940 все танки, пушки и самолеты, что имелись у Германии, были брошены против нас и вгрызались в нашу плоть, они не вгрызались в плоть других! Затем, невзирая на угнетение, тьму одиночества, лживую пропаганду, приверженность узурпаторов государственной власти к рабскому повиновению, никогда огромное количество французов не считало поражение окончательным, и наши знамена всегда реяли над полями сражений. Сразу после разгрома нация начала медленное и тяжелое восхождение, поднявшее ее из пропасти. Пламя французского Сопротивления не должно было погаснуть, и оно не погасло.

Чего нам это стоило, скольких потерь, ярости, слез, пусть когда-нибудь этим подсчетом займутся другие. Скажем просто, что наша армия, которую мы возродили, начиная с каждого солдата, сначала на задворках империи, потом на берегах Средиземноморья, внесла важный вклад в ту битву в Африке, что за три года уничтожила империю Муссолини и изгнала немцев из Ливии и Туниса. Скажем, что наши части сыграли основную роль в великой победе в Италии. Скажем, что одновременно доблестные части, выплеснутые национальной болью и надеждой, формировались на территории метрополии буквально под носом у врага и вступили в бой по первому сигналу, несмотря на невероятные трудности в организации, вооружении и обеспечении. Скажем, наконец, что в битве за Францию то, что уже сделали наши войска, будь то участие соединений в операциях и наступлении или бои местного значения, что вели повсюду отряды внутренних сил, уже много значило для успеха коалиции. Стоит привести такой пример: из 350 000 вражеских солдат, что по официальным данным попало к 10 сентября в плен к союзникам с начала битвы за Францию, 105 000 сдались французским частям, из них около 50 000 — нашей армии на Роне, 20 000 — армии Леклерка и свыше 35 000 — нашим внутренним силам по всей стране. С тех пор их количество растет. Конечно, в другое время и при других условиях мы совершили бы больше и лучшим образом. Но кто может оспорить тот факт, что Франция захотела участвовать в победе и, как и другие, подписалась под этим, несмотря на ужасающие внутренние и внешние обстоятельства?

Не стоит объяснять, как и почему волевая настойчивость и усилия нашего народа в войне дают ему право, именно право, заставить считаться с его интересами при скором урегулировании мирового конфликта. Также мы хотим верить, что это право, в конце концов, не будет более оспариваться, что официальная изоляция Франции, навязанная ей извне, от чего так страдают те, кто говорит и действует от ее имени, сменится отношениями, которые мы с честью поддерживаем с другими великими нациями на протяжении целого ряда веков.

Но, упорно продолжая борьбу, Франция оказала услугу не только самой себе. Ведь таким образом стало бы справедливым и возможным подключить к действиям по обеспечению всеобщей безопасности и обустройства мира государство, без которого невозможно достойно и на прочной основе построить ни безопасность, ни мировую систему, ни сам мир.

Да, мы считаем, что будет в высших интересах людей, если меры по урегулированию судьбы побежденной Германии не будут обсуждаться и приниматься без Франции, потому что никакая другая держава не заинтересована больше Франции во всем, что касается ее соседа, с которым она на протяжении уже более двух тысяч лет имеет проблем более, чем кто-либо, и потому что нельзя создать на прочной основе что-нибудь без участия основного заинтересованного лица. Мы считаем, что решение любого вопроса, касающегося Европы, без участия Франции станет серьезной ошибкой, во-первых, потому, что Франция — часть Европы и все, что относится к какой-либо точке Старого континента, имеет прямую и обоюдную связь и с ней самой. Затем потому, что она гордится тем, что решение каждой европейской проблемы может подкрепить доставшимся ей дорогой ценой опытом и исключительным доверием со стороны многих. Наконец, мы считаем, что без участия Франции определение политических, экономических, нравственных условий существования после войны всех жителей Земли будет авантюрой, потому что, в конце концов, под нашим знаменем живут 100 миллионов верных нам людей в пяти частях света. С другой стороны, многие считают, что любое глобальное решение было бы произвольным и несостоятельным без одобрения Франции.

Вновь занять подобающее место — это полдела. Необходимо его удержать. В океане страданий и обид, на дне которого она была погребена уже более четырех лет и откуда начинает подниматься, французская нация определила причины своих временных горестей, как те, за которые ответственна сама, так и те, в ком повинны другие. Она также наметила пути и средства возврата к свободе и величию. Чтобы добиться этого, наш народ среди испытаний смог выковать необычайное национальное единство. Такова мощная сила, к которой взывает правительство для выполнения своей миссии на службе родине.

Если у него есть право обращаться к этой силе, то потому, что это правительство Республики. Конечно, пронесшаяся над Францией волна смела все органы власти, через которые обычно народ выражал свое волеизъявление. Конечно, многие граждане уверились, что необходимы глубокие перемены в деятельности наших властей. Поэтому не существует, ни фактически, ни по праву, никакого другого способа выстроить новое здание нашей демократии, кроме обращения к нашему высшему органу — французскому народу. Как только это позволят военные условия, то есть как только будет полностью освобождена наша территория и наши военнопленные и депортированные граждане вернутся в свои дома, правительство призовет нацию к выборам на основе всеобщего избирательного права всех тех наших мужчин и женщин, ее представителей, что войдут в состав Национальной ассамблеи. До тех пор правительство будет выполнять свою работу с помощью расширенной Консультативной ассамблеи, задачей которой является насколько возможно точное выражение общественного мнения и члены которой — проверенные люди, входящие сегодня в Национальный совет Сопротивления, — составят, естественно, ее ядро. Но как только будет восстановлена верховная власть в лице полномочных избранников народа, правительство передаст в их руки временную власть, которую возложило на себя.

Если правительство представляет Республику, то не только потому, что берет на себя руководство нацией в соответствии с ее пожеланиями и интересами до восстановления демократии во Франции, но и по той причине, что оно применяет и будет применять на деле законы, которые нация выбрала для себя в то время, когда была свободна. Конечно, мы не будем утверждать, что все они безупречны, но, какими бы они ни были, это — законы! И пока их не изменит верховная национальная власть, жесткий долг исполнительной власти, даже если она является временной, требовать их исполнения в соответствии с их духом и буквой, как она и делала это без колебаний и сомнений уже более четырех лет, от всех граждан и по всей территории, которую она постепенно вырывала у врага или у режима Виши. Несомненно, обстоятельства иногда заставляют принимать постановления, не соответствующие нашим кодексам, и прибегать для их выработки к помощи Консультативной ассамблеи, но исполнительная власть делает это под свою ответственность, которую нация справедливо доверила ей в полном объеме. Впоследствии будущим избранникам страны предстоит решать, преобразовывать ли их в настоящие законы или нет. Если не придерживаться неукоснительно этих принципов, то будет лишь произвол и хаос, чего нация не хочет. А применяя их, мы создаем условия для порядка, нормальной работы и справедливости.

Без таких условий порядка, нормальной работы и справедливости невозможно ни одно человеческое начинание, тем более они необходимы в той ситуации, в какой находится наша страна. Во-первых, мы ведем войну, и я заявляю начистоту, что, если только враг не будет разгромлен внезапно, конца ее еще не видно. Все говорит о том, что враг, несмотря на страшные потери, понесенные на Восточном и Западном фронтах, и на отступничество всех своих сателлитов, кроме одного, готовится к новой великой битве, чтобы попытаться прикрыть свою территорию, и надеется замедлить ход наступательных операций союзнических и французской армий. Итак, в этой битве и других, что без сомнения последуют за ней, мы намерены участвовать самым активным образом. Те же планы у нас и относительно оккупации Германии. Это означает, что мы должны вести военную политику, нацеленную на создание соединений, способных, как и сегодняшние, вести операции и побеждать, где бы то ни было и на любых полях сражений, еще более мощного и решительного противника. Поэтому пылкая молодежь по призыву родины объединилась для борьбы в рядах наших внутренних сил и служит основой для образования новых частей. Как и батальоны добровольцев в 1791 и 1792 годах, они несут в национальную армию пламя своего боевого задора и доблести. Я могу сообщить, что уже одна дивизия формируется в Бретани. Я рассчитываю, что вторая будет сформирована в парижском регионе. Я уверен, что вскоре в прочих местах будут созданы и другие, помимо тех тысяч людей и сформированных подразделений, что уже влились или вольются в наши соединения на фронте. Все солдаты Франции являются неотъемлемой частью французской армии, и эта армия, как и Франция, которой она принадлежит, должна быть единой и неделимой.

Если известно, что во многих районах страны великая волна освобождения прошла, не оставив массовых разрушений, то, тем не менее, в некоторых она произвела ужасающие опустошения. Впрочем, враг до сих пор удерживает целиком или полностью пятнадцать наших департаментов и, в частности, очень много наших портов. Наши железнодорожные, речные, портовые коммуникации на данный момент парализованы, главным образом, по причине различного рода разрушений, а наш подвижной железнодорожный состав, а также автотранспорт в основном исчез. Стоит ли добавлять, что транспорт для нужд армии имеет приоритет над тем, в котором заинтересовано население. Бесчисленные изъятия врагом с 1940 наших ресурсов, в частности, наших сырьевых материалов, станков, горючего, в огромной степени истощили наши средства производства. Наконец, военные нужды еще долго не позволят союзникам начать крупные поставки по импорту для нас. Короче, мы оказались, и каждый француз это знает, в трудном положении, когда освобождение само по себе не ведет нас к достатку, а, наоборот, подразумевает сохранение суровых ограничений и требует больших усилий в работе, организованности, а также дисциплины. Хотя можно быть уверенным, что эта ситуация улучшится, нужно быть готовым к тому, что улучшение будет идти медленно. Нация это знает, и она полна решимости, несмотря на перенесенные лишения, с достоинством выдержать эти испытания, как великий народ, что отказывается расточать свое настоящее, чтобы лучше построить свое будущее.

Ведь речь идет именно о будущем! Том будущем, в которое миллионы французов и француженок смотрят с пламенной верой, будущем, в котором вся нация видит обновление.

Да, обновление! Во что обошлись нашей мощи, нашему единству, нашему духу имевшие место до и во время этой драмы упущения, посредственность и несправедливость, которые мы совершали или допускали, а также, надо иметь смелость это признать, нехватка мужества и настойчивости у органов власти при выполнении руководящей и направляющей роли. Мы увидели это достаточно ясно, чтобы решиться пойти по другому пути.

Чтобы вкратце изложить принципы, которые отныне будут лежать в основе деятельности внутри страны, скажем, что при обеспечении возможного максимума свободы и содействии всеми способами предпринимательскому духу, Франция будет действовать таким образом, чтобы частные интересы всегда подчинялись интересам общим, чтобы крупные источники общественного богатства использовались не для выгоды отдельных лиц, но для блага всех, чтобы группировки по интересам, столь влиявшие на условия жизни людей и даже политику государства, были уничтожены раз и навсегда, и чтобы, наконец, каждый из ее сынов, каждая из ее дочерей мог жить, трудиться, воспитывать детей в безопасности и достоинстве.

Но самые благородные принципы в мире не стоят ничего, если они не реализуются. Поэтому весь наш народ понимает, что его благополучие и величие зависят, прежде всего, от его собственных усилий. Конечно, долг правительства обеспечивать, по мере возможности, те условия, без которых прогресс был бы поставлен под угрозу и торжествовала бы несправедливость. Конечно, оно должно обеспечивать рост уровня жизни французских трудящихся в зависимости от подъема производства. Конечно, оно обязано по праву, которое уже сейчас ему дает закон, передать путем реквизиции или секвестра в прямое распоряжение государства некоторые крупные общественные службы или отдельные предприятия, ожидая, пока высшая власть урегулирует правовые аспекты. Несомненно, его долг отдать в распоряжение национального сообщества богатства, нажитые преступным путем теми, кто сотрудничал с врагом. Конечно, ему надлежит зафиксировать цены на продукты питания и держать под контролем весь процесс товарообмена до тех пор, пока все то, что произведено и может транспортироваться, не будет соответствовать нуждам потребления. Но, чтобы мы могли совершить эти конструктивные изменения, сначала в ходе войны, а затем в мирное время, для строительства новой Франции, нужно нечто совсем иное и большее, чем все сказанное. Нужен всеобщий и решительный национальный порыв.

Итак, именно к этому мы призываем нацию! Мы знаем, в каком состоянии мы находимся с материальной, демографической и моральной точек зрения. Мы знаем, что у нас разрушено полностью, а что находится в неудовлетворительном состоянии. Мы знаем, чего нам не хватает для того, что мы хотим сделать. Но мы знаем также, что это наша земля, наши недра, наша империя, на что мы способны, когда захотим, как земледельцы, рабочие, коммерсанты, техники, руководители предприятий, изобретатели, мыслители, нам стоит только идти вместе тесными братскими рядами, добровольно подчиняясь дисциплине как сильный народ. Мы знаем, что смогли наши отцы сделать из Франции, когда население было многочисленным. Мы знаем, наконец, что у нас нет ни одного молодого человека, ни одной молодой девушки, что не мечтали бы жить свободными, сильными, любящими и радостными, трудясь в великую эпоху на своей великой родине.

План использования наших материальных, интеллектуальных и духовных ресурсов будет составлен правительством в соответствии с ходом войны. Он будет составлен с учетом того, какую дорогу выберут другие мировые державы, ведь на нашей планете сейчас все взаимосвязано. Он будет составлен при широком содействии квалифицированных организаций в области труда, производства и научных исследований. Эта война, в которой мы победим мечтавшего поработить нас врага, будет продолжаться и против тех, кто встал на нашем пути к прогрессу. И вы, мужчины и женщины французского Сопротивления, все вы, крестоносцы, осененные Лотарингским крестом, вы, ядро нации в ее борьбе за честь и свободу, завтра вам предстоит увлечь остальных в порыве во имя блага и величия нации. Так, и только так, будет одержана великая победа Франции!

Коммюнике, напечатанное в газете «Информасьон»

Париж, 13 сентября 1944

Сегодня во второй половине дня состоялась пресс-конференция г-на Рене Мейера, министра транспорта.

…Министр, говоря о наземном, железнодорожном и морском транспорте, заявил, что он сможет быть восстановлен только в соответствии с общим планом, который будет составлен лишь после определения масштабов различных разрушений.

Только в одном парижском регионе он насчитал порядка тысячи участков повреждений железнодорожных путей и указал, что у нас осталось примерно 25 % от прежнего состава локомотивов.

Министр сообщил, что рад прибытию вчера в Париж первого эшелона с 1000 тонн угля прямо с шахт Северного района и что ожидает в ближайшее время поставки в Париж трех эшелонов с углем ежедневно.

Коснувшись проблемы судов, г-н Рене Мейер уточнил, что у нас остались суда с общим водоизмещением около 1 100 000 тонн, находящихся в распоряжении объединенного командования союзников до конца войны. Транспортировка наших поставок из Северной Африки будет осуществляться судами, не переданными для военных нужд.

Министр заметил, что большинство наших портов, кроме Бордо и Нанта, разрушены немцами и что нам потребуются многие годы и десятки миллиардов франков для их восстановления.

В конце выступления министр заявил, что следует быть готовым к тому, что еще долго тем, кто едет в Бордо, надо будет совершать пересадку в Орлеане и пересекать Луару пешком. Он попросил журналистов подготовить население к тому, что…приоритет вначале будет отдаваться транспортировке угля, зерна и другим видам товаров первой необходимости.

В заключение он воздал должное корпорации железнодорожников, являющейся примером в труде, как раньше служила примером сопротивления.

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю

(Перевод)

13 сентября 1944

Мой генерал,

Я был счастлив получить ваше письмо от 6 сентября.

Мне жаль, что темпы высадки армии «Б» более замедлены, чем вы ожидали. Но я хотел бы напомнить вам, что проблема всего лишь в нехватке кораблей, которая добавилась к обычным задержкам в погрузке. Лично я вполне удовлетворен тем, как это прошло на Юге Франции.

Что касается использования армии «Б», то я прошу вас принять во внимание, что моей единственной заботой является поражение немецких армий. В этих целях я планирую использовать три моих группы армий для продвижения в глубь Германии и нанесения врагу решающего поражения.

В мои намерения входило, чтобы группа армий «Юг», основную и самую ценную часть которой составляет армия «Б», была включена в эту ударную силу и продолжала бы продвижение на южном фланге через немецкую территорию. Ваше столь порадовавшее меня письмо вновь убедило меня в том, что подобное применение ваших сил отвечает вашему желанию и вашего правительства. Пусть они как можно скорее освободят Эльзас и вступят на германскую землю!

Я был бы признателен, если бы генерал Жуэн незамедлительно информировал мой штаб о числе французских дивизий, которые он хотел бы оставить во Франции. Вы убедитесь, что этот момент будет непосредственно влиять на планируемые в настоящее время операции. Я очень надеюсь, что, за малым исключением, все французские дивизии будут готовы к продвижению в Германию.

Я также счастлив принять генерала Кельта — давнего товарища по оружию — в качестве начальника французской миссии при генеральном штабе. Я полагаю, что ее исключительной задачей являются вопросы проведения операций и, следовательно, предпочел бы называть ее французским отделом генерального штаба; генерал Кельц и его офицеры тогда могли бы рассматриваться как сотрудники штаба. Я считаю, что это предпочтительнее во избежание недоразумений и дублирования постов и что было бы лучше, если бы основной генеральный штаб в Париже остался бы обычным каналом связи между штабами.

Искренне ваш.

Нота, направленная американскому, британскому и советскому правительствам временным правительством Французской Республики

Париж, 14 сентября 1944

Временное правительство Республики по поводу сообщения, направленного 25 июля президентом Консультативной комиссии поверенному в делах Франции в Лондоне, имело случай отметить первостепенный интерес, который оно уделяет участию в обсуждениях, проводимых между американским, британским и советским правительствами относительно условий перемирия с Германией. В более широком смысле его волнует все, что касается немецкой проблемы.

Отныне имея, как и надлежит, своим местоположением столицу, откуда союзнические армии при поддержке всего французского народа победоносно изгнали врага, утвердившись в своей миссии, в ожидании возможности провести свободные выборы на основе единодушного и полного энтузиазма участия освобожденного населения, временное правительство считает своим долгом привлечь внимание правительств Вашингтона, Лондона и Москвы к вопросу, срочность решения которого обуславливается ускорением темпов боевых действий.

Если проблема капитуляции Германии имеет для Франции первоочередное значение, то она тем более не может устраниться ни от решения других европейских вопросов, которые встанут после разгрома Рейха, возрождения захваченных Германией государств, возможного пересмотра границ, ни от восстановления плодотворных и мирных отношений с государствами континента, то есть всех тех вопросов, которыми Европейская консультативная комиссия займется в ближайшие недели.

Временное правительство в связи с этим имеет честь просить американское, британское и советское правительства принять его в члены Комиссии с тем, чтобы Франция могла внести свою долю участия в решение задачи восстановления и реорганизации Европы.

Обоснованно полагая, что его просьба соответствует взглядам данных правительств, оно незамедлительно по направлении ему приглашения отправит своего представителя в данную Комиссию.

Декрет от 19 сентября 1944 об организации Французских внутренних сил

Статья Первая. Французские внутренние силы являются составной частью армии и подчиняются общим правилам военной организации и дисциплины.

Они подчиняются исключительно министру по военным делам.

Части, еще участвующие в военных операциях, входят в группировки, находящиеся на время этих операций под началом командования, назначенного главой правительства, верховного командующего армиями.

Прочие части находятся в каждом военном округе под началом командующего округом.

Ст. 2. Существующие соединения Французских внутренних сил будут немедленно перегруппированы в маршевые пехотные батальоны или, по мере возможности, в равноценные части других родов войск.

Численность, состав, расквартирование данных частей будет определено постановлением министра по военным делам.

Существующий командный состав Французских внутренних сил станет основой кадрового состава данных частей.

Ст. 3. По мере их подготовки и вооружения сформированные таким образом части будут:

или приданы с сохранением состава уже существующим соединениям,

или переформированы в новые соединения.

Ст. 4, 5. (…)

Ш. де Голль.

От временного правительства Французской Республики:

министр по военным делам, А. Дьетельм

Декрет от 20 сентября 1944 о статусе Французских внутренних сил

Статья Первая. К Французским внутренним силам относится любой военнослужащий, добровольно сражавшийся с врагом и участвовавший в ходе боев за освобождение в военных действиях в составе сражающихся частей и служб, определенных в Статье первой постановления от 9 июня 1944.

Ст. 2. Факт принадлежности к Французским внутренним силам устанавливается военными властями, назначенными министром по военным делам в порядке, принятом постановлением министерства.

В справке, выдаваемой заинтересованному лицу, будет указана дата поступления на службу во Французские внутренние силы, а также действия, в которых оно принимало участие.

Ст. 3. Набор во Французские внутренние силы прекращается на любом участке территории с момента окончательного освобождения данного участка.

Ст. 4. Члены Французских внутренних сил, находящиеся на службе в настоящий момент и не желающие заключить контракт на добровольное поступление на службу в армию на период войны, считаются, до очередного призыва или мобилизации по своему разряду в армию, находящимися во временном отпуске или увольнении по месту жительства.

Ст. 5. Военнослужащие Французских внутренних сил пользуются со дня своего поступления на службу всеми правами и льготами, признаваемыми за военнослужащими действующей армии или резерва, в том, что касается их звания, продвижения по службе, порядка начисления пенсий по инвалидности, награждения и получения почетных званий…

Ст. 6. (…)

Ст. 7. Введение лиц, имеющих звание ФФИ, приравненное к армейскому, в командный состав действующей армии, их назначение в резерв, внесение их в почетный список служащих, вышедших в отставку, будут определены дальнейшими распоряжениями.

Ст. 8, 9. (…)

Ш. де Голль.

От временного правительства Французской Республики:

министр по военным делам, А. Дьетельм

Телеграмма Роже Гарро, посла в Советском Союзе, адресованная правительству в Париж

Москва, 21 сентября 1944

…Вчера, 20 сентября, я вручил г-ну Деканозову ноту, текст которой вы мне передали. Заместитель комиссара принял мое сообщение явно благожелательно и немедленно сообщил мне, что на основе этого конкретного официального обращения Франции к трем союзническим державам последние проконсультируются для принятия совместного решения и что он надеется в скором времени дать мне удовлетворительный ответ.

Я напомнил г-ну Деканозову, что уже много раз беседовал по данному вопросу и что он хорошо осведомлен об обоснованности нашей просьбы, заместитель комиссара ответил на это, что должен еше раз коротко изложить следующую позицию своего правительства.

1. На Конференции в Москве советская делегация предложила, чтобы Франция была допущена к заседаниям Консультативной комиссии в Лондоне, но это предложение было отклонено двумя другими делегациями. Руководствуясь, прежде всего, необходимостью достичь наиболее тесного и эффективного военного сотрудничества трех держав, советское правительство посчитало уместным не настаивать на предложении, идущим вразрез с вполне определенной позицией своих двух партнеров…

2. С того времени советское правительство, неукоснительно выполняющее свои обязательства, придерживалось решения Конференции и считало своим долгом воздерживаться от любых заявлений или любых односторонних действий, не соответствующих данному решению.

3. Заявление, сделанное г-ном Уинстоном Черчиллем в Палате общин, не являлось дипломатическим шагом относительно подписавших вместе с ним решение Московской конференции, в связи с чем положения данного соглашения не могут быть изменены. Г-н Деканозов снова дал мне официальные заверения в том, что британское правительство не обращалось по этому поводу ни в Вашингтон, ни в Москву, и выразил, не без иронии, свое удивление тем, что Лондон пытался объяснить несогласием советского правительства (несогласием, которое никогда не было выражено ни в какой форме) тот факт, что новая позиция британского правительства еще не была реализована в конкретных мерах…

4. Помимо этого, г-н Иден сам неоднократно советовал г-ну Массильи во время переговоров с последним относительно желания Франции участвовать в работе Консультативной комиссии в Лондоне «не касаться этого вопроса, пока во Франции не будет создано правительство»…

Из всех этих объяснений можно заключить, что советское правительство благосклонно относится к соглашению с Лондоном и Вашингтоном по поводу положительного ответа Франции.

Телеграмма Рене Массильи, посла в Великобритании, адресованная правительству в Париж

Лондон, 27 сентября 1944

Сегодня я был принят г-ном Иденом.

Поздоровавшись со мной, государственный секретарь выразил пожелание установить с представителем временного правительства самое тесное сотрудничество и «показать мне все досье». Он приступил к этому, введя меня в курс переговоров между Лондоном, Москвой и Вашингтоном по поводу признания временного правительства.

Как вам известно, руководитель Министерства иностранных дел убежден в необходимости такого признания, являющегося, с другой стороны, в его глазах средством помочь временному правительству в задаче, все трудности которой здесь понимают.

В Квебеке он выступал за это предложение, но не смог убедить президента Рузвельта… «По меньшей мере, — сказал он мне, — был достигнут какой-то прогресс».

Что касается нашего участия в обсуждении «тройки» по немецкому вопросу, то государственный секретарь уверил меня, что согласие американцев было в принципе получено, хотя г-н Уинант официально еще не уведомил о нем Комиссию по европейским делам…

Отчет генералу де Голлю высокопоставленного чиновника, направленного в командировку в Юго-Восточный регион

28 сентября 1944

Проезжая через департаменты Верхняя Савойя, Сона и Луара, Юра с интервалом в месяц я не смог не отметить два ряда фактов, внешне противоречивых:

тенденция к возврату порядка и ощутимое ухудшение политического положения.

I. Возврат к порядку:

На улицах заметно уменьшилось движение отдельных вооруженных людей и машин, ощетинившихся пулеметами. Тому несколько причин: усталость, нехватка горючего, формирование частей Внутренних сил на альпийской границе…

II. Ухудшение политической ситуации:

В течение уже двух недель наблюдается развитие конфликта между правительственными властями и департаментскими Комитетами сопротивления. Этот конфликт разгорелся однажды на заседании департаментских Комитетов освобождения сначала в городе Визиль, а затем в городе Валанс. Несомненно, он достигнет кульминационной точки во время ассамблеи представителей Комитетов освобождения, намеченной на 7 и 8 октября в Авиньоне. В Визиле присутствовало шесть Комитетов освобождения. В Валансе их было уже одиннадцать. В Авиньоне их будет тридцать или сорок.

Комитеты освобождения планируют создать федерацию, «объединяющую самые боеспособные департаменты региона, которые самым героическим образом сражались с врагом — каким являются не только боши[121] (sic) — и которые собираются продолжать до конца беспощадную борьбу».[122]

В основе конфликта лежит следующее:

— Правительство, ответственное за общественный порядок, желающее продолжать войну и вести переговоры с союзниками, намерено управлять с помощью центральной администрации, префектов и комиссаров Республики, являющихся чиновниками и выполняющими приказы…

— Но Комитеты освобождения имеют другие планы, В период междуцарствия, начавшийся в момент ухода немцев и создания правительства, каждый из них стал «маленьким многоглавым властителем» в своем департаменте. Они приобрели привычку и вкус к власти. В отсутствие приказов из Парижа они привыкли управлять жизнью своих департаментов. Они намерены продолжать так действовать и сегодня, несмотря на префектов, комиссаров Республики, министров, законы и «Официальный Вестник».

…Представители одиннадцати департаментских Комитетов освобождения Юго-Восточного региона подписали следующий текст:

«Считая себя олицетворением Сопротивления и выразителями революционной воли народа и взяв на себя самые тяжелые обязанности еще до освобождения, напоминая правительству, что оно обязано своим существованием победоносным действиям движений Сопротивления и что оно должно строить свою политику по воле последних, они утверждают, что, с одной стороны, не могут видеть, как их роль сведена к консультативной, с другой стороны, сохраняют и намерены сохранять полномочия на принятие решений во всех областях в рамках департаментов».[123]

Возможно, что все проголосовавшие за эту резолюцию не полностью отдавали себе отчет в значении текста, переданного для их одобрения. Тем не менее, он ясно означает следующее: независимость департаментов относительно центральной власти. Для Комитетов освобождения уже не правительство, ответственное перед нацией, отдает приказы департаментам. Теперь они, представленные своими Комитетами, сообщают правительству свою волю. Короче, это — анархия, в полном смысле этого слова. Франция таким образом скатывается на четыре века назад, когда сеньоры требовали со своими вотчинами освобождения от влияния королевской власти.

Пренебрегая центральной властью, департаментские Комитеты освобождения также подменяют собой и обычные правительственные органы (юстиции, финансов, администрации, общего снабжения и т. д.). Так, «Комитет освобождения Юго-Восточного региона» решил, что «все департаментские Комитеты освобождения, представленные на этой ассамблее, обязаны взимать штрафы с лиц, действовавших на черном рынке, и, с другой стороны, чрезвычайные налоги с тех, кто получил ненормальную прибыль в своей профессиональной деятельности. Они напоминают, что в случае неуплаты будут применены санкции вплоть до конфискации имущества и ареста».

Так, в тот же день комиссар Республики по Юго-Востоку г-н Ив Фарж заявил по радио:

«Следует знать, что нельзя заключать в тюрьму без наличия соответствующих полномочий. С сегодняшнего дня все полицейские службы получают приказ соблюдать статьи 184, 341 и 342 Уголовного кодекса, карающие за все превышения власти… Необходимо вернуть порядок, необходимо следовать общему закону…».

Сопоставление обоих текстов дает повод к размышлению.

Таким образом, становится очевидным, что существует риск того, что Комитеты освобождения возьмут верх над правительством и что они пытаются подменить собой везде и во всем центральную власть и ее представителей.

Во время встречи в Валансе Комитеты издали постановления в области снабжения и заработной платы. Они «приняли решение» о том, что в представляемых ими департаментах будут применены некоторые меры, а именно увеличение на 4 франка 50 в час всех зарплат на сентябрь.

«Семейные пособия и так называемые пособия «лицам, для которых зарплата является единственным источником средств к существованию», будут увеличены на 50 % (статья 5)».

Статья 10 предусматривает, что «нарушение положений настоящей резолюции относится к ведению комиссии по чистке департаментского Комитета освобождения».

Все это было решено так, как будто бы нет ни министра труда, ни судов, ни префектов, ни, одним словом, правительства…

III. Выводы:

Грядущий месяц будет, похоже, решающим для правительства и, может быть, для страны.

Если префекты и уполномоченные центральной власти останутся, как это происходит сейчас почти повсеместно….без связи с Парижем, без жандармерии, полиции, регулярных частей, в целях обеспечения выполнения их решений провинция все больше будет выходить из-под контроля центральной власти. Власть будет раздроблена. Франция впадет в анархию…

В каждом департаменте Комитеты освобождения, в которых скоро возьмут верх экстремисты, установят настоящую диктатуру, что далеко не совпадает с устремлениями большинства французов. Тогда недоумение и недовольство станут всеобщими.

Может быть, по этой причине Комитеты освобождения, собравшиеся в Валансе, единодушно высказались против всеобщих выборов? Для того, чтобы дождаться возвращения военнопленных или просто выждать, пока не возьмут в свои руки все рычаги власти, пока не смогут ударить «поражением в правах» по своим противникам, пока, наконец, не получат возможность «влиять» в свою пользу на голоса своих сограждан?

…Вчера я услышал такую фразу, которая хорошо описывает нынешнее положение: «Сопротивление 6 июня 1944 раздавит Сопротивление 18 июня 1940».

Начинающийся месяц покажет, действительно ли является генерал де Голль главой правительства или же просто Керенским.

Письмо генерала де Голля Адриену Тиксье, министру внутренних дел

Париж, 4 октября 1944

Уважаемый министр,

Я ознакомился с вашим письмом от 2 октября, а также с приложенным к нему текстом «Приветствия», которое было вам послано г-ном комиссаром Республики Лионского района для передачи мне от имени Комитетов освобождения департаментов Рона, Изер, Верхняя Савойя, Савойя, Дром и Эна.

Я был бы признателен, если бы вы порекомендовали г-ну комиссару Республики Лионского района сообщить Комитетам, направившим «Приветствие», что я с интересом прочел их пожелание четко определить роль департаментских Комитетов сопротивления и с удовлетворением принял выраженное ими намерение предоставить главе правительства (то есть, я предполагаю, самому правительству) свою безоговорочную помощь.

Что касается прерогатив департаментских Комитетов, то они были определены настолько четко, насколько это возможно, распоряжением от 21 апреля 1944 касательно государственной власти во Франции после освобождения. Если кое-где были недоразумения, то потому, что некоторые комитеты иногда теоретически, иногда на деле решили вершить самостоятельно власть, принадлежащую только комиссарам Республики и префектам, или потому, что последние пренебрегли мнением Комитетов, лишив их, таким образом, данной им консультативной роли.

Как бы то ни было, подобное недоразумение, если оно будет продолжаться, грозит нанести вред необходимой власти государства и администрации, общественным интересам и тому доверию, какое население испытывает к достойным представителям Сопротивления, которым поручено в департаментах содействовать префектам в ожидании выборов в Генеральные советы, что состоятся через несколько месяцев. Это значит, что долгом представителей правительства является прекратить его как можно скорее. Я не сомневаюсь, что члены департаментских Комитетов освобождения поймут это.

С другой стороны, распоряжение от 21 апреля 1944 касательно организации государственной власти во Франции после освобождения, которым были учреждены департаментские Комитеты и определены их прерогативы, никоим образом не предусматривало их объединение по регионам или межрегиональные объединения, тем более не давало никакой власти возможным объединениям нескольких Комитетов или их представительствам. Другими словами, комиссары Республики должны полностью воздерживаться от созыва подобных конгрессов и присутствовать на них в случае их созыва.

Что касается самого правительства, оно располагает для получения авторитетных отзывов общественного мнения Консультативной ассамблеей, которая незамедлительно будет созвана снова. До того Национальный совет Сопротивления, собравший влиятельных представителей организаций и партий, участвовавших в Сопротивлении, вполне в состоянии выражать правительству пожелания своих избирателей. Какое бы удовольствие лично я ни испытал, находясь на съезде представителей Комитетов освобождения департаментов Рона, Изер, Верхняя Савойя, Дром и Эна, которых я рассматриваю как хороших боевых товарищей….я не могу признать одним своим присутствием существование организации, не предусмотренной законом. Прошу вас указать на это г-ну комиссару Республики в Лионе.

В том положении, в какое оказалась брошена родина из-за войны и ее ужасных последствий, перед лицом необъятных проблем национального возрождения и обновления путем демократии и при республиканском строе, совершенно необходимо, чтобы каждый выполнял свою роль, свой долг на том месте, какое ему предназначено.

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру в Версаль

Париж, 10 октября 1944

Уважаемый генерал,

Генерал, командующий 1-й французской армией, доложил мне, что получил от верховного командования союзников директивы по военному управлению оккупированных немецких земель. Он просит предоставить ему для этих целей необходимый квалифицированный персонал.

Я имею честь сообщить вам свою точку зрения по этому важному вопросу.

1. Не беря во внимание то, какой будет зона немецкой территории, выделенная для оккупации и управления французами или союзниками в рамках союзнического договора по окончании военных действий, поскольку решение этого вопроса относится к ведению французского правительства и правительств союзников, я считаю, что французская армия должна на первых этапах обеспечивать военное управление территориями, которые она будет занимать постепенно в ходе самих боевых действий.

Помимо этого, я должен обратить ваше внимание на особую роль, какую сыграли в судьбе находящихся рядом некоторых французских земель Вестмарк, центр Саарбрюккен и Верхнерейнский, центр Карлсруэ, к которым Рейх незаконно присоединил французские департаменты Мозель, с одной стороны, и Верхний Рейн и Нижний Рейн, с другой. Таким образом, присутствие органа французской администрации в обоих этих городах с начала оккупации их армиями союзников необходимо для скорейшего восстановления суверенитета Франции на ее собственной территории.

Наконец, оккупация армиями союзников рейнских земель поставит множество вопросов, которые имеют большое значение для Франции и потребуют немедленного решения в техническом плане. Я полагаю, что эти решения, подготавливающие восстановление Франции в своих правах и учитывающие ее интересы в данной области, могут быть приняты только при участии в их выработке компетентных французских властей. Среди основных проблем такого рода я могу привести в качестве примера вопрос о портах Киль и Страсбур, взаимозависимость которых требует наличия французского общего органа управления.

2. Набор французского персонала, необходимого для выполнения этой задачи, как компетентных офицеров для прикомандирования в различные штабы армии генерала де Латтра де Тассиньи, так и групп специалистов в различных областях управления территориями и государственными службами, может быть обеспечен в короткие сроки и без особых трудностей. На деле есть много французских офицеров и служащих, хорошо знающих немецкий вопрос…

3. Прошу вас сообщить ваше мнение по этому поводу.

Искренне ваш.

Телеграмма генерала Печкофф, посла в Китае, адресованная правительству в Париж

Чунцин, 11 октября 1944

Маршал Чан Кайши принял меня 10 октября в 5 часов. Аудиенция длилась более часа и прошла в крайне сердечной атмосфере. Президент очень свободно говорил о различных аспектах франко-китайских отношений, которые его особо заботят.

1. Он стал с исключительной настойчивостью рассказывать о том значении, какое придает усилению политических связей Франции и Китая. Во время войны они несколько ослабли; он сожалеет об этом и желает, чтобы мы упрочили здесь наши традиционные позиции. В соответствии с этим он приветствовал создание представительства и следил за началом его деятельности.

2. Не стоит пренебрегать экономическими отношениями. С другой стороны, французский дух намного ближе к китайскому менталитету, чем англосаксонский образ мышления, будь он британский или американский. Маршал желает, чтобы Франция продолжила подготовку специалистов, в которых нуждается Китай.

Я ответил маршалу, что его пожелание совпадало с нашими интересами. У нас есть намерение направлять сюда каждый год пятнадцать молодых людей для обучения языку и знакомству с обстановкой. Так будут создаваться личные связи, благоприятствующие интеллектуальному сближению обеих стран. Маршал воспринял это заявление с большим удовлетворением.

3. Он внезапно заговорил об Индокитае. Я привожу здесь его слова, так как они имеют большое значение. «Я хотел бы, — заявил он, — еще раз подтвердить вам, что у нас нет никаких намерений ни относительно Индокитая, ни его территории. Я никогда не менял свою точку зрения по этому поводу. Если мы можем помочь вам восстановить французское правление в колонии, мы охотно это сделаем. Передайте это от меня официально и лично генералу де Голлю. 13 случае, если ваши войска в Индокитае, отступая под натиском японцев, должны будут отойти в Китай, они будут там приняты по-братски. Я отдам для этого все необходимые приказы».

Я ответил, что, если это случится, наша армия в Индокитае будет отступать в Китай не для того, чтобы укрыться там, но чтобы перегруппироваться для борьбы с японцами бок о бок с китайской армией. Затем я опроверг слухи, по которым японские части концентрировались в Тонкине, чтобы взять с тылу район Гуанси; совсем свежие данные от 7 октября позволили мне убедить маршала, что слухи были лишены оснований. Наконец, я сообщил ему, что французские войска в Индокитае, что бы ни произошло, никогда не будут сражаться против Китая.

4. Президент в заключение выразил желание часто со мной встречаться. Если ему не удавалось это сделать в прошлом, то потому, что его многочисленные обязанности не оставляли ему времени для досуга. Но он рассчитывает, что в будущем наши беседы будут проходить чаще. Он, наконец, выразил сожаление, что еще не знаком с генералом де Голлем, мудростью и энергичностью которого он восхищается, и попросил мне передать ему фото с дарственной надписью.

Отчет, направленный генералу де Голлю адмиралом Фенаром, начальником военной и морской миссии в Соединенных Штатах

Вашингтон, 12 октября 1944

…Я был принят 12 октября президентом Рузвельтом. Он начал беседу такими словами:

«Я знаю, что вы скоро отправляетесь в Париж. Я хотел видеть вас перед отъездом, чтобы поговорить о некоторых вещах.

Во-первых, передайте от меня дружеский привет генералу де Голлю и скажите ему, что я рад тому, каким образом ему удалось повернуть дела во Франции в трудных условиях».

Затем он изложил общие соображения по Дальнему Востоку:

«Я знаю, как вы хотите, чтобы ваши военные корабли участвовали в сражении против японцев. Я понимаю вас и сам очень хочу того же. Этот вопрос изучается. Но по поводу Азии есть несколько идей, которые мне кажутся существенными.

После поражения Японии положение белой расы в Тихоокеанском регионе будет еще более критическим, чем в прошлом. Идеи независимости стали близки все этим народам, до сих пор находившимся под властью европейских стран. Это применимо к Индии, к голландским колониям и к Индокитаю.

Я считаю, что, если мы не хотим быть вскоре изгнанными из этих мест, нужно найти общую формулу разрешения проблемы отношений между белой и желтой расой. Это может быть осуществлено в форме совместной организации, в которой каждая страна будет продолжать свои взаимоотношения с теми странами, которые занимает в настоящее время.

Но общая линия поведения для всех колониальных держав могла бы быть намечена уже сейчас в предвидении того, что уже через несколько лет колонизированные страны могут вернуть себе независимость. Эти сроки, вероятнее всего, будут колебаться и будут зависеть от степени готовности населения в каждой стране».

Президент, в частности, сообщил, что он предложил г-ну Черчиллю принять подобные меры относительно Гонконга. Это был бы замечательный жест, имеющий значительный эффект и при этом практически ничего не меняющий в ситуации, так как китайцы счастливы уже тем, что белые помогают им и организуют те отрасли деятельности, о которых они ничего не знают. Более того, действуя таким образом, можно было бы создать настроения в пользу белых, тогда как довольно часто бытуют враждебные чувства.

«Королева Голландии, — добавил г-н Рузвельт, — которая кажется мне крайне дальновидной, полностью согласилась с генеральным планом, о котором я упомянул. С точки зрения его осуществления на деле, сроки для голландских колоний в Индийском океане могли бы варьироваться довольно широко, в зависимости от того, идет ли речь о Яве или Новой Гвинее.

В прошлом году я упоминал обо всех этих проблемах генералу де Голлю, который сказал мне, что главным условием является единство действий всех западных стран, чтобы белые действовали согласованно в Азии, а не разрозненными рядами.

Речь идет именно об этом».

В этот момент без всякого перехода президент коснулся вопроса операций на Дальнем Востоке.

«Я очень хорошо понимаю желание французов продолжать войну против японцев и высоко ценю их стремление ускорить победу».

«Такая же проблема стоит перед британцами».

Тогда президент сказал: «Я изложил генералу де Голлю те трудности, что предстоит решить. Он ответил мне: «Не потому ли, что вы не хотите допустить нас в Индокитай?» На это я воскликнул: «Нет! Конечно, нет! Но нужно, чтобы вы знали реальные факты!»

Я попросил Объединенное командование найти решение.

Какие ваши корабли могли бы быть реально направлены на Дальний Восток? Есть ли у вас все необходимое для проведения боевых действий? Можете ли вы предоставить нужное количество кораблей для их обеспечения? Набрали ли вы во Франции большое количество моряков?».

Я предоставил президенту имеющиеся у меня сведения.

Я добавил, что наши кадры прекрасно знали побережье, имели необходимый опыт и, естественно, в каждом из портов смогли бы найти помощь, потому что население ожидало нас.

Я сказал также, что наши части могут использоваться и в других целях, помимо операций в Индокитае. Например: транспортировка войск и вооружения, эскорт конвоев, задачи по защите и обороне баз и т. д., и все это на различных участках проводимых операций.

Президент заметил, что данная информация его крайне заинтересовала, что он не понимал, почему британцы так хотели отвоевать Сингапур вместо того, чтобы осуществить более прямой удар против японцев. Он добавил, что в настоящее время, очевидно, целью британцев было вернуть себе потерянное лицо.

Казалось, что беседа уже закончена, когда разговор принял совершенно дружеский характер. Президент высказался дословно такими словами:

«Скажите генералу де Голлю, как я был рад встретить его в Вашингтоне и был бы рад вновь увидеть его в скором времени. Я планирую поехать туда. Я был бы так счастлив поехать во Францию!

Между нами, и передайте это только генералу де Голлю лично, я скоро что-нибудь организую. О, не в Париже! Это слишком большой город! Но во Франции есть столько прекрасных мест!

Я был так счастлив, когда Франция была столь быстро освобождена! Естественно, еще остается уголок в Эльзасе-Лотарингии. Потом, французы столько страдали, что они до сих пор поневоле в состоянии «контузии». Нужно еще сколько-то времени, чтобы они оправились…

Я знаю, что англичане говорят, что лишь они одни желают добра французам. Они это всегда говорили. Но ни один француз им не верит. Французы знают, что американцы — и я первый — любим их и хотим видеть Францию мощной державой».

Я спросил у президента, как произошло, что вопросы, касающиеся Франции, до сих пор не были решены, — ведь ему было достаточно сказать лишь слово, — но ни один французский представитель не был допущен на международные конференции, так что французы определенно не понимали такого отношения к ним.

Президент ответил: «Это будет решено очень скоро. Но французы еще не оправились от шока. Впрочем, кого могли бы они направить в качестве представителя? Генерал, к сожалению, приехать не смог бы. У него слишком много дел». И вновь я стал настаивать, говоря, что не стоит терять времени, ведь французы ясно показали, что в состоянии вновь занять свое место, что они хотят это сделать и не понимают, почему ожидание, и такое долгое, длится еще…

Президент сказал мне: «Я тоже так думаю. Не беспокойтесь! Все будет сделано.

Передайте мои наилучшие пожелания генералу».

Список членов Национальной Консультативной ассамблеи в Париже

(Декрет от 14 октября 1944)

I — ДВИЖЕНИЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ В МЕТРОПОЛИИ

(148 членов)

1. Национальный совет Сопротивления (19 членов):

гг.

Луи Сайан

Максим Блок-Маскар

Пьер Вийон

Анттуан Авинен

Гастон Тессье

Андре Мюттер

Даниель Мейер

Андре Колен

Жозеф Ланьель

Эммануэль д'Астье де ля Вижьер

Бенуа Фрашон

Анри Рибьер

Огюст Жилло

Жак Леконт-Буане

Марсель Дельям

Поль Бастид

Жак Дебю-Бридель

Пьер Менье

Робер Шамбейрон

2. Демократический союз (3 члена):

г-н Робер Брюйнель

г-н Робер Нисс

г-н Жорж Удар

3. Народные демократы (4 члена):

гг.

Пьер Трементен

Франсиск Гей

Поль Бакон

Альфонс Жюж

4. Республиканская федерация и Национальные республиканцы (3 члена):

г-н Жан Гюитье

г-н Н…

г-н Н…

5. Коммунистическая партия (6 членов):

гг.

Морис Торез

Марсель Кашен

Андре Мерсье

Жак Дюкло

Жорж Коньо

Фернан Гренье

6. Партия радикальных социалистов (6 членов):

гг.

Стиг

Пьер Кот

Моннервилль

Поль Анксьонназ

Маз

Марк Рюкар

7. Социалистическая партия (6 членов):

гг.

Гастон Дефевр

Жюст Эврар

Робер Вердье

г-жа Вьено

Эдмон Наежелен

Эдуар Депре

8. Конфедерация работников умственного труда (1 член): г-н Андре Сен-Лаге

9. Французская конфедерация христианских трудящихся (4 члена):

гг.

Морис Герен

Андре Пайе

Марсель Поембеф

Жюль Катуар

10. Всеобщая конфедерация сельского хозяйства (2 члена):

г-н Ре не Луи

г-н Демеру]

11. Всеобщая конфедерация трудящихся крестьян (2 члена):

г-н Вальдек Роше

г-н Бернар Помье

12. Всеобщая конфедерация труда (12 членов):

гг.

Альбер Бузанке

Амбруаз Круаза

Дюпюи

Альбер Газье

Ураду

Перрье

Жорж Бюиссон

г-жа Куэтт

Пьер Файе

Марте ль

Питере

Форг

13. «Сторонники Освобождения» (6 членов):

гг.

Жан Жинас

Этьен Нуво

Марсель Левек

Верже

Пьер Рюльман

Рене Вивье

14. «Сторонники Сопротивления» (6 членов):

гг.

Лео Амон

Жан-Ж. Майу

Жан Дюлак

Жан де Вогюэ

Пьер Стиб

Прувэ

15. «Комба» (6 членов):

гг.

Морис Шеванс

Макс Жювеналь

Жан Юргенсен

Андре Арье

Жак Бомель

Люсьен Рубар

16. Оборона Франции (2 члена):

г-н Филипп Вьяннэ

г-н Робер Сальмон

17. Объединенные силы патриотической молодежи (6 членов):

гг.

Ги де Боуассон

Пьер Готье

Леопольд Фигер

Рене Лорен

Жан Пронто

Рене Тюилье

18. «Франция в борьбе» (3 члена):

г-н Пьер Малафос

г-н Аристид Бланк

г-жа Дефевр

19. Франтиреры (6 членов):

гг.

Эжен Пети

Пьер Дегон

Жан Лепин

г-жа Делонэ

Альбер Байе

Лабурер

20. Национальный Фронт (12 членов):

гг.

Жюстен Годар

Казакова

Марран

Рукот

Толле

Шуанель

его преподобие падре Филипп

Ф. Жолио-Кюри

Зюнино

Эберар

Перне

г-жа Браун

21. «Освобождение Севера» (6 членов):

гг.

Шарль Лоран

Роже Деньо

Жан Тексье

Альбер ван Вольпут

Пьер Немейер

Поль Вернейрас

22. «Освобождение Юга» (6 членов):

гг.

Паскаль Копо

Пьер Эрве

Жерминаль

г-жа Обрак

Морис Кригель

Робер Бинэ

23. Освобожденные и Федераты (1 член):

г-н Жильбер Заксас

24. Лотарингия (1 член):

г-н Рене Фаллас

25. Движение военнопленных и депортированных (4 члена):

гг.

Жан Дешартр

Этьен Ганьер

Жак Бенэ

Пьер Бюжо

26. Гражданская и военная организация (6 членов):

гг.

Жорж Изар

Дорден

Робер Прижан

Бирьен

Жак Ребейроль

г-жа Лефоше

27. Patriam recuperare (1 член):

г-н Гюстав Эйшен

28. Сопротивление (2 члена):

г-н Жан Фоконнэ

г-н Робер Лекур

29. Объединение руководителей французской промышленности (2 члена):

г-н Пьер Ле Брен

г-н Швоб

30. Объединение французских женщин (2 члена):

г-жа Рамар

г-жа Пери

31. Голос Севера (2 члена):

г-н Дассонвиль

г-н Жорж Ванкеммель

II — КОРСИКА И СОПРОТИВЛЕНИЕ ВНЕ МЕТРОПОЛИИ (28 членов)

1. Корсика (2 члена):

г-н Анри Майо

г-н Артюр Джовони

2. Северная Африка (6 членов):

а) Алжир

гг. Н…

гг. Н…

б) Тунис

Жозеф Кста

Жан Дебьес]

в) Марокко

Поль Оранс

Пьер Паран

3. Французские комитеты за рубежом (5 членов):

г-н Феликс Буайо (Ассоциация французов Великобритании)

его преп. Отец Ансельм Карьер (Средний Восток)

г-н Альбер Герен (Южная Америка)

г-н Франсис Перрен (Соединенные Штаты)

г-жа Симар (Канада)

4. Присоединение колоний (8 членов):

гг.

Н… (ФЗА — Французская Западная Африка)

Рене Мальбран (ФЭА — Французская Экваториальная Африка)

Анри Сеньон (ФЭА — Французская Экваториальная Африка — Габон)

Жан Бургуен (Индокитай)

Роже Жерволино (Новая Каледония)

Жозеф Жиро (Мадагаскар)

Н… (Океания)

Н… (Побережье Сомали — Французское Сомали)

5. Сражающаяся Франция (7 членов):

гг.

Ги де Буассуди

Эттье де Буаламбер

Савари

Жорж Корс

Дебидур

г-жа Броссолетг

г-н Морис Шуман

III — ПАРЛАМЕНТСКОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ (60 членов):

1-я группа (7 членов):

Коммунистическая группа

гг.

Андре Марти

Гастон Монмуссо

Этьен Фожон

Флоримон Бонт

Артюр Раметт

Раймон Гюйо

Г-н Жоанни Берлиоз

2-я группа (15 членов):

Социалистическая группа

гг.

Феликс Гуэн

Андре Ле Троке

Жан-Луи Роллан

Андре Филип

Луи Ногер

Жан Менье

Пьер-Блок

Винсен Ориоль

Эдуар Фроман

Жюль Мош

Анри Сенес

Жан-Ф. Одгий

Жорж Брюгье

Луи Гро

Робер Може

3-я группа (21 член):

а) Группа левых демократических, радикалов и радикальных социалистов Сената

гг.

Поль-Бонкур

Марсель Астье

Поль Флерьо

Жан Оден

Франсуа Лабрусс

Шоми

Марсель Плезан

Камиль Роллан

б) Группа левых независимых Палаты депутатов

гг.

Поль Буле

Филипп Серр

Морис Монтель

Морис Делом-Сорбэ

в) Республиканская группа радикалов и радикальных социалистов Палаты депутатов

гг.

Анри Гу

Алексис Жобер

Гастон Манан

Эмманюель Руа

Андре Изор

Альбер Ле Бай

Жан Мандьюду

Гастон Тьебо

г) Демократическая народная группа Палаты депутатов

г-н Поль Симон

4-я группа (17 членов):

Прочие группы и парламентарии, не относящиеся ни к какой группе.

гг.

Огюст Шампетье

де Риб де Шамбрен

Лоран Бонневэ

Жозеф Лекаше

Бернар де ля Крудьер

Пьер-Оливье Лани

Алексис Вильтзер

Андре Оннора

Жюль Вольф

Леон Ловрэ

Луи Марен

Жозеф Денэ

Жозеф Бастид

Фуккар

Андре Бо

Поль Июель

г-н Н…

IV — ГЕНЕРАЛЬНЫЕ СОВЕТЫ ЗАМОРСКИХ ДЕПАРТАМЕНТОВ (12 членов):

(Алжир)

Марсель Дюкло

Огюст Ренкюрель

(Оран)

Раймон Блан

Паскаль Мюзелли

(Константин)

Мохаммед Бенджеллуль

Поль Кюттоли

(Мартиника)

Морис Дэзэтаж

(Гвиана)

Альбер Дарналь

(Гваделупа)

Поль Валентино

(Реюньон) Микаэль де Виллель

(Сенегал)

Эли Манель Фалль

(Французская Индия)

Дейва Зивараттинам

Телеграмма Анри Оппено, посла в Соединенных Штатах, адресованная правительству в Париж

Вашингтон, 16 октября 1944

Недавно я имел беседу с лордом Галифаксом по поводу отношения американского правительства к нам.

Посол Великобритании не скрыл от меня, что все меньше и меньше понимал колебания президента Рузвельта не только в отношении широкого признания временного правительства, но и допуска к участию в международных переговорах по организации мира и судьбе Германии.

По словам лорда Галифакса, адмирал Ли постоянно предсказывал президенту, что освобождение даст Франции сигнал к началу гражданской войны, что г-н Рузвельт не верил в возможность закрепления генералом де Голлем своей власти во Франции. Происшедшие события не подтвердили предсказания адмирала Ли… Однако президент еще не сделал для себя окончательных выводов относительно всего происшедшего во Франции в течение двух последних месяцев и все еще сомневался, допускать ли французское правительство… к международным переговорам, что явилось бы его признанием.

Мне стало известно из крайне надежного источника, что г-н Черчилль, обеспокоенный вероятным исходом ближайших президентских выборов, воздержится от проявления какой бы то ни было инициативы в области внешней политики, могущей ослабить шансы президента Рузвельта в случае появления новых причин для критики его врагами. Возможно это объясняет, почему г-н Черчилль и г-н Иден недавно высказались в столь сдержанных выражениях по нашему поводу…

Отчет генерала Жуэна генералу де Голлю о вооружении французских войск американцами

Париж, 16 октября 1944

В ходе моей беседы с генералом Маршаллом, начальником генерального штаба американской армии, я получил от последнего признание, что «объединенное командование» было против создания новых французских дивизий и предусматривало снаряжение лишь небольшого числа батальонов.

Причиной тому, по мнению генерала Маршалла, была необходимость, во-первых, и в основном, иметь батальоны безопасности и направлять вооружение для крупных фронтовых частей, что связано с трудностями снабжения, которые будут разрешены, как только сможет быть задействован порт Анвер. Эти трудности таковы, что десяток дивизий США были бы обездвижены на данный момент, без возможности их использования, как во Франции, так и в Великобритании, поэтому было принято решение направлять из Америки лишь пехотные формирования.

Я заметил, что это — точка зрения командования, озабоченного единственно потребностями боевых действий и безопасностью своих войск, но мы, французы, испытываем нужды национального порядка, такие как интегрирование в армию Французских внутренних сил, горящих желанием участвовать в борьбе и оправданно стремящихся как можно скорее вооружиться и пройти подготовку, чтобы сражаться в составе соединений.

Помимо того, наша освобожденная страна, насчитывающая вместе с колониями свыше 100 миллионов человек, могла сформировать более 8 дивизий как для того, чтобы продолжать войну вместе с союзниками, так и для удовлетворения внутренних потребностей и в целях оккупации.

Даже если допустить, а это не соответствует нашей позиции, что число задействованных дивизий должно остаться тем же, то это потребует, по моральным соображениям и перед перспективой затягивания военных действий, установить порядок, позволивший бы вводить на смену действующим на фронтах войскам части, сформированные внутри страны, что повлекло бы необходимость их предварительной подготовки владению всеми видами оружия.

Кроме того, при таких условиях необязательно полностью оснащать части по образцу дивизий США, но совершенно необходимо предоставить тяжелое вооружение войскам, сформированным внутри страны, как это предусматривал сам генерал Маршалл в первом письме, говорящем о возможности завершения программы Анфа (3 дивизии).

Генерал Маршалл ответил мне, что если дело рассматривается под таким углом, то вопрос можно будет пересмотреть. Я принял это к сведению и предлагаю, со своей стороны, выдать соответствующие указания нашей военной миссии в Вашингтоне.

Письмо генерала де Голля Андре Дьетельму, министру по военным делам

Париж, 16 октября 1944

Направляю вам в приложении отчет о беседе, состоявшейся между генералом Жуэном и генералом Маршаллом.

Какими бы ни были следствия этих новых переговоров, настал час, когда Франция должна сама взяться за решение своих военных проблем. Исключительный контроль, который американцы до сих пор осуществляли над вооружением французской армии, контроль по ограничению и организации вооружения, более недопустим. Нам следует исходить из того, что на данной стадии войны наша страна должна, основываясь на собственных возможностях, полностью подготовить определенное число дивизий и армейских корпусов, структуру которых мы сами определим, то есть не ориентируясь на типовую организацию соединений армии США.

Иначе говоря, речь идет о том, чтобы создать французскую структуру из того, что у нас уже есть, и того, что мы сможем получить из нашего собственного производства, поставки союзников могут рассматриваться лишь в качестве поддержки в комплектации нашего оснащения, в частности тяжелого вооружения, производство которого у нашей промышленности займет длительное время. Следовательно, заявки на поставки нашим союзникам (американцам и англичанам, которые только что внесли такое предложение) должны отныне касаться не количества дивизий, а количества вооружения (танки, пушки, машины, оборудование для инженерных войск или ремонтных частей и т. д.), право на применение которого мы оставляем за собой.

Я ознакомлюсь с мнением Национального комитета обороны на ближайшем его заседании по поводу рассмотрения данной проблемы под таким углом зрения с тем, чтобы незамедлительно начать подготовку базы для создания определенного числа таких новых соединений, принимая во внимание имеющиеся у нас сейчас ресурсы и расчеты по нашей программе производства.

Разумеется, структура восьми первых дивизий не будет изменена, как и график уже осуществляемого оснащения батальонов безопасности и саперных батальонов. С другой стороны, есть смысл вооружать по принципам армий США или британской те дивизии, что готовятся для действий в Тихоокеанском регионе.

Телеграмма Мориса Тореза генералу де Голлю в Париж

Москва, 19 октября 1944

Ссылаясь на ваши слова, произнесенные в субботу 14 текущего месяца о национальном объединении, более необходимом, чем когда бы то ни было, и не получив ответа на мои предыдущие телеграммы, я снова обращаюсь к правительству с просьбой содействовать моему немедленному возвращению во Францию.

Морис Торез, депутат, Генеральный секретарь Французской коммунистической партии

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю

(Перевод)

Версаль, 21 октября 1944

Уважаемый генерал де Голль,

Я полностью согласен с точкой зрения, изложенной в вашем письме от 10 октября 1944. Перед тем, как ответить в деталях на те вопросы, что вы подняли, я должен снова коснуться той позиции, которая была высказана между строк в вашем письме, а именно касательно моего намерения завершить оккупацию Германии на чисто военной основе, без учета политических соображений, какие, по вашему мнению, станут вопросами для обсуждения между французским и союзническими правительствами в дальнейшем.

Я согласен, чтобы 1-я французская армия в самом начале взяла на себя функции военного управления территориями, которые она оккупирует в ходе самих боевых операций.

Я полагаю, что командующие соответствующих армий могут (в той мере, в какой это требуют и позволяют военные действия) решать вопросы:

1) относящиеся к присутствию в некоторых городах французских офицеров, которым поручено провести окончательный вывод французских территорий из-под контроля немецкой администрации;

2) относящиеся к деятельности определенных портов;

3) те вопросы, что могут быть решены в техническом плане.

Я буду рад оказать любую возможную помощь, поручив офицерам союзников ввести французских офицеров в курс планов, разработанных моим штабом, в области действий экспедиционных войск как во время боев, так и в ходе оккупации.

Искренне ваш.

Телеграмма Рене Массильи, посла в Великобритании, адресованная правительству в Париж

Лондон, 21 октября 1944

По сведениям, полученным сегодня утром из надежного источника, положение дел относительно признания временного правительства, очевидно, следующее:

Неделю тому назад г-н Черчилль якобы телеграфировал президенту Рузвельту о том, что с этим надо кончать. В ответе, пришедшем два или три дня назад, президент продолжал настаивать на своей позиции. Однако этим же утром… г-н Кеффри, по всей видимости, получил инструкции от Госдепартамента, касающиеся признания…

Как бы то ни было, в прессе дается понять, что принятие решения близко…

Телеграмма-циркуляр Жоржа Бидо, министра иностранных дел, адресованная дипломатическим представительствам за рубежом

Париж, 24 октября 1944

23 октября в 17 часов советские, британские, канадские и американские представители прибыли вместе уведомить меня о признании временного правительства правительствами соответствующих стран.

Коммюнике канцелярии правительства

Париж, 25 октября 1944

Генерал де Голль принял сегодня делегацию Национального совета Сопротивления.

Известно, что Совет опубликовал сегодня утром коммюнике относительно решений, принятых правительством в том, что касается вооруженных группировок, еще существующих в некоторых районах и не входящих в состав армии или полиции.

Глава правительства сообщил своим собеседникам, что, при всем уважении к заслугам, оказанным во время боев за освобождение всеми частями, принявшими в них участие, правительство считает своим неукоснительным долгом принять меры к тому, чтобы отныне никакая группировка не действовала на освобожденной территории вне государственных армии и полиции.

Генерал де Голль добавил, что люди, входящие в такие организации, как патриотические отряды милиции или гвардии, получат в центрах военного обучения или повышения квалификации средства для подготовки к обороне страны в соответствии с их пожеланиями, а вооружение будет передано столь нуждающимся в нем частям действующей армии.

Глава правительства обратил внимание делегации Национального совета Сопротивления на важность и срочность быстрого урегулирования проблемы, как для поддержания общественного порядка, так и международного положения страны. Он сообщил, что правительство возлагает большие надежды на помощь в этой задаче со стороны Национального совета Сопротивления и всех граждан.

Выдержки из пресс-конференции генерала де Голля в Париже 25 октября 1944

В принятых выражениях, но очень искренне, я могу сказать, что рад видеть представителей французской прессы, собравшихся здесь одновременно с представителями прессы союзников.

…В последний раз я имел честь принимать журналистов союзнических стран в Вашингтоне в июле месяце. С тех пор произошли некоторые события. Многие вещи теперь прояснились. Война идет как положено. Франция вновь стала хозяином у себя в доме. И, раз горизонт сейчас очистился, я предоставляю себя в ваше распоряжение, чтобы, по мере возможности, ответить на вопросы, какие вы захотите мне задать.

Вопрос: Можете ли вы сказать, будет ли Франция участвовать в оккупации Германии и на каких условиях?

Ответ: Если французские войска войдут в Германию, и я надеюсь, что, хотя они войдут туда силой оружия и вместе с союзниками, наши войска оккупируют ту немецкую территорию, какую отобьют у немецкой армии. Что до политических условий военной оккупации, отвечу вам честно, что этот вопрос между Францией и правительствами союзников еще не обсуждался.

Вопрос: Относились ли к не обсуждаемым на переговорах вопросам политические условия оккупации после возможного перемирия?

Ответ: Теперь у вас есть достаточное представление о мнении Франции… чтобы представить себе, насколько немыслима ситуация, в которой судьба побежденной Германии и, в частности, условия оккупации ее территории были бы урегулированы без Франции.

Вопрос: Будьте добры изложить свое мнение о будущем Рейнской области?

Ответ: Вы говорите о местности по Рейну, то есть о тех областях, что лежат на берегах Рейна. Как и во всем, что касается немецкого вопроса, есть несколько точек зрения. Если смотреть с позиции Франции, то эти области представляют собой ступень, через которую извечно проходили все немецкие вторжения.

Можно расценивать эти области по-другому, если взять сам Рейн. Мы увидим тогда, что Рейн представляет из себя улицу, объединяющую страны, расположенные на запад и восток по его течению. И, наконец, если посмотреть на эти области с экономической точки зрения, то можно увидеть, что северная зона рейнских земель, а именно Рурский бассейн, является своего рода арсеналом, либо военным, либо, если хотите, экономическим, могущим служить прогрессу человечества. Объедините эти три точки зрения на рейнские земли, сначала как на ступеньку во Францию, затем как на улицу, соединяющую все страны к западу и востоку от Рейна, и, наконец, как на военный или мирный арсенал, в соответствии с его использованием, и тогда вы получите отношение всей Франции к вопросу о Рейне. Если согласовать все три насущных необходимости, то есть безопасность Франции, связанную с судьбой рейнских земель, затем реальную взаимосвязь стран по Рейну и направление развития Рура, вы получите французское решение проблемы Рейнской области.

Вопрос: Не могло ли участие Франции в войне быть шире при условии увеличения ей поставок?

Ответ: Дело в том, что Франция не только готова, но и испытывает самое горячее желание еще более широко участвовать в военных действиях. Несомненно, что, пока не восстановится французское производство вооружения, получение оружия от союзников позволило бы за несколько недель существенно увеличить наш вклад в боевые действия. Так, на западе мы стоим перед сплошной линией фронта с немцами. В этих условиях не исключено, что союзнические армии будут вынуждены вести жестокие бои для его прорыва, и весьма вероятно, что этот прорыв позволит далеко углубиться на немецкую территорию. Следует предусмотреть возможность длительной и суровой кампании на немецкой земле, героических усилий войск, в частности пехоты, и больших потерь. Вероятно, будет признана необходимость участия вновь сформированных французских дивизий в этих действиях и даже в этих потерях. Если так будет, единственным способом решить эту проблему явится вооружение наших новых частей.

Вопрос: Отказываются ли союзники предоставить Франции оружие в настоящий момент?

Ответ: Я могу сказать, что с начала битвы во Франции мы не получили от союзников количества вооружения, достаточного для одного французского соединения. Впрочем, следует учитывать значительные трудности, стоящие до сегодняшнего дня перед командованием союзников. Само ведение боевых действий требует огромных работ по обустройству разрушенных портов и коммуникаций, снабжения действующей армии, что в некоторой степени может объяснить, почему до настоящего момента не пришли поставки вооружения, необходимого для обеспечения новых французских соединений.

Вопрос: Вы сказали, мой генерал: в некоторой степени?

Ответ: Да, я сказал: в некоторой степени.

Вопрос: В прошлом вы несколько раз склонялись к идее создания своего рода блока наций Западной Европы. Имеет ли этот проект какое-либо продолжение?

Ответ: Я позволю себе сказать вам, что выражение «блок» наций Западной Европы никогда не употреблялось французским правительством.

Я не думаю, что это подходящий термин для того, о чем мы иногда говорили. Я не считаю, что стоит создавать блок государств на западе Европы.

Я только полагаю, что государства Западной Европы относительно друг друга, например Франция относительно Бельгии и Голландии, Англия относительно Бельгии и Голландии, Франция относительно Англии, будучи непосредственными соседями, обязательно должны организовать свои отношения в деле совместной непосредственной безопасности, а также своих коммерческих и экономических связей. Но речь не идет о блоке, тем более об отделении части Европы от остальной Европы. Это было бы нонсенсом и плохой политикой, ведь Европа едина.

Вопрос: Что предусматривает правительство касательно восстановления дипломатических связей с Испанией?

Ответ: Вы знаете, что в Алжире мы поддерживали отношения с испанским правительством. Г-н Трюэль, полномочный министр, уже более года пребывает в Мадриде. Г-н де Сангронис, генеральный консул Испании, находился в Алжире в течение года. Я могу вам сказать, что г-н Трюэль до сих пор в Мадриде, а г-н де Сангронис прибудет в Париж.

Вопрос: Можете ли вы сообщить свои впечатления по поводу признания французского правительства союзниками и рассказать о его последствиях?

Ответ: Могу вам сказать, что правительство удовлетворено тем, что его соблаговолили назвать его собственным именем.

Вопрос: Каковы последствия такого признания относительно наших авуаров в золоте и иностранных валютах, заблокированные в Соединенных Штатах и Великобритании?

Ответ: Наши авуары: золото и иностранные — валюты никогда не переставали быть нашими авуарами, то есть, авуарами Франции; это никогда и не опротестовывалось. Что же до условий, при которых золото и иностранная валюта могут использоваться сейчас Францией, то этот вопрос будет урегулирован в самое ближайшее время. Ясно одно, что, как и все средства Франции, они пойдут на расширение участия ее в войне.

Вопрос: Французское правительство много занималось вопросом военнопленных и заключенных, депортированных в Германию. Занимаются ли сейчас нашими пленными в Германии?

Ответ: Военнопленными сейчас занимаются в контакте с Международным Красным Крестом. Эти контакты не прекратились. Что касается прочих, то есть депортированных и политических заключенных, то международный статус Красного Креста не предусматривает работу такого рода. Это большая проблема тем более, что никакая нейтральная держава не представляет в данный момент интересы ни Франции, ни французов на немецкой территории. Вы, конечно, знаете, что так называемое правительство Виши договорилось с немецкими коллаборационистами, что французские интересы в Германии будут представлять оно само и его представители в Германии. С этой точки зрения, его присутствие в Германии, его притязания в данном вопросе, использование этого врагом для того, чтобы помешать в оказании помощи нашим людям, направлены, как и прочие следствия «коллаборационизма», против интересов Франции и французов ввиду того, что затрудняют принятие другого решения по представительству этих интересов.

Вопрос: Какова численность немецких войск, еще сражающихся на западе Франции? Есть ли у союзников намерение помочь французским частям победить их?

Ответ: На западе Франции, то есть в немецких опорных пунктах в Лорьяне, Сен-Назере, в Ла-Рошели и в устье Жиронды: в Руайане, с одной стороны, и на мысе Грав, с другой, мы насчитываем немецких войск примерно на 90 000 человек. Кроме того, есть сильная артиллерия, значительные запасы боеприпасов и даже несколько кораблей, ведущих боевые действия вдоль побережья. Между этими пунктами и немецкой армией налажены коммуникации, воздушная связь, разумеется, также связь по радио и через агентов. Эта ситуация нас беспокоит, во-первых, потому, что ненавистно присутствие немцев в этой части Франции, как и в любой другой, затем потому, что от этого страдает население, и, наконец, это мешает использованию французских портов. Бордо, например, остался нетронутым, но его нельзя использовать из-за того, что устье Жиронды занято немцами.

Что касается военных операций в целях подавления сопротивления немцев, то, с вашего разрешения, я ничего не буду говорить об этом. На деле, до настоящего времени, кроме Бреста, где американцы мужественно и жестко подавили их сопротивление, в основном в контакте с врагом находятся Французские внутренние силы. Ясно, что эти силы плохо вооружены и, несмотря на свою храбрость, явно недостаточны для выполнения данной задачи.

Для этого нужны более мощные части.

Вопрос: Какова позиция Франции относительно чернокожего населения?

Ответ: Вы, очевидно, следили за ходом конференции Центральной Африки в Браззавиле. После Браззавиля французское правительство определило свою политику. Эта политика, впрочем, относится не только к территориям, населенным чернокожими, но и ко всем французским территориям или относящимся к Франции. Французская политика заключается в том, чтобы вести каждый из этих народов по пути развития, позволяющему ему осуществлять самоуправление, а позже и избрать свое правительство. Я не буду говорить о Французской федерации, потому что можно оспорить этот термин, но о французской системе, где каждый играет свою роль.

Такова политика Франции в области развития африканских стран, в частности. Может быть, вам известно, что даже в ходе войны Франция много сделала для этого развития. Если вы проедетесь по Французской Африке, особенно по самым неблагополучным странам, как Конго, например, вы будете удивлены тем, как эти страны изменились за время войны. Нельзя сравнить, уверяю вас, образ жизни чернокожего из Конго в 1935 и то, как он живет в 1944. Обычно такие вещи малоизвестны, их нужно увидеть на месте. Но это реальность.

Вопрос: Каковы последствия в административном плане и в плане отношений с союзниками объявленного несколько дней назад упразднения демаркационной линии в зоне действия армий?

Ответ: В административном плане никаких изменений не будет. Управление французами всегда осуществлялось только французским правительством. В поездках по стране вы никогда не видели, чтобы префект назначался иными властями, кроме французского правительства. Другими словами, с точки зрения специалистов, для управления французами линия внутреннего раздела страны на зоны не несет, естественно, никаких изменений. Никогда не будет такого, чтобы после изгнания врага французы управлялись кем-то помимо чиновников французского правительства. В зоне действия армий, по договору французского и британского правительств от 25 августа этого года и соглашению французского командования с объединенным командованием союзников, заключенному в тот же день, 25 августа, предусматривается, что в армейской зоне объединенное военное командование союзников имеет некоторые права на использование ресурсов для ведения боевых действий. Это вполне естественно. Впрочем, французское правительство само предложило заключить такие договоры еще в сентябре 1943. Они были подписаны 25 августа текущего года.

Вопрос: Поскольку мы перешли к внутренним проблемам, не могли бы вы сказать нам о своих впечатлениях во время поездок, совершенных по Франции, о моральном настрое и экономическом положении?

Ответ: Что касается экономического положения, то есть видимость и есть факты. Во многих районах первое впечатление достаточно благоприятное, как вы могли заметить, потому что французское сельское хозяйство практически не пострадало. Земли на месте, оставшиеся мужчины и женщины обработали их. С другой стороны, в этом году урожай пшеницы, зерновых, картофеля, фруктов неплохой. Поскольку Франция, с точки зрения сельского хозяйства, является относительно богатой страной, то впечатление от ее аграрного комплекса лучше, чем можно было предположить, и это правда.

С точки зрения промышленности, ситуация совершенно другая. Во-первых, многие предприятия были разграблены немцами, изъявшими все запасы и даже некоторые станки, чтобы использовать их. С другой стороны, эти предприятия отрезаны от источников угля, электроэнергии и сырья. Например, вы едете в Лилль, где много текстильных фабрик: большинство находится в относительно нетронутом состоянии, но не начались еще поставки угля, электричество только начало подводиться и нет хлопка. Требуется провести полную реорганизацию промышленности района и, в частности, восстановить обеспечение углем, электроэнергией и сырьем. Это будет трудно и долго.

Что же до морального настроя, то доминирует одно, что бросается в глаза, когда видишь собравшихся французов и француженок, — французский народ верен себе, то есть полон решимости победить. Затем ясно то, что народ сам хочет принимать решения по поводу своей власти и не примет никакой диктатуры. Вот второй самый яркий момент.

И наконец, третий момент: французы прекрасно понимают все масштабы произошедшей с ними беды и знают, что частично, я повторяю, частично, виноваты в ней сами. Они понимают и масштабы усилий, какие потребуются для возрождения, и готовы на это. Они хотят возродиться, но не такими, какими были, но в новом свете с точки зрения политической, экономической, социальной и даже моральной.

Вот общее для всех французов чувство и, несмотря на местные инциденты, неизбежные после всего, что было, и учитывая неразбериху в ходе сражения с врагом и освобождения, я беру вас в свидетели того, что Франция — страна порядка. Уверяю вас, что такой она и останется. Гарантирую, что порядок будет незыблем и Франция пойдет по пути к новой демократии без потрясений и по обшей воле.

Вопрос: Что вы понимаете, мой генерал, под новой демократией?

Ответ: Я считаю… О! Вы заставили меня говорить довольно долго, и у меня уже была возможность объяснить, что думает Франция по этому поводу. Я считаю, что демократия, какую хотят иметь французы, является политической системой, при которой, насколько это возможно, ведь люди остаются людьми, будут уничтожены злоупотребления старого парламентского режима.

Вопрос: Не могли бы вы рассказать нам немного о положении Французских внутренних сил в провинции, поскольку по этому поводу ходят несколько странные слухи?

Ответ: Слухи всегда есть. Французские внутренние силы в провинции.

Вопрос: В каких провинциях? Юго-Запад? Бордо?

Ответ: ФФИ состоят в основном из достойнейших молодых людей, из которых, вы увидите, Франция создаст впечатляющую армию. Это дело лишь нескольких месяцев. Тогда вы увидите армию, которую Франция сможет создать с этими молодыми людьми и с теми частями, что у нее уже есть, объединив их.

ФФИ — этот редкий случай в истории — образовались спонтанно на месте, в своей собственной стране. Естественно, они не всегда формировались, как положено в армии, поэтому их внешний вид, их организация сильно разнились и были даже разношерстны.

Затем государство проявило свою власть. Государство постепенно, по мере своего упрочения, сделало регулярными эти французские силы, принадлежащие теперь только государству. Я приведу вам пример: три дня тому назад я отправился с инспекцией в 1-ю армию генерала де Латтра де Тассиньи в Вогезах и у Бельфора. Я уже был там три недели тому назад, и тогда туда пришло сражаться свыше 50 000 бойцов ФФИ. Я увидел их вновь три дня тому назад: несравнимо с тем, что было раньше. Сейчас в составе 1-й армии 52 000 бойцов Французских внутренних сил. Еще через три недели не будет никакой разницы между теми, кто прибыл из Африки, пройдя через Испанию или Англию, или другим путем, и теми, кто прибыл из Тулузы, Лиможа или с Севера.

Остаются еще другие в тылу. Это вопрос только обмундирования и вооружения. С обмундированием дело движется медленно, у нас невероятные трудности в этом плане. С их вооружением дело, к сожалению, не продвигается, мы указали по каким причинам. Лишь бы прибыло это вооружение, и французское правительство гарантирует, что французская армия сможет внести в последние битвы в будущем году значительный вклад.

Вопрос: Можно ли сказать, мой генерал, что слухи о беспорядках и реквизициях на местах безосновательны?

Ответ: Реквизиции были, это правда. Но как бы вы хотели, чтобы было по-другому? Отряды, вышедшие из маки, привыкли добывать пропитание как придется. Затем начались бои за освобождение. У этих элементов сложились определенные привычки, и потребовалось время, чтобы организовать службы, в частности интендантскую, в районах и департаментах. В промежутке действительно были реквизиции.

Господа, мне доставило огромное удовольствие беседовать с вами и говорить с вами открыто. Но не будем забывать, что с первой минуты этой войны, то есть с 3 сентября 1939, у нас в мире есть только одна партия, партия тех, кто сражается с врагом. Примкнули ли страны к ней немедленно или пришли к ней позже, основные интересы едины для всех союзнических государств.

Идеалы также одни на всех, и это имеет огромное значение. Есть одна важнейшая вещь: партия свободы побеждает в единении, действительном единении. Пусть каждое из государств, входящих в нее, получит по заслугам. Пусть мир, что придет вслед за этими огромными усилиями, будет миром в единении. Пусть, наконец, из всеобщего напряжения и страданий стольких мужчин и стольких женщин родится всемирная организация, обеспечивающая безопасность, достоинство и развитие каждого народа, гарантируемые всеми другими народами. Если человечеству это удастся, то все, кто умер, все, кто страдал, не умрут и не пострадают ни за что. В этом настоящая задача, стоящая перед народами и, следовательно, перед государственными деятелями.

Правительственное коммюнике по поводу армейских группировок

Париж, 28 октября 1944

Совет министров рассмотрел вопрос по армейским группировкам, существующим в некоторых департаментах и не принадлежащим ни к государственной армии, ни к полиции. Отдельные группировки, сформированные в период восстания для сражения с врагом, продолжают свою деятельность, поставив целью борьбу с 5-й колонной, репрессии против черного рынка и оборону Республики. Иногда эти группировки прибегают к реквизициям и даже к арестам.

Совет министров воздает должное тем услугам, которые эти группы смогли оказать во время восстания. Но период восстания закончился. Теперь только правительству и его представителям в районах и департаментах надлежит, в соответствии с законами Республики, обеспечивать функции администрации и осуществлять полномочия полиции. Региональные комиссары Республики в состоянии подавить любую возможную попытку 5-й колонны подорвать общественный порядок.

С другой стороны, все полученные правительством донесения сигнализируют о беспокойстве и смятении, вызываемом у населения существованием вооруженных группировок, не входящих ни в государственную армию, ни в полицию, и продолжающих производить незаконные обыски, реквизиции и аресты.

Наконец, многие элементы, принадлежащие к этим группировкам, могли бы после военной подготовки, организованной компетентными органами, оказаться готовыми эффективно содействовать обороне населенных пунктов, где они проживают, в случае если военная обстановка этого потребует. Следует добавить, что оружие, находящееся в настоящее время в распоряжении таких группировок, могло бы, по большей части, быть использовано для вооружения новых армейских частей, нехватка оружия в которых общеизвестна.

Совет министров, полный решимости обеспечить уважение к порядку в рамках республиканской законности и использовать для военного обучения проверенных людей, принял следующие решения:

1. Применять законы и постановления Республики о ношении оружия в общественных местах и владении боевым оружием.

2. Обыски, реквизиции и аресты, производимые организациями, не относящимися к уполномоченным властям, являются незаконными, влекут за собой ответственность их исполнителей и подводят их под действие санкций, предусмотренных законом.

3. Министру по военным делам поручается немедленно организовать центры военной подготовки и использования оружия, находящегося в настоящее время у различных группировок.

4. Правительство, руководящее подавлением коллаборационизма и деятельности 5-й колонны, призывает французов и француженок, имеющих информацию о случаях сотрудничества с врагом, о деятельности черного рынка или о действиях 5-й колонны, передать ее законным органам администрации и полиции, которые примут соответствующие меры.

Правительство рассчитывает на сотрудничество со всеми французами и всеми француженками, верными своему долгу, чтобы помочь ему в тяжелой задаче восстановления административной, экономической и общественной жизни Франции. Нация должна доказать, что, в согласии с правительством под началом генерала де Голля, она полна решимости осуществить, при сохранении порядка в тылу наших сражающихся армий, огромные усилия в труде и организации, которые необходимы для того, чтобы Франция, вновь ставшая свободной и независимой, вырвала победу у врага и снова заняла свое место в мире.

Речь, произнесенная генералом де Голлем на Консультативной ассамблее 9 ноября 1944

В стране и в мире каждый уже понял, что собрание в Париже Консультативной ассамблеи отмечает новый этап на пути, ведущем нас и к победе и к демократии. Среди неслыханных испытаний, что проходит Франция, одно стало ярким уроком: органичное, в некотором роде, сочетание бедствия с тиранией, а успеха — с Республикой! Все происходит так, как если бы для французской нации был заключен естественный контракт между величием и свободой.

Поэтому, с того самого момента, когда мы решили продолжать для Франции и во имя Франции борьбу, от которой многие пытались ее отговорить, мы вели свои действия под знаком демократии и под знаком войны. Мы взяли за правило законы Республики и обязанность сражаться. Мы поставили своей целью и, я добавлю, условием нашей задачи, победу Франции над ее врагами и восстановление национальной независимости.

Действуя таким образом, мы считали, что служили родине, но мы думали, что сохраним также, чтобы вернуть ее в целости, сокровище прав суверенной нации. Это уважение и поддержание республиканской законности оправдывали и оправдывают нас, когда мы исполняем наши обязанности, руководя народом в войне, дают нам возможность защищать наши интересы в мире и способность выполнять государственные функции внутри страны и за ее пределами. То единодушие, с которым нас поддерживают французы и француженки в выполнении этой задачи общественного спасения, позволяет нам нести наше бремя и в то же время обеспечивает, несмотря на все перипетии, поддержание национального единства.

Если, тем не менее, правительство считает своим долгом призвать, как только это станет возможно, граждан выразить свою волю на выборах, если уже предусмотрено проведение выборов в муниципалитетах и департаментах в ближайшем будущем, если решено, что будет проведен всенародный опрос в стране, как только это позволит военная ситуация, то, пока это произойдет, правительство полагает целесообразным создать совещательную ассамблею. Эта ассамблея должна быть в состоянии предоставить авторитетное мнение, давать новым веяниям, которые события породили в сознании общества и которые сконцентрировались для борьбы против врага в прекрасном движении национального Сопротивления, возможность проявить себя в обсуждении великих свершений, чтобы придать самому правительству элемент вдохновения и поддержку перед лицом страны и всего мира, что должны проистекать из дебатов и обмена мнений представителей различных тенденций воюющей нации. 24 сентября 1941 Национальный французский комитет принял решение собрать, как только сможет, Консультативную ассамблею. По распоряжению от 17 сентября 1943 она была созвана в Алжире. Она заседала там до того дня, когда ход войны позволил ей преобразоваться и распространиться на территорию метрополии. Я считаю своим долгом свидетельствовать, нисколько не выбирая слова, о неоспоримом значении той роли, которую она уже сыграла.

Но вот она создалась в новом виде. Рядом с людьми, выбранными голосованием народа, привыкшими к общественной деятельности, сумевшими в трагическое время рискнуть и стать для других примером, на вашей ассамблее заседает много представителей элиты пылких борцов, которых сопротивление врагу выделило на земле родины-матери или на земле империи. Конечно, для одних, как и для других, работа, которой они посвятили себя, глубоко отличается от борьбы, которую они только что вели. Кроме того, неизбежно и, впрочем, желательно, чтобы в труде выработки политических решений, ставших отныне их полем деятельности, формулировались и сталкивались различные тенденции, отражающие различия в мнениях. Но не стоит сомневаться, что все смогут найти, когда речь пойдет о жизненных интересах Франции, то же восхитительное единодушие, с которым они защищали их против гнета и оружия захватчика. Поэтому, после высоких слов и пылкого удовлетворения, высказанных только что вашим выдающимся президентом, правительство хочет сразу же высказать Ассамблее, с каким полным доверием оно рассматривает перспективу сотрудничества с ней на службе народу.

Речь идет именно о службе народу! Причиной данной войны были, помимо ненасытных амбиций немецкого народа, воинствующее господство политической, социальной, моральной системы, страшной, но обладающей мрачной притягательностью мощи. Она смогла воспользоваться в своих целях разобщенностью государств — сторонников свободы, потрясениями нашей страны после отказа от иллюзий и потерь в прошлой войне, размежеванием мнений, косностью различного плана, непоследовательностью правящей элиты. Следствием этого стало внезапное поражение, которое использовала в своих амбициозных целях горстка узурпаторов, физическое и моральное опустошение нашего народа, в течение более четырех лет навязываемое врагом и его пособниками, длительный разрыв или ослабление отношений между метрополией и империей, разрушение наших международных связей, наконец, разрушения на нашей земле в ходе великого сражения. Конечно, усилия и жертвы наших борцов, глубокое стремление нации вернуть в сражении свою независимость, свободу и величие, успехи доблестных союзнических и французской армий — все это подняло нас из пропасти. Но мы трезво смотрим в будущее, полны решимости и можем оценить трудности, ожидающие нас на пути возрождения, как внутри страны, так и вне ее.

Итак, нам нужно одновременно без промедления и безоговорочно продолжать войну до полной победы, сражаясь преобразовать нашу военную мощь, восстановить во всех областях единственно законную власть, власть государства, обеспечить деятельность правосудия, снова занять свое место среди великих наций, оживить по мере возможности экономическую жизнь страны, предпринять глубокие реформы, которых хочет вся нация, для того, чтобы все ее дети на деле участвовали в этой работе и пользовались ее плодами.

Иными словами — и нация в этом уверена — нет таких интересов, страстей, проблем, которые могли бы, под страхом строжайшей ответственности, помешать новому подъему Франции.

Но это также означает, насколько высока значимость роли Консультативной ассамблеи, свободные обсуждения и мнения которой, в той мере, в какой они будут конструктивными, будут иметь вес во всей французской политике. Это значит, насколько широка поддержка и содействие, которых просит у вас правительство, чтобы помочь ему в выполнении своих тяжелых обязанностей до того времени, когда в свете победы вновь воссияет национальная независимость.

Возвращение ранга

Телеграмма Рене Массильи, посла в Великобритании, адресованная правительству в Париж

Лондон, 31 октября 1944

Я только что был на приеме у Премьер-министра. Он сразу же принял приглашение, которое, по его словам, очень обрадовало его и является для него большой честью. Он не сомневается, что г-н Иден, который вернется сюда через два-три дня, также примет его. На вопрос по поводу предпочтительной даты г-н Черчилль указал 11 ноября при условии, что она подойдет французскому правительству. Он также сказал мне, что был бы счастлив увидеть французскую армию, если его врачи не запретят ему это из-за погодных условий на тот момент. Что касается программы визита в целом, он полагается в этом на нас.

Телеграмма Рене Массильи, адресованная правительству в Париж

Лондон, 1 ноября 1944

В Министерстве иностранных дел Великобритании было составлено следующее коммюнике касательно предстоящего визита в Париж гг. Черчилля и Идена.

«Посол Франции передал Премьер-министру от имени генерала де Голля и министра иностранных дел приглашение посетить Париж в ближайшее время вместе с государственным секретарем по иностранным делам. Гг. Черчилль и Иден будут гостями временного правительства Французской Республики. Премьер-министр был счастлив принять это приглашение от своего имени и от имени г-на Идена. Дата визита будет назначена позже».

Протокольная запись беседы генерала де Голля с г-ном Уинстоном Черчиллем, составленная секретариатом, на которой присутствовали гг. Жорж Бидо и Энтони Иден, улица Сен-Доминик, 11 ноября 1944

На переговорах присутствовали:

Генерал де Голль

г-н Бидо

г-н Палевски

г-н Массильи

г-н Уинстон Черчилль

г-н Энтони Иден

г-н Александер Кэдоган

г-н Дафф Купер

Генерал де Голль, обращаясь к г-ну Черчиллю, начал встречу с вопроса о перевооружении Франции. Заинтересована ли Великобритания в присутствии на континенте сильной французской армии?

Г-н Черчилль. — Возрождение французской армии лежит в основе нашей политики. Без французской армии невозможно обеспечить прочную основу урегулирования европейских проблем. Великобритания сама не располагает значительной армией. Таким образом, она крайне заинтересована в содействии возрождению крупной французской армии. Эту политику я никогда не пересматривал.

Итак, предметом обсуждения являются только этапы перевооружения Франции, а не сам принцип перевооружения. В этом отношении, решение проблемы зависит в основном от длительности боевых действий. Если начатая в настоящее время битва на западе Европы будет решающей, то есть, если союзнические войска проникнут в глубь немецкой обороны, враг прекратит сопротивление уже через три месяца. В противном случае действия продлятся до весны и, может быть, до следующего лета.

На сегодняшний день британская армия выставила все имеющиеся у нее части. Новые формирования, которые должны быть введены в бой, очевидно, будут доставлены с другой стороны Атлантики. Если допустить, что война продлится еще шесть месяцев, то не представляется возможным за такой короткий срок сформировать большое количество других новых дивизий, соответствующих современным методам ведения войны.

Генерал де Голль. — Однако надо начинать. До настоящего времени мы ничего не получили в части вооружения или снаряжения с тех пор, как во Франции ведутся боевые действия. Несколько недель тому назад кое-кто думал, что война практически закончена. Я должен сказать, что ни вы, ни я это мнение не разделяли. Сегодня все представляется иначе. Что об этом думают наши союзники? Нам необходимо это знать.

Г-н Черчилль. — Я изучу наши возможности и направлю вам сообщение. Вероятно, мы сможем уступить вам часть техники из резерва, немного устаревшей, но пригодной для военной подготовки.

Генерал де Голль. — Это было бы уже что-то. Мы не претендуем на то, чтобы сразу создать крупные соединения, полностью соответствующие самым последним табелям оснащения британцев или американцев.

Г-н Черчилль. — Сколько дивизий у вас будет к весне?

Генерал де Голль. — У нас будет, помимо наших уже имеющихся 8 пехотных дивизий, 8 новых. Мы имеем в распоряжении людей и необходимый командный состав. Нам не хватает транспортной техники, тяжелого вооружения, радиооборудования. У нас есть винтовки, ручные пулеметы, станковые пулеметы; чего нам не хватает, так это танков, пушек, грузовиков, средств связи.

Г-н Черчилль. — Американцы предполагают закончить войну до того, как будет сформирована любая новая дивизия. Они хотят таким образом зарезервировать все имеющиеся суда под уже готовые части.

Генерал де Голль. — Может быть, Соединенные Штаты ошибаются. Кроме того, Великобритании гораздо более, чем Соединенным Штатам, следует подумать о событиях, которые произойдут в Европе в самое ближайшее время. Победу над Германией без французской армии трудно использовать в политических целях. Французская армия должна внести свой вклад в сражение, чтобы французский народ, как и союзники, осознавал, что победил Германию.

Г-н Черчилль. — Мы изучим вопрос с американцами. Я укажу, как важно дать Франции возможность участвовать в победе.

Однако проблема окажется иной, когда Германия будет разбита. Речь пойдет не о ведении боевых действий, но об оккупации. Не следует ли, ввиду такой ситуации, предусмотреть табели оснащения особого типа?

Генерал де Голль. — Мы предусмотрели, помимо наших пехотных дивизий, еще сорок полков, предназначенных для оккупационных целей. Но, если Франция не будет чувствовать, что принимала участие в победе, она будет поставлена в плохие условия для осуществления оккупации.

Г-н Черчилль. — Я это понимаю. Но все осложнено из-за нехватки морского транспорта. Части, уже набранные или уже экипированные, должны быть использованы первыми. Если война должна закончиться через три месяца, не удастся сделать ничего полезного в отношении ваших новых частей. Если она продлится шесть месяцев, это другое дело.

Г-н Иден. — В итоге все будет зависеть от того, сколько продлится война.

Г-н Черчилль. — Американцы утверждают, что они сейчас занимаются вооружением 140 000 человек из французских частей и предусматривают впоследствии вооружить еще 400 000.

Генерал де Голль. — Американцы планируют вооружить наши войска, только чтобы сделать из них путевых обходчиков. Мы же думаем о другом. Во всяком случае, я запомню, что вы сказали по поводу вашего возможного вклада в наше перевооружение.

(…)

Г-н Бидо. — Есть две вещи, которые нужно постоянно держать в уме. Если Франция не будет участвовать в победе, у французских оккупационных войск не будет боевого духа. Немцы не будут рассматривать их как победителей. Поэтому французы не хотят быть в Германии в качестве наследников победителей.

С другой стороны, не забывайте, что новая французская армия состоит из добровольцев. Люди, которых мы сегодня утром видели на параде, — часть тех 500 000 французских солдат, которые героически сражались без военной подготовки, без оружия и без формы. У этих людей не только желание разбить врага. Они хотят еще и взять реванш за прошлое. За шесть месяцев они могут стать отборными бойцами.

Генерал де Голль. — Г-н Бидо прав. Все это очень важно с точки зрения психологии.

Г-н Черчилль. — Также важно и то, что эта роль будет вновь возложена на французскую армию через несколько лет.

Генерал де Голль. — Это уже другой вопрос. Как мы поняли, вы договорились с русскими и американцами по поводу разделения Германии на оккупационные зоны.

Г-н Черчилль. — Точно, по крайней мере временно.

Генерал де Голль. — Могу я вас спросить, что именно предусматривается?

Г-н Черчилль. — Будут две оккупационные зоны: одна русская зона и западная зона, северная часть которой будет занята британцами, а юг — американцами.

Г-н Иден. — Разве вы не получали информации по этому поводу с того момента, как вас пригласили обсудить проблемы Германии с Европейской комиссией в Лондоне?

Г-н Массильи. — Еще нет.

Г-н Иден. — Мы намерены высвободить в вашу пользу часть нашей зоны.

Генерал де Голль. — Какую?

Г-н Черчилль. — Это вопрос для обсуждения. Мы его легко уладим по-дружески.

Генерал де Голль. — Вы не уточняли этот вопрос с другими?

Г-н Черчилль. — В Квебеке ничего не было решено… Еще не обсуждалось участие Франции в оккупации. Мы относимся к этому положительно, американцы тоже.

Генерал де Голль. — Оккупация Германии не является приятной перспективой, но мы полагаем необходимым, на определенное время, чтобы Германия было оккупирована полностью. Если такая точка зрения возобладает, мы настаиваем на наличии своей собственной зоны; во-первых, для соблюдения официального протокола, и затем потому, что мы больше не можем не обращать внимание на прикрытие нашей территории на востоке. Мы только что получили слишком суровый опыт и участвовали в слишком опасной игре. Мы больше не можем позволить себя завоевать.

Г-н Черчилль. — Сегодня вечером в 6 часов будет официально объявлено о вашем вступлении в консультативную комиссию в Лондоне. Ваша позиция должна обсуждаться в рамках этой организации.

Г-н Иден. — На будущее мы предложили союзников, чтобы:

а) вы получили под свою ответственность часть нашей зоны;

б) вам была выделена собственная зона. Рассмотрение этого предложения находится в компетенции консультативной комиссии.

С другой стороны, державы, представленные в комиссии, согласны на участие «второстепенных» союзников в оккупации.

Г-н Бидо. — Можно переуступить подразделения зоны бельгийцам и голландцам; Франция должна иметь свою собственную зону.

Г-н Черчилль и г-н Иден. — Мы полностью согласны! Французская зона должна существовать.

Генерал де Голль. — Какую совместную позицию мы можем принять, вы и мы, по договоренности с русскими и американцами, касательно того, как поступить с Германией?

Г-н Черчилль. — Разумеется, необходима совместная точка зрения. Вы сами в ней заинтересованы больше всех.

Генерал де Голль. — Что об этом думает Сталин?

Г-н Черчилль. — В Москве мы в основном говорили о ведении войны, о Польше и Балканах. Мы договорились, что Греция будет зоной английского влияния, Румыния и Венгрия — зонами русского влияния, Югославия и Болгария — зонами общих интересов…

Г-н Иден. — Французское правительство войдет в консультативную комиссию как раз в тот момент, когда русские выражают желание сделать ее работу более интенсивной. Они расширили состав своей делегации. Несомненно, будет возможно изучить немецкий вопрос более глубоко.

Генерал де Голль. — А проблемы, касающиеся других государств, тоже?

Г-н Иден. — Да.

Генерал де Голль. — В целом, по поводу Германии у вас еще нет определенной доктрины?

Г-н Черчилль. — Военные хотят сохранить в Германии опорные пункты, в которых они будут держать гарнизоны, займут аэродромы и откуда будут разворачивать мобильные колонны, оснащенные легким вооружением. Немцы же будут распоряжаться местной полицией. Они будут отвечать за поддержание порядка и снабжение населения.

Таким образом, не потребуется присутствие крупных соединений оккупационных войск союзников.

Генерал де Голль. — Вне зависимости от проблем оккупации с военной точки зрения, выработали ли вы мнение по поводу необходимых мер в плане немецкой экономики?

Г-н Черчилль. — По правде говоря, еще ничего не решено. В Тегеране мы обменялись мыслями интересными, но неопределенными. В Квебеке и Москве мы постарались решить вопрос глубже. Мы как разъездные торговцы мудростью и товариществом.

Что касается Рурской и Саарской областей, то мы сошлись во мнении с американцами, что они больше не должны служить арсеналом Германии. Эти районы предлагается использовать в течение многих лет как фонды для восстановления России и других разоренных стран.

Генерал де Голль. — Я вижу, что вы особо упоминаете Рур и Саар. Действительно, немцы широко использовали Саар с того времени, как мы имели несчастье вернуть им шахты, принадлежавшие нам в силу Версальского договора.

Г-н Иден. — Была также рассмотрена возможность, после того как Россия и другие пострадавшие страны совершат в Рурской области те изъятия, на которые имеют право, поставить этот район под международный контроль. Но порядок осуществления этого контроля еще не определен.

Генерал де Голль. — Будете ли вы участвовать в осуществлении этого контроля?

Г-н Черчилль. — Еще ничего не решено.

Г-н Иден. — Русские не выступили против этого плана.

Генерал де Голль. — А Рузвельт?

Г-н Черчилль. — Американцы жестко настроены против Германии. Поэтому они считают, что Польше должна отойти Силезия вплоть до Одера.

Г-н Иден. — Русские, американцы и британцы согласны с такой компенсацией, но поляки еще не дали положительного ответа на это.

Г-н Бидо. — По некоторым полученным здесь сведениям, поляки могли бы дать согласие на улаживание вопроса с границами. Больше всего они обеспокоены угрозой, нависшей над независимостью будущего польского правительства.

Г-н Иден. — Поляки проявили нерешительность. Если бы они приняли раньше предложение по границам, с которыми они смирились на сегодняшний день, вопрос об их отношениях с Люблинским комитетом никогда бы не встал.

Г-н Черчилль. — Мы полны решимости предоставить Польше жизненное пространство, равное ее довоенной территории. Но мы никогда не брали на себя обязательство восстановить ее в прежних границах. Поляки могут взять Данциг, земли Восточной Пруссии и все, что они могут поглотить до Одера. Русские согласны, американцы тоже, особенно с момента выборов. Поляки потеряют Львов, также потеряют они и Вильно, который они завоевали в свое время против желания Франции и Англии.

Этот проект закрепляет аннексию территорий, населенных 7 миллионами немцев. Некоторые из них войдут в число контингента перемещенных рабочих для восстановления разоренных стран-союзников. Другие смогут быть перемещены в Германию, где для восстановительных работ потребуется рабочая сила.

Генерал де Голль. — Я рад отметить, что ваша позиция в польском вопросе довольно близка к нашей. Польша должна существовать, и существовать независимой. Мы понимаем сожаление поляков по поводу Львова, но можно подумать о компенсации территории по направлении к Одеру. Это будет являться гарантией против возврата к политике Бека. Что же касается проблемы заселения, то высокая рождаемость поляков со временем смягчит ее остроту.

Г-н Черчилль. — Греко-турецкий прецедент был удачным.

Генерал де Голль. — Да! И этот опыт перемещения населения может пригодиться и для Западной Европы. Но, что касается поляков, следует избежать того, чтобы под прикрытием марионеточного правительства, без какого-либо влияния, они не попали в полную зависимость от русских. Мы желаем независимой Польши.

Г-н Черчилль. — Я получил от русских по этому поводу официальные заверения. Большевизм не должен распространиться за «линию Керзона». Русские отрицают всякие притязания на панславизм. Они не хотят посягать на независимость Балканских стран. На сегодняшний день я считаю, что они искренни. Может быть, через десять лет, когда Сталин будет так же стар, как и я, многое изменится.

Генерал де Голль. — И что? Вы согласились на Бономи[124]?

Г-н Черчилль. — Я хотел сохранить Бадольо[125].

Генерал де Голль. — Я это знаю, поэтому и задаю этот вопрос.

Г-н Черчилль. — Новый режим слаб. Однако итальянцы готовы бороться. В Италии будут беспорядки. Они уже есть в Греции. В Югославии Тито небезупречен. Но он бьется с нашими врагами. В этом и заключается критерий, которым везде определяется наша линия поведения.

Генерал де Голль. — В итоге, что вы ожидаете для Италии?

Г-н Черчилль. — Нашей армии в Италии необходимо организовать свои тылы. Италия крайне разорена.

Генерал де Голль г-ну Идену. — Вы сказали в Палате общин, что Италия не сохранит своих колоний?

Г-н Иден. — Да. Наша позиция такова: у Италии в колониальном плане больше нет никаких претензий.

Г-н Черчилль. — Наша точка зрения всегда была следующей: никаких территориальных изменений до заключения мира, кроме как по полюбовному согласию. Такую позицию мы заняли относительно русских в польском вопросе. Такую же мы занимаем относительно итальянцев.

Г-н Иден. — Наша позиция такова, что они не могут предъявлять никаких прав. Мы не изменили это принципиальное отношение.

Г-н Черчилль. — Что касается нас, то у нас нет никаких территориальных притязаний. Мы выходим из войны экономически ослабленными на какое-то время, но мы не выставляем никаких требований в ущерб кому бы то ни было, в частности Франции, нашему братскому народу. Нигде в мире мы не пытаемся подрывать ваши позиции, даже в Сирии.

Генерал де Голль. — Говорил ли президент в Квебеке о своих планах в том, что касается баз?

Г-н Черчилль. — Дакар?

Генерал де Голль. — Да, и Сингапур.

В Вашингтоне президент изложил мне свою концепцию, в соответствии с которой он видит себя покровителем американского континента, безопасность которого зависит от возможной поддержки французским, английским, голландским опорным пунктам, особенно в Тихом океане. Он также упомянул Дакар. Я ответил: «Если вы говорите об уступке баз, ответ: нет! Если вы предлагаете, напротив, международную систему, в которой базы имели бы одинаковый статус и в которой уважался бы суверенитет каждой из них, тогда это можно обсудить».

Г-н Черчилль. — По вашему мнению, эти базы могли бы находиться под защитой Объединенных Наций?

Генерал де Голль. — Нет. Речь может идти только о праве пользования.

Г-н Черчилль. — Однако потребуется учредить международную организацию безопасности, на которую будут возложены прерогативы в некоторых частях света. По моему мнению, американцы смогут сохранить японские базы, которые они захватят в Тихом океане. Что касается Великобритании, она предоставила Соединенным Штатам исключительные условия на Антильских островах в обмен на 50 старых, вышедших из употребления миноносцев. Корабли не представляли для нас никакого интереса. Целью сделки было включить Соединенные Штаты в происходящие события. Мы также сделали большие уступки во имя общей цели. Таким образом, я рад той позиции, которую вы заняли. Мы тем более не готовы, как и вы, забыть о своих суверенных правах.

Генерал де Голль. — Да. Только вы имеете право на управление своими базами. Только мы имеем право на управление своими.

Г-н Черчилль. — Может быть, будут региональные советы. Генерал де Голль. — У нас хорошие новости из Индокитая.

Г-н Черчилль. — Я знаю, что Маунтбаттен принял Блэзо. Они начали работу по сбору сведений в Индокитае.

Генерал де Голль. — Что нужно сейчас, так это подготовить и направить войска.

Г-н Черчилль. — Надо будет переговорить об этом с американцами. Маунтбаттен подчиняется Объединенному командованию, хотя оперативные приказы получает непосредственно от нас. Наши отношения внутри Объединенного командования, впрочем, очень хорошие. Недоразумения, если они случаются, улаживаются между нашими начальниками штаба или между президентом и мной. Никогда наши отношения с американцами, русскими и вами не были такими дружественными, как сейчас.

Генерал де Голль. — Что касается наших будущих взаимоотношений, я хочу говорить с вами очень откровенно. Очень важно, чтобы Франция чувствовала, что Англия сделала что-нибудь для вооружения французских частей.

Г-н Черчилль. — Все зависит от американцев.

Генерал де Голль. — Может быть. Но наш народ далек от этих технических тонкостей, на него произвела бы впечатление немедленная помощь Англии.

Г-н Черчилль. — Беделл-Смит согласен, чтобы мы имели в своем распоряжении нашу собственную технику. Но, как я вам уже сказал, все имеющиеся суда должны быть отданы под подразделения, предназначенные для ввода в бой до окончания военных действий.

(…)

Генерал де Голль. — Мы говорили о некоторых общих для нас проблемах: вооружении наших подразделений, оккупации завоеванных территорий, урегулирование немецкого вопроса, судьбе Восточной Европы, которые мы до настоящего момента не смогли обсудить. У нас, французов, нет других намерений, кроме как восстановить свое положение и сохранить союз с вами, с русскими и, разумеется, дружбу с американцами. И вы и мы давно обосновались в Индии или в Индокитае и в некоторых точках Дальнего Востока. Мы хорошо знаем эти страны. Мы понимаем, что не стоит начинать там непродуманный передел.

Мы хотим, чтобы Сирия и Ливан были действительно независимы. Мы действуем так же, как действовали вы в Ираке и в Египте. Мы не думаем, что наше преобладающее влияние в Леванте носит характер, который мог бы повредить вам. Мы не делаем и не сделаем ничего против вас в Ираке, Палестине или в Египте. Впрочем, мы уже приходили к соглашениям по восточному вопросу в 1904, а затем в 1916. Почему бы нам не договориться также и сегодня?

Г-н Черчилль. — У великих колониальных империй, естественно, существует много общих концепций. Русским или американцам легче проповедовать бескорыстие.

Генерал де Голль. — Естественно. Именно поэтому мы должны избегать разногласий между нами по поводу второстепенных проблем.

Г-н Черчилль. — События в мире развивались так быстро в том направлении, которое вам нужно, что сейчас вы можете запастись терпением и хранить веру в будущее. Не будем ничего драматизировать, будем продолжать наши переговоры. Пересекая Египет, я задал вопрос британским военным, почему они строили объекты в Леванте. Они ответили, что Левант подходил больше, чем пустыни Египта и Палестины, для организации баз для военной подготовки. Я спросил, почему эти бараки были сложены из камня. Мне ответили, что дерево является редкостью в Леванте, тогда как камня там в изобилии. Однако, уверяю вас, что у нас нет желания занять ваше место в Сирии или Ливане.

Генерал де Голль. — Тогда почему вы так настаиваете на том, чтобы мы отказались от частей особого назначения? Они нам нужны для поддержания порядка, за что мы несем ответственность вплоть до истечения срока мандата.

Г-н Иден. — Я считал, что вы взяли на себя обязательство передать части особого назначения этим государствам, не ожидая окончания боевых действий.

Генерал де Голль. — Нет! Мы хотим это сделать, когда закончится война. До тех пор мы несем ответственность за порядок в этих странах. И вы это знаете.

(…)

Г-н Иден. — Я думал, что вы взяли обязательство передать их, не ожидая конца войны.

Г-н Массильи. — Нет!

Г-н Бидо. — Никакой срок не оговаривался.

Генерал де Голль. — Нам нужно будет когда-то обсудить проблему Ближнего Востока в целом.

Г-н Черчилль. — Когда вы обещали независимость этим государствам, положение в Средиземноморье было критическим. Мы дали гарантии по вашему обязательству.

Генерал де Голль. — Мы не отказываемся от этого обязательства.

Г-н Черчилль. — Мы не оспариваем у Франции место, которое она займет в Леванте согласно договорам. Мы не будем против вашего положения, аналогичного тому, что мы занимаем в Ираке. Это не лучшее положение, но терпимое. Отбросьте все мысли о претензиях с нашей стороны на Сирию и Ливан.

Г-н Бидо. — Мы не приписываем англичанам черные замыслы по нашему вытеснению из Леванта. Но наши местные представители иногда приходят к мнению, что ваши охотно перенесли бы наше полное устранение и ждут, что мы освободим место. Чего мы хотим, это продолжить наше присутствие в этих странах с теми преимуществами, которые будут нам предоставлены по договорам.

Г-н Черчилль. — Эти страны стремятся к независимости. Вы рискуете спровоцировать волнения.

Г-н Иден. — Мы сказали сирийцам и ливанцам, что мы сторонники переговоров. Я не удивлюсь, если русские и американцы говорили бы на другом языке.

Г-н Бидо. — Наше присутствие в Сирии и Ливане, где французы пали в борьбе друг против друга, представляет для нас священное достояние. Наше разногласие по этому поводу как заноза, которую нужно вытащить в интересах нашего сотрудничества.

Г-н Черчилль. — На мирной конференции я поддержу вашу просьбу касательно Сирии и Ливана. Но не до такой степени, чтобы вновь начать войну.

Генерал де Голль. — Во всяком случае, вам выгодно информировать нас как можно быстрее о развитии дел в той области, где задействованы наши обоюдные интересы. Так мы избежим недоразумений. Мы будем действовать таким же образом относительно вас.

Г-н Черчилль. — На сегодняшний день колонии уже больше не являются ни залогом благополучия, ни символом мощи. Индия является для нас очень тяжелым бременем. Современные эскадрильи значат больше, чем заморские территории.

Генерал де Голль. — Вы правы. Однако вы не обменяете Сингапур на эскадрильи.

Г-н Черчилль. — Мы провели исключительно дружественный обмен мнениями, к которому вскоре нам надо будет вернуться. Самое важное вновь создать сильную Францию. Но сейчас сложно вам в этом помочь, поскольку не хватает кораблей. Но, тем не менее, в этом заключается сейчас ваша задача. Позвольте мне поздравить вас с тем стабильным положением, которое вы уже сумели создать в вашей стране. Сегодня утром демонстрация французской силы была впечатляющей. До моего отъезда из Англии там побаивались…

Генерал де Голль. — …Французских внутренних сил?

Г-н Черчилль. — Да. Но все прошло хорошо.

Генерал де Голль. — Всегда стоит доверять Франции.

Речь, произнесенная генералом де Голлем 11 ноября 1944 в честь гг. Черчилля и Идена

Господин Премьер-министр Великобритании, господин Государственный секретарь, господа,

Итак, в Париж прибыли еще раз г-н Уинстон Черчилль и г-н Энтони Иден. Если французское правительство, если Париж, если вся Франция крайне этому рады, то я могу удостоверить, что они этому не удивлены. По правде говоря, со времени последнего визита премьер-министра Великобритании, Париж и французское правительство пережили несколько довольно трудных моментов. Но они никогда не сомневались, что суровые дни пройдут и наступит 11 ноября, когда можно будет увидеть то, что мы видим сегодня.

Правда в том, что они не увидели бы это, если бы наша давняя и храбрая союзница Англия и с ней все британские доминионы не смогли проявить, призываемые и вдохновляемые именно теми, кого мы приветствуем сегодня, необыкновенную волю к победе и замечательное мужество, спасшие свободу всего мира. Нет ни одного француза, ни одной француженки, которые не были бы тронуты этим до глубины души и сердца. Г-н Гитлер когда-то сказал, что он построит свой тысячелетний Рейх. Я не знаю, что останется через тысячу лет от его Рейха. Но я знаю, что через тысячу лет Франция, имеющая некоторый опыт борьбы, тяжелого труда и страданий, не забудет того, что было совершено в этой войне ценой боев, трудов и страданий той благородной нации, которую уважаемый г-н Черчилль ведет за собой к вершинам самой великой славы в мире.

Однако мы не можем забыть и то, что явилось для Великобритании, Франции и союзнических наций причиной тягот, испытанных в войне, о которой можно не без основания сказать, что она началась тридцать лет назад. Эта причина называется враг. Ибо, несмотря на жестокие удары, нанесенные ему на всех фронтах армиями лагеря свободы, этот враг еще не повержен. Если, для того чтобы, во-первых, его сразить, а затем сделать все, чтобы Европа и весь мир больше не страдали от его происков, тесное единение всех тех, кто борется с ним, является необходимым условием, то наша сегодняшняя встреча доказывает, что Франция и Великобритания, в том, что касается их, прекрасно это поняли. И поэтому мы рады видеть в присутствии наших гостей не только долгожданный повод приветствовать их в нашей столице, но и проявление на деле союза, который суровые перемены делают как никогда более необходимым.

Господа, мы поднимаем наши бокалы в честь г-н Уинстона Черчилля, премьер-министра Великобритании, г-на Энтони Идена, Государственного секретаря по иностранным делам, и высоких лиц, сопровождающих их, в честь правительства Ее Величества королевы Великобритании, в честь Англии, нашей вчерашней, сегодняшней и завтрашней союзницы.

Ответная речь г. Уинстона Черчилля

Мне трудно говорить в такой волнующий день. В течение более тридцати пяти лет я защищал дело дружбы, товарищества и единения Франции и Великобритании. Я никогда не уклонялся от этой политической линии в ходе всей моей жизни.

Две нации разделяют славу Западной Европы уже так много лет, что они не мыслят себя друг без друга. Этот принцип лежит в основе британской политики: союз с Францией должен быть нерушимым, постоянным и действенным. Я смог убедиться сегодня утром, что в сердце французского народа есть желание идти рука об руку с британским народом. Я так рад вновь оказаться в Париже! В этом ярком, блестящем Париже, этой звезде, сияющей на мировом небосклоне. Накануне войны я видел парад французской армии на Елисейских полях. С той поры сколько же жертв, сколько страданий, сколько потерянных хороших друзей! От этих воспоминаний сжимается сердце.

В этот радостный день для меня честь находиться рядом с генералом де Голлем. Невзирая на все сложные ситуации, мы сражались вместе, вместе думали о победе над врагом и вместе многое довели до конца.

Однажды ночью в октябре 1940 в разгар бомбардировки Лондона я не побоялся обратиться на французском языке к французам и предсказать тот день, когда Франция вновь возьмет на себя, во главе великих народов, свою роль борца за свободу и независимость.

Благодаря генерала де Голля за те слова, что он только что произнес, я погрешил бы против истины и чувства признательности, если бы не отдал бы ему дань уважения за ту главнейшую роль, которую он сыграл в этих переменах и которая привела нас к тому моменту истории, когда мы обязаны быть достойными своей судьбы, чтобы стать вдохновителями новой эры света и величия.

Ответная речь г. Энтони Идена

Одной из привилегий министров иностранных дел является возможность хранить молчание, когда они находятся рядом с премьер-министрами. Сегодня я нарушаю это правило в связи с исключительными обстоятельствами.

После выступлении г-на премьер-министра я ограничусь тем, что добавлю следующее: может быть, если бы мы были разумнее, мы могли бы избежать того тяжелого опыта, который нам пришлось пережить. Отныне нам нужна дружба. Объединившись, мы победим трудности, разделившись, мы навлечем на себя новые бедствия. Четыре года вражеской пропаганды, карикатур, лжи! И несмотря на это, я вижу сегодня, что французский народ наш друг более чем когда-либо.

Я поднимаю свой бокал за генерала де Голля, который не только вырвал свою страну из пропасти бедствий, но и вдохновляет его на пути к великому и славному будущему.

Телеграмма Роже Гарро, посла в Советском Союзе, на имя правительства в Париж

Москва, 11 ноября 1944

Советский министр иностранных дел подтвердил мне вчера, что по вопросу о принятии Франции в консультативную комиссию по европейским делам готовится решение к нашему полному удовлетворению. Получение одобрения трех держав было отсрочено ввиду разногласия в точках зрения, существующего между советским правительством и британским правительством; первое считало, что представитель Франции должен заседать в комиссии на совершенно равных условиях с тремя другими членами и, соответственно, участвовать во всех обсуждениях и решениях этого органа; второе, наоборот, желало ограничить наше участие только областью решения немецкого вопроса, исключив нас из работы по другим европейским делам.

«Вы достаточно хорошо знаете, — сказал мне г-н Сергеев, — что точка зрения советского правительства, которую оно старалось сделать общей на конференции в Москве, не менялась в течение года. Мы ожидали, что наши союзники в силу обстоятельств присоединятся к нашему изначальному предложению. Сейчас же согласие трех столиц практически достигнуто, и я надеюсь, что через два-три дня их решение будет официально доведено до сведения французского правительства».

Правительственное коммюнике

Париж, 14 ноября 1944

Г-н Бидо, министр иностранных дел, принял сегодня утром г-н Богомолова, посла Советского Союза, г-на Даффа Купера, посла Великобритании, и г-на Джефферсона Кеффри, посла Соединенных Штатов, которые передали от имени своих правительств приглашение французскому правительству назначить постоянного представителя в Европейской консультативной комиссии в Лондоне.

Представитель французского правительства будет участвовать в ней на совершенно равных условиях с представителями американского, британского и советского правительств.

Телеграмма Роже Гарро, посла в Советском Союзе, на имя правительства в Париж

Москва, 16 ноября 1944

Г-н Деканозов сообщил мне о тексте ноты, в которой советское правительство информировало вас о решении принять Францию в качестве четвертого постоянного члена консультативной комиссии по европейским делам.

«В ней недвусмысленно уточняется, — заметил он, — что именно по инициативе Советского Союза американское и британское правительства в итоге дали на это согласие. Я считаю, что отныне ни у кого не возникнет никаких сомнений в неизменно соблюдаемом моим правительством отношении к этому вопросу, который, если бы все зависело только от нас, был бы давно решен к полному удовлетворению Франции. Такое же отношение было и к вопросу о признании временного правительства. Пока не было достигнуто полное согласие между нами и нашими двумя союзниками в решении той и другой проблемы, советское правительство соблюдало, как я уже много раз вам объяснял, крайнюю сдержанность и не давало пищи для предположений по поводу соответствующих позиций трех держав или по поводу расхождений во взглядах, служивших предметом для проведения консультаций между ними. Как бы там ни было, Советский Союз доказал еще раз искренность своего дружественного расположения к Франции и большое желание помочь ей как можно быстрее вновь занять свое место великой державы в единстве Объединенных Наций».

Телеграмма г. Уинстона Черчилля генералу де Голлю

(Перевод)

Лондон, 16 ноября 1944

Сейчас, по возвращении, я настоятельно хочу выразить вашему превосходительству и его коллегам из французского правительства, как глубоко я тронут прекрасным гостеприимством и нескончаемой любезностью и вниманием, оказанным мне, а также моим друзьям в течение незабываемых дней, проведенных во Франции.

Я всегда буду помнить как одно из самых славных и волнующих событий моей жизни тот чудесный прием, который парижане оказали своим британским гостям во время их первого визита в освобожденную столицу.

Я также был счастлив тем, что имел возможность лично убедиться в боевом духе и высоких качествах французских войск, которые заканчивают дело освобождения своей родной земли под дальновидным командованием генерала де Латтра де Тассиньи.

Оказанный нам прием является прекрасным предзнаменованием продолжения дружбы двух наших народов, дружбы, необходимой для безопасности и будущего мира в Европе.

Служебная записка, составленная Роже Гарро, послом Франции, по итогам встречи генерала де Голля с маршалом Сталиным в Кремле 2 декабря 1944 в 21 ч

Маршал Сталин пожимает руку генералу де Голлю и приглашает его сесть напротив него перед большим столом с зеленым сукном, где приготовлены бумага и карандаши. Он спрашивает, хорошо ли прошла поездка, и, после утвердительного ответа генерала, начинает чертить красным карандашом геометрические фигуры на листе бумаги, ожидая, когда собеседник начнет разговор.

Генерал выразил маршалу свое удовольствие быть гостем советского правительства, которое он благодарит за переданное через посла Богомолова приглашение совершить эту поездку.

Маршал задал несколько вопросов о пребывании генерала в Баку и о впечатлениях, которые он вынес из своего визита в Сталинград. После того как генерал воздал должное уже ведущемуся восстановлению этого покрытого славой города, маршал спросил его, в каком материальном положении находится Франция после освобождения и удовлетворительно ли продвигается восстановление ее средств производства. Генерал намекает на серьезные трудности, которые старается преодолеть его правительство, особенно в том, что касается транспортных средств и сырья…

Перейдя к общему положению Франции в Европе и в мире, генерал сообщает, что возрождение сильной Франции представляет для континента, вместе с мощной Россией, наилучшую гарантию безопасности. Он признателен советскому правительству за то, что оно взяло на себя инициативу предложить принять Францию, в качестве равноправного и постоянного члена, в консультативную комиссию по европейским делам. Маршал считает, что это было естественно и что Франция должна вновь занять достойное ее место.

Генерал де Голль говорит, что, действительно, поражение 1940 было случайностью. Она была вызвана ошибкой в концепции стратегии и организации, лишившей Францию необходимых военных средств. Но также эта беда была следствием того, что Франция, постоянно находившаяся под немецкой угрозой, не преуспела в ходе переговоров по Версальскому договору убедить западных союзников в необходимости обеспечить реальную защиту своих границ. Предложения, изложенные Клемансо на Верховном совете по поводу рейнских земель были, к сожалению, отброшены, и гарантии, которые нам предложили в качестве компенсации, были иллюзорными. Россия тогда отсутствовала, и нам не хватало ее поддержки. Она бы, несомненно, лучше поняла нужды Франции; ее собственное положение относительно немецкой угрозы было похоже на наше. Сейчас следовало избежать совершения новой пагубной ошибки при урегулировании завтрашнего мира.

Маршал спросил, предусмотрел ли генерал де Голль конкретный план, на что тот ответил, что географическая и военная граница Франции представлена Рейном и что оккупация этой области необходима для ее безопасности.

Маршал ответил: «Действительно, хорошо, чтобы Франция была на Рейне. На это трудно возразить». Затем, после нескольких секунд размышления, он добавил: «Однако никакая естественная граница, какой бы крепкой она ни была, не может дать абсолютной гарантии безопасности, если она не защищена народом и сильной армией. Не нужно убаюкиваться иллюзией безопасности, какой была линия Мажино. У нас есть люди, которые требуют перенести нашу границу на Карпаты, потому что эта горная цепь представляет естественную границу России. Однако Карпаты не защитят нас, если мы сами слабы и неуверенны. С другой стороны, безопасность должна быть гарантирована также альянсами и договорами между дружественными нациями. История обеих войн показала, что ни Франция, ни Россия, ни даже обе страны вместе не были достаточно сильны, чтобы пройти всю Германию. Чтобы достичь этой цели, им была бы необходима поддержка других держав. Следовательно, только через прочное единение Советского Союза, Франции, Великобритании и Америки может быть достигнута полная победа и установлен прочный мир. Советский Союз и Франция не могут одни урегулировать вопрос о Рейне. Генерал де Голль уже касался этого вопроса с Лондоном и Вашингтоном?»

Генерал де Голль ответил, что на самом деле необходимо согласие четырех держав по этому пункту, как и по многим другим, и что это согласие во многом бы облегчило участие Франции в работе консультативной комиссии по европейским делам. Но уточнил, что, говоря о требованиях Франции по поводу Рейна, он питал надежду, что Советский Союз ввиду своего схожего с Францией положения, ставящего его под ту же непосредственную угрозу, должен был бы легко понять всю обоснованность нашей просьбы, принял бы ее во внимание и поддержал бы в нужный момент перед другими державами-союзниками.

Впрочем, продолжил генерал, если до настоящего момента он, по просьбе Сталина, говорил только о проблеме будущей границы Германии, то теперь он был бы рад узнать мнение и проекты советского правительства по поводу восточной границы.

Маршал ответил, что исконные польские земли Восточной Пруссии, Померании, Силезии должны быть на законных основаниях возвращены Польше. «В итоге, граница пройдет по Одеру?» — спросил генерал де Голль. «По Одеру и даже дальше, — ответил маршал. — Одер и Найзе. А также исправление границы в пользу Чехословакии, которая, в любом случае, восстановит границы 1938 года».

Генерал де Голль заметил, что начертание этих границ так же обусловлено географически и теми же военными потребностями, что и требования французского народа по поводу Рейна. Он должен заметить, что маршал Сталин уже решил для себя вопрос восточной границы Германии, что бы об этом ни думали союзники России, тогда как вопрос с западной границей не решен, потому что Вашингтон и Лондон еще не выработали своего мнения.

Маршал вернулся к гарантиям мира и безопасности, которые обеспечивают поддержание прочного единения между великими союзническими державами, несущими основное бремя войны. Советский Союз и Великобритания уже заключили в этом плане договор о союзничестве на двадцать лет. Следовало бы Советскому Союзу и Франции предусмотреть договор такого рода с тем, чтобы обезопасить себя от общей угрозы новой немецкой агрессии.

Генерал де Голль ответил, что таково было и желание его правительства. Обе наши страны, находясь в непосредственном соседстве с Германией, наиболее заинтересованы в объединении для общей обороны. В целях поддержания альянса уже были заключены договор 1892, затем пакт 1935. Этот последний мог бы служить основой для переговоров по новому договору, более соответствующему современным условиям.

Маршал Сталин и г-н Молотов напомнили вместе и с живостью, что пакт 1935 никогда не входил в силу, что Советский Союз, наученный этим горьким опытом, не планирует подписать договор без гарантии искреннего и серьезного желания соблюдать его дух и букву. Генерал де Голль заметил, что он не Пьер Лаваль и если у него есть желание заключить договор с Советским Союзом, то для того, чтобы обеспечить его применение в полной мере и установить прочный союз между Францией и Россией.

Маршал Сталин и г-н Молотов приняли эти уверения с удовлетворением. Предусматриваемый договор будет частью доброго согласия и тесного сотрудничества четырех великих союзнических держав и всех Объединенных Наций.

Генерал де Голль отбыл в 23 часа.

Служебная записка по ратификации (составленная Роже Гарро и Морисом Дежаном)

Вечером 3 декабря в Большом театре в Москве г-н Молотов, уже ознакомившийся с французским проектом договора, переданным накануне г-ну Богомолову, задал г-ну Дежану вопрос по ратификации.

Он спросил, на каких условиях может быть ратифицирован франко-советский договор в связи с тем, что французское правительство является временным. Кроме того, он задал вопрос, должна ли участвовать в этом акте Консультативная ассамблея Франции.

Г-н Дежан ответил ему, что Консультативная ассамблея, на что указывает ее название, может лишь давать заключения; таким образом, она не должна вмешиваться в ратификацию.

(…)

Несколько минут спустя г-н Молотов задал тот же вопрос г-ну Бидо, который ответил в таком же смысле.

По возобновлении заседания народный комиссар по иностранным делам задал наконец вопросы по этому поводу генералу де Голлю. Последний заметил, что договор между Советским Союзом и Чехословакией, при отсутствии всякого парламента, был ратифицирован президентом Чехословацкой республики, который имеет временные полномочия и, помимо этого, находится в Лондоне. Г-н Молотов ничего на это не сказал.

Протокольная запись беседы генерала де Голля с маршалом Сталиным в Кремле 6 декабря 1944 в 18 часов, составленная Роже Гарро и Морисом Дежаном

Присутствовали:

Генерал де Голль

г-н Бидо

г-н Гарро

г-н Дежан

маршал Сталин

г-н Молотов

г-н Богомолов

г-н Подзеров

Генерал де Голль. — Я просил у вас встречи сегодня. Мы хотели бы во время нашего пребывания в Москве решить с вами совокупность проблем сегодняшнего и завтрашнего дня. Мы хотели бы узнать ваше мнение и сообщить вам наше, если вам угодно.

Маршал Сталин. — Пожалуйста.

Генерал де Голль. — Мы передали вам проект договора, касающийся тех мер, что могли бы предпринять Франция и Советский Союз в целях общей безопасности по отношению к Германии. Мы это обсудим с вами. Но в связи с этим имеется ряд вопросов, которые необходимо прояснить между нами. Я позволю себе задать несколько конкретных вопросов. То, что я скажу, будет твердо и искренне.

Существует польский вопрос.

Я вернусь в достаточно далекое прошлое.

Маршал Сталин знает, что с давних пор и по различным причинам: цивилизация, религия, политика и т. д. — Франция и Польша были связаны общими взглядами.

Маршал Сталин. — Я это знаю.

Генерал де Голль. — В течение долгого времени Франция пыталась поддержать независимость Польши среди соседних ей стран. Ей это не удалось. Польша исчезла.

По окончании последней войны Франция хотела видеть Польшу, способную противостоять Германии. Такова была цель, которую преследовала Франция в своей политике, когда она содействовала восстановлению после 1918 независимого польского государства.

Мы знаем, каковы были последствия политики, проводимой Польшей между двумя войнами. Политика Бека — и людей, подобных ему, — вызвала наше крайнее неудовольствие и поставила нас с вами под угрозу.

Мы оцениваем как крайне опасное для мира и, в частности, для Советского Союза, продолжение Польшей такой политики по отношению к побежденной Германии. Мы знаем, что Германия всегда желала использовать в своих интересах подобную политику Польшу.

Маршал Сталин. — Германия хочет поглотить Польшу. Она всегда этого хотела.

Генерал де Голль. — До того, как поглотить ее, она всегда будет стараться ее использовать. Мы, французы, заинтересованы в том, чтобы были созданы такие условия, чтобы Германия не могла больше это повторить. Я подчеркиваю это, потому что это правда.

Мы совершенно не против того, что однажды сказал маршал Сталин касательно западных границ Польши. Мы считаем, что такое решение исключит всякую возможность договора между Германией и Польшей.

Маршал Сталин. — Вы правы.

Генерал де Голль. — Если одновременно расширение Польши на запад позволит найти решение в плане ее восточных границ, мы полностью согласимся с этим.

Маршал Сталин. — Восточная граница Польши была подтверждена Клемансо. Это была «линия Керзона».

Генерал де Голль. — У нас нет никаких возражений против «линии Керзона», если Польша будет компенсирована на западной границе.

Маршал Сталин. — Необходимо, чтобы она получила эти земли. Наша армия сделает для этого все, что требуется.

Генерал де Голль. — Однако мы считаем, что Польша должна остаться независимым государством, как, впрочем, это всегда подчеркивал маршал Сталин.

Маршал Сталин. — Конечно. По этому поводу нет никаких сомнений.

Генерал де Голль. — Мы знаем, что нынешняя ситуация внесла смуту в умы многих поляков. Мы не знаем точно, что польский народ будет думать после освобождения Красной армией. После определенных трудностей и волнений может возникнуть политическая ситуация, положительная с польской точки зрения и благоприятная для отношений Польши с Советским Союзом и Францией.

Я считаю необходимым сказать советскому правительству, что уже с этого момента, если у Франции будет случай и возможности воздействовать на польские умы, она будет действовать в этом направлении. Она сделает это, естественно, консультируясь с союзниками: Советским Союзом, Великобританией, Соединенными Штатами.

Как известно советскому правительству, мы имели с самого начала и сохраняем отношения с польским правительством в Лондоне. Они начались еще при Сикорском и продолжаются сейчас. В остальном, поскольку поляки сейчас не хозяева на своей земле, у нас мало практических вопросов для урегулирования. Мы наблюдаем за развитием ситуации. Истинное положение откроется, когда польская земля будет освобождена. Я повторяю, что мы готовы оказать влияние на поляков, на всех поляков, с тем, чтобы содействовать их единению, принятию ими новых границ и искреннему дружественному отношению к Франции и Советскому Союзу.

Маршал Сталин. — Я понял.

Вы задали мне вопрос. Я тоже задам вам один. Могу ли спросить вас: что такое западный блок?

Генерал де Голль. — Могу ли я спросить вас, что вы под этим понимаете? О таком блоке речь шла. Мы, французы, — жители континента. Нас отталкивает перспектива того, что Европа может быть разорвана на множество кусков. Идея западного блока, или восточного, или южного, или северного, нам кажется пагубной. Таким образом, мы действительно считаем необходимым осуществлять определенные практические шаги вместе с людьми, заинтересованными в тех же практических мерах.

В целом, в Европе должен быть только один блок, блок людей, заинтересованных в том, чтобы не допустить нападения Германии. Поэтому первое соглашение, которое после освобождения Франции мы предложили одной из держав, то, которое мы предлагаем вам.

Таким образом, общеизвестно, что у нас есть ближайшие соседи: Бельгия, Голландия, Люксембург, Италия. С этими государствами у нас должна быть достигнута договоренность, потому что мы все существуем в непосредственной близости. Мы также должны будем по-соседски договориться с Великобританией.

Но во всем этом нет никакого блока, иначе говоря, группы государств, желающей отделиться от других, тем более действовать в ущерб им.

Маршал Сталин. — Извините, если я задал лишний вопрос и поставил вас в затруднительное положение. Но я помню заявление, сделанное г-ном Пьерло, согласно которому такой блок существует.

Генерал де Голль. — Что может значить это заявление?

Маршал Сталин. — Я не знаю. Я спросил вас. Я думал, вы это знаете.

Генерал де Голль. — Бельгия в прошлом то заключала с Великобританией или Францией, то расторгала договоры о ее защите. Такие договоренности не являются блоком. Может быть, если у Бельгии есть продукция для обмена с Францией или Великобританией, надо в таком случае заключить договоры. Но это тоже не будет являться блоком.

Маршал Сталин. — Я никого не обвиняю. Я знаю положение в Бельгии и во Франции. Конечно, Франция и Бельгия нуждаются в прочном союзе. Я тем более понимаю, что Франции будет необходим альянс с пограничными странами против возможной немецкой угрозы.

Генерал де Голль. — Во всяком случае, в том, что касается нас и чтобы завершить эти разговоры про блок, министр иностранных дел г-н Бидо недавно от имени правительства сделал категорическое заявление. Англия никогда не просила нас образовать с ней блок, мы тем более. Мы стремимся к созданию европейского блока Москва — Париж — Лондон в целях общей безопасности. Остальное же является лишь локальными договоренностями. В ходе истории существовал блок Германии и ее союзников, называемый Тройственным союзом, затем Осью, который может вновь образоваться. Другой блок — это англо-франко-советский блок.

Маршал Сталин. — Я это понимаю.

Генерал де Голль, помимо прочего, несколько секунд тому назад сказал, что в течение последних тридцати лет Польша два раза послужила коридором для немецкой армии во время нападения на Россию. Так не может продолжаться. Нужно закрыть этот коридор, и нужно, чтобы его закрыла сама Польша. Он не должен быть закрыт извне. Для этого нужна Польша сильная, независимая, демократическая. Государство не может быть сильным, если оно не демократическое. Мы заинтересованы в сильной Польше. Если Польша сильна, на нее больше не нападут.

Речь идет о резкой перемене, о большом повороте в нашей политике. До этой войны Польша и Россия жили в состоянии конфликта. Поляки несколько веков тому назад дважды занимали Москву. Русские, спустя двести лет, два раза занимали Варшаву. Это не могло не сказаться на польско-русских отношениях. Мы хотим с этим покончить. Последняя война послужила нам уроком. Польско-русская дружба является для Польши и для России лучшей гарантией против немецкой угрозы. На такую точку зрения встала Россия и лучшие представители Польши. Такова основа нашей новой польско-русской политики.

История показала нам, что Франция всегда была другом и защитником Польши и ее независимости. В этом заключалась разница в отношении Франции и других держав к Польше. Поляки это знают, они даже думают сейчас, что Франция займет относительно них более благоприятную позицию, чем Великобритания и Соединенные Штаты. Позвольте мне сказать, что я рассчитывал и продолжаю рассчитывать на это.

Англия связана с польским правительством в эмиграции теми же отношениями, что и с Михайловичем в Югославии. Сейчас ей трудно выйти из такого положения. В настоящий момент Михайлович прячется в Каире, он не может больше вернуться в Югославию. Я боюсь, что то же произойдет с некими Жиро и Лавалем из эмигрантского правительства в Лондоне.

Политические деятели, укрывшиеся в Лондоне, играют в министров. Другая группа в Люблине делает работу. Они провели аграрную реформу, подобную той, что Франция осуществила в конце XVIII века и которая заложила основу французской мощи. Есть разница между этими двумя группами деятелей. Одна бесполезна, вторая полезна. Именно по этой причине советское правительство установило хорошие отношения с новой, возрождающейся Польшей, представляемой Польским комитетом национального освобождения. Я думал, что Франция лучше это поймет, чем Англия и Америка. Впрочем, я не сомневаюсь, что через какое-то время поймут и Великобритания, и Соединенные Штаты.

Генерал де Голль. — Есть ли у вас информация по действительному общественному мнению всего населения Польши?

Маршал Сталин. — Я слежу. Я наблюдаю.

Генерал де Голль. — Вы знаете лучше, чем кто-либо, что в Польше придется формировать правительство, которое не примет общественное мнение.

Маршал Сталин. — Я могу вам разъяснить, почему положение польского правительства в Лондоне ослабло.

Польское население видело, как приближается Красная армия, видела, как сражались польские части. Оно спрашивало себя: «Где польское правительство в Лондоне? Почему оно не в Польше, уже освобожденной или освобождающейся?»

Упадок правительства в Лондоне также совпал с поражением так называемого Варшавского восстания. Польский народ узнал, что это восстание было начато без договоренности с командованием Красной армии. Если бы спросили советское правительство, готово ли оно помочь этому мятежу, оно, конечно, ответило бы «нет». Наша армия только что выдвинулась на 690 километров — от Минска до Варшавы. Ее артиллерия, ее боеприпасы шли с баз, расположенных еще на 400 километров дальше в тылу. Наши войска не были готовы взять Варшаву. Их об этом не просили. Польский народ знает, что его бросили в опасную авантюру. Именно агенты эмигрантского правительства позволили Германии одержать верх в Варшаве.

Вмешался и третий фактор. Люблинский комитет предпринял аграрную реформу. Его представители становились жертвами покушений со стороны агентов правительства в Лондоне. Комитет взял земли поляков, находившихся в эмиграции или ушедших с немцами, и продал их крестьянам. Он предпринял то, что Франция осуществила сама в конце XVIII века, создав таким образом себе авторитет демократической власти. Именно при таких условиях Люблинский польский комитет приобрел большую силу. Параллельно, по сведениям советского правительства, резко уменьшилось влияние польского правительства в Лондоне.

Генерал де Голль. — Я повторю то, что сказал вначале. Мы посмотрим после освобождения. Если Франция имеет влияние на поляков, она употребит его для объединения в дружбе с Францией и Советским Союзом.

Как и прочие правительства, французское имеет сношения с польским правительством в Лондоне. Если появятся основания изменить такое положение, она сделает это по договоренности с союзниками…

По поводу пункта, упомянутого маршалом Сталиным, я должен сделать замечание: существует большая разница между Лавалем и генералом Жиро. Последний, каковы бы ни были его настроения, никогда не сотрудничал с немцами, наоборот, он героически сражался с ними.

Маршал Сталин. — Я осведомлен об этой разнице. Я не хочу поставить их рядом.

Генерал де Голль. — А сейчас что думает маршал Сталин о положении на Балканах?

Маршал Сталин. — Немцев изгнали по мере возможности. Болгария приняла условия перемирия. Эти условия, конечно, будут выполнены. Независимость Болгарии не пострадает, но страна понесет заслуженное наказание.

Наши войска не продвинулись в Грецию, у них нет привычки продвигаться сразу во все стороны. В Греции есть британский флот и войска, у них нужно спрашивать, какое там положение…

Югославия была и останется независимой. Она должна стать федеративным государством.

Касательно Румынии г-н Молотов сделал заявление, которое остается в силе. Румыния будет наказана в соответствии с условиями перемирия, но останется независимой.

Я думаю, что в Венгрии будет сформировано новое национальное правительство. Союзники вели секретные переговоры о перемирии с Хорти. Вопрос о перемирии почти решен. Немцы узнали об этом, не знаю как, Хорти был арестован.

…Если в Венгрии будет создано демократическое правительство, мы поможем ей повернуть ситуацию против Германии.

Генерал де Голль. — Я благодарю маршала Сталина за данные мне пояснения.

Франция, освобожденная три месяца назад, понемногу восстанавливает свои силы и свое положение. Первым ее шагом был поворот к Москве с тем, чтобы прояснить ситуацию и предложить договор.

Что касается других государств, мы можем отметить, что Советский Союз подтверждает свое желание видеть их на пути к демократии и дружбе с Россией и с нами. Но для нас в основе демократического строя лежат выборы. По мере наших сил, мы требуем проведения таких выборов в странах, порабощенных Германией и вновь обретших свободу. Порядок их проведения, по нашему мнению, должен быть решен с другими великими державами, л мы готовы присоединиться в этом вопросе к нашим союзникам, особенно к Советскому Союзу, когда наступит время.

Маршал Сталин. — Я считаю, однако, что мы могли бы договориться.

Мне сказали, что генерал де Голль был вынужден отказаться от поездки в полк «Нормандия» из-за плохой погоды. Он выразил пожелание, чтобы французские летчики приехали в Москву; они скоро здесь будут.

Генерал де Голль. — Благодарю вас.

Маршал Сталин. — Меня не за что благодарить, это не трудно.

Г-н Бидо коснулся вопроса о коллективной безопасности. Он подчеркнул, как настоятельно французское правительство стремится к созданию подобной системы безопасности.

Г-н Бидо. — В проекте договора, переданном французской стороной, учитывается необходимость организации, которую надо будет создать. Разумеется, что эта организация не будет никоим образом обусловлена действием договора. Мы стремимся к системе коллективной безопасности, но проект договора является безоговорочным.

Маршал Сталин. — Так обстоит дело с обеих сторон.

Г-н Бидо. — Коллективная организация никак не влияет на договор, который мы собираемся заключить.

Что касается самой безопасности, то в общих чертах позиция французского правительства следующая:

1. В соответствии с естественным порядком вещей, коллективная организация должна обеспечиваться и, в большой степени, управляться великими державами, несущими основное бремя политической и военной ответственности. Следовательно, мы полагаем, что в соответствии с реалистическим взглядом на вещи должно сохраняться единодушие великих держав, в частности в том, что касается собственных дел того или другого союзника.

2. Необходимо приобщить к коллективной организации в форме, которая будет определена позднее, совокупность стран, называемых малыми, — или, лучше, с меньшей ответственностью, — которые должны не противостоять организации, но информировать о своих пожеланиях и интересах. По этому пункту существенного различия между Советским Союзом и нами нет.

Маршал Сталин. — Точно.

Генерал де Голль. — Как сказал министр иностранных дел, не стоит возвращаться к пленарным заседаниям Организации Объединенных Наций, где были представлены все малые нации и требовалось единогласное решение, чтобы предпринять что бы то ни было. Необходимо, чтобы вся совокупность участников руководилась, направлялась при согласованности великими державами, тех, кто предоставляет свои силы в распоряжение организации.

Г-н Бидо. — Помимо этого мы считаем, что в нынешней ситуации объединенные силы не должны состоять из лиц без гражданства, но из официальных национальных контингентов, предоставленных в распоряжение всей общности, взятых под ее ответственность и под ее командование.

Маршал Сталин. — По другому сделать невозможно.

Г-н Бидо. — Мы также желаем, чтобы международная организация была в состоянии взять на себя ответственность за поставку и распределение сырьевых материалов, а также за направление экономических связей.

Маршал Сталин. — Нужно, чтобы разделение ответственности и распределение сырья находились в руках беспристрастного международного органа. Это довольно сложно, но уже нужно начинать. В проекте, принятом в Думбартон-Оксе, предусмотрены военные и экономические обязанности. Все, что сказано г-ном Бидо, не выходит за рамки данного проекта.

Г-н Бидо. — Но важно, чтобы проект не остался на бумаге.

Маршал Сталин. — Позиция, определенная г-ном Бидо, близка к советской точке зрения, а также, я думаю, к позиции англичан.

Организация коллективной безопасности должна учитывать требования демократии и включать в себя Ассамблею, где были бы представлены малые державы. Именно от Ассамблеи орган управления должен получить свой мандат и полномочия.

Что касается других вопросов, нам представляется, что с ними все ясно.

По окончании переговоров г-н Молотов передал г-ну Бидо текст проекта франко-русского договора, предложенного советским правительством.

Служебная записка, составленная Морисом Дежаном по итогам переговоров генерала де Голля с г-ном Богомоловым в посольстве Франции 7 декабря 1944

Генерал де Голль пригласил г-на Богомолова в 22 часа. Он обратился к нему со следующими словами:

«В беседе, которую г-н Молотов имел сегодня во второй половине дня с г-ном Бидо, народный комиссар по иностранным делам сообщил министру иностранных дел, что маршал Сталин получил вчера вечером послание от британского премьер-министра с предложением обсудить трехсторонний договор между Советским Союзом, Великобританией и Францией, что, как добавил г-н Молотов, могло бы сделать бесполезным заключение франко-советского договора. Я попросил вас прийти, господин посол, с тем, чтобы уточнить по этому поводу некоторые проблемы, о которых ваше правительство должно узнать незамедлительно.

Мы приехали в Москву; мы изучили с вами проект франко-советского договора. Мы ни в коем случае не исключаем, разумеется, возможность обсуждения с англичанами франко-английского договора и мы не имеем возражений, а даже наоборот, против договора, который уже связывает вас с англичанами.

Такова наша политика.

Теперь же возникло предложение о трехстороннем договоре. Но трехсторонний договор для нас — это совсем другая политика.

По этому новому предложению я не могу сказать «да» и я не могу сказать «нет»; я говорю, что французское правительство не может высказать сейчас свое мнение, и я объясню почему.

Договор — это не только союз в этой войне, это союз на неопределенный период и после войны. Мы в состоянии с вами создать такой союз, если хотите, сегодня же, во-первых, потому что у нас нет столкновения интересов ни в одной точке мира, а также потому, что мы убедились, что ваше отношение к послевоенной Германии совпадает с нашим. Но в том, что касается Англии, оба этих условия в настоящее время не выполняются.

У нас были, как вам известно, некоторые серьезные столкновения интересов с Англией, в частности, на Востоке. Естественно, мы не можем заключить с Англией искренний союз на послевоенный период, если эти разногласия не будут урегулированы. С другой стороны, мы не уверены, что английская политика по отношению к Германии в течение длительного времени после войны будет той же, что и наша. Мы заключили, при вашем отсутствии, в 1920 Версальский договор. Согласно этому договору были предусмотрены санкции относительно Германии в случае, если эта держава не будет выполнять своих обязательств. Когда она перестала выполнять их, г-н Пуанкаре, в соответствии с договором, осуществил оккупацию Рура. Тогда Англия не только не поддержала нас относительно Рура, но и сделала все, чтобы заставить нас уйти оттуда, что ей, впрочем, удалось.

Я повторяю вам, что мы не знаем, какой будет позиция Англии относительно Германии в течение длительного периода после этой войны. У нас нет никакой уверенности в том, что эта позиция будет соответствовать нашим интересам. А в этой области у нас жизненно важные интересы. Еще раз хочу подчеркнуть, что мы не исключаем и даже выступаем за договор с Англией, но сейчас не может быть определена сама основа этого договора. Во всяком случае, для того, чтобы ее определить, потребуется немало времени.

И наконец, я должен вам заметить, что по нашем приезде в Москву британское правительство известило вас и нас о том, что у него нет никаких возражений против возможности заключения франко-советского договора такого же рода, как и уже заключенный договор между Лондоном и Москвой, и что оно рассчитывает впоследствии заключить с нами франко-британский договор. Теперь же оно предлагает трехстороннее соглашение. Приходится задавать себе вопрос, чем вызвано такое изменение точки зрения».

Г-н Богомолов тщательно записал все, о чем говорил ему генерал де Голль, и заявил, что доложит обо всем своему правительству.

Протокольная запись переговоров генерала де Голля и маршала Сталина в Кремле 8 декабря 1944, составленная Роже Гарро

Присутствовали:

Генерал де Голль

г-н Бидо

г-н Гарро

маршал Сталин

г-н Молотов

г-н Богомолов

Генерал де Голль. — После переговоров в течение этих последних дней подошло время подвести итог. Я хотел бы еще раз ясно изложить нашу точку зрения на некоторые проблемы, имеющие первоочередную значимость для вас и для нас.

Наша основная забота и жизненно важная проблема — это германский вопрос.

Мы рассматриваем ее с трех точек зрения: границы, разоружение, альянс.

В том, что касается немецких границ, у нас нет возражений против того, чтобы на востоке они проходили по Одеру и Найзе.

Что же до западных границ Германии, то мы считаем необходимым, чтобы немецкое государство или государства не обладали к западу от Рейна никаким суверенитетом.

Проблема разоружения имеет три аспекта: военный, экономический и моральный.

По поводу экономического разоружения мы полагаем, что не только в глубине Германии тяжелая промышленность не должна использоваться в целях вооружения, но и Рурский бассейн должен быть выведен из-под юрисдикции немецкого государства и поставлен под международный контроль, как в плане управления, так и в области эксплуатации шахт и заводов в мирных целях.

Подобная интернационализация Рура может в действительности оказаться менее трудной, чем кажется. Население его состоит почти исключительно из рабочих. Космополитический характер, который будет придан, в некоторой степени, населению Рура, облегчит установление режима международного контроля.

Касательно южных границ Германии, мы считаем, что следует отдать Судеты Чехословакии и сделать Австрию свободной и независимой страной.

Что же касается основной территории Германии, то не будем ничего предсказывать, посмотрим.

Перейдем к альянсам. Есть две великих страны, которые в силу своего географического положения особенно подвержены угрозе немецкой агрессии, это Франция и Советский Союз.

С другой стороны, только эти две страны, по естественным причинам, всегда имели и сохраняют большую армию. В Великобритании постоянная армия есть и будет предметом обсуждения; у вас и у нас это традиция.

Таким образом, в соответствии с естественным порядком вещей, именно мы должны стать союзниками в первую очередь с тем, чтобы иметь возможность действовать превентивно и дать мгновенный отпор. Только наши две страны могут это сделать. Если мы объединимся в этих целях, другие европейские государства — например, Балканские страны — не смогут перейти на другую сторону, потому что мы будем наиболее сильными.

С точки зрения Франции, франко-советский альянс имеет первоочередное значение.

Что касается Великобритании, история — особенно за последние двадцать лет, разделяющих обе войны, — показывает, что она крайне затруднялась действовать превентивно и действовать мгновенно. Во-первых, в силу своего географического положения. Кроме того, потому что любой шаг Британии подчинен согласованиям с доминионами. Они же находятся в большом отдалении, не испытывают непосредственную угрозу, у них различные интересы. По всем этим причинам Великобритании трудно предпринимать превентивные меры или немедленные действия в случае конфликта или угрозы конфликта.

Именно так в 1941 Великобритания колебалась перед вступлением в войну. Она начала действовать только потому, что Бельгия была захвачена, и таким образом Англия почувствовала себя в опасности. Если бы немецкая угроза была направлена не на запад, а на восток, Англии было бы трудно решиться. Если в сентябре 1939 она это сделала, то только после капитуляции ряда стран. Зато, когда немецкая агрессия набрала ход и Великобритания почувствовала себя в опасности, она начала действовать настойчиво, смело, энергично. Вне всякого сомнения, Великобритания должна присоединиться к Франции и к Советскому Союзу в деле защиты мира, но это будет уже на другом уровне обеспечения безопасности.

Безопасность должна рассматриваться, наконец, в мировом аспекте. Я думаю в основном об участии Америки, которой досаждают европейские конфликты, плохо понимающей их, с массой интересов по всему миру, основные проблемы которой не касаются Европы и которая сдвинется с места только в последний момент. Рузвельт вступил в эту войну, только когда Франция была разгромлена, Великобритания исчерпала все возможности, а немецкие войска дошли до Кавказа. И сделал он это только из-за агонии Японии. В здании безопасности Америка представляет третий уровень. Этим уровнем не должно пренебрегать, он должен быть построен, но он должен венчать все здание.

Вы передали нам для рассмотрения предложение о трехстороннем англо-франко-советском договоре. Я хотел бы подчеркнуть, что у нас нет принципиальных возражений против подобного договора, но мы считаем, что он не соответствует требованиям задачи. Мы во многом предпочли бы трехуровневую систему безопасности:

— франко-советский договор;

— англо-советский и франко-британский договоры;

— коллективная безопасность (с подключением Америки).

Я хотел бы особо выделить еще один пункт, по которому подобный трехсторонний договор повлечет значительные осложнения, Между Францией и Советским Союзом нет предмета прямого спора. С Великобританией у нас он всегда был и всегда будет. У вас тоже есть расхождения с британцами, например по Ирану, может быть, они появятся и на Дальнем Востоке.

Таким образом, нелегко заключить трехсторонний договор. Помимо этого, его осуществлению могут мешать или даже препятствовать столкновения интересов. Тем более, что немцы умело используют осложнения среди союзников для ведения своей агрессии. Таким образом, мы считаем, что трехсторонний договор не является лучшим способом осуществления безопасности.

Маршал Сталин стал превозносить преимущества трехстороннего договора: англичане будут напрямую связаны с Францией и Советским Союзом, это будет серьезно и надежно. Можно было бы объединиться и вынудить Англию действовать быстрее. Сталин задавался вопросом, не будет ли это лучшим выходом. Затем он внезапно сменил тему.

«В конце концов, мы можем заключить договор вдвоем. Но нужно, чтобы Франция поняла основной интерес Советской России в польском вопросе. Мы не можем допустить существования Польши, которая выступает то против Москвы, то против Германии. Мы хотим видеть Польшу искренно симпатизирующей союзникам и решительно антинемецкой. С правительством в Лондоне это невозможно, оно представляет антирусский дух, всегда существовавший в Польше. Напротив, мы могли бы увидеть другую Польшу, великую, сильную, дружественную Франции и Советскому Союзу в силу того, что она станет демократической страной. Если вы разделяете эту точку зрения, договоритесь с Люблином, и тогда мы сможем заключить с вами договор. Черчилль, конечно, будет задет. Ну ничего! Лишний раз не помешает, ведь он тоже часто меня задевал».

Из того, что было сказано маршалом Сталиным, генерал де Голль смог сделать вывод, что Россия намерена заключить договор с Францией только при условии, что будет достигнута официальная договоренность с Люблинским комитетом. Он посчитал, что это предложение представляло небольшой интерес.

Он повторил, что французское правительство было согласно направить своего уполномоченного в Люблин и принять в Париже уполномоченного из Люблина, но без статуса дипломатических представителей. Он был против соглашения с Люблинским комитетом. Франция и Советский Союз вместе заинтересованы в единой Польше, но не в искусственном государстве, к которому Франция, со своей стороны, не будет испытывать доверия.

Сталин закончил переговоры упоминанием о полке «Нормандия» и об ужине, который должен был состояться на следующий вечер в Кремле.

Служебная записка, составленная Роже Гарро по итогам визитов, нанесенных генералу де Голлю в посольстве Франции 9 декабря 1944 гг. Берутом, Осубка-Моравским, генералом Рола-Зимерским и др., главными представителями польского комитета национального освобождения

Генерал де Голль. — Я хотел бы сказать вам, как сильны чувства французского народа к польской нации, с каким сочувствием он следит за переживаемыми вами испытаниями и как хотел бы он видеть возрождение Польши сильной, независимой, дружественной Франции и союзникам Франции и направленной против единственного врага Франции, то есть Германии.

Вы переживаете внутренние трудности, мы не хотим в них вмешиваться. Однако я был бы рад услышать от вас некоторые замечания по положению в Польше.

Г-н Берут долго рассказывает об аграрной реформе. Он не говорит ни о Советском Союзе, ни о Германии, ни о войне. Он представляет аграрную реформу как шаг, могущий придать большую силу Польше. По этому поводу он прибегает к тем же аргументам, что привел Маршал Сталин в ходе переговоров с генералом де Голлем. Он заявляет, что Франция осуществила подобную реформу во время Великой революции и что она почерпнула из нее значительную силу.

Он рассыпается в горьких упреках польскому эмигрантскому правительству в Лондоне.

Г-н Моравский подчеркивает, что Польша является другом Франции, всегда им была, а сейчас более, чем когда бы то ни было, и что обновленная Польша хотела бы рассчитывать на обновленную Францию.

Он очень хотел бы, чтобы были установлены отношения между Люблинским комитетом и временным правительством Французской Республики. И он ничего не говорит о войне.

Генерал де Голль. — Вы написали г-ну Гарро с предложением направить французского уполномоченного в Люблин. Мы принимаем это предложение. Фуше отправится в Люблин, он сможет информировать нас о ситуации и урегулировать на месте вопросы, интересующие Францию, в частности, по французским пленным, находящимся на территории, которую вы контролируете. Если вы желаете направить кого-либо в Париж, у нас нет против этого возражений.

Г-н Моравский спрашивает, будут ли эти уполномоченные иметь официальный статус.

Генерал де Голль. — Вы знаете, что французское правительство поддерживает дипломатические отношения с польским правительством в Лондоне, как, впрочем, и другие правительства союзников. Мы подождем получения полной информации о состоянии общественного мнения в Польше перед тем, как пересмотреть, если потребуется, политическую линию, которой мы придерживались до настоящего времени.

Генерал Рола-Зимерский рассказывает о польской армии, которая, по его словам, может насчитывать 10 хорошо оснащенных дивизий.

В этот момент вновь берет слово г-н Моравский. «Если мы обмениваемся представителями в Париже и Люблине, то следует составить протокол, который затем будет опубликован».

Генерал де Голль повторяет, что он не видит необходимости в таком протоколе.

«В таком случае, — говорит г-н Моравский, — следует, очевидно, подождать с обменом уполномоченными».

«Как вам будет угодно», — сказал генерал де Голль в заключение.

Совместное коммюнике французской и советской делегаций

Москва, 10 декабря 1944 (5 часов утра)

Пребывание в Москве генерала де Голля, руководителя временного правительства Французской Республики, и г-на Бидо, министра иностранных дел, было отмечено многочисленными проявлениями симпатии, объединяющей французский народ с народами Советского Союза, симпатии, усилившейся в испытаниях, через которые прошли обе страны в ходе этой войны.

Переговоры, проводимые с маршалом Сталиным и г-ном Молотовым, касались совокупности вопросов, относящихся к продолжению войны и мирному строительству в будущем, а также, в частности, проблемы Германии. Эти переговоры показали, что оба правительства имеют во многом совпадающие точки зрения, а также искреннее стремление к тесному сотрудничеству.

Оба правительства вновь подтвердили свою решимость продолжать войну до полной победы над Германией и волю к принятию совместных решений для защиты безопасности Европы от любой новой агрессии.

С сознанием этого оба правительства приступили 10 декабря к подписанию договора о союзе и взаимной помощи, текст которого будет опубликован через несколько дней.

Текст договора о союзе и взаимной помощи между Французской Республикой и Союзом Советских Социалистических Республик

Временное правительство Французской Республики и Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик,

Полные решимости продолжать вместе и до победного конца войну против Германии,

Убежденные, что после победы жизненно важным условием восстановления прочного мира и его поддержания в течение длительного времени в будущем является тесное сотрудничество между ними и с со всеми Объединенными Нациями,

Настроенные на сотрудничество в целях создания системы международной безопасности, обеспечивающей поддержание на деле всеобщего мира, гарантирующего гармоничное развитие отношений между нациями,

Стремящиеся подтвердить взаимные обязательства, вытекающие из обмена нотами от 20 сентября 1941 относительно совместных действий в войне против Германии,

Убежденные, что заключение союза между Францией и Советским Союзом отвечает настроениям и интересам обоих народов, требованиям как войны, так и мира и восстановления экономики, в полном соответствии с целями, провозглашенными Объединенными Нациями,

Приняли решение заключить в этих целях договор и назначили в качестве своих полномочных представителей:

Временное правительство Французской Республики: г-на Жоржа Бидо, министра иностранных дел;

Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик: товарища Вячеслава Михайловича Молотова, народного комиссара по иностранным делам СССР, которые, после обмена своими полномочиями, признанными в полном порядке и должной форме, договорились о следующих положениях:

Статья Первая. — Каждая из Высоких Договаривающихся Сторон будет продолжать сражаться вместе с другой и Объединенными Нациями до окончательной победы над Германией. Каждая из Высоких Договаривающихся Сторон берет на себя обязательство предоставить другой помощь и содействие в этой борьбе всеми имеющимися у нее средствами.

Ст. 2. — Высокие Договаривающиеся Стороны не будут принимать предложения, ни сами вступать в сепаратные переговоры с Германией, ни заключать без взаимного согласия перемирие или мирный договор либо с гитлеровским правительством, либо с любым другим правительством и властями, созданными в Германии в целях продолжения или поддержки политики немецкой агрессии.

Ст. 3. — Высокие Договаривающиеся Стороны берут на себя обязательство по взаимному согласию предпринять по окончании настоящего конфликта с Германией все необходимые меры для устранения любой новой угрозы, исходящей от Германии, и препятствовать всякой инициативе, содействующей появлению возможности новой попытки агрессии с ее стороны.

Ст. 4. -В случае, если одна из Высоких Договаривающихся Сторон окажется вовлеченной в военные действия с Германией, либо вследствие агрессии со стороны последней, либо в соответствии со статьей 3, приведенной выше, другая незамедлительно окажет ей всю помощь и содействие, находящиеся в ее власти.

Ст. 5. — Высокие Договаривающиеся Стороны берут на себя обязательство не заключать союза и не участвовать ни в какой коалиции, направленной против одной из них.

Ст. 6. — Высокие Договаривающиеся Стороны договорились об оказании друг другу всей возможной экономической помощи после войны в целях облегчения и ускорения восстановления обеих стран и содействия процветания в мире.

Ст. 7. — Настоящий договор ни в чем не затрагивает обязательств, ранее взятых на себя Высокими Договаривающимися Сторонами относительно третьих государств на основании опубликованных договоров.

Ст. 8. — Настоящий договор, тексты которого на французском и русском языках имеют одинаковую силу, будет ратифицирован, и обмен ратификационными грамотами произойдет в Париже, как только появится возможность.

Он войдет в силу начиная с обмена ратификационными грамотами и будет действовать в течение двадцати лет. Если по меньшей мере за год до срока истечения договора он не будет расторгнут одной из Высоких Договаривающихся Сторон, он останется в силе без ограничения срока, при этом каждая из Высоких Договаривающихся Сторон может прекратить его действие декларацией по этому поводу с предупреждением за год.

В удостоверение чего указанные выше полномочные представители подписали настоящий договор и поставили свои печати.

Зафиксировано в Москве в двух экземплярах

10 декабря 1944

Подписали:

Бидо, министр иностранных дел.

Молотов, народный комиссар по иностранным делам.

Письмо г-на Т. В. Суня, министра иностранных дел Китая, генералу де Голлю в Париж

Чунцин, 15 декабря 1944

Ваше превосходительство,

Будучи всегда другом Франции, я пользуюсь случаем, предоставленным мне возвращением в Париж г-на Жоржа Пико, чтобы выразить вам свое восхищение, которое я испытываю ко всему, что Вы уже сделали для своей Родины.

По окончании этой войны будет невозможен длительный мир, если наши две страны не возьмут на себя ответственность, возлагаемую на них в целях поддержания этого мира.

Для того, чтобы выполнить эту задачу, и в наших общих целях необходимо, чтобы Китай и Франция еще более укрепили в будущем свои узы искренней дружбы, связавшие их еще перед войной.

Я уверил Вашего посла в том, что мы готовы урегулировать в самом сердечном духе все вопросы, еще не разрешенные между Китаем и Францией. Я полагаюсь на такую же добрую волю с Вашей стороны и считаю, что в данных условиях мы не можем не преуспеть.

Примите, Ваше высокопревосходительство, мои уверения в высоком к Вам уважении.

Речь, произнесенная генералом де Голлем на Консультативной ассамблее 21 декабря 1944

Господин министр иностранных дел первым подробно рассказал в прениях, каковы были, с технической точки зрения, все обстоятельства, основные линии франко-советского договора, который мы только что подписали в Москве с Россией.

С другой стороны, дискуссия, которая открылась после заявления г-на министра иностранных дел, позволила уважаемым членам данной Ассамблеи выразить свое мнение по договору, ибо само собой разумеется, что когда две великие державы подписываются под обязательством, возникает множество вопросов.

Что касается меня, то, не желая возвращаться к тому, что было уже сказано — и сказано хорошо — и свидетельствует о действительно полном единодушии во мнении всех членов этой Ассамблеи и, я думаю, всей страны, я хотел бы в столь важном деле высказать в нескольких словах, какой была, есть и будет идея франко-русского альянса, который мы только что заключили.

Договор о союзе и взаимной помощи, который Франция подписала с Советской Россией, отвечает тенденции, ставшей в обеих странах естественной и традиционной после трудностей, испытанных в осуществлении их европейской политики. Он представляет скрепленный печатями акт единения двух великих держав континента, не только в целях ведения войны до полной победы, но и в целях того, чтобы побежденная Германия не была более в состоянии наносить вред. И, наконец, этот договор является знаком того, что Россия и Франция выражают свою волю к тесному сотрудничеству во всех применяемых мерах, обеспечивающих статус завтрашней Европы.

Великий народ, но постоянно тянущийся к войне, потому что мечтает только о господстве, способный ради подавления других совершать сверхъестественные усилия и приносить крайние жертвы, всегда готовый приветствовать и следовать даже в преступлении за теми, кто обещает ему завоевания, — таков немецкий народ. Таков он особенно с того времени, когда прусские амбиции и жесткость были навязаны ему на руинах старой империи Габсбургов и в то же время развитие современной промышленности совпало с его вкусом к сражениям и превратило его целиком в мощное и решительное орудие борьбы. Кроме того, его дарования в области мысли, науки, искусства вместо того, чтобы сделать его более гуманным, напротив, не позволяют возвести их в систему, в соответствии с которой господство немецкого народа становится высшим правом и беспощадным долгом.

Факт в том, что на протяжении восьмидесяти лет стремление Германии к господству, вначале искусно скрытое в формуле единства Рейха, как провозгласил его Бисмарк, затем расширенное до пангерманизма на лад Вильгельма II, расцветшее наконец в безумных требованиях Гитлера, стало причиной этих больших войн, каждая из которых, как будто по роковой нарастающей, превосходит предыдущую по длительности и размаху.

Находившиеся под этой постоянной угрозой Россия и Франция получили страшные уроки, показавшие им, что, объединяясь, они выигрывают, а разделившись, теряют. В 1870, одни, мы не устояли, но в 1875 дипломатическое вмешательство России заставило Германию отказаться от планов вновь обрушиться на нас. Альянс, заключенный в 1892, смог сдерживать в течение двадцати двух лет устремления в западном направлении и «Дранг нах Остен» пангерманизма. Когда в 1914 Германия и Австро-Венгрия перешли в атаку, русское наступление в Пруссии во многом содействовало восстановлению нашего положения на Марне. После этого одновременные действия на двух фронтах — восточном и западном — изнурили врага, что и позволило Фошу в конце концов одержать победу. Если благодаря событиям 1917 Бетман-Хольвег смог навязать России драконовские условия, то победа Франции во второй битве в итоге заставила Германию отказаться от своих завоеваний.

Как только что очень удачно было сказано, политика уловок и недоверия, проводимая между Парижем и Москвой в период между двумя войнами, и их разобщение в решающий момент стали основой для возвращения вермахта на Рейн, Аншлюсса, порабощения Чехословакии, подавления Польши, тех действий, что стали для Гитлера преддверием вторжения во Францию, за которым год спустя последовало вторжение в Россию.

Также очень точно было продемонстрировано, как усилия русских, заставившие немецкие силы понести невосполнимые потери, стали основным залогом освобождения территории нашей метрополии.

Для Франции и России быть объединенными — значит быть сильными, быть разъединенными — значит находиться в опасности. Действительно, это — непреложное условие с точки зрения географического положения, опыта и здравого смысла.

Эта истина, открывшаяся обоим народам в ходе того, что они пережили, возобладала, и я могу это сказать, во время переговоров в Москве. Оба правительства сделали вывод о необходимости отдельного союза между Россией и Францией, являющегося, по мнению обеих договаривающихся сторон, основным этапом в достижении победы, а завтра и безопасности.

В сегодняшнем мире, где жесткий реализм диктует иногда дискриминационные отношения между народами, договоры заключаются с рациональной точки зрения. Однако в некоторой степени присутствует и чувство симпатии, идущей из глубины веков, которое, впрочем, в том, что касается традиционных интересов наций, основывается на народном инстинкте.

Если франко-русский союз стал еще раз необходимым для обоих правительств, то это вызвано не только ясным пониманием его полезности, свой вклад внесла и естественная дружба между двумя народами. За прошедшие века накопилось тысячи причин и тысячи свидетельств этой дружбы. И как много новых добавила к ним эта война!

Да, огромные усилия в общей борьбе на полях сражений и в тылу миллионов и миллионов мужчин и женщин Советского Союза, невероятные жертвы, на которые они пошли, умение тех, кто их направляет, и самого выдающегося среди них — маршала Сталина — так глубоко тронули наш народ в его вчерашних невзгодах и сегодняшнем подъеме, что вознесли на самую вершину ту вековую симпатию, что мы, французы, всегда питали к русскому народу.

Пусть все храбрые офицеры и солдаты, защищающие там свою святую землю, все славные рабочие и инженеры, кующие оружие для сражений, все стойкие крестьяне и руководители, без устали работающие на земле, знают, что их труд, их боль, их доблесть освещают для всего народа Франции тот договор, который мы подписали от его имени!

Две основные державы континента, непосредственно находящиеся под угрозой, идущей из Германии, свободные от всякого столкновения интересов в любой точке мира, объединившиеся на пути их возрождения через те разрушения, которые они испытали, способные благодаря своим армиям выступить вместе в любой момент против агрессора, решили объединиться в соответствии с определенными условиями. Само собой разумеется, что ни одна, ни другая не видят возможности устройства мира и системы безопасности без содействия в рамках договоров тех наций, которые в данной войне, как и они сами, отдали все силы. Основа и условия договоров, которые могут быть заключены Францией с той или иной из этих наций, зависят от того положения, в каком каждая из них находится относительно нас, врага и всего остального мира, положения, которое решительным образом влияет на их возможности действовать. Но я могу официально заявить, что подобные договоры уже сейчас кажутся нам естественными и желательными.

Так, Франция, рядом с которой находилась Великобритания и британские доминионы с первого до последнего дня предыдущего конфликта и в земле которой похоронен миллион их храбрых солдат, Франция, которая вступила в войну в то же время, что и они, которая после всех бед, испытанных вместе на ее земле, смогла увидеть их непоколебимую волю к победе, нашла у них помощь и поддержку для своих первых войск, вводимых в бой, Франция, освобождение которой началось в значительной мере на берегах старой Англии и которая знает первостепенную роль, что сыграли в театрах боевых действий Африки, Европы и Дальнего Востока британские военно-морской флот, армия, авиация, эта Франция не мыслит завтра ни победы, ни безопасности в том, что касается Германии, без эффективного союза с Лондоном.

Не менее очевидно, что необходимы определенные связи с теми государствами континента, которые были, есть и могут стать жертвами германских амбиций, то есть с Польшей, Чехословакией, Бельгией, Голландией, Люксембургом.

Испытание, пройденное вместе, со всеми полученными уроками и опытом, не должно закончиться без создания общей системы сотрудничества и безопасности, по меньшей мере в стратегическом и экономическом плане.

Подобная система должна, очевидно, включать, и в первых рядах, Соединенные Штаты Америки, решающие усилия которых как на западном фронте Европы, так и в театре боевых действий на Тихом океане прибавили к дружбе в сердцах французов и восхищение и без мощной поддержки которых были бы невозможны сегодняшняя победа и завтрашний прочный мир.

В это общее дело Франция предлагает, в соответствии со своим духом, традициями и способностями, внести свой посильный вклад.

Удовлетворение, которое мы испытываем от благополучного заключения франко-советского договора, и согласие в намерениях Франции и России, которое выявилось в ходе переговоров в Москве, не только не отвернут нас, но, наоборот, заставят повернуться лицом к суровым требованиям сегодняшнего дня.

Конечно, сейчас мы лучше видим, каким мог бы быть результат наших усилий в этой войне. Но эти усилия еще далеки от завершения. Остается победить, и враг доказывает сейчас на полях сражений в Бельгии, Люксембурге и в Эльзасе, что, несмотря на большие потери и долгое отступление, он еще не повержен. Кажется, что тот же ход событий, который понемногу заставил всех признать, что без Франции невозможно урегулировать мировые проблемы, доказывает в то же время, что без нас немыслимо и одержать победу, которая позволит это.

Как в том, так и в другом Франция требует признания всей ее ответственности.

Меморандум, направленный американскому, британскому и русскому правительствам французским правительством 15 января 1945

Временное правительство Французской Республики узнало из средств массовой информации о готовящейся конференции высокопоставленных представителей Великобритании, Соединенных Штатов Америки и Советского Союза, имеющей целью уточнение условий их сотрудничества в войне.

По этому поводу временное правительство Французской Республики считает своим долгом привлечь внимание правительства Соединенных Штатов Америки (или Великобритании, или Советского Союза) к следующим замечаниям:

Военные действия на западе развиваются в настоящее время на французской территории или в непосредственной близости от ее границ. Франция вносит, по мере своих возможностей на сегодняшний день, значительный и все возрастающий вклад не только в виде вооруженных сил, наземных, морских и воздушных, но и некоторыми ресурсами, необходимыми для ведения войны, в частности, в виде транспортных средств и предоставления своих портов.

Кроме того, в свете последних военных событий выявилось, что продолжение борьбы до победы предполагает постоянно возрастающее участие Франции в общих усилиях по ведению войны. Это участие не может обеспечиваться должным образом без пересмотра графиков производства, поставок и транспортировок, действующих в настоящее время у союзников, пересмотра, который невозможно осуществить соответствующим образом без прямого участия временного правительства Французской Республики.

Следует заметить, что, с другой стороны, конференции, проводимые между другими великими державами, приводят к тому, что последние выносят предварительные решения без участия Франции по урегулированию некоторых вопросов политического или экономического порядка, которые, однако, прямо или опосредованно касаются Франции, при этом временное правительство Французской Республики, естественно, не считает себя связанным никаким из этих решений, принятых без него, и, соответственно, эти решения теряют свою силу.

Независимо от высоких политических или моральных мотивов, временное правительство Французской Республики, таким образом, считает уместным сообщить о том, что его участие в подобных конференциях является, по его мнению, необходимым в плане того, что имеет отношение как к общим проблемам ведения войны, так и к тем, урегулирование которых касается мирного будущего, проблем, в которых ответственность Франции очевидна.

Временное правительство Французской Республики не сомневается, что его точку зрения разделяют и другие великие союзнические державы.

Служебная записка генерала де Голля министру иностранных дел

Париж, 17 января 1945

Насколько я знаю, мы еще ничего не сказали по поводу англо-эфиопского договора.

Тем не менее, этот договор плох для нас и будет действовать в регионе, к которому у нас есть значительный интерес.

Эфиопская армия становится «неотъемлемой частью сил Ее Величества королевы Великобритании»! И это в то время, когда англичане настоятельно вмешиваются в вопрос с сирийской армией и пытаются вывести ее из-под нашего командования.

Англичане, согласно этому договору, возвращают Эфиопии железную дорогу в Аддис-Абебе, принадлежащую нам, построенную нами и заканчивающуюся в Джибути, у нас.

Есть основание протестовать против этого договора, затрагивающего интересы Франции без ее подписи. Кроме того, мы должны остаться основными действующими лицами получения Эфиопией независимости.

Служебная записка, составленная секретариатом генерала де Голля, по итогам его переговоров с г-ном Гарри Хопкинсом, специальным посланником президента Рузвельта

улица Сен-Доминик, 27 января 1945

На переговорах присутствовал г-н Кеффри.

Г-н Гарри Хопкинс указал, что во второй половине дня он имел беседу с г-ном Бидо, в ходе которой был затронут ряд некоторых проблем. На переговорах с генералом де Голлем он хотел бы, не вдаваясь в детали, рассмотреть основные вопросы. Он отметил, к своему сожалению, существование некоторой напряженности в отношениях между Парижем и Вашингтоном.

Генерал де Голль заявил, что затруднения существуют на самом деле.

Г-н Гарри Хопкинс хотел бы, чтобы для снятия этой напряженности обращались к нему не только во время его короткого пребывания в Париже, но и в течение ближайших недель. Война достигла своего кульминационного момента. Будущее мира вырисовывается в этот момент и в значительной мере зависит от согласованных действий Соединенных Штатов и Франции. Таким образом, необходимо, чтобы франко-американские отношения вышли из того тупика, в котором они сейчас находятся. Г-н Хопкинс хотел бы внести свой личный вклад в развитие этих отношений. Его добрая воля находится в распоряжении французского правительства.

Генерал де Голль попросил г-на Хопкинса уточнить причины напряженности, о которой он говорит.

Г-н Хопкинс ответил, что он будет говорить прямо. Затруднения возникли давно. Они восходят ко времени поражения Франции в 1940, поражения, которое ошеломило американскую общественность, а также той политики, какую избрало американское правительство по отношению к правительству Виши. Эта политика сразу вызвала недовольство французов, которые во Франции или вне ее приняли решение продолжать борьбу. По мере ее применения эта политика от инцидента к инциденту, вплоть до ноября 1942, вызывала раздражение все возрастающей части французского народа и американского общественного мнения. Однако в то же время Соединенные Штаты укрепляли свою военную мощь и вступили в войну с Германией. Понемногу продолжение борьбы и изыскание собственных средств для уничтожения врага стало единственной заботой американского народа и его правительства. На этой второй фазе позиция генерала де Голля иногда раздражала американское правительство. (Г-н Хопкинс вернулся к собственным словам и подчеркнул, что выражение «раздражал», может быть, слишком сильное. Во всяком случае, никакой более сильный термин не будет соответствовать действительности.)

Генерал де Голль ответил, что прошлому сегодня не следует придавать этому слишком большое значение. Нынешнее напряжение, по его мнению, связано частично с рядом второстепенных проблем, неотделимых от условий настоящего момента. Невозможно бороться бок о бок и не иметь некоторых трений. Это не затрагивает самой сути. Но франко-американские отношения страдают также и по более важной причине. Речь идет о неуверенности французов относительно концепции Соединенных Штатов по будущему Франции. Многие французы понемногу осознали, насколько высока ставка в данной войне для их страны. Конечно, в течение ряда лет до войны Франция находилась в упадке. Для этого были экономические, демографические и прочие причины. Но упадок происходил прежде всего из-за немецкой агрессии.

В то время, как в XVIII веке внешним фактором развития Франции было в основном соперничество с Англией, то с XIX века основное влияние на ее судьбу оказывала агрессия Германии. Франция в течение последних семидесяти лет три раза выдержала нападение Германии. Каждый раз, даже когда она выходила из войны победителем, она оставалась ослабленной из-за нее. Если французы хотят на этот раз, чтобы победа вернула Франции ее ранг великой державы, то это потому, что понимают, что от этого зависят их внутреннее спокойствие и процветание. В прошлом Соединенные Штаты не поняли, что сама судьба Франции связана с этим призванием к величию. В 1917 они поздно вмешались, после того как президент Вильсон поддался на уговоры заключить компромиссный мир. Предоставив нам значительную поддержку, особенно в моральном плане, Соединенные Штаты заявили, что они против военных мер защиты, требуемых французским правительством, а затем оставили Францию одну нести бремя европейской безопасности. В результате Франция, несмотря на значительные финансовые и военные усилия и в связи с рядом ошибок и неудач, за которые она несет ответственность, вступила в конфликт 1939, не будучи к нему подготовленной. В 1940 французское правительство, в состав которого входил генерал де Голль, обратилось с напрасным призывом к президенту Рузвельту. Однако от ответа Соединенных Штатов во многом зависел выбор правительства между продолжением войны в Империи или капитуляцией перед Германией. Затем последовало принятие Америкой определенной политической линии относительно Виши, затем высадка в Северной Африке и уловки, к которым американское правительство посчитало нужным прибегнуть. Эти уловки не благоприятствуют созданию положительного отношения у тех французов, кто особенно проникнут идеей величия Франции. Наконец, были недомолвки и колебания, предшествующие высадке во Франции и водворению в Париже временного правительства.

Эта политика, впрочем, не обязательно является безрассудной. Все зависит от представления о месте Франции в мире. Но если будущее докажет, что Франция призвана отвоевать свое место среди великих держав, то не стоит ли обдумать другую концепцию большой американской политики, которой бы стоило с 1940 выступать за Францию, не допустить ее поражения и доверять ей?

Г-н Хопкинс заявил, что он согласен с генералом де Голлем. Последний свел проблему к основным фактам. Но остается еще и тот, что американский народ был поражен масштабами разгрома Франции в 1940. По мере того, как он вникал во внутренние проблемы французской политики перед войной, он ужасался открывающимся ему слабостям.

Порядок

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 14 октября 1944

Уже много недель прошло с тех пор, как враг был изгнан с большей части нашей территории усилиями союзнических и французских частей армии, флота и авиации. Радость и гордость освобождения не мешают нации смело смотреть в глаза суровой реальности, перед которой она стоит, и ясно оценить пути к своему спасению.

Во-первых, французы знают, что война, в которой они сражались в первых рядах вот уже более сорока девяти месяцев, еще не закончена. Несмотря на страшные удары, полученные на западном и восточном фронтах, враг восстановил линию фронта от Бреды до Бельфора. Он упорно сопротивляется в итальянских Апеннинах, ведет ожесточенные бои в Польше и Прибалтике. Германия будет повержена только после новых кровавых усилий, в которых Франция хочет и должна принять самое широкое, насколько это возможно, участие.

Эту мировую войну, одновременно и французскую войну, нам приходится вести в том состоянии, в каком мы оказались после великих сражений 1940, после более четырех лет нашествия, гнета и грабежа, наконец, после боев, бомбардировок и разрушений 1944. Всего же 300 000 человек, убитых врагом на полях сражений или расстрелянных, около 2 миллионов военнопленных и депортированных, наше производство вооружения сведено до ничтожных количеств, большинство наших мостов взорвано, наши дороги, наши средства коммуникации почти полностью парализованы, наши шахты в плачевном состоянии, наши заводы стоят без угля и электричества, наши сельскохозяйственные орудия изношены, наши запасы горючего, топлива, сырьевых материалов полностью уничтожены — таков итог на сегодняшний день. То же, что у нас еще остается из поездов, кораблей, сырья, мы вынуждены чаще всего отдавать на военные нужды в распоряжение Объединенного командования союзников. Короче говоря, даже самое элементарное возобновление деятельности большинства предприятий сталкивается с тысячами препятствий и длительными задержками.

Некоторые посчитали, что при таком положении вещей помощь союзников будет огромной и быстрой. Это лишь иллюзии. Первейшим долгом воюющих сторон является насыщение всепожирающей битвы, что налагает на Францию тяжелое бремя и решение обширных проблем внутри страны. Кроме того, союзники представляют собой государства, каждое из которых, сражаясь вместе с нами против одного врага, преследует свои интересы и ведет собственную политику. Разумеется, многие из французов могут удивиться той своего рода изоляции, в какой другие великие державы держат в настоящее время Францию во всем, что касается ведения войны и подготовки мира. Будущее покажет, было ли такое отношение полезным для лагеря свободы, выгодным для того великого дела, за которое страдают и бьются миллионы и миллионы мужчин и женщин во всем мире, благоприятным для будущего единения существующей коалиции. Но на данный момент мы должны принимать вещи такими, как они есть, признать, что при существующих трудностях мы должны рассчитывать в первую очередь на самих себя, и понять, что наше величие завтрашнего дня, как и вчерашнего, будет зиждиться не на благосклонности других, а на наших собственных усилиях.

Как бы трудны ни были условия, ничто не сможет превзойти мужества французского народа. Наоборот! С первого дня национальной беды мы не сомневались, что она нам очень дорого обойдется, и в том ужасающем положении, в каком мы долгое время находились, мы полностью отдавали себе отчет в том, какие бесчисленные испытания нам придется преодолеть сразу же после освобождения. И более того, я осмелюсь сказать, что мы почти что заранее приветствовали эти трудности, потому что они позволили бы и нам самим и иностранцам оценить, чего стоит наш народ, незаслуженно ввергнутый в бедствия. И вот их время пришло! Наступил момент, когда надо стать тем, кем мы хотели стать, и показать, кто мы есть. Мы только что восстали из пропасти. Теперь нужно ухватиться за веревку и подниматься по склону силой наших рук.

Да, страна во всей полноте осознает, какие условия нужно выполнить, чтобы вновь оказаться на поверхности, то есть, бить врага, заставить другие страны уважать нас, восстановить и обновить Францию. Определить эти условия означает соответствовать ее воле и ее жизненным интересам.

Во-первых, нужно работать. Каковы бы ни были трудности, перед каждым стоит своя задача, которую надо выполнять. Пусть же он выполняет ее осознанно в той мере, в какой способен! Конечно, легко сейчас перечислять все, чего не хватает, описывать, что плохо идет, и подмечать недостатки других. Но ничего не улучшится, если все не примутся за работу, ведь сегодня от каждого зависят все. Крестьяне, рабочие, ремесленники, хозяева предприятий, чиновники никогда не были с того дня, как Франция стала Францией, так солидарны, как сейчас.

Далее нужно, чтобы порыв нации осуществлялся в условиях национального порядка, то есть чтобы все официальные уполномоченные лица, сверху донизу, несли полную ответственность за все происходящее, и прекратились бы попытки создания импровизированных властей, оправданные в свое время и там, где требовались немедленные действия для изгнания врага и его приспешников, но которые отныне были бы лишь недопустимыми злоупотреблениями и источниками смуты. Обязанность править ложится на правительство, оно обязано этим суверенитету народа и ему, в лице верховной власти, отчитается, после того, как власть будет существовать после выборов ее представителей путем всеобщего голосования. Обязанность управлять — удел представителей администрации, выбранных правительством. Право командовать любыми вооруженными силами принадлежит только командирам, назначенным соответствующими министрами. Полномочие вершить правосудие дано исключительно магистратам и судьям, которым эту обязанность доверило государство. Что же касается общественного мнения, чье широкое и свободное выражение обеспечивается насколько это возможно во время войны, то оно, в ожидании выборов, имеет возможность быть услышанным через Консультативную ассамблею при правительстве, комитеты при местной администрации, прессу, собрания, ассоциации. Любые незаконные притязания на власть нанесли бы большой вред усилиям по ведению войны и восстановлению страны, национальному единству и международному положению Франции. Это значит, что они будут осуждены и, рано или поздно, за них неминуемо будет наказание.

Наконец, мы обязаны объединиться. Несомненно, мы, французы, отличаемся от прочих во всех отношениях. У нас другие мысли, профессии, регионы проживания. У нас иная природа, сделавшая нас особенно критичными и индивидуалистами. Мы иные также, увы, вследствие перенесенных нами бедствий, оставивших на нас свои отметины и противопоставивших одних другим. Но кроме горстки тех жалких и недостойных, над которыми государство вершит и будет вершить правосудие, подавляющее большинство из нас было и остается честными французами. Правда, многие могли ошибиться в тот или иной момент, со дня начала в 1914 этой тридцатилетней войны. Я спрашиваю себя, кто никогда не ошибался? Правда, некоторые могли поддаться иллюзии или унынию, когда беда и ложь захлестнули нашу страну. Правда и то, что даже среди тех, кто храбро пошел против врага, были разные степени заслуг, и нация должна признать лучших из своих детей, поставив их руководить собой и взяв их за образец. В конце концов, Франция состоит из всех французов. Она нуждается, чтобы не погибнуть, в сердцах, умах, руках всех своих сынов и дочерей. Она нуждается в их единстве, но не в том, к какому призывают в программах или речах с тем, чтобы одновременно поставить ее под угрозу путем раздоров, оскорблений, невыполнимых обещаний, а в настоящем, искреннем и братском союзе.

Французы, к каждому из вас, француженки, к каждой из вас я обращаюсь сегодня вечером. Спасение, счастье, слава Франции, сколько мы мечтали о них в беде в течение четырех лет! Теперь они зависят от нас. Да, мы много выстрадали и вынесли муки, самые страшные из которых, не так ли, зачастую те, о которых молчат. Мы вышли из тьмы. Свет выявляет перед нами многие препятствия. Так давайте же продолжим наш путь! Будем держаться теснее друг к другу, как хорошие товарищи. Мы переживаем самую великую эпоху в истории Франции. Нужно, чтобы ее дети были так же велики, как и она сама.

Отчет о переговорах по поводу импортных поставок, адресованный генералу де Голлю министерством иностранных дел

Париж, 9 ноября 1944

Еще до начала освобождения страны велись переговоры в Лондоне и Вашингтоне в целях выработки программы поставок по импорту основных продуктов для обеспечения экономической жизни Франции на военный период освобождения. Этот план, именуемый «шестимесячным планом» или «планом А», должен был осуществляться военными службами. Он включал:

а) снабжение продуктами питания, одеждой, обувью, мылом, медикаментами, санитарным оборудованием, продукцией для сельского хозяйства, в целом примерно 150 000 тонн в месяц;

б) нефть и уголь, в целом около 270 000 тонн в месяц.

Эти поставки были предусмотрены договаривающимися сторонами в предвидении того, что, если высадка союзников окажется удачной, порты Франции в короткий срок будут пригодны для использования по мере освобождения. С другой стороны, эта программа включала значительные количества продуктов питания, чтобы обеспечить потребности различных регионов, освобождение которых могло идти постепенно и самостоятельно.

Поворот событий не позволил осуществить этот план в полной мере и, с другой стороны, оправдывал ее пересмотр в связи с полным освобождением страны, позволившим использовать большую часть национальных ресурсов для покрытия потребности во всех продуктах питания.

Основным фактором, определяющим проблему импорта в ближайшие месяцы, является состояние наших портов и средств их перевозки. Искусственные гавани, созданные в момент высадки на берегах Ла-Манша, позволили в исключительных условиях удовлетворять нужды армии. Не могло быть и речи, в связи с огромными запросами войск, об использовании их, кроме случаев небольших поставок, в гражданских целях. Только французские порты, постепенно освобождаемые и восстанавливаемые, обеспечат выгрузку партий, предназначенных для снабжения гражданского населения. В настоящее время совместно с силами союзников проводятся операции одновременно военные — для их освобождения, и технические — для их восстановления. На базе прогнозов постепенного использования наших портов, составленных по договоренности с Объединенным военным командованием, был выработан новый план поставок по импорту до июня 1945. Реализация этого плана с учетом изменений может начаться сразу же по принятии решений Объединенным командованием.

В действительности, запуск французской экономики потребовал бы массовых поставок по импорту в этот период, а ограничения их, на которые было вынуждено пойти временное правительство, поставят перед ним в течение зимы тяжелейшие проблемы экономического и социального плана; восстановление экономической деятельности во Франции, в связи с обстоятельствами, будет гораздо более медленным процессом, нежели предусматривалось.

Предусмотренные поставки по импорту представляют жизненно необходимый минимум. На период с ноября 1944 по июнь 1945 планируется поставить:

— продукты питания первой необходимости для пополнения национальных запасов — 890 000 тонн (из них 390 000 жиров)

— продукция, необходимая для восстановления сельского хозяйства, удобрения, фосфаты — 390 000 тонн

— сырье для промышленности — 600 000 тонн

— полуфабрикаты для металлургической промышленности — 510000 тонн

— различное оборудование, в частности для шахт, и стройматериалы — 248 000 тонн

— нефтепродукты — 800 000 тонн

— уголь — 2 500 000 тонн

Эта программа импорта товаров различного происхождения, в частности из Великобритании, Соединенных Штатов и Французской империи, станет предметом переговоров в Вашингтоне.

Постановление от 18 ноября 1944 об учреждении Высшего суда

Временное правительство Французской Республики, Постановляет:

Статья Первая. — Учреждается Высший суд, компетенция, состав и порядок работы которого определяются ниже.

Ст. 2. — За исключением любой другой юрисдикции, в компетенцию Высшего суда входит рассмотрение дел лиц, участвовавших под наименованием: глава государства, глава правительства, министры, государственные секретари, товарищ министра (заместитель государственного секретаря), генеральные комиссары, генеральные секретари главы государства, главы правительства и министров, генеральные резиденты, генеральные губернаторы и верховные комиссары, в деятельности правительств или псевдоправительств, имевших свое местонахождение на территории метрополии с 17 июня 1940 вплоть до учреждения на континентальной территории временного правительства Французской Республики, в преступлениях или правонарушениях, совершенных при осуществлении своих функций или связанных с ними.

В его компетенцию также входит выяснение тех их действий до 17 июня 1940 или после учреждения временного правительства Французской Республики на континентальной территории, что связаны с фактами, рассматриваемыми в связи с теми же целями и с теми же намерениями.

Под юрисдикцию Высшего суда подпадают также дела, рассматриваемые, как правило, обычными судами, соучастников или сообщников перечисленных в вышестоящих абзацах лиц.

Обвинения, предусмотренные в статье 7, должны в обязательном порядке выдвигаться против лиц, входивших под наименованием: глава государства, глава правительства, министры, государственные секретари, товарищи министра, в правительства или псевдоправительства, перечисленные в первом абзаце.

Ст. 3. Высший суд состоит из:

Первого председателя кассационного суда или магистрата, выполняющего его функции, председателя.

Председателя палаты по уголовным делам кассационного суда и первого председателя апелляционного суда города Парижа или, за неимением таковых, из магистратов, выполняющих их функции, асессоров.

И из двадцати четырех присяжных.

Два советника палаты по уголовным делам кассационного суда с наибольшим стажем работы являются заместителями действительных членов Высшего суда.

Двадцать четыре присяжных выбираются путем жеребьевки по двум спискам, составленным временной Консультативной ассамблеей из расчета по двенадцать имен из каждого списка.

Первый из этих списков включает пятьдесят сенаторов или депутатов, чьи полномочия были действительны на 1-е сентября 1939. Второй включает пятьдесят человек, выбранных Консультативной ассамблеей по своему усмотрению вне вышеуказанных категорий. Члены правительства не могут фигурировать ни в одном из этих списков.

Восемь заместителей присяжных выбираются жеребьевкой после выборов двадцати четырех штатных присяжных, из расчета по четыре имени из каждого списка.

Условия жеребьевки по выбору штатных присяжных и заместителей присяжных устанавливаются декретом.

Ст. 4. Прокуратура при Высшем суде включает генерального прокурора и двух генеральных адвокатов, назначаемых декретом Совета министров из состава почетных магистратов или состоящих на действительной службе в кассационном суде или апелляционных судах.

Ст. 5. Заведующий канцелярией суда и секретари назначаются приказом министра юстиции.

Ст. 6. Ведение следствия поручается комиссии, состоящей из пяти магистратов из числа служащих судебного ведомства, назначаемых временной Консультативной ассамблеей. Пять магистратов, назначенных декретом по предложению министра юстиции, и три человека, назначенных временной Консультативной ассамблеей, избираются в статусе заместителей. Члены следственной комиссии не могут быть членами Высшего суда.

Во главе данной комиссии стоит один из магистратов, работающих в ней. Последний назначается декретом.

Ст. 7. Следственная комиссия получает материалы по делу об обвинении от генерального прокурора.

Комиссия обладает всеми полномочиями следственного судьи и производит следственные действия коллективно или в лице одного или нескольких своих членов. Она также может дать через своего председателя судебное поручение какому либо следственному судье выполнять действия вне ее местонахождения.

Однако предъявление обвинений лицам, не указанным в требовании генерального прокурора, выдача приказов о содержании обвиняемых в арестном доме, об аресте, оставление обвиняемых на свободе до суда, прекращение дела и предание суду решаются комиссией большинством голосов. В случае равного раздела голосов решающим является голос председателя…

Ст. 8. Правила, установленные кодексом уголовного расследования и действующими законами, применяются к предварительному следствию в той мере, в какой они не противоречат данному постановлению.

Ст. 9, 10, 11. (…)

Париж, 18 ноября 1944

Ш. де Голль.

От имени временного правительства Французской Республики: министр юстиции Франсуа де Ментоп

Постановление от 13 декабря 1944 об учреждении национальных угольных шахт департаментов Нор и Па-де-Кале

Временное правительство Французской Республики

Постановляет:

Статья Первая. — Учреждается под наименованием Национальные угольные шахты Нор и Па-де-Кале, предприятие промышленно-коммерческого характера, являющееся субъектом права и обладающее финансовой самостоятельностью, на которое возложена обязанность управлять в исключительных интересах нации всей совокупностью угольных разработок департаментов Нор и Па-де-Кале.

Ст. 2. — Национальные угольные шахты Нор и Па-де-Кале находятся под властью и контролем министра, ответственного за шахты.

В их собственность переходят торгово-промышленные предприятия, любые шахтные установки, относящиеся к ним по закону участки и вспомогательные предприятия, железные дороги и порты, эксплуатировавшиеся концессионерами или арендаторами, а также в целом тем их имуществом, расположенном на арендуемой территории или поблизости от нее, которое предназначено для эксплуатации, проживания персонала и для социальных служб.

Национальные угольные шахты Нор и Па-де-Кале являются в части эксплуатации шахт преемниками всех прав и обязательств концессионера относительно государства.

Национальные угольные шахты Нор и Па-де-Кале также вступают в собственность имущества и служб объединений, созданных концессионерами в их общих интересах, и, в частности, финансового отделения шахт Нор и Па-де-Кале…

Ст. 3. (…)

Ст. 4. Постановление, которое будет принято в течение года с даты публикации настоящего постановления, определит:

— окончательные статус и структуру Национальных угольных шахт Нор и Па-де-Кале;

— компенсации по прекращению владения, выделяемые владельцам, концессионерам, арендаторам или пользователям, в соответствии с их долями.

Ст. 5. До того момента, когда будут окончательно определены их статус и структура, в соответствии с вышеизложенной статьей 4, Национальные угольные шахты Нор и Па-де-Кале будут управляться президентом (генеральным директором) при содействии заместителей генерального директора и консультативного комитета.

Президент назначается декретом по предложению министра, ответственного за шахты. По приказу министра назначается заместитель генерального директора, имеющий право замещать президента директора в случае его отсутствия или невозможности выполнять свои функции.

Ст. 6. Консультативный комитет включает двадцать четыре члена. А именно:

А. Представители персонала:

Пять членов, принадлежащих к рабочему персоналу Национальных шахт, назначаемых профсоюзами рабочих.

Один член, принадлежащий к служащему персоналу Шахт, назначаемый профсоюзами служащих.

Один член, принадлежащий к персоналу старших мастеров Национальных шахт, назначаемый профсоюзами прорабов.

Один член, принадлежащий к персоналу руководящих работников Национальных шахт, назначаемый данным персоналом.

Б. Представители пользователей:

Чиновник, ответственный за распределение твердого минерального топлива.

Один член, назначенный Административным советом Национального объединения железных дорог Франции.

Три члена, назначенных министром, ответственным за шахты, для представительства пользователей угля и других товаров, произведенных Национальными шахтами.

В. Представители фирм, ранее занимавшихся эксплуатацией шахт:

Два члена, назначенных министром, ответственным за шахты, по предложению фирм, имуществом которых управляют Национальные шахты.

Г. Представители правительства:

Четыре члена, назначаемых министром, ответственным за шахты, либо из состава крупных технических или административных государственных учреждений, либо из лиц, являющихся признанными авторитетами в горном деле.

Два члена, назначаемых министром национальной экономики.

Один член, назначаемый министром финансов.

Один член, назначаемый министром труда и социального обеспечения.

Один член, назначаемый министром общественных работ и транспорта.

Президент руководит консультативным комитетом; он имеет право решающего голоса.

Заместители генерального директора могут присутствовать на заседаниях консультативного комитета; у них нет права решающего голоса.

Ни один член национальной политической ассамблеи в течение официального срока действия своих полномочий не может ни входить в консультативный комитет, ни быть назначенным на должность, оплачиваемую из фондов Национальных шахт Нора и Па-де-Кале.

Ст. с 7 по 32. (…)

Париж, 13 декабря 1944

Жюль Жанненэ, государственный министр (по мандату, выданному генералом де Голлем во время поездки в Москву).

От имени временного правительства Французской Республики министр промышленного производства: Робер Лакост.

Министр национальной экономики: Пьер Мендес-Франс.

Министр труда и социального обеспечения: Александр Пароди.

Министр финансов: Рене Плевен.

Общий отчет об экономическом положении Франции, направленный на имя генерала де Голля соответствующими министрами (национальной экономики, производства, сельского хозяйства, транспорта, снабжения)

Париж, 15 декабря 1944

I. КОММУНИКАЦИИ И ТРАНСПОРТНЫЕ СРЕДСТВА

А. Железнодорожный транспорт:

Парк локомотивов до войны насчитывал 11 800 штук; на момент освобождения он составил 2 800 штук.

В настоящее время парк насчитывает 4 000 локомотивов, в месяц восстанавливается в специально открытых для этой цели депо 220 штук.

К 1-му января в эксплуатации будет находиться 6 000 локомотивов и 913 электровозов.

Количество товарных вагонов увеличилось с 50 0000 в октябре до 80 000 на данный момент.

Транспортные сооружения:

3 125 сооружений было разрушено.

На 9 декабря 1 245 из них было восстановлено или приведено в состояние, позволяющее обеспечивать движение составов. В частности, была обеспечена переправа через Луару 22 ноября, а восстановление виадука в Антеоре 23 ноября вновь обеспечило связь между Сан-Рафаэлем и Каннами вплоть до Сен-Лоран-дю-Вар. Отныне созданы наилучшие условия для снабжения больших городов Лазурного берега.

Б. Автодорожный транспорт:

Объем нашего парка составлял в 1939 2 500 000 автомобилей.

В 1944 году осталось лишь 300 000, из которых 80 % на ходу. Парк общественного транспорта насчитывает 80 000 автомобилей, из них 61 000 грузовиков, 9 000 обычных автомобилей и 10 000 автобусов.

Грузоподъемность каждого из обоих парков составляет 300 000 тонн, то есть всего 600 000 тонн.

Следует отметить, что на заводах Берлие в Лионе выпускается около 40 грузовиков в неделю.

Шины:

Основное затруднение в возобновлении работы нашего автомобильного транспорта представляет нехватка запасов шин.

В настоящее время на наших заводах восстанавливается 9 000 шин в месяц, тогда как потребность в них составляет 30 000, а 25 000 велосипедных шин при потребности в 500 000 штук.

В. Речной транспорт:

Навигация, полностью прерванная в сентябре на Сене, Уазе и Марне в связи с загромождением русла в этих реках, падением в них мостов и разрушением плотин, почти везде восстановлена.

Возможности навигации:

Сена: от ее устья до Брэ-сюр-Сен.

Уаза и канал Сен-Кантен: навигация север — Париж с 15 ноября.

Навигация на северо-востоке: с севера до Витри-ле-Франсуа и Сен-Дизье, по каналу Сен-Кантен, обводному каналу на Уазе, по Эне, обводному каналу на Эне, каналам от Эны до Марны, от Марны до Рейна, от Марны до Соны.

Арденнский канал: от Берри-о-Бак до Понт-о-Бара.

Нивернский канал: с севера от Пор-Брюль до Понт-о-Бара.

Канал Лоен — Бриар: свободен.

Каналы Берри: обводной по Луаре, Центральный и от Роанна до Дигуена: свободны.

Сона: от Коллонж (Рона) до Сен-Симфорьена.

Канал Рона — Рейн: от Сен-Симфорьена до Клерваля.

Рона: от устья до Лиона.

Южные каналы: свободны.

Уаза и каналы, свободные для навигации, позволяют снабжать Париж углем и выпустить из Парижа баржи, заблокированные в низовьях.

На следующий день после освобождения у нас оставалось 199 буксиров и 50 % плавсредств.

Г. Порты:

Порты были заблокированы из-за разрушений, совершенных немцами. На сегодняшний день их пропускная способность составляет 1/3 от общего потока импорта, который в 1938 году составлял 35 миллионов тонн.

Гавр и Руан тем не менее подключены к грузообороту. В Руане выгружается в настоящее время 10 000 тонн грузов в день.

Сет, разминирование которого продолжается, уже принял американское судно, выгрузившее вооружение и оборудование, предназначенные для французской армии.

Продолжаются активные работы по восстановлению марсельского порта. Ведущиеся с союзниками переговоры должны позволить нам эксплуатировать часть причалов. Таким образом, эти два средиземноморских порта в скором времени смогут вновь обеспечивать перевозки с африканского побережья и из Северной Африки.

Следует отметить, что имеющиеся у нас суда представляют лишь 1/3 от тоннажа французского торгового флота до войны (3 500 000 тонн).

На деле мы располагаем на 15 декабря лишь 223 000 тонн (суда по списку Б). Прочие суда являются частью общего судового резерва союзников и не могут использоваться исключительно для нужд Франции. Ведутся переговоры о фрахтовании некоторого количества судов типа «либерти», на которых было бы нашими силами установлено вооружение и набраны французские экипажи.

II. ЭНЕРГЕТИКА

Восстановление работы нашего транспорта и ключевых отраслей промышленности — основное условие возрождения экономической деятельности страны — зависит от производства энергии, необходимой для питания всех этих средств производства.

A. Уголь:

Еженедельное производство угля возросло с 224 000 тонн в сентябре до 442 000 тонн на первой неделе декабря, что составляет половину нашего довоенного уровня.

Этот рост объясняется, с одной стороны, поставками крепежного лесоматериала на шахты Нор и Па-де-Кале, снабжение которым стало возможно по восстановлении перевозок через Луару и баржами по каналам, связывающим северные районы с Парижем, а с другой стороны, тем, что рабочая неделя на шахтах была увеличена с трех до шести дней.

Улучшение положения в этой области позволит возобновить в ближайшем времени деятельность: фабрик по производству пищевых продуктов, частично сахарного производства, заводов по ремонту автомобильного и железнодорожного транспорта, электростанций.

Наконец, промышленность стройматериалов (гипсовые заводы, фабрики по производству битумокартона, стекольное и черепичное производство) также сможет начать выпуск материалов, необходимых для ремонта и реконструкции поврежденных зданий.

Б. Электричество:

31 августа 1944 Париж получал 900 000 кВт/ч; с сегодняшнего дня производство увеличилось до 9 600 000 кВт/ч против 11 миллионов в 1938, обеспечивая освещение в течение 20 часов из 24. Еще нет возможности использовать электроэнергию, производимую на крупных плотинах Центрального массива. Ряд электростанций в среднем течении реки Дордонь будет давать ток только в 1945: 400 000 кВт, а электростанция в Женисья в 1947: 1 600 000 кВт.

B. Топливо:

До войны Франция использовала для своих нужд 400 000 куб. м жидкого топлива в год.

В настоящее время наши ресурсы составляют лишь 9 000 куб. м в месяц.

III. ЗАПУСК ПРЕДПРИЯТИЙ И ПОТРЕБНОСТИ В СЫРЬЕ

Помимо того, что она продолжает войну, освобожденная Франция должна решить двойную проблему своего восстановления и возобновления поставок сырья на свои заводы.

Война, прошедшая по ее земле, причинила ее средствам коммуникации, зданиям, которые уже не могут использоваться под жилье или в коммерческих и промышленных целях, разрушения, которые нужно срочно ликвидировать, если мы хотим, с одной стороны, дать людям жилье и, с другой, дать им возможность работать.

Наконец, за четыре года враг отправил в Германию все резервы сырьевых материалов, находившиеся в государственных и частных запасах.

А. Строительная промышленность:

а) Трудности с рабочей силой.

Из-за войны трудоспособное население страны сократилось более чем на два с половиной миллиона человек, из которых 100 000 было убито и свыше 2 400 000 взято в плен, депортировано или отправлено на работы в Германию.

б) Материальные потери.

900 000 зданий повреждено и 200 000 совершенно разрушено. Без крова оказались в следующих департаментах:

Кальвадос — 100 000 человек

Ла-Манш — 135000

Нижняя Сена — 100000

Орн — 50000

Эр — 30000

Вогезы — от 60 000 до 90 000

К этим цифрам следует прибавить потери в Эльзасе и Лотарингии, когда эти провинции будут полностью освобождены.

в) Материалы, необходимые для срочного восстановления данных повреждений:

Камень, бутовый камень, мелкий гравий, кирпич — 160000000 куб. м

Шифер и черепица — 5 000 000 тонн

Пиломатериалы — 10 000 000 куб. м

Оконное стекло — 2 000 000 га

Помимо всего, Министерство труда недавно заявило, что для полного восстановления пострадавших и разрушенных зданий необходимо в течение более семи лет использовать с полной нагрузкой 600 000 рабочих, трудящихся в этой отрасли.

Б. Текстильная промышленность:

Данная отрасль экономики страдает от нехватки сырья и угля.

Северный район работает только около 20 часов в неделю. В районе Лиона имеющиеся запасы сырьевых материалов тают, а интенсивность работы составляет всего 15–20 часов в неделю. В районе Реймса фабрики трикотажные, по производству хлопчатобумажных и вискозных тканей имеют запасов еще на месяц работы.

В. Металлургическая и химическая отрасли промышленности:

Отсутствие сырья и угля здесь особенно чувствуется. Следует надеяться, что освобождение Лотарингии и скорый переход в наше распоряжение шахт Саара позволят доменным печам на востоке страны возобновить производство стали.

Г. Авиационная промышленность:

400 заводов, 1 800 000 кв. м строений, 23 000 станков, 5 000 рабочих уже включено в работу. В соответствии с программой производства через годы будет выпущено 2 000 летательных аппаратов: 1 500 планеров, 500 пассажирских самолетов.

IV. ПОТРЕБЛЕНИЕ

В области снабжения были достигнуты значительные успехи.

Норма хлеба была увеличена с 270 до 350 граммов, мяса — с 80–100 до 350 граммов, жиров — до 100 граммов.

Овощи поступили в свободную продажу, и в последнее время были распределены большие количества картофеля.

Министерство снабжения даже смогло недавно рекомендовать потребителям вступить в прямой контакт с производителями для получения части урожая картофеля, которую нет возможности перевозить.

А. Зерно:

Урожай зерновых 1944–1945 составил 60 миллионов центнеров.

Таким образом, он обеспечивает наши потребности, составляющие порядка 54 миллионов центнеров, и позволяет отправить в Северную Африку, Эльзас и Лотарингию 2 миллиона центнеров.

Остаток в 4 миллиона будет зарезервирован в целях возможного увеличения пайков.

Б. Сахар:

Были приняты меры для улучшения положения с обработкой сахарной свеклы и ее переработкой в сахар. Эти меры состоят, с одной стороны, в выделении угля перерабатывающим заводам и, с другой, в выдаче премий производителям, поставляющим свеклу напрямую на эти заводы.

Правительство приняло решение выполнить свои обязательства, данные производителям свеклы, и покрыть их ущерб.

В. Поставки по импорту союзников:

Не подлежит сомнению, что национальных ресурсов не достаточно для обеспечения населению, которое недоедало в течение четырех лет, нормального рациона питания, а именно 2 500 калорий в день.

Таким образом, в наши планы входит осуществление поставок по импорту значительного количества продуктов питания, в которых на данный момент в стране ощущается нехватка. Но на 25 декабря Франция получила только:

Мясо — 6 246 тонн

Жиры — 621 тонн

Молочные продукты — 3 050 тонн

Зерно — 61 556 тонн

Сахар — 493 тонн

Бакалейные товары — 1 480 тонн

Печенье — 1 370тонн

Итого около 75 000 тонн продовольственных товаров.

Машинные масла и смазки — 41 тонна

Жидкое топливо — 324 000 гектолитров

Уголь — 117 673 тонны

Мыло — 1 720 тонн

Лекарства, одежда и обувь — 32 000 000 франков

Одеяла — 13 000 штук

Это представляет лишь малую часть поставок, предусмотренных программой, разработанной в Алжире.

По восьмимесячному плану, который вступает сейчас в силу, во Францию должны быть поставлены, если это позволят наличие морского транспорта и состояние наших портов, продукты питания и промышленные товары в гораздо больших количествах.

Письмо генерала де Голля министрам юстиции, внутренних дел и по военным делам

Париж, 30 декабря 1944

Отвратительные инциденты, имевшие недавно место в тюрьмах городов Мобеж, Аннеси, Бурж, Алез, показали, что со стороны министров юстиции, внутренних дел и по военным делам имеется некоторая неуверенность в осуществлении своих полномочий, недостаточное предвидение событий и замешательство в разграничении соответствующих функций, что ставит под угрозу одновременно общественный порядок и престиж правительства. Те же недостатки проявляются на уровне комиссаров Республики, префектов, генеральных прокуроров, командующих соответствующими военными округами.

В случае, когда вынесение приговоров некоторым обвиняемым или же смягчение им осуждения на смертную казнь представляют риск местных беспорядков, несомненно надлежит министру юстиции и нижестоящим сотрудникам — генеральным прокурорам — принять или дать указание о необходимых превентивных мерах, необходимых для того, чтобы содержание под стражей, судебный процесс и осуществление наказания проходили в условиях времени и места, сводящих к минимуму риск инцидентов.

Охрана тюрем, безопасность судов, их членов и свидетелей, конвоирование обвиняемых и осужденных и т. д. должны обеспечиваться особыми отрядами, переданными для поддержания порядка в распоряжение министра внутренних дел, комиссаров Республики и префектов (жандармерия, подвижные резервные жандармские подразделения, республиканские силы безопасности), которым в нужный момент следует направлять необходимое подкрепление либо из резервов, либо за счет временного придания сил из других регионов; военные власти также обязаны предоставлять поддержку по требованию.

Чтобы меры, принимаемые в сложных обстоятельствах, были эффективными, их следует осуществлять согласованно. Министру юстиции надлежит обращаться к своим коллегам из Министерств внутренних дел и по военным делам для совместной выработки конкретного плана в каждом отдельном случае; все три министра затем должны отдать четкие приказы ответственным на местах по своему ведомству.

Я обращаюсь с просьбой к министрам юстиции, внутренних дел и по военным делам установить незамедлительно контакт в этих целях, совместно подготовить необходимые приказы для того, чтобы преступления, подобные тем, что только что были совершены против обвиняемых и осужденных лиц, отныне были бы невозможны. С другой стороны, недопустимо никакое послабление при наказании за подобные преступления.

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 31 декабря 1944

Прошел год, который история назовет одним из самых великих, когда-либо прожитых Францией.

О! Конечно, наша родина не явила в этот год свое величие. Сейчас это страна, измученная врагом, разоренная войной, потерявшая свои средства существования и производства, пережившая эти долгие двенадцать месяцев 1944. Но это страна, полная решимости, уверенная в себе, возродившаяся между Атлантикой и Рейном. Как человек, что поднимается после несчастного случая, ощупывает свое тело, пытается идти, восстанавливает свои силы и уверенность в себе, так и мы сейчас проверяем сами себя. Мы ранены, но мы стоим на своих ногах.

Ведь перед нами враг! Враг, который на западе, на востоке и на юге понемногу отступил, но еще угрожает, поднявшись в последнем порыве ярости, и который в течение 1945 будет, никого не щадя, разыгрывать свои последние козыри.

Вся Франция заранее взвешивает те новые испытания, что ей и ее союзникам принесет этот яростный бой.

Но вся Франция понимает, что судьба дает ей таким образом шанс, приняв широкое участие в битве, вновь занять то высокое положение, что принадлежало ей в течение стольких веков и которое ей нужно оставить за собой для себя самой и для других, я имею в виду место державы, без которой ничего не решается: ни победа, ни мировая политика, ни сам мир.

Ведь несмотря на понесенные нами потери, пленение двух с половиной миллионов человек, разрушения, причиненные нашему транспорту и нашим заводам, жестокую нехватку сырья, мы начали вновь создавать свою великую армию, призванную сыграть огромную роль на этом решающем этапе войны.

Каждый француз, размышляющий об условиях, в которых мы живем, видит жесткую необходимость организации, компетентности и дисциплины, которые требуются для выполнения этой задачи от всего общества снизу доверху. Я уже говорил это и повторяю сегодня, что в этих целях правительство составило план, которому оно следует и который выполнит до конца. Сначала в Африке были сформированы замечательные войска, сражающиеся сейчас в Эльзасе после участия во всех боях на Средиземноморье, за Нормандию, Париж, Лотарингию, затем в них влилась прекрасная молодежь, боровшаяся среди врагов на нашей земле за ее освобождение, теперь же в метрополии начинается мобилизация призывников и резервистов. Вся эта работа проходит и будет проходить одновременно с постепенным вооружением и экипировкой войск из наших собственных источников и с помощью союзников. По этому поводу я рад возможности сообщить сегодня, что нам только что была обещана широкая помощь в оснащении новых соединений и в довольно короткие сроки. До полного разгрома врага и окончательного обеспечения безопасности Франции по всему Рейну наше оружие будет мощнее день ото дня. День победы Франция встретит в первых рядах и с оружием в руках.

Этот день она встретит свободной. Невзирая на все неотъемлемые трудности военного времени, каждый француз и каждая француженка снова стали сами собой, вновь обрели свободу думать, говорить, верить, как хотят. И теперь наш народ, то есть общность сорока двух миллионов французов и француженок, сможет осуществить свое право голосовать. Если только этому внезапно не помешает война, будущей весной состоятся муниципальные и департаментские выборы. Выборы будут, естественно, временными, пока с войны не вернутся все. Голосование будет проходить при обеспечении уважения к личности и к свободе мнений, как и должны проходить выборы граждан в такой стране, как наша, привыкшей к демократии и тем более решительно настроенной на нее, после того как пережила жестокий опыт ее потери. Они будут проходить под единственно возможной авторитетной защитой — республиканского государства, осуществляемой правительством и его назначенными и ответственными представителями.

Но, возрождаясь к жизни в свободной стране, французская нация борется с многочисленными трудностями, связанными с производством и обменом товаров. Бесполезно перечислять препятствия, о которых все знают. Напрасно было бы и делать вид, что нам известен огромный секрет, позволяющий преодолеть их в нужное время и по своему желанию. В действительности экономическая активность страны будет расти понемногу по мере того, как будет возрождаться транспорт, увеличиваться подача энергии, импорт сырья и наша земля перестанет быть полем битвы народов. У меня есть основания утверждать, что 1945 принесет нам медленный, но постоянный прогресс. Можно надеяться, в частности, что будущей весной мы увидим, как в наши порты прибывает значительное количество кораблей, нагруженных не только войсками, оружием, амуницией и продовольствием для армии. Сегодня мы должны приспособиться к тому, что имеем, извлекать из этого всеми силами наибольшую пользу и мужественно переносить трудности и нехватку всего необходимого. Но в то же время на нас лежит долг вместе с теми, кто выполняет священную задачу по восстановлению французской экономики — руководителями предприятий, инженерами, рабочими, крестьянами, — создать такую обстановку реального и искреннего сотрудничества, предпринимая усилия, инициативы, преодолевая препятствия и добиваясь успехов, которая должна стать новым лозунгом нашей национальной активности. С другой стороны, мы должны продолжать на более серьезной и прочной основе уже начатый ряд базовых реформ, соответствующих требованиям как современной экономики, так и социального прогресса.

Этот высокий порыв во имя победы, свободы и обновления требует единения всех французов. Я имею в виду искреннее и братское единение, не то, которое провозглашают в лозунгах, но единение на деле. В этой войне, что длится уже тридцать лет, каждому очень легко указывать на заблуждения и ошибки других. Но ведь кто не без греха? За исключением ничтожно малого числа тех презренных, кто сознательно предпочел торжество врага победе Франции и кто будет справедливо осужден государственным правосудием, огромная масса французов никогда не чаяла ничего другого, кроме блага родины, даже если кто-то и сбивался иногда с истинного пути. В нашем положении и с тем, что нам предстоит совершить для того, чтобы спастись, подняться и возвыситься, любые междоусобные распри, раздоры, споры неуместны и пагубны. Во французском сообществе перед каждым французом, крестьянином, рабочим, буржуа, будь он, как говорили раньше, правый, центрист или левый, поставлена своя задача и он должен ее выполнять. Нас не так много во Франции, и нам нужно возродить Францию для всех! В момент, когда год освобождения уступает место году величия, пусть мысли всех ста шести миллионов мужчин и женщин, населяющих Францию и империю, объединятся в доверии, терпимости и братстве! Пусть эти мысли будут обращены к нашим солдатам, морякам, летчикам, доказывающим своим оружием славу родины! Пусть в них не будут забыты наши доблестные союзники, страдающие и сражающиеся вместе с нами за то же дело! Пусть в них найдется место среди печали для наших дорогих мужественных мальчиков, которых отнял у нас враг, но каждый из которых внес свою лепту в дело чести, борьбы и будущего Франции! Пусть они коснутся и тех, кто молча страдает за родину — матери в трауре, жены в опустевших домах, несчастные дети, одинокие старьте родители, — всех тех, у кого в этот вечер сердце объято горем. Французы, француженки, пусть ваши мысли объединятся в думе о Франции! Больше чем когда-либо она нуждается в любви и поддержке всех нас, ее детей. Ведь она этого достойна!

Письмо Андре Тиксье, министра внутренних дел, генералу де Голлю

Париж, 8 января 1945

Я имею честь сообщить вам выводы расследования, проведенного на местах инцидентов в городах Алез, Нима, Безье и Родез.

1. Толпа, особенно в Алезе и Ниме, охвачена спонтанным и искренним чувством возмущения затягиванием судебного разбирательства и осуждения, а также помилования Фарже, бывшего несомненно яростным коллаборационистом.

2. Силы полиции во всем 16-м районе недостаточны, а их вооружение ничтожно мало.

3. Лучше всего вооружены региональные батальоны…, но они не уверены в своих силах в обеспечении порядка. Позиция военной полиции… была такова, что полковник Зеллер был вынужден ее распустить с 1-о января.

4. Комиссар Республики Бунен, полковник Зеллер и префект Паганелли сделали все, что было в их силах и возможностях, учитывая то положение, в каком они оказались…

Напротив, я освободил от должности секретаря полиции по общим вопросам, который проявил излишнюю мягкость к организациям сопротивления, и субпрефекта города Безье, выказавшего слабость.

5. В Родезе вся вина лежит на… командире «Франтиреров и партизан», который бежал и находится в розыске. Я надеюсь, что министр по военным делам немедленно отдаст приказ о выдвижении одного из своих батальонов, который должен был направляться 10 января на фронт.

Префект Авейрона снят с должности.

…Я дал региональным комиссарам, префектам и субпрефектам, начальникам полиции категорические указания по выявлению и аресту трех лиц, виновных в нападениях на тюрьмы, незаконных казнях и убийствах заключенных и осужденных. Но я должен признать, что мои приказы могут быть выполнены с трудом, пока каждая область и каждый департамент не будет обеспечен минимумом необходимых сил полиции, жандармерии и подвижных подразделений, минимумом вооружения и транспортных средств. Это тройное условие нигде не выполняется.

Изучение состояния дел, которое я приказал провести месяц тому назад в части личного состава полиции, ее вооружения, экипировки и рассредоточения в каждом регионе и департаменте, скоро будет завершено и я буду в состоянии разработать вместе с министром по военным делам план распределения наших сил и программу-минимум по экипировке и вооружению, которая будет пользоваться приоритетом при осуществлении программы Министерства по военным делам.

Быстрая реализация данной программы является основным условием поддержания порядка…

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 17 января 1945

Вражеское наступление в бельгийских Арденнах завершается его отступлением. В Эльзасе атаки союзников перемежаются попытками ответных ударов немцев. На восточном фронте позиции гитлеровских армий, прикрывающих территорию Рейха, местами прорваны. На Дальнем Востоке против японцев, на Филиппинах, возле нашего индокитайского побережья разворачиваются силы, которым они не смогут противостоять. На нашей земле формируется новая армия, вооружение которой теперь обеспечено для ведения решающих боев будущей весной. Наша страна, вызывая удивление всего мира, выходит из невиданного кризиса, в который ее погрузили нашествие и гнет врага. Теперь, когда цель видна и надежда достичь ее превращается в уверенность, мы убеждаемся день за днем, что путь к ней непрост.

Сейчас к нашим трудностям прибавилась суровая зима. Французский народ, особенно в больших городах, страшно страдает от холода и практически нигде не получает достаточного питания. Во многих домах совершенно нет тепла. Почти во всех цехах, конторах, магазинах приходится работать без отопления. Госпитали, ясли, школы получают совсем мало топлива. Пайки сведены к минимуму; их распределение часто прекращается или задерживается. Молока еле хватает даже для совсем маленьких детей и больных. Газ, электричество распределяются в режиме строжайшей экономии. Помимо всего, большое число наших предприятий не может начать работу или работает с минимальной нагрузкой. Наше сельское хозяйство, хотя и находится в относительно лучшем состоянии, тем не менее не имеет удобрений и инвентаря, необходимых для его подъема, для чего у него есть все предпосылки. В наших опустошенных городах и деревнях уже удается расчистить развалины, но не хватает всего самого необходимого для того, чтобы начать восстановительные работы.

Не распространяясь о причинах создавшегося материального положения, о которых хорошо знают все здравомыслящие люди, я должен тем не менее повторить еще раз, каким представляется реальное материальное положение через четыре месяца после освобождения большей части нашей территории. Вся деятельность и жизнь страны определяются четырьмя факторами, а именно: производство энергии — уголь и электричество — сырье, сельскохозяйственное производство, транспорт.

В обычное время Франция добывала 850 000 тонн угля еженедельно. Потреблялось же 1 3000 000 тонн, разница покрывалась за счет импорта. Благодаря усилиям по широкому восстановлению шахт, работу которых дезорганизовала война, наши шахтеры добывают сейчас в среднем 600 000 тонн в неделю. Но только на военные нужды уходит треть добычи.

На сегодняшний день мы восстановили большую часть плотин, турбин и линий передач, подающих электроэнергию с гидростанций. Тем не менее их использованию частично мешают зимние условия.

Что касается сырья, то правительство в предвидении почти полного отсутствия запасов, с которым мы сейчас столкнулись, еще до битвы за Францию разработало план поставок по импорту, которые должны были начаться в первые месяцы после освобождения. Но преждевременные выводы о способности Германии к сопротивлению и настоятельная необходимость снабжать фронты в Западной Европе, России, на Дальнем Востоке, загруженность в связи с этим морских конвоев и разрушение наших портов стали причиной задержки со стороны союзников в выполнении этого плана, который только в этом месяце начинает давать свои первые плоды. Однако я рад сообщить, что переговоры, которые мы ведем в Вашингтоне по уточнению и развитию данного плана, вчера завершились. Наши союзники признали значимость для победоносного и скорейшего завершения войны той поддержки, что могут оказать промышленность Франции, ее армии и транспорт, и заключили с нами соглашение о мерах, необходимых для обеспечения поставок сырья в значительных количествах.

По вопросу транспорта я скажу коротко, что в мирное время у нас было 16 000 локомотивов, на 15 сентября прошлого года их оставалось 2 000 в рабочем состоянии, тогда как сеть сообщения была повсюду прервана, а на сегодняшний день у нас в эксплуатации по всей стране их находится немногим более 6 000, большая часть которых используется для тяги военных составов.

При этих условиях достаточно такого толчка, как волна холода, чтобы нарушить шаткое равновесие. Когда за двадцать четыре часа плотины, дающие электроэнергию, сковываются льдом, когда на каналах вмерзают баржи, когда в депо и цехах техобслуживание и ремонт локомотивов внезапно затрудняются из-за холодного ветра и мороза, когда нужно любой ценой обеспечить движение наших поездов с подкреплением и вооружением для боевых действий в Бельгии и в Эльзасе, тогда встает необходимость жестких ограничений и все отдается тем людям и тем предприятиям, что напрямую делают вклад в ведение войны и приближение победы, то есть солдатам на фронте и заводам по производству вооружения.

Эти ограничения уже действуют, и бремя их тяжело. Я знаю, в частности, какие трудности сейчас испытывают матери французских семейств в неустанных заботах о жизни и здоровье тех, кто их окружает, изнуренные постоянными и тягостными проблемами домашнего хозяйства, от которого, однако, зависит все. Но эти ограничения, которые, как мы надеемся, скоро немного смягчатся, мужественно переносятся народом, который знает, чего хочет. Ведь мы предвидели заранее, что подняться из пропасти — это всего лишь полдела. Кто не знал тогда, среди разгрома, что освобождение поставит нас перед сложнейшей национальной задачей? Кто питал иллюзии, что после всего происшедшего мы сможем вновь сыграть свою роль в войне, занять свое место среди великих наций, обновиться политически, экономически, социально и морально без огромных и тяжелых усилий? Да, победа, мощь, обновление даются дорогой ценой — работы, трудностей и жертв. Но этого мы хотим, и оно возместит нам все!

Чтобы добиться желаемого, нужно, чтобы те, кто руководит усилиями нации, проявили всю силу своего разума, всю энергию, всю самоотверженность, на которые они способны. По этому поводу я должен громко заявить, что французская администрация, несмотря на горькие испытания, доставшиеся ей за эти годы, в целом находится на уровне своей тяжелой задачи и преданно служит делу общества под руководством правительства.

Я воздержусь от того, чтобы утверждать, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Напротив, с моего поста я вижу, какие дела нам еще предстоят в этой области, как и в других, после стольких лет ошибок, слабостей и неправильных шагов, за которыми последовал затянувшийся ужасающий национальный кризис. И за несколько недель этого нам не исправить. Но я заявляю на всю страну, что те, кому выпала честь служить государству, служат ему сегодня с пылом и стойко и достойны поддержки и уважения граждан.

Тем не менее, только усилия каждого мужчины, каждой женщины, каждого ребенка Франции есть и остаются основой победы в войне и национального возрождения. Любое трудовое свершение, любая принятая на себя тягота, любая понесенная жертва становятся вкладом в спасение и величие родины, так же как и раны и страдания солдат. Но, перед лицом Германии, кто же может надеяться на спасение, уповая лишь на усталость врага, и в преддверии блистательного будущего, ожидающего нашу страну, мы сможем сделать так, что все, что мы отдали и отдадим от себя, не будет напрасным.

Французы, француженки, перед нами последний этап! Сегодня в мире все взгляды обращены на Францию, включая и тех, кто предпочел бы ее забыть. Так давайте продолжим наш путь! Вы знаете, как и я, что лучшее ждет нас в конце пути!

Письмо Пьера Мендес-Франса, министра национальной экономики, генералу де Голлю

Париж, 18 января 1945

Мой генерал,

Недавние дебаты на Совете министров по финансовой политике правительства, некоторые принятые или объявленные меры, отсрочка других мер заставляют меня снова обратить ваше внимание на всю серьезность нашего положения и необходимость срочно предпринять шаги, единственно способные обеспечить прочное улучшение обстановки.

Для поднятия французской экономики, для создания в короткие сроки основ восстановления страны правительство решило еще в Алжире и недавно после освобождения активно проводить политику упорядочения и оздоровления наших финансов. В этих целях оно посчитало, в частности, необходимым незамедлительно повести наступление против избытка денежных средств и ликвидировать значительную часть денежного обращения. Я передал ему свои предложения, которые, за несколькими исключениями, после долгих и жестоких споров были одобрены. Эти предложения дополнялись комплексом мер по умеренному повышению зарплат и поддержанию относительной стабильности цен. Ряд других мер были нацелены на эффективное стимулирование возобновления производства.

Таким образом, когда вы просили меня принять портфель министра национальной экономики, я рассчитывал подготовить в полном согласии с вами и со всем правительством осуществление, в финансовом плане, предварительных условий для успешного развития экономики. Без такой уверенности я никогда не взял бы на себя свои новые обязанности, и именно при таких условиях я изложил правительству план работы на период до лета 1945.

Однако с тех пор правительство предприняло ряд шагов, противоречащих предложенной мной политике.

Я не осуждаю принцип повышения зарплат в сентябре прошлого года. Я сам предложил повысить зарплаты и предусмотрел это в проектах, розданных членам правительства в феврале 1944. В текстах, одобренных в сентябре, напротив, я критиковал сразу же по их представлении некоторые меры, показавшиеся мне опасными, в частности, те, что закрепляли неравенство и несправедливость, навязанные немецкими властями, содержащие в себе зерна будущих бесчисленных притязаний.

Повышение зарплат, окладов, пенсий, пособий естественно выразилось в увеличении покупательной способности и денежного обращения. Но это повышение не только значительно превысило уровень, планируемый в первоначальной программе, оно также угрожало еще больше возрасти в ближайшем будущем. Было гораздо больше оснований применить ту часть программы, что была призвана уравновесить последствия этого первого шага посредством сокращения денежного оборота. Увеличение годового дохода вследствие первых повышений зарплат, предпринятых в сентябре и октябре, составляет примерно 120 миллиардов. При таком повышении покупательной способности не существовало эквивалента в товарном выражении, если только правительство не решило просто прибегнуть к инфляции — обманчивой для тех, кто, казалось, выгадал от повышений, и наиболее опасной для всей страны, — по-моему, следовало санировать часть средств у прочих получающих сторон, я имею в виду тех, кто накопил доходы с 1940 (в виде бумажных денежных знаков или счетов в банке).

Но тогда, в духе того же широкого размаха, с каким было осуществлено повышение зарплат и окладов, было бы логично принять еще более жесткие меры по сокращению денежной массы в обращении, одобренные еще в Алжире; однако, несмотря на мое мнение, был сделан шаг в противоположном направлении: необходимая жесткость мер была подменена легкостью.

Для сокращения денежного обращения были приняты только две меры: заем и создание комитетов по конфискации незаконных доходов.

Когда поступило предложение о займе, я сделал серьезные замечания. Я заявил, что он не поможет в денежном беспорядке. Действительно, заем оказался лишь успехом с точки зрения престижа, в каком правительство под вашим руководством не нуждается и который, более того, был только временным.

В итоге заем принес в государственные кассы от 50 до 70 миллиардов франков, то есть лишь малую толику избытка, какой необходимо поглотить, а он составляет от 250 до 300 миллиардов. (Кроме того, можно ли отнести на счет займа эти поступления 50, 60 или 70 миллиардов, ведь они были бы изъяты в любом случае в виде вложений в казначейских бонах вследствие естественного процесса детезаврации, происходящего с освобождения.)

Что касается второй меры — конфискации незаконных доходов — как она была задумана и реализована, то здесь имеются те же просчеты. Для обнаружения этих доходов у комиссии есть в распоряжении только отдельные сведения, найденные в нескольких архивах, брошенных немцами, или в некоторых досье администрации Виши, а также доносы. Через такую редкую сеть большинство виновных ускользнет. Чтобы быть эффективным, преследование за незаконное обогащение должно, и это очевидно, предваряться проверкой всех движимых авуаров (средств на счетах). Если этого не сделать, то некоторое время можно будет поставлять пищу для рубрики происшествий в виде громких дел, что привлекут на какой-то момент внимание публики; будет конфисковано несколько замков, может быть, несколько складов с товарами, но очень мало денег. Разочарование страны будет велико, когда она увидит, что огромное большинство нуворишей — виновных или нет — избежит всякого наказания и возврата незаконно приобретенного. Еще одной причиной больше станет для горечи и гнева пострадавших, а также военнопленных и депортированных по их возвращении. Борцы присоединятся ко всем жертвам войны и поднимутся против дельцов наживы, обвиняя правительство в слабости. Страна погрузится в бесконечную смуту. Так, отсутствие энергичности и решимости в нужное время несет в себе семена раздора, основанного на раздувании скандала, который будет длиться годы, — раздора бесплодного, но который тяжело отразится на экономической жизни страны.

С чисто финансовой точки зрения ясно одно: с теми методами, какие применялись до сих пор, конфискация незаконных доходов может принести только ничтожные плоды, полученные на сегодняшний день и прогнозируемые на ближайшие месяцы результаты доказывают это.

Г-н Леперк заявил, что обмен банковских билетов будет возможен с 15 сентября. Г-н Плевен уверяет, что он случится только в марте или апреле из-за нехватки денег.

Я утверждаю, что операция возможна уже сейчас при условии, конечно, что принимаемые меры будут разумными и практическими, то есть будет произведен ограниченный обмен с частичным замораживанием счетов (хотя бы временным). Некоторые с ужасом отворачиваются от этого метода, который на какое-то время лишит французов излишков денежных средств, которые они могли бы использовать только на черном рынке, как будто бы это лишение им будет более непереносимо, чем все те, что они переживают сейчас!

Однако, я подчеркиваю, даже если откладывать операцию на долгие месяцы, все равно придется ограничить индивидуальный обмен банкнот, и даже ограничить при очень низком курсе. Тогда одно из двух: или г-н Плевен придет к тому решению, которое он порицает, или — что более вероятно — он еще раз отложит срок операции, который он, однако, только что назначил.

Всегда достанет причин для отсрочки. Вчера это был холод и лед, замедлявшие осуществление подготовительных мер, завтра приближение выборов сделает операцию несвоевременной, позднее будет отмечено, что появились первые признаки подъема, и тогда, естественно, побоятся посеять смуту в такой момент. Из-за нехватки смелости и решительности действовать в подходящий момент, то есть во время застоя и вынужденного бездействия, мы окажемся перед новой дилеммой: или отложить и поставить под угрозу возрождение экономики, или дать гангрене распространиться по всему организму, который хочет вернуться к жизни. Я без труда могу предсказать, каким образом будет решена проблема. Придет день, когда наконец можно будет сослаться на долгий срок, истекший с момента освобождения, чтобы оправдать окончательный отказ от дела.

Фактически, чем больше мы ждем, тем менее эффективной будет операция: каждый потерянный день дает врагу возможность пускать в оборот средства, захваченные им или же сохраненные его агентами на местах. Каждый потерянный день дает нажившимся на несчастье новые возможности для утаивания их средств.

Впрочем, я задаюсь вопросом, как в рамках системы, за которую ратует г-н Плевен и которая исключает замораживание счетов, кроме как в незначительном объеме, может осуществляться проверка средств, которая должна позволить обложить налогом состояния и обеспечить эффективность изъятия незаконных прибылей. Действительно, без замораживания администрация совершенно не в состоянии помешать владельцам крупных счетов скрыть свои авуары; без замораживания она не может контролировать личности владельцев, проверять фальшивые кредитные карточки, раскрывать подставные лица; без замораживания нажившиеся дельцы, как и агенты врага, располагают практически неограниченными возможностями для утечки капиталов.

Но моя критика касается не только неприменимых и недейственных методов, которые нам предлагают. Она относится к самому принципу и целям всей денежной политики: г-н Плевен заявил нам о своем отрицательном отношении к денежным изъятиям, а я являюсь их горячим сторонником.

Министр финансов спокойно относится к тому, что выбросил в оборот, вследствие повышения зарплат и окладов, вследствие роста тарифов и цен, десятки и десятки миллиардов, вращающихся в погоне за несуществующими товарами и неизбежно заканчивающих свой бег в конкурентной борьбе на черном рынке, цены на котором они поднимут до астрономических цифр.

Министр финансов считает, что опасность представляет лишь принятие мер, способных помешать массе бумажных денег вызвать неотвратимый рост цен до того дня, когда будет обеспечена поставка эквивалента товаров по импорту или собственного производства. Я же полагаю, что угроза состоит во влиянии, без ограничений и без контроля, излишка денежной массы на беспорядок в ценах, экономике и также — и я это докажу — в умах.

Г-н Плевен думает, что одновременно возможно и полезно заставить чиновников держать нетронутыми на счетах суммы, составляющие небольшую часть денег, зарабатываемых ими ежедневно своим трудом. Я тоже так думаю, но не согласен с ним, когда он объявляет бесполезным, несвоевременным и опасным применить подобные меры к стяжателям, замораживая на время часть их огромных авуаров, накопленных более или менее нечестным путем.

Из всего вышеизложенного я могу, к сожалению, сделать вывод, что практика ежедневных мелких укусов постепенно лишила выбранную правительством политику ее сути. Она неявно подменяется другой политикой, а правительство, по всей видимости, не отдает себе отчета в том, на какой путь оно встает.

Страна узнает заблуждения, к которым, увы, слишком долго прибегали и которые были характерны в прошлом для так называемой политики доверия. После займа нам было предложено провести переоценку золотого запаса в Банке Франции; нам предложили бюджет, в котором расходная часть в три с половиной раза превышает доходную, не проводя при этом никакого сокращения бюджета, никакой классификации статей по срочности их исполнения; была объявлена амнистия тем, кто с некоторым запозданием заявит о своих вкладах за рубежом; нам объявили о предусмотренных бесконечных займах; даже было принято решение о гарантированных правительством ежемесячных выплатах из бюджета, добавленных к этой серии мер, уже хорошо известной стране, которая требует чего-то нового! Все это двадцать раз предпринималось в довоенные годы с результатами, которые все хорошо знают. Недостаток смелости и воображения в области государственных финансов был наравне с ошибками в военной доктрине основной причиной поражения в 1940.

Политика доверия, то есть политика облегчения, имеет свое название — инфляция без обеспечения товарами и без принятия контрмер.

Только инфляция позволяет одновременно удовлетворить просьбы о повышении зарплат, скоординировать рост тарифов или цен (как на официальном, так и на черном рынке) и даже снизить налоги (значительное снижение предусмотрено в последнем законе о финансах), и все это не причиняя серьезного беспокойства тем, кто накопил и утаил значительные средства и на кого, по сути, сделана ставка в подписке на будущие займы; в то же время инфляция благоприятствует спекулянтам, которых постоянное и прочное повышение цен автоматически обогащает. (Я хорошо знаю, что никто не думает о создании для них благоприятных условий, я даже уверен, что есть искреннее желание их преследовать; но неужели никто не видит, что только они выигрывают и служат основной опорой политики слабости, к который мы, к несчастью, так привязаны?)

При такой системе один класс полностью приносится в жертву — класс простых людей с фиксированными доходами, патетические свидетельства этих потерь вы, несомненно, находите в своей ежедневной почте; но средний класс как раз тот, чьи протесты наименее слышны. Как показывает опыт, разорение толкает их в объятия фашизма. Эти отдаленные последствия никого не волнуют. На данный момент планируется немного успокоить пострадавших, предоставив им некоторое возмещение убытков, то есть дав и им тоже возможность участвовать в смягчении последствий инфляции.

Итак, я повторяю, распределять деньги всем, ни с кого их не взимая, это означает поддерживать мираж, мираж, который дает каждому право считать, что он будет жить так же хорошо и иметь столько же или больше доходов, чем до войны, в то время как разрушения, разграбление, износ материального и человеческого факторов превратили Францию в бедную страну, тогда как показатели национального производства упали до половины довоенного уровня.

Это решение удобно только на текущий момент. Гораздо легче дать номинальное удовлетворение, чем реальное, гораздо проще воспользоваться иллюзиями людей, требующих банкнот в тщетной надежде пойти, как и все, на черный рынок и купить там масла на свой избыток бумажных денег. Но, чем больше будет номинального удовлетворения нужд, тем меньше будет возможности дать реальное. Ведь чем больше инфляция способствует расцвету черного рынка, тем больше растут цены, и чем труднее распознать мираж «черного рынка для всех», тем больше увеличивается разница между незаконными ценами и фиксированными, и чем меньше на легальный рынок поступает товаров, тем больше упрочиваются привилегии богатых и ухудшается положение бедных.

Сколько времени сможет продолжаться эта игра и куда она приведет? Стоит ли напоминать, что ни одна из воюющих стран — ни Германия, ни СССР, ни Англия, ни Соединенные Штаты[126] — не посчитала возможным вести войну, применяя такую политику? Все, каков бы ни был их политический или социальный режим, пошли по диаметрально противоположному пути. Претендуем ли мы на то, что одна Франция может быть исключением?

Прошу вас не думать, мой генерал, что я вижу все в черном цвете. Стоит только открыть глаза, чтобы увидеть, как развивается процесс инфляции, который испытали столько стран после последней войны. Уже сейчас общее ощущение финансовой нестабильности вызывает повсюду новые требования повысить оклады и зарплаты. Правительство только что осуществило вторичное повышение окладов, за которым тут же последовала волна роста зарплат… и по-прежнему без обеспечения снабжения рынка. Оно предприняло без какой бы то ни было срочной надобности повышение тарифов S.N.C.F[127]. Потребовалось все мое влияние, чтобы убедить в необходимости ограничить подорожание проездных билетов для рабочих, но вот уже нам объявили о повышении тарифов метрополитена, а теперь требуют повышения цен на газ и электричество.

Было бы напрасным надеяться, что уровень цен вынесет такое давление. Равновесие уже неустойчиво. По роду своих обязанностей, которые вы мне доверили, мне приходится ежедневно сталкиваться с производителями. Я знаю предел, после которого они будут полностью деморализованы и поддадутся соблазнам черного рынка, и этот предел уже достигнут, если не превышен. Таким образом, цены на сельскохозяйственную продукцию, как и на промышленную, должны быть немедленно подняты. Но одно только сообщение об этом повышении снова вызовет претензии лиц, получающих зарплату, пенсии, пособия. Эта бесконечная гонка не остановится, если правительство, приняв смелые решения, не пользующиеся популярностью у общественного мнения, наконец не проявит свою решимость разорвать круг инфляции.

В силу своих обязанностей я также общаюсь с иностранными специалистами. За последние месяцы я часто встречался с английскими, американскими, швейцарскими и бельгийскими представителями деловых, экономических, финансовых кругов. Те из них, кто любит Францию, обеспокоены тем зрелищем, которое мы являем миру, и не понимают, почему мы не воспользуемся тем режимом, что царит во Франции, и престижем главы правительства для реализации мощной и даже революционной программы, которую мы обещали стране перед освобождением. К этим свидетельствам я не осмелюсь добавить те, что предоставляет нам черный денежный рынок нейтральных стран, где сравнение курсов бельгийского франка и французского не в пользу последнего, что дает даже французский черный рынок, возрождающийся после короткого замешательства и где курс золота достиг рекордной отметки, и даже на Бирже спекулятивная волна повышения курса напоминает о худших временах[128].

Я знаю, мой генерал, что можно без труда найти и развить возражения против политики, за которую я ратую: первым из этих замечаний, несомненно, было бы то, что данная политика вызовет критику и обвинения в адрес правительства. Я же, напротив, убежден, что страна будет признательна своему правительству за смелые решения; бельгийский опыт, хотя и имевший место в неблагоприятных политическом климате и экономических условиях и при чрезмерных ограничениях, показывает нам, что осуществивший его г-н Гютт пользуется практически единодушным одобрением и неоспоримым авторитетом у своих сограждан.

Таким образом, я знаю все возражения, которые можно мне высказать, но я также знаю, что контрпроекта не существует, и я все еще жду, что кто-нибудь представит таковой против моего на обсуждение правительства. Пока предлагаются только эмпирические способы без всякой предварительной проработки. Это средства политики, которую проводят плывя по течению, не имея иных целей, кроме преодоления препятствий по мере их появления, надеясь на лучшее и не задумываясь как и почему. Эта политика охотно приспосабливается ко всем рецептам. Иногда она берет здоровую пищу, но тогда, чтобы, так сказать, сделать ее удобоваримой, она заливает ее соусом, нейтрализующим и извращающим ее вкус.

Я опасаюсь, мой генерал, что, выступая в качестве арбитра, вы по вполне понятным причинам склоняетесь к тому, чтобы облегчить, если не допустить компромисс. Но есть области, где полумеры являются контрмерами, кто знает об этом лучше вас?

Что касается меня, то я испытываю чувство грусти и тревоги, поскольку не понимаю, почему для необходимого оздоровления во благо страны не принимаются те меры, которые можно было бы смягчать и посредством которых можно было бы одновременно и брать и давать.

Если касаться исключительно технического плана, то я убежден, что меры в денежной и финансовой областях, которые я предлагаю, представляют тот минимум, без которого нам не остановить инфляцию, иначе нас захватит ее гонка.

Нам необходимо остановить инфляцию, потому что мы уже находимся на той ее фазе, когда интервалы между каждым требованием повышения зарплат или цен угрожающе сокращаются, потому что среди рабочего класса, крестьян, промышленников уже появилось фатальное ожидание инфляции, я подразумеваю под этим заблаговременное принятие бесконечного обвала франка, принятие, которое толкает каждого готовиться к обесцениванию его (в делах, каждодневных расчетах и в требованиях), что еще ускоряет этот обвал.

Нам необходимо остановить инфляцию, потому что в итоге доверие к франку подорвано и с такими настроениями товар придерживается, а не пускается в оборот, это же содействует спекуляции на повышении цен для обеспечения своей прибыли и отталкивает от инвестиций, которые становятся непривлекательными из-за получения доходов в отдаленном будущем и обесценивания денег. Такие настроения поощряют производство и потребление предметов роскоши с использованием черного рынка, а не изготовление товаров, необходимых для жизни страны. Короче говоря, политика отказа от национальных интересов ведет к параличу важнейших отраслей и стимулирует нездоровую и аморальную деятельность, и это в стране, которая нуждается в полномасштабном производстве и которая может спастись, лишь пустив в ход все средства для победы в войне и возрождения.

Мы захвачены водоворотом; разница между моими оппонентами и мной заключается в том, что, вольно или невольно, они рассчитывают, что равновесие между ценами и зарплатами будет достигнуто более или менее автоматически, без чьего-либо вмешательства, то есть на чудо. К сожалению, в прошлом не было ни одного известного прецедента чуда такого рода. Следует четко заявить: выбор стоит между волевым решением остановить инфляцию и принятием бесконечной девальвации франка.

Существует также и политическая сторона проблемы.

Можем ли мы вести Францию по пути к величию, требовать от нее кровавых жертв и бесчисленных усилий и в то же время вести политику во избежание трудностей в финансовой и экономической областях, то есть в сферах, составляющих жизнь и ежедневные заботы каждого француза; политику, неизбежно благоприятствующую разбогатевшим в войну, спекулянтам, торгашам, ударяющую по большинству простых людей, что разрушает в глазах всей нации самые основные духовные ценности и развращает нравы?

Разве при помощи такой политики можно вернуть Францию к работе, восстановить ее производство, внедрить чувство справедливости, понимания и гармонии в экономическую и социальную жизнь страны? Разве сможем мы переделать Францию, щадя эгоистов, выскочек, корыстолюбцев, невольно опираясь на них, глумясь над теми, кто верил, что мы хотим создать настоящую и справедливую Республику?

Чтобы дать иной, чем у меня, ответ на эти вопросы, нужно проникнуться пессимизмом, которого я не разделяю. Говорят, что усталая Франция не вынесет жесткой политики, успев забыть печальный довоенный опыт. Я же не думаю, что она неспособна принять лечение, нацеленное на ее выздоровление. Ее самые молодые, самые здоровые силы требуют этого. Такие меры для получения единодушного одобрения народа должны сопровождаться смелыми реформами, которых ждет вся страна; эти реформы станут противовесом и компенсацией нынешних лишений. Не в надежде ли обойтись без таких глубоких реформ, обмануть чаяния масс и отвратить их от опасных требований, наши социальные консерваторы, известные еще с довоенных времен как самые отъявленные реакционеры, так легко допускают применение тщетных номинальных мер, о которых я говорил выше, и даже иногда толкают на них?

Однако Франция знает, что она больна и эйфория не поможет ей выздороветь. Она знает, что поднимется только после длительных, трудных и мучительных усилий. Она ждет, чтобы ее позвали их совершить. Я убеждаюсь в этом каждый раз, когда мне случается излагать свое мнение, которому я привержен. Я даже полагаю, что среди нас самые пылкие, самые лучшие, наибольшие сторонники де Голля разочарованы молчанием главы правительства по этому поводу.

Мой генерал, я взываю к вам, к вашей прозорливости, вашей несгибаемости, ко всему тому, во что верят в вас французы, примите меры общественного спасения. Я думаю о тех чувствах, что горели в вас в начале войны, когда вы делали последнее усилие, чтобы заставить предпринять те шаги, в которых вы были уверены, что только они спасут Родину. Если напоминаю об этом, то потому, что в душе и сознании я убежден, что страна уже прошла распутье, что больше нельзя медлить ни минуты и оставить того, кто ведет ее прямо к наихудшим раздорам, чтобы пойти за тем, кто поведет ее к гражданскому миру, труду и величию.

Я снимаю с себя ответственность за тяжелые решения, против которых я тщетно восставал; я не могу быть солидарным с мерами, которые считаю пагубными. Я прошу вас освободить меня; у меня больше нет желания оставаться в правительстве, где мое присутствие более не оправдано, поскольку мои настойчивые попытки не смогли убедить моих коллег и я бессилен избежать того, что расцениваю рядом серьезнейших ошибок. Я считаю себя отныне ушедшим в отставку после пятнадцати месяцев работы, в которой единственной моей поддержкой была моя гордость быть вашим соратником. Сегодня я осознаю, что не могу быть вам полезным в вашей миссии; очевидно, что правительство окончательно выбрало путь, противоречащий моему.

Примите, мой генерал, уверения в моем искреннем уважении и привязанности к вам.

Речь, произнесенная генералом де Голлем по случаю торжественного открытия Парижского университета 22 января 1945

Г-н ректор Парижской академии, г-н профессор Ле Бра и г-жа Декомбэ в волнующих выражениях описали роль, которую Парижский университет сыграл во французском Сопротивлении гнету врага, поднимая дух его борцов. Они показали, что эта защита морального духа нации людьми, которые были его гарантами, заложила основу спасения, тогда как предательство этого духа, если бы оно имело место, превратило бы поражение страны в ее окончательный разгром. Ведь если в самом страшном несчастье народ сохраняет надежду, для него еще ничего не потеряно, но его падение неминуемо, если он ее утратил.

Сейчас, когда враг изгнан и близится победа под канонаду орудий освобождения, среди которых есть и наши, чья перекличка звучит с запада до востока Европы, французская мысль возрождается, но не в части самосознания, которое она сохранила и в ужасе тьмы, но в части соприкосновения с деяниями и движениями эпохи, открывающей ей свет свободы. При том разброде в умах и душах, что стал глубинной причиной войны и не исчез с ее окончанием, открываются широкие перспективы для приложения усилий сознания, воли и чувств.

Такую роль должна сыграть французская мысль. Во-первых, она должна дать нации интеллектуальные, духовные, моральные и материальные ориентиры на пути к обновлению. Ей также надлежит вновь распространить на народы всей земли влияние того гуманного и вселенского начала, которое мы оказывали всегда, которое несет всем благо и которое, как мы убеждаемся, ничто не смогло заменить. Наконец, она должна содействовать решению огромной политической, социальной и моральной проблемы нашего времени, заключающейся в спасении и сохранении свободы в той жесткой и воинствующей организации, что механический прогресс навязывает обществу.

В этих усилиях тяжелый труд нашего достойного Парижского университета, уроки его преподавателей, работа его студентов займут первоочередное место. Несмотря на трудности, при которых Университет берется за свою новую и одновременно традиционную задачу, мне кажется, можно сказать, что его роль сегодня еще более завидна, чем когда бы то ни было. Ведь ничто не сравнится с величием долга, выполняемого во имя великого народа и в великую эпоху.

Постановление об учреждении комитетов предприятий от 22 февраля 1945

Временное правительство Французской Республики

Постановляет:

Статья Первая. — Комитеты предприятий будут учреждены на всех промышленных или торговых предприятиях независимо от их юридической формы, использующих наемный труд в одном или нескольких подразделениях не менее 100 человек.

В соответствии с решениями министра труда и министра промышленного производства или же других заинтересованных министров, создание комитетов предприятий может быть обязательным с полным или частичным выполнением функций, предусмотренных в статьях 2 и 3, приведенных ниже:

1. на предприятиях, насчитывающих менее 100 наемных работников;

2. в административных органах, объединениях свободных профессий, гражданских товариществах непромышленного и неторгового профиля, профсоюзах и ассоциациях любого рода.

В декретах Государственного совета будут определены публичные службы промышленного и торгового характера, включая службы, осуществляющие свою деятельность собственными средствами, даже монополизированные, в которых в обязательном порядке будут созданы комитеты предприятий и, в случае необходимости, оговорены особые условия состава и деятельности этих комитетов.

По решению министра труда и министра промышленного производства будут определены условия, в соответствии с которыми надомные работники будут считаться, во исполнение данного постановления, частью персонала предприятия.

Ст. 2. — Комитет предприятия сотрудничает с дирекцией в деле улучшения условий коллективного труда и жизни персонала, а также определяющих их правил, за исключением вопросов заработной платы.

Комитет предприятия обеспечивает или контролирует управление всеми социальными учреждениями, созданными на предприятиях в интересах наемных работников или их семей, или же участвует в самом управлении, вне зависимости от режима их финансирования в соответствии с условиями, определенными декретом Государственного совета…

Ст. 3. — В экономическом плане комитет предприятия осуществляет с правом совещательного голоса следующие функции:

а) изучает все предложения, подаваемые персоналом в целях увеличения производства и повышения производительности труда на предприятии и предлагает их к осуществлению. Он может выдавать рекомендации по общей организации работы на предприятии;

б) предлагает выделить работникам, принесшим предприятию пользу в результате их инициатив или предложений, любое вознаграждение, какое он посчитает заслуженным;

в) в обязательном порядке получает информацию по вопросам, касающимся организации, управления и общей жизнедеятельности предприятия. Руководитель предприятия обязан, не реже одного раза в год, предоставлять комплексный отчет о положении и деятельности предприятия, а также о планах на следующий хозяйственный год.

В случае, когда предприятие является акционерным обществом или, вне зависимости от юридической формы, имеет в течение длительного срока более 500 наемных работников, данный комитет также должен получать информацию о полученной прибыли и выдавать предложения по ее использованию.

На предприятиях, являющихся анонимными акционерными обществами, дирекция обязана передавать комитету, до представления на общем собрании акционеров, счета прибылей и убытков, годовой отчет и отчет бухгалтера-ревизора, а также прочие документы, предъявляемые на рассмотрение общему собранию акционеров.

Один из бухгалтеров-ревизоров обязательно должен избираться общим собранием акционеров по списку, составленному комитетом предприятия и включающему трех бухгалтеров-ревизоров, утвержденных апелляционным судом и входящих в организацию бухгалтеров-экспертов.

Комитет предприятия может или приглашать на собрание по вопросу изучения вышеуказанных документов разных бухгалтеров-ревизоров, или прибегать к помощи назначенного по его просьбе особого ревизора. Он получает их разъяснения по различным пунктам данного документа, а также по финансовому положению предприятия. Он может делать предложения, обязательно передаваемые общему собранию акционеров одновременно с отчетом административного совета.

Ст. 4. — Члены комитета предприятия должны хранить профессиональную тайну под страхом наказания, оговоренного в статье 378 уголовного кодекса, в части всех сведений конфиденциального характера, о которых им может стать известно при выполнении их обязанностей.

Ст. 5. — В комитет предприятия входит руководитель предприятия или его уполномоченный и представительство персонала, включающее:

при персонале от 100 до 500 наемных работников: 5 постоянных представителей, 3 заместителей представителей

от 501 до 1 000 наемн. раб.: 6 пост. пред., 4 зам. пред,

от 1001 до 2 000 наемн. раб.: 7 пост. пред., 5 зам. пред.

с выше 2 000 наемн. раб.: 8 пост. пред., 5 зам. пред.

Ст. 6. — Представители персонала избираются, с одной стороны, рабочими и служащими, с другой, инженерами, начальниками служб, мастерами или приравненными к ним, по спискам, составленным наиболее представительными профсоюзными организациями по каждой категории персонала…

Ст. 7. — В выборах могут участвовать наемные работники обоих полов, имеющие французское гражданство, которым исполнилось полных 18 лет, проработавшие на предприятии не менее двенадцати месяцев и не имевшие судимости по статьям 15 и 16 основного декрета от 2 февраля 1852…

Ст. 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14. — (…)

Ст. 15. — Комитет предприятия собирается не реже одного раза в месяц по инициативе руководителя предприятия или его уполномоченного. Он может также собираться на второе заседание по просьбе большинства его членов.

Повестка дня вырабатывается руководителем предприятия и секретарем и сообщается членам не позже чем за три дня до заседания. Если комитет собирается по просьбе большинства его членов, в повестку дня в обязательном порядке вносятся вопросы, на основании которых была принята просьба о созыве.

Решения принимаются большинством голосов…

Ст. с 17 по 26. — (…)

Париж 22 февраля 1945

Ш. де Голль

От имени временного правительства Французской Республики:

министр труда и социального обеспечения Александр Пароди.

Министр промышленного производства: Робер Лакост.

Министр национальной экономики: Пьер Мендес-Франс.

Отчет Рене Плевена, министра финансов, направленный генералу де Голлю

Париж, 24 февраля 1945

Операция по обмену денежных знаков может иметь три цели:

1. обеспечить изъятие в пользу государства поврежденных банкнот, а также банкнот, захваченных с собой врагом или экспортированных мошенническим путем за границу;

2. спровоцировать, проводя одновременно с обменом операцию по замораживанию денежной массы, резкое уменьшение денежных средств у потребителей и обеспечить таким образом снижение цен, ликвидацию черного рынка.

Две первых цели относятся к налоговой части. Я полностью уверен в их достижении в результате обмена.

Третья цель относится к денежной и экономической сфере. Я всегда доказывал правительству, что в этом плане обмен дензнаков был бы безрезультатен, что черному рынку можно противодействовать только следующими методами:

— системой нормирования, достаточной для обеспечения минимального прожиточного уровня населения;

— ростом производства и возобновлением импорта.

Бельгийский опыт показывает правильность такой позиции.

В качестве доказательств мне достаточно совершенно точных сведений, недавно доставленных из Бельгии агентом, которого министр снабжения направил туда для более тщательного изучения этого аспекта бельгийского опыта. Заключения категорические: ограничение хождения дензнаков у потребителей никак не повлияло на исчезновение черного рынка и не вызвало никакого снижения цен. Наоборот, во многих случаях цены на черном рынке выросли по сравнению с периодом до обмена.

При таких условиях я еще более противлюсь операции, требующей замораживания. Не только потому, что это никак не повлияет на цены, но и потому, что подобный опыт означает для Франции огромный финансовый риск. Казна может нести расходы на войну и восстановление и одновременно бороться с инфляцией только при постоянном обращении к населению подписываться на краткосрочный заем на казначейские ценные бумаги. Замораживание разрушит этот хрупкий механизм, распространится на банковские счета, на вклады в сберегательные кассы, на погашение выплат по казначейским бонам. Я не возьму на себя ответственность вовлечь правительство в эту авантюру.

Факты.

А. Имеющееся количество новых банкнот.

Комиссариат в Алжире разместил в мае и июле 1944 следующие заказы на банкноты:

в Соединенных Штатах — 25 миллиардов в банкнотах по 5 000 франков

250 миллиардов в банкнотах по 1 000 франков

75 миллиардов в банкнотах по 500 франков

80 миллиардов в банкнотах по 100 франков

в Великобритании — 50 миллиардов в банкнотах по 5 000 франков

300 миллиардов в банкнотах по 1 000 франков

итого 780 миллиардов.

Из Парижа в начале октября 1944 г-н Леперк передал в Англию заказ на 50 миллиардов в банкнотах по 5 000 франков.

15 ноября, в то время, когда я при известных обстоятельствах заменил г-на Леперка, было получено только 80 миллиардов в банкнотах по 1 000 франков из Соединенных Штатов.

В тот самый момент, когда я прибыл на улицу Риволи, Банк Франции уведомил министерство, что известны многочисленные случаи фальсификации «дополнительных» банкнот достоинством в 50 франков американского производства и их легкой реализации. Банкноты в 1 000 франков и в 5 000 франков, заказанные из Алжира, также американского производства, тоже, по всей видимости, могут быть быстро и легко подделаны, что тем более опасно, поскольку это банкноты более высокого достоинства. 23 ноября я принял решение из предосторожности разместить дополнительные заказы:

— в Лондоне — на 75 миллиардов в банкнотах по 500 франков

— в Нью-Йорке — на 7,5 миллиардов в банкнотах по 50 франков.

В тот же день я направил в Лондон и в Соединенные Штаты опытных сотрудников для ускорения изготовления и отправки заказов. Один из них, адмирал Фенар, отбыл в Соединенные Штаты 25 ноября самолетом и обеспечил отправку 2 декабря крейсера в Америку для погрузки приготовленных ящиков. Его действия были настолько успешны, что в настоящий момент все банкноты достоинством в 100 франков и выше уже либо поставлены, либо находятся в состоянии отправки.

В Англии в итоге не потребовалось вмешательства специального агента. Финансовый атташе договорился о начале отправки с 23 декабря 350 миллиардов сверх заказанных. За изготовлением и отправкой дополнительного заказа активно следит специальный представитель Банка Франции, направленный в Лондон.

Большие трудности возникли в Шербуре, где специально направленная Банком Франции бригада в течение двенадцати дней не допускалась до разгрузки корабля, имеющего на борту значительное количество банкнот.

Как бы то ни было, к 1 марта ситуация, за исключением возможных задержек в разгрузке кораблей, находящихся сейчас в пути, в лучшем случае будет следующей:

банкноты по 5 000 франков английского производства — 50 миллиардов

по 1 000 франков — 300 миллиардов

по 500 франков —

по 100 американского производства — 60 миллиардов

итого: 410 миллиардов, которые будут поставлены в Париж, их распределение по всей территории страны займет три — четыре недели, при условии, что в полное распоряжение Банка Франции будет предоставлено 50 дополнительных грузовиков. К этой цифре следует прибавить 7 миллиардов банкнот по 300 франков, часть эмиссии Банка Франции, до сих пор не использованной.

Подсчеты следующие:

437 миллиардов к 15 марта,

507–1 апреля,

517–15 апреля,

527–1 мая,

537–15 мая,

547–1 июня,

577–15 июня,

597–1 июля,

607–15 июля,

эта цифра достигнет — 649 — только 15 августа.

Банк Франции не в состоянии обеспечить наличие банкнот нового образца для обменных операций. Их изготовлению мешают трудности с обеспечением сырьем и топливом; это очень тонкое производство с довольно медленным технологическим процессом, тогда как большие количества банкнот, необходимые для обновления денежного оборота, требуют широкомасштабного производства с ускоренными темпами. Банк Франции должен обеспечивать крайне возросший денежный оборот, что занимает большую часть производственных мощностей. Однако он в состоянии постепенно пустить в обращение через короткое время после обмена достаточное количество новых купюр в 5 000 и в 100 франков. Но полная замена американских или английских купюр банкнотами Банка Франции, по всей видимости, потребует два года.

Качество банкнот, изготавливаемых в Соединенных Штатах, очень среднее, и существует большой риск подделки, как случилось с дополнительными банкнотами того же происхождения, которые союзнические армии пустили в обращение с момента их высадки и затем были вынуждены изъять из оборота в связи с появлением фальшивок.

Используется бумага того же типа, какой можно найти в продаже, без всяких водяных знаков. Цвета могут быть легко выделены при фотографировании и воспроизведены самыми простыми методами литографии. Наконец, все купюры, вне зависимости от их достоинства, имеют одинаковый размер.

Что касается банкнот английского происхождения, хотя их внешний вид лучше, они имеют те же серьезные недостатки.

Профессор Саннье, директор службы криминалистического учета, сообщил после проведения опытов, что все эти купюры очень легко подделать.

Такое положение нас крайне беспокоит. В стране, привыкшей к денежным знакам качественного производства и хорошо защищенным, можно опасаться, что население с трудом будет доверять купюрам с неважным внешним видом и совсем перестанет им доверять при первых же слухах о подделках.

Если банкноты будут подделываться только злоумышленниками, работающими во Франции с ограниченными средствами, то паники можно будет избежать за счет приема фальшивых банкнот государственными кассами. Потери при этом вряд ли превысят миллиард, что можно допустить в качестве компенсации за спокойствие населения.

Но попытки фальсификации могут предприниматься и в других странах, даже их правительствами, которые воспользуются массовой эмиссией как средством подрыва франка и нарушения общественного порядка во Франции.

Б. Оценка количества банкнот, необходимых на период обмена.

В обороте сейчас находится следующее количество подлежащих обмену банкнот:

1. банкноты Банка Франции:

в купюрах по 5 000 франков — 75 миллиардов

1 000–306 миллиардов

500–78 миллиардов

100–86 миллиардов

2. дополнительные банкноты производства союзников…

— 10 миллиардов

3. оборот увеличится в течение ближайшего месяца на количество банкнот, выпущенных в Эльзасе и Лотарингии взамен марок… — 15 миллиардов

Итого: 570 миллиардов

В Бельгии доля банкнот, не представленных к обмену, составила 10 % от общего количества в обращении.

Во Франции опыт показал, что потери в банкнотах старых выпусков всегда небольшие (примерно 1 %). Вопреки общему убеждению, немцы, очевидно, не увезли с собой крупные денежные суммы. С учетом того, что нелегальные дельцы воздержатся от обмена денежных знаков, по осторожным оценкам доля непредъявленных банкнот может составить 6 % от объема обмена, то есть — 35 миллиардов

Таким образом, остается к обмену — 535 миллиардов

То есть, практически, если мы хотим обойтись без замораживания счетов, та сумма, на которую мы будем располагать банкнотами к 14 мая.

Но общая сумма средств на счетах в банках, сберегательных кассах и почтовых счетах достигает 430 миллиардов. Если операция приведет к изъятию средств даже на небольшую сумму, то потребуется заморозить счета в сберегательных кассах, то есть установить мораторий (отсрочку платежей), и тогда надо будет заблокировать все банковские операции, кроме перечислений на счета или оплат по кроссированным чекам.

Наконец, не следует забывать, что перевес расходной части бюджета над доходной требует продления или нового размещения казначейских бон каждый месяц.

Малейшая задержка в продлении обязательств или новой подписке повлечет за собой эмиссии банкнот Банком Франции под угрозой моратория на выплаты по казначейским обязательствам или на расходы по бюджету. Можно, конечно, перейти исключительно на безналичный расчет, но во Франции только от 1,5 до 2 миллионов человек имеют счета, а для населения прекращение наличных выплат будет равно мораторию и подорвет доверие общества к государственной кредитной системе.

Тем более необходимо с осторожностью подойти к этому вопросу, поскольку операция обмена банкнот должна обязательно проводиться одновременно с обменом (или штемпелеванием) казначейских бон.

Действительно, казначейские боны представляют, как и банкноты, возможности оплаты анонимно и на предъявителя. Если же проводить обмен банкнот без перерегистрации или обмена казначейских бон, то таким образом будет дана возможность остаться в тени владельцам банкнот, которые путем временных инвестиций в боны избегут тех мер, на которые делался расчет.

Так, как бы ни была необходима операция по бонам, она несет в себе потенциальную угрозу подрыва общественного доверия и некоторого охлаждения к этому виду вложений. Таким образом, вероятно, потребуется иметь в запасе банкноты для погашения бон в случае требований по указанным причинам.

В связи со всем вышеизложенным необходимо будет предусмотреть гарантийный резерв как минимум в 100 миллиардов, который может быть еще увеличен, если не будет точно определено распределение денежных знаков на территории страны.

С учетом этих трудностей возможны два решения:

— первое на случай, если из-за нехватки времени будет решено любым образом провести операцию обмена до выборов, не ожидая наступления наиболее благоприятного в техническом плане периода (начало апреля);

— второе на случай, если будет возможность дождаться осуществления этих технических условий (начало июня).

А. Срочная операция.

Операция, планируемая на начало апреля, состоит в выдаче наличными 5 000 франков на взрослого человека, 2 000 франков на несовершеннолетнего и необходимых сумм для выплаты зарплат.

Снятие наличных денег со счетов вкладов и счетов в сберегательных кассах должно быть временно приостановлено, но перечисление на счета должно осуществляться свободно.

Казначейские боны, срок которых истекает, не могут быть оплачены наличными, но только путем перечисления.

При этом общая стоимость банкнот, необходимых на первый месяц, следующая:

164 миллиарда =

обмен по 5 000 франков 28 миллионам взрослых +

обмен по 2 000 франков 12 миллионам несовершеннолетних.

15 миллиардов = обмен сумм, необходимых для выплаты зарплат

10 миллиардов = обмен сумм военным (французам и союзникам)

40 миллиардов = гарантийный резерв 20%

35 миллиардов = обмен в государственных фондах и государственных расходов, оплачиваемых наличными итого:

264 миллиарда

Итак, остается:

535–189= 346 миллиардов долга вкладчикам.

С другой стороны, может остаться:

517–264 = 253 миллиарда банкнот

(плюс запас в 40 миллиардов).

Таким образом, в основном размораживание можно будет осуществить примерно через месяц. Размораживание суммы, соответствующей сумме первого обмена, то есть менее 194 миллиардов, оставит в распоряжении государства около сотни миллиардов, что позволит сделать выплаты по статье государственных расходов в течение последующих месяцев.

Размораживание, впрочем, могло бы соответствовать значительно большей сумме, чем сумма первого обмена, но его срок невозможно указать заранее.

Само собой разумеется, что все расчеты, на которых основана подобная операция, чисто арифметические, тогда как мы имеем дело с действием психологического фактора, результаты которого практически невозможно измерить, но легко предугадать.

С того момента, как население столкнется с мерами по частичному мораторию, оно немедленно спровоцирует введение полного моратория.

Трудности с обменом банкнот, выплатами по бонам, со снятием средств с вкладов в банках и сберегательных кассах будут следовать одна за другой, будут введены ограничения на денежном рынке, на рынке ценных бумаг, вероятно, будет необходимо закрыть Биржу.

Соответственно, будут поставлены под угрозу не только имеющиеся средства на выплаты по казначейским краткосрочным обязательствам, но и положение всех государственных фондов, при этом невозможно предугадать, когда положение восстановится. Когда биржа закрывается, вновь открыть ее очень сложно: в Брюсселе биржа так и не была открыта после освобождения; сделки через государственные фонды ведутся с огромным разбросом курса, естественно, не может быть и речи ни о каких займах.

Итак, операция по обмену банкнот, проведенная в спешке, с желанием не прибегать к замораживанию, что считается опасным, но без сбора достаточных средств, втянула бы страну в финансовую авантюру с неприятными последствиями в тот момент, когда казне требуются огромные средства на ведение войны и восстановление.

В экономической области такая операция грозила бы созданием трудностей со снабжением с учетом того, что запасы продовольствия еще крайне малы и на данный момент изменений не ожидается, как ввиду отсутствия поставок союзников, так и неблагоприятного для транспортировок времени года.

Возобновление промышленного производства, на которое можно будет рассчитывать через несколько недель, может даже остановиться, если предприятия столкнутся с трудностями по кредитованию, что вызовет дезорганизацию в денежной и финансовой сфере.

Наконец, политическая обстановка будет несомненно неблагоприятной накануне выборов для проведения такой неординарной акции, вызывающей тревогу у большинства французов в связи с тем, что она скажется на оплате бон и вкладах в сберегательных кассах.

Б. Операция, выполняемая после осуществления всех технических условий.

Если для осуществления операции по обмену денежных знаков дождаться, когда в наличии будут все банкноты, необходимые для удовлетворения спроса, то есть служить, в принципе, держателем банкнот в открытых отделениях банков, то ситуация будет в корне иной.

Тот факт, что выплаты осуществляются без ограничений, означает, что не будет вызвана паника, как не будет повышенного спроса на банкноты. Можно даже допустить, что большое число обладателей значительных сумм наличными не потребуют материального обмена в банкнотах нового образца и охотно переведут на счета или в боны часть своих авуаров, как только они перестанут беспокоиться о возможности получить выплаты.

В этих условиях операция в глазах населения будет достаточно простой. Это будет обмен банкнот из расчета один к одному и без замораживания счетов. Счета будут свободны как в части доступа к старым авуарам, так и к средствам, полученным после обмена банкнот. То же относится к подписке на боны до или после операции обмена. Влияние поименной переписи банкнот и бон на общественное доверие или крестьянский менталитет будет тем самым смягчено.

Можно было бы возразить, что для осуществления такой операции нужно подождать до июня. Однако, вне всякого сомнения, невозможно долее держать население в полном неведении относительно финансовых проектов правительства. Кроме того, обсуждение бюджета не может завершиться, пока министр финансов не изложит свою политику.

Но с некоторыми предосторожностями можно сделать сообщение к концу обсуждения закона о финансах к 20 марта.

Заявление с изложением истинных причин денежной операции, тех, что помешали осуществить ее до настоящего времени, и тех, по которым рекомендуется подождать с ней еще, несомненно вызовет еще больше беспокойства. По этому поводу следовало бы сообщить, что операция не будет проводиться по бельгийскому образцу, что она не нацелена на дефляцию, что с ее помощью будет сделана попытка санации денежного обращения и снятия беспокойства по поводу последствий изъятия средств немцами. Наконец, стоило бы указать, что с налоговой точки зрения она является частью более широкого плана, направленного на равномерное распределение расходов военного времени в зависимости от достатка. Таким образом, страхи обладателей банкнот уменьшатся.

Правительство объявит, что финансовый план, подготовленный в общих чертах, будут передан на рассмотрение Ассамблеи к началу открытия ее заседаний в июне.

Одновременно для демонстрации в действии принятого на, тот момент решения можно будет немедленно приступить к изъятию банкнот по 5 000 франков при те же условиях, что недавно применялись в Англии в ходе изъятия крупных купюр. Следует разъяснить, что эти меры принимаются в срочном порядке в связи с тем, что есть сильные опасения относительно именно этих купюр, захваченных с собой немцами. Можно также будет сообщить, что еще не выработаны точные условия проведения этой операции, что позволит продлить период ожидания, не вызывая недоверия к бумажным деньгам или бонам.

В заключение я официально заявляю, что необходимо прибегнуть ко второму решению; это мнение полностью разделяет управляющий Банком Франции.

Итак, я предлагаю главе правительства:

1. Принять решение о проведении операции по обмену банкнот и казначейских бон в начале июня, из расчета один к одному и без замораживания счетов.

2. Принять все меры к тому, чтобы операция могла быть проведена в спешном порядке в начале апреля, невзирая на связанные с ней сложности. В случае, если этого потребуют обстоятельства и, в частности, если заявления по поводу финансовой политики правительства вызовут большие волнения в обществе, предполагается:

3. Созвать всех крупных руководителей группировок Консультативной ассамблеи и просить их не вести обсуждений финансовых вопросов вне ее во избежание потрясений в обществе. Глава правительства мог бы также напомнить им о необходимости соблюдать жесткую дисциплину в ходе предвыборной кампании, чтобы не выносить на обсуждение партий вопрос, который должен быть разрешен при полном национальном единодушии.

Речь, произнесенная генералом де Голлем на Консультативной ассамблее 2 марта 1945

Прошло уже шесть месяцев, как Париж освобожден от врага, четыре — как освобождены районы севера, востока и центра Франции, три — с тех пор, как взят Мец, двадцать восемь дней — как наше знамя развевается снова над всем Эльзасом. На клочках земли еще остаются очаги немецкого сопротивления. Думая о крупнейших событиях, происшедших за короткое время с зари нашего освобождения, мы можем сказать с некоторым удивлением, как Гамлет Шекспира в первые утренние часы: «День так молод!» Туман только начал развеиваться, и мы понемногу начинаем видеть, каково же реальное положение вещей, какое нам оставил страшный прилив, и какие усилия нам предстоит сделать по восстановлению и обновлению французской нации после стольких лет.

Было бы напрасно подводить итог тому, что было сделано за эти несколько недель, столь наполненных и борьбой, и надеждами. Тщетно было бы и говорить о трудных условиях, в которых приходится принимать решения. В политической области система, основанная на приятии поражения, внезапно рухнула, и при этом оказалось невозможным ни восстановить прежний режим в полном объеме со всеми его органами и работающими в них людьми, ни создать законную высшую власть посредством всеобщего избирательного права. В административном плане ведется работа людьми волевыми, преданными, компетентными, но по-прежнему царят методы и приемы, отрицательно себя проявившие в прошлом, включая и их использование в псевдореформах режима Виши. Коме того, деятельности служб мешает опустошение рядов сотрудников врагом или его приспешниками, последствия проведения необходимой чистки, долгое отсутствие связи, а также противодействие определенных сил работе ответственных представителей власти. С экономической точки зрения, ущерб, нанесенный крупным центрам и жизненным артериям страны, разрушение трех четвертей транспортных средств и передача на военные нужды двух третей оставшихся, практически полное отсутствие импорта, уничтожение запасов — все это ограничивает и мешает деятельности большого числа предприятий, вызывает полную безработицу 400 000 человек и частичную для 1 200 000 трудящихся, исключительно осложняет снабжение крупных городов, задерживает восстановление сельскохозяйственного производства. Эта ситуация несет большинству французов дополнительные страдания, помимо тех, что им пришлось пережить за четыре года нашего национального несчастья, и тревожные мысли о двух с половиной миллионах наших близких, что враг удерживает в плену.

Эти препятствия, вставшие перед нацией и государственными властями, могли явиться неожиданностью только для тех, кто не привык думать. Было просто предвидеть, с какими трудностями придется сразиться Франции по мере ее освобождения. Мы же, уверенные, что наш долг перед страной заключается в том, чтобы выявить все трудности, что предстоит преодолеть, а не убаюкивать народ иллюзиями, никогда не давали понять, что изгнание врага с нашей земли сразу приведет к окончанию военных действий и мы немедленно восстановим по всей Франции в полном объеме постоянное обращение продукции, являющееся основой активной экономики и регулярного снабжения. Мы никогда не претендовали на обладание высшим секретом, который поможет стране производить и питаться как положено все то время, пока в ней остается только треть необходимого для промышленности угля, не говоря уже об отоплении, пока ее месторождения железной руды находятся на передовой военных действий, практически недоступной для других составов, кроме военных, пока нет никакого снабжения хлопком, шерстью, каучуком, медью, серой, бензином, пока в ее закромах только две трети зерна от необходимого количества, а в стойлах находится поголовье скота, общий вес которого не достигает и половины того, что требуется для обеспечения нормального питания, пока на ходу лишь ничтожно малое число локомотивов и вагонов и лишь треть грузовиков от того количества, какое использовалось раньше, а то, что осталось, достигло последней степени износа.

Мы никогда не утверждали, что наши американские и британские союзники, у которых в руках почти все запасы сырья, готовой продукции и транспортных судов, но вся совокупность производства, системы распределения, потоков снабжения ориентирована на обеспечение других целей, помимо организации ускоренной помощи Франции, через несколько недель скоординируют свои стратегические планы с реальностью упорного сопротивления немцев, поймут, что победа без нас невозможна, в соответствии с этим изменят методы ведения войны и начнут отправлять нам крупные поставки всего необходимого для нашего снабжения.

Но в дни освобождения, как и в дни несчастья, мы никогда не сомневались во Франции. Наша работа и наша власть опирались на ее здравый смысл и ее пылкий дух. А волнующее доверие, оказанное нам всем народом, мы положили в основу, как он этого и хотел, цементирующую на время общенациональное единство. В тот же день, когда я прибыл в Париж — 25 августа 1944, — мне было передано сообщение от представителя маршала Петена, у которого были все полномочия, в соответствии с письменным приказом от 11 августа, вести со мной переговоры по поиску «решения, которое помогло бы избежать гражданской войны». Я вежливо отказал посланцу. И где же гражданская война?

На первом этапе нашей деятельности правительство уделяло внимание основным направлениям работы, при этом приоритет отдавался ведению войны, несмотря на разруху и усталость страны. Мы в значительной степени восстановили мосты, железные дороги, пути сообщения, освобожденные от врага порты, эксплуатацию угольных шахт. Имея в своем распоряжении малую толику угля, электроэнергии, сырья, транспортных средств, мы даже в суровые дни зимы смогли содействовать производству вооружения и экипировки для наших войск. Вспоминая то замечательное мужество, с каким население перенесло холод в своих домах, нехватку одежды и обуви, жесточайшие ограничения в использовании газа и света, каждый может негромко с гордостью сказать себе, что свои лишения он внес как прямой вклад в дело победы. Мы предприняли энергичные усилия, продолжая войну, для роста и реорганизации наших сухопутных, морских и воздушных сил, которые сейчас насчитывают свыше 1 200 000 человек с учетом войск по всей империи.

Кроме того, как только завершится призыв 1943, мы приступим к набору призывников 1940, 1941, 1942 годов.

Да, не все наши части находятся на передовой в связи с недостатком вооружения, но правительство не может бросить новобранцев против «тигров», «пантер» и самоходных орудий, не снабдив всеми необходимыми средствами борьбы против них. С другой стороны, наши союзники недавно согласились предоставить нам часть требуемого вооружения, первые поставки которого уже начались, а с другой стороны, мы уже сами производим винтовки, ручные пулеметы, минометы, военные грузовики, истребители, легкие бомбардировщики и транспортные самолеты. Мы сами ремонтируем наши корабли. Если мы не можем обеспечить себя сейчас артиллерией и бронетанковой техникой, то только потому, что это производство требует много времени. Однако, и я могу об этом заявить, в сентябре наши заводы начнут выпускать новые французские танки и мы скоро наладим выпуск бронеавтомобилей. Несмотря на все препятствия, мы будем продолжать набор, обучение, формирование, вооружение частей до тех пор, пока не сможем дать Франции великую армию, которая ей нужна.

Между тем мы сохранили и, я думаю, упрочили внутренний и внешний кредит государства, обеспечили справедливое доверие страны к своей валюте, над чем, я хочу это подчеркнуть, мы будем продолжать работать. Г-н министр финансов в свое время сообщит вам о новых мерах, которые он планирует предпринять в этом направлении. Мы провели активные переговоры с нашими американскими союзниками по заключению договоров о взаимной помощи, которые были подписаны позавчера и в рамках которых мы надеемся в самое ближайшее время получить сырье и продовольствие на сумму свыше двух с половиной миллиардов долларов, что позволит реально приступить к возобновлению деятельности основных отраслей промышленности. Следует отметить, что поставка грузов уже началась.

Наконец, мы восстановили работу администрации на региональном и департаментском уровне и учредили в коммунах временные муниципалитеты. Поскольку мы взяли на себя такие обязательства, мы вернули стране все свободы, которых она так долго была лишена. Вновь осуществляются на практике свобода личности, свобода мнений, свобода печати, свобода профсоюзов, свобода собраний и ассоциаций, без всяких ограничений, кроме тех, что накладывает состояние войны. Мы возвращаем возможность избирателям и избирательницам вскоре выбрать тех, кого они считают достойным, в муниципальные и генеральные советы.

Мы никоим образом не претендуем на то, что все выполненное нами в условиях, о которых знает каждый француз, было безукоризненно. Среди критических замечаний, в которых прорывается неудовлетворенность происходящим, иногда не без задней мысли, многие преувеличены и, следовательно, как говорил Талейран, не берутся в расчет. Но многие полностью или частично имеют под собой основания. И я хочу добавить, что и сам могу сделать ряд оговорок. Правда, что власть на местах устанавливалась с задержками и с перебоями. Правда, что правосудие не всегда работало быстро. Правда, что повсюду случались беспорядки. Правда, что распределение угля и сырья оставляло желать лучшего. Правда, что подчас вагоны использовались не должным образом, что грузовики ездили порожняком, что продовольствие уходило не по назначению. Правда, что предстоит изменить и упростить работу многих центральных и местных служб. Правда, что у наших газет нет столько бумаги, сколько нам бы хотелось. Правительство, в задачу которого входит исправление ошибок, устранение недочетов, восполнение нехваток, первым узнает о том, чего не хватает по сравнению с тем, что должно быть. Но оно утверждает, что долгом каждого из нас является проявление самодисциплины как на словах, так и на деле. Оно объявляет пагубным любое явное или тайное использование недовольства. Ведь для ведения борьбы и обновления страна нуждается не в обстановке сомнений, упреков и горечи, но в атмосфере оптимизма, доверия и самопожертвования, которую она поддерживает всеми силами своей души.

Действительно, те события, которые чуть было не погубили Францию, ярко высветили абсолютную необходимость национального обновления. Стало не только очевидно, что возврат к ситуации, в какой нас застало поражение, был бы равносилен гибели при первой же возможности, но выявилось и то, что в бурлящем и жестоком мире, образ которого после победы уже обрисовывается, наше нынешнее состояние и то, к какому мы стремимся для нашего блага и для блага других, долго не продержится, если мы еще раз в истории нашей страны не предпримем шаги к величию.

Для этого, я повторяю еще раз, основным условием является широкомасштабное экономическое и социальное обновление. Нам досталась Франция такой, какая она есть, со всеми ее известными ресурсами метрополии и империи, со всеми способностями ее народа, среди мира, идущего к прогрессу, и мы говорим, что три кита, на которых она может и должна построить свое новое благополучие, это — более широкое и рациональное производство, организованное на доверии и сотрудничествах тех, кто на различных постах вносит свой вклад в общую деятельность, и, наконец, работа государства, которое, стараясь не подавлять инициативу, конкуренцию и получение честных прибылей, но держа в своих руках все рычаги власти, является единственным органом, какой может объединить отдельные направления деятельности в единое целое, из которого извлекает пользу все национальное сообщество и которое интегрируется в общий процесс экономического развития мира.

Более широкое и рациональное производство? Да, конечно! Ведь хорошо известно, что мы не полностью используем все обширные ресурсы метрополии и империи. Такая страна, как наша, обладающая на востоке, западе и в центре своей территории самыми богатыми в Европе месторождениями железной руды, исключая Россию, реки которой обладают огромным потенциалом электроэнергии, имеющая мало угля, могла бы, однако, после 1919, и должна обеспечить себя дополнительными источниками — ведь шахты Саарского бассейна были признаны ее собственностью по Версальскому договору, а шахты Рура по справедливости поставляли ей уголь двадцать пять лет назад и скоро будут поставлять еще, — эта страна, говорю я, имеет все, чтобы развить мощную металлургическую промышленность, дающую локомотивы, вагоны, рельсы, корабли, самолеты, машины, инструменты, вооружение, строительные конструкции и обеспечивающую деятельность химических и механических предприятий. Наше сельскохозяйственное производство на землях, в целом, богатых и разнообразных может удвоиться за счет использования соответствующих орудий, селекции культур и скота, укрупнения наделов, повышения урожайности, распределения воды и электроэнергии, улучшения условий жилья и хозяйственных построек. В нашей Северной Африке можно также дать толчок развитию сельского хозяйства за счет ирригации, использования тракторов и удобрений, есть и перспективы для индустриализации. В нашей Западной и Центральной Африке, нашем Индокитае, на Мадагаскаре, Антильских островах, в Гайана уже были проведены значительные работы, но столько же еще предстоит сделать, и для этого требуется творческий энтузиазм Франции.

Может показаться удивительным, что правительство практически парализованной страны, ведущей жесткую борьбу и соблюдающую экономию во всем, чтобы дать возможность оставшимся у нас заводам начать производство, чтобы поддержать хотя бы на нынешнем низком уровне сельское хозяйство, строит такие обширные планы развития и процветания. Может показаться преждевременным, что мы в разгар войны предприняли, например, в Тунисе широкую программу распределения земель и их окультуривания. Но поскольку речь идет о Франции, каково бы ни было ее теперешнее положение, она стоит того, чтобы проявить мудрость и смотреть далеко вперед и целить высоко. У нас есть крепкие руки, умные головы, пылкие сердца, и в нашем распоряжении обширные богатства, которые мы должны извлечь из земли. Для этого требуется упорный труд, много времени и инициативы. Но в конце нас ждет могущество, которое не только никого не раздавит, но, наоборот, принесет пользу всем нам подобным. О, хорошо бы это могущество стало великой целью нации!

Как же осуществить такое усилие всего французского общества, если не призвать всех тех, кто должен в нем участвовать, вложить весь свой интеллект, всю изобретательность, всю ответственность? Осознавая, до какой степени техническая и социальная эволюция повысила значимость французского рабочего класса, видя роль, какую его патриотизм, мудрость и мужество сыграли в сопротивлении страны врагу, играют сейчас в восстановлении в ней порядка и сыграют завтра в ее обновлении, мы утверждаем, что было бы справедливо и во благо объединить усилия ума, сердца и рук в деле управления, организации и совершенствования предприятий всех тех, кто на них трудится. Впрочем, трудящиеся хорошо знают, что мы оказали бы им плохую услугу, если бы дали им понять, что им бесполезно развиваться, повышать свои способности, и тем самым поставили бы под сомнение их полезность в деле, в каком они участвуют. Никто не оспаривает необходимость уважать права и власть дирекции, без которой дело не пойдет. Но давайте же дадим место сотрудничеству во благо общего дела!

Мы избрали этот путь, создав комитеты предприятий, условия работы которых, несомненно, покажутся неудовлетворительными всем и каждому, но высокую значимость для экономики которых нельзя оспаривать в плане социальном. В этих же целях мы создаем профессиональные бюро, в которые входят делегаты от всех профессиональных категорий под председательством представителя государственной власти, по мере ликвидации организационных комитетов. Наконец, правительство находится на стадии учреждения нового Государственного экономического совета, в котором компетентные представители всех, кто содействует деловой активности страны, смогут внести свой вклад в дело развития экономики. Мы полагаем, что такой порядок достойного и искреннего сотрудничества на всех ступенях производства может, в социальном плане, стать базой для восстановления Франции.

Но если мы хотим сделать так, чтобы для нашего народа индивидуальная ценность, свобода, дух соревнования оставались в основе деятельности и даже находили условия для дальнейшего развития, если мы обещаем понемногу снимать в нужный момент ограничения, накладывать которые государство заставляет война, короче, если мы не представляем себе французскую экономику завтрашнего дня без сектора «свободных предпринимателей», как можно более обширного, то мы должны заявить, что государство должно держать в своих руках все рычаги управления. Да, отныне роль государства состоит в том, чтобы самому эксплуатировать крупные источники энергии: уголь, электричество, нефть, а также основные средства транспорта, железнодорожного, морского, воздушного, и средства связи, от которых зависят все остальные отрасли. Оно должно само вывести главнейшую отрасль промышленности — металлургическую — на необходимый уровень. Оно само должно распоряжаться кредитами с тем, чтобы использовать национальные сбережения для обеспечения капиталовложений, требуемых для развития страны, и помешать группировкам по частным интересам действовать вопреки всеобщему интересу. В настоящий момент, впрочем, уголь, электроэнергия, железо, поезда, кредиты направляются только туда, куда укажет государство, и на тех условиях, какие оно само определило. Оно само напрямую руководит деятельностью угольных шахт, транспорта, средств связи. Но своевременный выбор момента и условий передачи предприятий или их национализации зависит от подготовки и средств. Ничто не было бы столь пагубным для самих реформ и разорительным для нации, чем заявить, особенно в этой сфере, об изменениях на бумаге, не будучи в состоянии осуществить их на деле. Соответственно, законно выбранная государственная власть решит, закрепить ли окончательно или же изменить временные распоряжения, уже принятые нами, и те, что мы еще реализуем до ее созыва.

Эта руководящая роль, которую налагают на государство общее развитие и необходимость возрождения, влечет за собой множество изменений в политической и административной сферах. Но до того времени, когда законная верховная власть примет свои решения, мы уже сейчас должны создать и развить органы, позволяющие государству выполнить свой долг по управлению экономикой страны. Ему не только нужны в центральных административных органах компетентные и активные люди, но также требуется персонал для управления национализированными и осуществления контроля над некоторыми другими предприятиями, который своей инициативностью, техническими знаниями, стремлением к успеху был бы способен придать работе коммерческий характер. Правительство, предусмотревшее в своем плане реформу государственной деятельности, в частности, определило методику набора и формирования корпуса государственных администраторов и контролеров. Я должен сказать, что в этой области, как и во многих других, где доля руководящего состава будет расширяться, проблема набора руководителей представляет основную трудность. Ведь Франция, увы, испытывает недостаток в людях, и эта ужасающая пустота дает себя знать не только в плане количества, но и качества.

Мы переходим здесь к основной причине наших несчастий и к главному препятствию на пути к возрождению. Каким бы образом мы ни строили деятельность страны, наши социальные отношения, наш политический режим, даже нашу безопасность, хорошо известно, что французское население не увеличивается, и Франция может превратиться в гаснущий великий светоч. Но и в этой области еще ничего не потеряно, если только мы хотим действовать. Нам нужно, чтобы в ближайшие десять лет на свет появилось 12 миллионов здоровых младенцев, нужно снизить невероятный уровень смертности и заболеваемости детей и юношества, внедрить в ближайшие годы во французское общество, действуя методично и разумно, лучшие иммиграционные кадры, уже намечен широкий план, предусматривающий, за счет преимуществ одних и жертв других, достижение жизненно важного и священного результата. В течение этого года правительство проведет с Ассамблеей консультации по первоначальным мерам и обнародует их в нужное время, чтобы осуществить в тот долгожданный момент, когда вернутся наши мобилизованные, пленные, депортированные мужчины и когда воссоединятся прежние или создадутся новые семьи.

Мы утверждаем, что нравственное изменение, какое единственно может на прочной основе вновь вернуть плодовитость французской семье, немыслимо без глубокой реформы просвещения. Над этой реформой правительство, уже принявшее меры для развития детских учреждений, сейчас работает с помощью наиболее авторитетных и компетентных лиц в интеллектуальной и духовной области. Ведь если известно, что образование было одной из самых привилегированных сфер при Третьей Республике, то при новой Республике таковым станет просвещение.

Воля к национальному обновлению не является плодом ума нескольких энтузиастов или групп, она, в действительности, вырастает из инстинктивного желания всей нации. Да, Франция в лице всех своих сынов и дочерей, наученная своим долгим прошлым, разбуженная самыми жестокими событиями, какие ей пришлось пережить, лучше подготовленная к тому, что ждет ее в окружающем мире, эта Франция предается власти великих надежд. И поэтому дело, какое потребует от нее стольких трудов в течение стольких лет, но успех которого будет самым великим из всех, что видел мир, должно осуществляться день за днем всей нацией.

О, я хорошо знаю, что для того, чтобы распространить и поддерживать в массах мужчин и женщин, таких разных по своим характерам, деятельности, интересам, какими из века в век отличалась Франция, тот дух, к какому они стремятся, нужно, чтобы постоянно звучал мощный призыв, нужно великое движение душ. Но есть кому бросить этот призыв и дать толчок этому движению. Те люди, что во французском Сопротивлении собрали вокруг себя всю страну, чтобы вывести ее из пропасти, теперь должны повести ее к вершинам. Единственная или новая партия? О, конечно, нет! Этого не было вчера, не будет и завтра! Но это будут простые французы, представители всех мнений, разного происхождения и тенденций, которые везде являются примером энтузиазма и делают так, что в каждой из политических, социальных или профессиональных фракций, к которым они принадлежат, частные интересы и страсти всегда уступают место высшим интересам родины.

Изложив план, выполняемый по мере освобождения страны, который оно хочет продолжать выполнять и который предлагает нации для осуществления усилий в течение долгих лет, правительство яснее, чем когда-либо, видит всю необъятность своей задачи. Но даже если бы мы испугались ее, чтобы вновь обрести уверенность, нам было бы достаточно прислушаться к голосу нашего народа, как прислушиваются к гулу моря. И мы знаем, какой выбор делает Франция между мягкой тенью упадка и резким светом обновления!

Декрет от 4 марта 1945 о создании Верховного комитета по делам населения и семьи

Временное правительство Французской Республики,

Постановляет:

Статья Первая. — При главе правительства создан Верховный комитет по делам населения и семьи.

Данный Верховный комитет консультируется правительством по всем мерам, касающимся защиты семьи, повышения рождаемости, сельского населения, разукрупнения городов, приема иностранцев на французской территории и их интеграции.

Ст. 2. — Верховным комитетом по делам населения и семьи руководит глава правительства; Комитет включает девять членов, назначаемых постановлением главы правительства.

Глава правительства может пригласить участвовать в работе Комитета с правом совещательного голоса:

1. представителей различных министерств по вопросам, касающимся их ведомства;

2. тех лиц или тех представителей ассоциаций, которых он считает нужным призвать в силу их компетентности.

Ст. 3, 4, 5. — (…)

Париж, 4 марта 1945

От имени временного правительства Французской Республики министр здравоохранения Ф. Бийу.

Заявление правительства республики относительно Индокитая 24 марта 1945

Правительство Республики всегда полагало, что Индокитаю принадлежит особое место в системе французского сообщества, и он пользуется свободой, соответствующей его уровню развития и его возможностям. Об этом сообщалось в заявлении от 8 декабря 1943. Вскоре после этого общие принципы его дальнейшего существования были оглашены в Браззавиле в более подробном заявлении правительства.

Сегодня Индокитай сражается. Части, в которых вместе бьются представители Индокитая и Франции, элита и народы Индокитая, не поддающиеся козням врага, проявляют чудеса мужества и разворачивают сопротивление во имя триумфа общего дела всего французского сообщества. Так, Индокитай завоевывает все новые права на то место, которое он призван занимать.

Происходящие события подтвердили обоснованность ранее принятых правительством решений, и оно отныне считает своим долгом определить статус Индокитая, который он обретет сразу же после освобождения от захватчика.

Индокитайская федерация образует вместе с Францией и другими странами сообщества Французский Союз, внешнеполитические интересы которого будет представлять Франция. Индокитай будет пользоваться в составе Союза полной свободой. Выходцы из Индокитайской федерации будут иметь индокитайское гражданство и гражданство Французского Союза. На этом основании без всякой дискриминации по расовому, религиозному признакам и по происхождению, при равных заслугах они будут иметь право доступа ко всем постам и должностям федерального уровня в Индокитае и Французском Союзе.

Условия, на которых Индокитайская федерация будет участвовать в федеральных органах Французского Союза, а также статус гражданина Французского Союза будут определены Конституционной ассамблеей.

У Индокитая будет собственное федеральное правительство под руководством генерал-губернатора, состоящее из подотчетных ему министров, выбираемых среди представителей Индокитая и из французов, постоянно проживающих в Индокитае. При генерал-губернаторе будет создан Государственный совет, состоящий из виднейших деятелей Федерации, в обязанности которого будет входить подготовка федеральных законов и нормативных актов. Ассамблея, избираемая в соответствии с видом избирательного права, наиболее подходящим для каждой страны, будет проводить голосования по налогам всех типов, федеральному бюджету и обсуждать проекты законов. Ей также будут передаваться на рассмотрение коммерческие договоры и соглашения о добрососедских отношениях, в которых заинтересована Индокитайская федерация.

Свобода мысли и вероисповедания, свобода печати, свобода объединений, свобода собраний и в общем смысле демократические свободы лягут в основу законов Индокитая.

Пять стран, входящих в Индокитайскую федерацию и отличающихся между собой в плане цивилизации, расовой принадлежности и традиций, сохранят свою самостоятельность внутри Федерации.

Правительство будет являться в интересах всех общим арбитром. Структура национальных правительств будет усовершенствована или реформирована; посты в каждой из этих стран будут открыты для выходцев из них.

С помощью метрополии и внутри общей системы безопасности Французского Союза будут созданы сухопутные, морские и воздушные силы Индокитайской федерации, в которых будет обеспечен доступ представителям Индокитая ко всем званиям при условии равной квалификации с персоналом из метрополии или других стран Французского Союза.

Будут приниматься дальнейшие меры для обеспечения и ускорения социального, культурного, политического и административного прогресса.

Французский Союз осуществит необходимые шаги для внедрения обязательного и эффективного начального образования и для развития среднего и высшего образования. Изучение родного языка и духовного наследия при этом будет тесно увязываться с изучением французской культуры.

Будет осуществляться постоянная работа по развитию общественного сознания и освобождению трудящихся Индокитая путем внедрения независимой инспекции по труду и развития профсоюзного движения.

Индокитайская федерация будет пользоваться в рамках Французского Союза экономической самостоятельностью, что позволит ей достичь полного расцвета сельского хозяйства, промышленности и торговли и, в частности, осуществить индустриализацию, которая поможет Индокитаю решить вопрос занятости населения. Пользуясь своей автономией и при отсутствии каких бы то ни было дискриминационных ограничений Индокитай разовьет свои торговые связи с другими странами и, в частности, с Китаем, с которым он, как и весь Французский Союз, планирует иметь тесные дружественные связи.

Статус Индокитая, в соответствии со всем вышеизложенным, будет окончательно выработан после консультаций с компетентными органами освобожденного Индокитая.

Таким образом, Индокитайская федерация в рамках мирной системы Французского Союза будет обладать свободой и необходимой организацией для развития всех своих ресурсов. Она также сможет выполнять в Тихоокеанском регионе достойную ее роль и продемонстрировать в рамках Французского Союза высокий уровень правящих кругов.

Письмо Пьера Мендес-Франса, министра национальной экономики, генералу де Голлю

Париж, 2 апреля 1945

Мой генерал,

В связи с тем, что увязка финансовой и экономической политики является одним из условий восстановления страны, я заявил еще три месяца тому назад, что в соответствии с государственными интересами мне подобало бы просить у вас отставку с поста, который вы оказали честь мне доверить.

Вы просили меня тогда отложить принятие решения в надежде, что появится возможность найти равновесие между двумя направлениями в политике.

Позиция, принятая недавно правительством в соответствии с предложениями г-на министра финансов, показала, что эти надежды лишены оснований. Настойчивость в следовании принципиально иному подходу к средствам, призванным оживить производство и избежать инфляции, может лишь помешать действиям правительства и навредить стране. Вы несомненно поймете, что при таких условиях я считаю своим долгом повторить свою просьбу об отставке по тем же причинам. Я хотел бы вновь сказать вам в тех же выражениях, как и ранее, что если в ходе двадцати восьми месяцев работы меня поддерживала гордость быть вашим соратником, то сегодня у меня сложилось впечатление, что я больше не могу быть полезным в вашей миссии.

Примите, мой генерал, уверения в моем уважении и искренней привязанности.

Письмо генерала де Голля Андре Тиксье, министру внутренних дел

Париж, 12 апреля 1945

Уважаемый господин министр,

Направляю вам в приложении листовку, распространенную в городе Родезе 28 марта и призывающую население на открытый митинг для выражения протеста против приговоров суда, которые, однако, в Родезе были достаточно суровыми. Митинг действительно состоялся.

На деле речь шла о том, чтобы оказать давление на суд как раз накануне процесса над неким Эллербахом. В зал заседания суда во время слушания ворвалась бурная и угрожающая толпа. Эллербах был приговорен к смертной казни. Изучив вчера его дело, я объявил о помиловании.

Я не могу допустить, чтобы власти, ответственные за поддержание порядка — в лице префекта департамента Аверон, — терпимо отнеслись к проведению митинга и дали возможность толпе оказать давление на суд в ходе слушаний.

Прошу вас сообщить, какие санкции вы предприняли или предлагаете предпринять в отношении префекта Аверона, поскольку мне ясно, что он не справился со своими должностными обязанностями.

Примите, уважаемый господин министр, уверения в моем сердечном к вам уважении.

Речь, произнесенная генералом де Голлем на площади Ратуши в Париже 2 апреля 1945

Среди всех точек на земле, какие выбрала судьба, чтобы оставить свой отпечаток, Париж во все времена был самой символичной. Особенно это относится к тем историческим моментам, когда на земле Франции решалась судьба Европы и тем самым всего мира. Париж был таковым, когда город Святой Женевьевы[129], заставив отступить Аттилу, объявил о победе на Каталонских полях и о спасении Запада. Он был таковым, когда Жанна д'Арк, предприняв штурм ворот Сент-Оноре, предсказала, что французские земли вновь объединятся и станут независимыми. Он был таковым, когда Генрих IV, чтобы восстановить государство в его столице, под его стенами положил конец религиозным войнам и показал христианскому миру, потрясенному страшной борьбой, что путь к спасению лежал через терпимость. Он был таковым, когда Учредительное собрание трех сословий объявило о принятии Декларации о правах человека перед страной и всем миром. Он был таковым, когда сдача Парижа в январе 1871 закрепила триумф прусской Германии и возвестило об амбициях новой Германской империи. Он все еще оставался таковым, когда в великие дни сентября 1914 армии Жоффра и Галльени, сражаясь на Марне за французскую столицу, обеспечивали тем самым всем свободным народам победу справедливости и права. Париж, увы, был таковым, когда в 1940 беззащитным пал в руки врага, когда крушение французской цитадели подвергло свободу Европы смертельной опасности и угроза распространилась на весь мир.

Поэтому роль Парижа в последней битве Франции приобретает особую значимость. В то время, как союзнические и французская армии в жестоких боях в Нормандии и Провансе расчищали себе дорогу к сердцу плененной страны, а наши внутренние силы сдерживали врага во многих точках нашей земли, не было в мире ни одного человека, который бы не спрашивал себя: «Что будет делать Париж?» Конечно, никто не сомневался, ни среди врагов, ни среди друзей, что четыре года угнетения не смогли сломить душу столицы, что предательство было лишь грязной пеной на чистой поверхности, что улицы, дома, заводы, мастерские, конторы, стройки Парижа видели, как совершались ценой расстрелов, пыток и тюрем героические подвиги Сопротивления. Но с того момента, как человечество узнало, что армии союзников вступили на землю Франции, сотни и сотни миллионов людей обратили свои мысли к городу, ожидая от него блистательных действий, каким он во все века отвечал на происходящие события.

И Париж проявил себя. Таким шагом стало его освобождение, начатое собственными силами, завершенное при поддержке французских частей и освященное огромным энтузиазмом объединившегося народа. Но по игре случая освобождение Парижа приобрело такой характер, что о нем в истории Франции будет написано как о совершенном шедевре и, я даже осмелюсь сказать, чудесном спасении.

Ведь все мы, французы и француженки, жившие в течение четырех лет в ненависти и унижении, но ведущие борьбу и в страданиях не прекращавшие мечтать об освобождении Парижа, трудиться для того, чтобы оно свершилось не только в наших сердцах, но и силой нашего оружия, желать, чтобы оно стало этапом нашего реванша за поражение и наши беды, теперь мы можем громко сказать, что наше желание исполнилось.

Бои, начатые на острове Сите, древнем сердце Парижа, его доблестной полицией, были затем перенесены на двадцать его округов внутренними силами, которые ежечасно формировались вокруг выбранных командиров и в задолго подготовленных ячейках. Руководство борьбой, в соответствии с выработанным планом, взял на себя комиссар правительства Республики при поддержке Национального совета Сопротивления и Парижского комитета освобождения, объединявших братское содружество опытных бойцов различного происхождения и разных взглядов. Немцы не могли пройти по нашим улицам, площадям и бульварам, где постепенно выросло множество баррикад и завязывались перестрелки, были взяты силой опорные пункты, удерживаемые оккупантами, взяты в осаду их гарнизоны, укрывшиеся на базах, превращенных в крепости. Появление французской танковой дивизии, пришедшей с берегов озера Чад на берега Орны через пустыни и моря после четырех лет сражений, потерь и славы, было как раз вовремя, чтобы ринуться на помощь Парижу, прорвать пояс обороны врага в южных пригородах и, бок о бок с бойцами Парижа, загнать его под защиту его укреплений, вынудить сдаться, затем уничтожить или обратить в бегство подкрепления, пришедшие к нему с севера страны. Наконец, под развевающимися трехцветными флагами, водруженными на всех окнах, и среди невиданного водоворота радости и национальной гордости с триумфом вновь воцарилось в своей столице республиканское государство. Все это прошло, сцена за сценой, акт за актом, как хорошо поставленная драма. В освобождении Парижа было все, что требовалось, чтобы оно показало себя достойным Франции.

Именно тогда внезапно обрели смысл и значимость все испытания, пережитые в течение долгих страшных лет теми, кто решил не слушать призывы к отказу от национальных интересов, все подвиги, совершенные в тени для ослабления врага, все мучения, вынесенные за Францию в застенках и на виселицах. Именно тогда проявили себя результаты усилий, совершаемых с июня 1940 с целью поддержать Францию в войне, чтобы спасти ее честь, собрать страну в единой воле к победе, чтобы сохранить ее единство, преобразовать ее мощь во имя обеспечения ее будущего. Именно тогда воздалось за кровавые раны тех простых солдат, что собирались со всех уголков империи из месяца в месяц, батальон за батальоном, для сражений в Африке, Италии и Франции, и тех, кто поднялся в метрополии на борьбу в рядах партизан и для участия в боях за освобождение; все они собрались, похожие друг на друга с Лотарингским крестом на груди, чтобы создать еще раз великую французскую армию. И мы видим, как эта армия возрождается сегодня с юным пылом и под старыми знаменами. В этот момент она форсирует Рейн между Базелем и Шпейером, удерживая фронт в Альпах, на Атлантическом побережье, громя японцев в Индокитае.

Но в то время, как над Европой, лежащей в руинах, истекающей кровью и слезами, изнуренной лишениями, раскрывает крылья Победа, когда армии наносят решающий удар, когда все те, кого разлучила буря войны, объединяются в мыслях в ожидании встречи, Франция начинает ясно понимать, какое усилие ей потребуется, чтобы восстановить все, что разрушила в ней эта война, начатая тридцать лет назад.

Я заявляю недвусмысленно, что наши обязанности, как и наши потери, огромны. В материальном плане, наш экономический аппарат, уже частично устаревший, подвергся значительным разрушениям, огромное множество домов, заводов, мастерских, вокзалов, средств транспорта и связи попросту исчезло с лица земли. Наше население, самая активная и не самая многочисленная часть которого была истреблена, с большими трудностями сможет приступить к выполнению задачи возрождения страны. Знайте же, что нам удастся восстановить все это только тяжелым трудом и при соблюдении жесткой дисциплины в стране.

В моральном плане, зреют семена раздоров, которые необходимо искоренить любой ценой. Мы слишком дорого заплатили уже за те, что вызвали среди французов столько внутренних потрясений, естественным путем происходящих одновременно со вторжениями, ведь нет примеров таких внутренних сражений во Франции, что в скором времени не приводили бы в нее захватчиков. Пусть прекратятся голословные призывы партий, пусть молчат частные интересы! Давайте меньше говорить! Давайте работать! И не отрекаясь от своих взглядов, и не замалчивая свои расхождения в них, давайте сглаживать то, что нас разделяет!

С точки зрения внутренней жизни, наша страна, находящаяся посреди ожесточившегося мира, должна рассчитывать только на себя, чтобы получить то, что она хочет, и занять то место, которое она хочет занять. Давайте раз и навсегда поймем, что в наше время каждому воздается по его делам. Может быть, эти суровые и честные правила подходят нам больше, чем иллюзорные амбиции. О, конечно, не будем отказываться ни показать себя лояльными друзьями тем, кто является нашим другом, ни делать все возможное для того, чтобы здравый смысл, дух справедливости, уважение наций друг к другу вне зависимости от их численности обладали бы такой силой и значимостью, чтобы построить будущее планеты таким, где царил бы мир для всех и уважались бы права каждого. Но даже хорошо, что реальность обернулась для нас своей суровой и жестокой стороной. Ведь для такого народа, как наш, отталкивающего постыдные объятия упадка, всей своей проснувшейся душой тянущегося к обновлению, лучше тяжелый и полный препятствий подъем, чем мягкий и легкий спуск.

О, если бы французская нация не доказала свое стремление возродиться свободной и великой, нас не было бы здесь, чтобы произносить эти речи. Если бы в дни краха она полностью приняла рабство, если бы гнет врага согнул бы ее, если бы битва на ее земле вызвала у нее только тревоги и страхи вместо того, чтобы поднять ее бойцов на сопротивление, если бы сейчас перед лицом траура, руин и трудностей она уничтожала бы себя в гражданской войне, тогда бы печальная песнь сомнения звучала бы в сердцах. Но нет этих следов смертельной слабости, наоборот, мы видим на небосклоне наших испытаний растущие отблески силы и обновления.

Оказалось, что даже в худшие моменты наш народ никогда не предавал себя. Оказалось, что чем сильнее гнет, ложь, коррупция старались придавить нас к земле, тем больше мужества, ясности ума, преданности проявляли французы. Оказалось, что при первых звуках пушек, возвещавших о приходе помощи на землю Франции, все имевшееся у нас оружие повернулось против врага. Оказалось, наконец, что материальные и моральные трудности, которые нам предстоит победить, жертвы, которые нам нужно будет принести, чтобы вернуться к жизни, только упрочили национальное единство. И кто смог доказать это лучше, чем Париж?

Г-н председатель муниципального совета издал указ о том, что город Париж отныне стал членом Ордена товарищей по освобождению, знак отличия которого мне выпала честь передать вам. Правительство Французской Республики тем самым выражает одновременно уважение к боевым заслугам Парижа в самом тяжелом для родины испытании и, от имени страны, полное доверие к его роли в священном деле национального обновления, роли, достойной столицы.

«Париж! Мы признаем тебя как нашего товарища в освобождении Франции, в деле чести и на пути к победе!»

Победа

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру

Париж, 21 сентября 1944

Мой дорогой Генерал!

Вашим письмом от 13 сентября 1944 вы подтверждаете свое намерение использовать в Эльзасе, а затем и на немецкой территории все французские силы, входящие в Армию «Б». Вы меня спрашиваете также, какие подразделения этой армии французское правительство готово оставить в вашем распоряжении для участия в операциях, план которых вы сейчас разрабатываете.

Имею честь поставить вас в известность, что французское правительство оставляет в вашем распоряжении все воинские части и службы, составляющие Армию «Б», за исключением двух дивизий.

Прежде всего, речь идет о 1-й моторизованной пехотной дивизии (МПД) генерала Броссэ, присутствие которой может потребоваться в парижском районе. Эта дивизия, будучи дислоцированной под Парижем, может понадобиться для замещения французскими частями некоторых туземных частей, не приспособленных к зимним условиям, и для оказания содействия в подготовке подразделений внутренних сил, которые подлежат реорганизации в этом районе. 1-я МПД будет предположительно размещена в зоне командования генерала Кёнига, военного губернатора Парижа и командующего войсками парижского района.

Речь, далее, идет о 1-й танковой дивизии (ТД) генерала Вижье, которой, видимо, будет поручено подавить в кратчайшие сроки немецкое сопротивление между Ла-Рошелью и Бордо, с тем чтобы как можно скорее ввести в действие оба порта.

Само собой разумеется, что участие этой дивизии в операциях будет проходить под вашим верховным командованием.

2-я ТД, 5-я ТД, 2-я МПД, 3-я Алжирская пехотная дивизия (АПД), 4-я Марокканская горная дивизия (МГД) и 9-я Колониальная стрелковая дивизия (КСД), а также 1-й и 2-й армейские корпуса (АК) и прочие подразделения Армии «Б» остаются в вашем распоряжении для осуществления ваших планов в Эльзасе и Германии. В связи с этим, я хотел бы обратить ваше внимание на то большое значение, которое я придаю непосредственному участию французских войск в освобождении Страсбура.

Наконец, пользуясь случаем, напоминаю вам, что мы желали бы скорейшей переброски на материк 4-го полка зуавов, бригады пеших спаги и 1-го полка марокканских спаги, находящихся в настоящее время в Северной Африке и готовых к отправке.

Буду вам очень обязан, если вы сообщите мне о своем согласии и, в случае такого, отдадите соответствующие приказы об их перемещении.

Примите, мой генерал, заверения в моих лучших к вам чувствах.

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю

(Перевод)

25 сентября 1944

Мой дорогой генерал де Голль!

Мною только что отправлено письмо генералу Жуэну в ответ на его послание от 13 сентября, в котором излагалось желание французских властей создать внутреннюю зону на территории материковой Франции. В ответе генералу Жуэну я указал, что не только полностью согласен с идеей создания внутренней зоны, но и желал бы ее скорейшего претворения в жизнь и незамедлительного обсуждения деталей.

Мне представляется целесообразным включить во внутреннюю зону всю ту часть Франции, которую позволяют включить текущие военные операции. Это докажет общественному мнению, в том числе и в Германии, что наше сотрудничество в войне является тесным и эффективным. С другой стороны, после изгнания немцев с французской земли это послужит важным шагом на пути к занятию Францией того места, которого она по праву заслуживает среди других наций.

Позвольте добавить мне, мой генерал, что в той мере, в какой это касается моей ставки и меня лично, решение о создании внутренней зоны во Франции никак не скажется на содействии, которое мы оказываем вам в силу наших возможностей в вашем нелегком деле. Как ваши искренние друзья, мы будем стараться как можно лучше помогать вам во всех областях вашей деятельности.

Искренне ваш.

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю

(Перевод)

25 сентября 1944

Мой дорогой генерал де Голль!

Я получил ваше письмо от 21 сентября через генерала Жуэна, с которым я имел возможность обсудить текущие дела.

1-я французская танковая дивизия и 1-я французская пехотная дивизия настолько активно участвуют в настоящее время в битве за освобождение Эльзаса, что освободить их от выполнения этой жизненно важной на данный момент задачи не представляется возможным.

Но вы можете быть уверены, что я прекрасно понимаю, насколько необходимы вам эти дивизии. Как только военная необходимость в них отпадет в результате разгрома немецких армий на этом участке фронта или в результате скорого прибытия им на замену американских дивизий, они незамедлительно будут вам возвращены.

Обязательно держите меня в курсе событий, с тем чтобы мы могли без задержки, при первой же возможности удовлетворить ваши просьбы.

Вопрос о переброске французских войск из Северной Африки во Францию был изучен — как мы оповестили об этом генерала Жуэна письмом от 19 сентября — генералом Деверсом, от которого в ближайшее время должен поступить ответ. Я отдаю себе отчет в острой необходимости иметь эти войска по сию сторону Средиземного моря и сделаю все от меня зависящее для их скорейшей переброски.

Искренне ваш.

Письмо генерала де Голля генералу Делаттру де Тассиньи, командующему 1-й армией

Париж, 7 октября 1944

Мой дорогой Генерал!

Получил ваше письмо. У меня сложилось впечатление, что следует рассчитывать на стабилизацию всего фронта — от Северного моря до Швейцарии. Это предполагает, со стороны союзников, разработку новых стратегических планов. Во всяком случае, это растянется на всю зиму.

Главное для нас — участие в будущих баталиях 1945 с максимальным количеством сил. Сейчас самое важное заключается в том, чтобы создать новые крупные соединения, подготовить для них офицерские кадры, обучить и вооружить их, не забывая при этом о посылке двух дивизий на Дальний Восток.

Обсудите детально с министром, что вы уже сейчас можете и должны сделать, с тем чтобы:

а) Основательно «обелить» дивизию Маньяна и отправить сенегальцев на юг вместе с кадрами для сформирования из них дивизии, годной для отправки на Дальний Восток.

б) Довести боеспособность всех ваших дивизий до уровня полка ФФИ.

в) Создать из всего, что есть лучшего в ФФИ вашей зоны, новую дивизию.

Вместе с тем, я, возможно, буду вынужден забрать у вас, не сегодня завтра, дивизию Вижье и дивизию Броссэ.

Жду с верой в успех ваш рапорт об операции, к которой вы должны были приступить вчера на вашем левом фланге. Не могу не напомнить, что я ваш искренний друг и отношусь к вам с огромным уважением.

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру

Париж, 13 октября 1944

Мой дорогой Генерал!

В свое время мне передали ваше письмо от 25 сентября 1944 относительно перевода в другие районы двух французских дивизий, выполняющих в данный момент боевое задание в Вогезах и под Бельфором — 1-ю танковую дивизию (генерал Вижье) и 1-ю дивизию «Свободная Франция» (генерал Броссэ).

При всей важности, которую в настоящее время представляет по ряду причин пребывание этих соединений на восточном участке фронта, национальные интересы обязывают французское правительство направить эти дивизии на выполнение задач, которые я излагал вам в моем письме от 21 сентября 1944.

Использование порта города Бордо, единственного крупного французского порта, который не был разрушен, зависит от разгрома немецких сил, закрепившихся в устье Жиронды. Французское правительство рассматривает эту операцию в качестве срочной и необходимой. 1-я таковая дивизия будет участвовать в этой операции совместно с Французскими внутренними силами. Прибытие на линию фронта под Бельфором 5-й танковой дивизии позволяет ей, к тому же, занять место 1-й танковой дивизии.

С другой стороны, необходимость ускорить формирование и обучение новых французских частей требует присутствия во внутренней зоне по крайней мере одной боевой дивизии. Вследствие этого, 1-я дивизия «Свободная Франция» должна быть переброшена в район Парижа.

Таким образом, из французских восьми дивизий и двух армейских корпусов, сформированных и снаряженных на сегодняшний день, лишь одна дивизия будет находиться в резерве, что в настоящее время никак не может считаться чрезмерным.

В случае, если такая расстановка сил вам покажется несовместимой с текущими или планируемыми на ближайшее время операциями, я, естественно, готов обсудить с вами этот вопрос. Я, кстати, обращаю ваше внимание на тот факт, что до сих пор вы не посылали мне никаких сведений относительно ваших планов, хотя они представляют для Франции первостепенный интерес и предполагают использование тех французских частей, которые правительство предоставило в ваше распоряжение.

Я должен, наконец, напомнить — уже не в первый раз, — что наше правительство желает, по сути, увеличить число крупных военных соединений, способных участвовать в активных боевых действиях, и что оно в состоянии сделать это, если наши союзники согласны поставить ему необходимое вооружение.

Искренне ваш.

Приказ генерала де Голля о назначении генерала де Лармина

Париж, 14 октября 1944

Генерал де Лармина назначается командующим французскими силами, действующими на западном участке фронта (немецкие укрепленные районы на французском побережье Атлантики).

Инструкции генерала де Голля генералу де Лармина, руководящему операциями на Атлантическом побережье

Париж, 14 октября 1944

1. Генералу Лармина поручается возглавить операции по освобождению территорий, еще оккупированных немецкими войсками на Атлантическом побережье.

2. Эти операции осуществляются под общим контролем верховного командования союзных экспедиционных сил.

В этом отношении, генерал Лармина получает общие директивы и указания от этой высшей инстанции и уполномочивается непосредственно поддерживать с ней связь по вопросам, касающимся подготовки и проведения операций.

3. Генерал Лармина направляет генералу де Голлю заверенные печатью генерального штаба Национальной обороны доклады о подготовке и проведении операций.

Он непосредственно обращается к военному министру с просьбами, касающимися формирования, подготовки и содержания вверенных ему войск.

4. Генерал Лармина располагает:

а) в случае необходимости, крупными французскими военными соединениями или подразделениями крупных французских военных соединений;

б) Французскими внутренними силами, действующими в настоящее время в 11-м, 4-м, 9-м и 18-м военных округах;

в) в случае необходимости и в ответ на запрос, направленный генералу де Голлю, другими подразделениями Французских внутренних сил, дислоцированных как в этих, так и в соседних военных округах;

г) в случае необходимости, сухопутными и военно-воздушными силами, которые могут быть приданы ему союзным командованием.

7. Совместные операции наземных, военно-морских и военно-воздушных сил, осуществляемые французской стороной, проводятся согласно директивам генерала де Голля, заверенным печатью генерального штаба Национальной обороны.

Распоряжение генерала де Голля

Париж, 16 октября 1944

По согласованию с верховным командованием союзных экспедиционных сил, Внутренняя зона включает в себя:

1. Всю французскую территорию, расположенную к западу от линии, проходящей по восточным границам департаментов Нижняя Сена, Уаза, Сена и Марна, Йонна, Ньевр, Сона и Луара, Рона (включая Лион), Ардеш и Гар.

2. Вся территория к востоку от этой линии образует т. н. Зону действующих армий.

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру де Тассиньи

Париж, 19 ноября 1944

С глубокой радостью узнал о блестящих успехах, одержанных вашей армией при прорыве под Бельфором.

Передайте от меня лично вашим победоносным войскам мое восхищение и примите от меня горячие поздравления.

Коммюнике канцелярии правительства

Париж, 20 ноября 1944

Передовые части 1-й французской армии вышли 19 ноября в 19 часов к Рейну юго-восточнее Мюлуза.

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру де Тассиньи

Париж, 20 ноября 1944

Франция с гордостью узнала о победоносном продвижении 1-й армии: Монбельяр, Бельфор, Рейн.

Вам, мой генерал, и вашим славным войскам я выражаю от своего имени и от имени правительства глубокое восхищение.

С горячей верой вся страна следит за успешным продвижением своих солдат.

Телеграмма губернатора Меца генерала Доди генералу де Голлю

Мец, 23 ноября 1944

Ликвидация очагов сопротивления в городе завершена при участии французских частей.

Очаги на левом берегу и к югу от города пока держатся. Предпринята операция с участием французских войск…

Телеграмма Г. Во-Сен-Сира, посла Франции в Швеции

Стокгольм, 12 декабря 1944

Граф Бернадотт, президент шведского общества Красного Креста, сообщил мне, что очень хотел бы оказать помощь удастся добиться положительного решения, он намерен лично отправиться в Берлин.

В любом случае, граф Бернадотт надеется отправить коллективные посылки для гражданских пленных. Он хотел бы как можно скорее узнать адреса лагерей для интернированных, приблизительное число содержащихся в них лиц, а также их состав (мужчины и женщины).

Распоряжение генерала де Голля об обороне территории в северо-восточном районе

Париж, 26 декабря 1944

В результате изучения военной обстановки Комитетом национальной обороны было решено создать усилиями французских частей оборонительную линию безопасности на реке Маас и между реками Маас и Самбра. Генералу Доди, военному губернатору Меца, поручается координация действий соответствующих военных округов.

Решено также, что, в случае продвижения противника по французской территории, гражданские власти должны оставаться на своих местах… Разрешается уйти, в индивидуальном порядке, лишь лицам, особо активно участвовавшим в движении Сопротивления, которые в силу этого могут подвергнуться репрессиям.

Распоряжение генерала де Голля о службе действия в Индокитае

Париж, 26 декабря 1944

А. Служба действия, имеющая своей базой Индию…функционирует под началом правительства («Комитет действия Индокитая»)…

Б. В период, предшествующий началу активных операций в Индокитае, руководство службой действия поручается полковнику Кревкёру, уполномоченному ДГЕР (Главное управление изучений и исследований — Главное разведывательное управление) на Дальнем Востоке, в том, что касается связей этой службы с индокитайским Сопротивлением. В этом отношении, служба получает директивы Комитета через названного уполномоченного…

Что касается непосредственной подготовки военных операций, служба действия находится в подчинении у генерала Блэзо, командующего французскими силами на Дальнем Востоке…

В. С началом активных операций в Индокитае, служба действия перейдет под непосредственное и исключительное руководство генерала Блэзо, командующего французскими силами на Дальнем Востоке…

Инструктивное письмо командующего 6-й группой армий генерала Деверса генералу Делаттру

(Перевод)

КП в Виттеле, 26 декабря 1944

В сегодняшнем утреннем послании главнокомандующий подтвердил мне высказанные вчера устно опасения относительно того, что наши войска, расположенные к востоку от Вогез, могут понести тяжелые потери или оказаться отрезанными в случае прорыва немцев на юге в направлении Саарбурга или на севере с кольмарского плацдарма.

Он особо обращает мое внимание на необходимость удерживать небольшими силами восточный участок Вогез, срочно переправив основные силы на главные вогезские позиции. Он дал мне указание отвести к утру 5 января на главные позиции в Вогезах основную часть моих войск, в настоящее время находящихся к востоку от Вогез, обустроить при первой же возможности эти позиции, обнеся их колючей проволокой, оставить на сегодняшних позициях лишь легкие сверхмобильные подразделения, которые надлежит отвести, если враг усилит давление. Никакие части не должны быть оставлены между силами прикрытия и главными вогезскими позициями.

В соответствии с этим, я только что дал указание генералу Пэтчу отвести свой 6-й корпус «Роумен» не позднее утра 5 января на главные позиции в Вогезах и превратить их в глубоко эшелонированную систему обороны. Генерал Пэтч получил указание удерживать свои сегодняшние передовые позиции небольшими сверхмобильными подразделениями, которые смогут быстро отойти, если немцы начнут мощное наступление. Я также распорядился, чтобы генерал Пэтч скоординировал отход своих войск с перемещениями вашего северного крыла.

В связи с этим, вы должны согласиться с потерей — на вашем левом фланге — участка к востоку от Вогез и отвести основные силы вашего крыла на главные вогезские позиции, с тем чтобы прибыть туда не позднее утра 5 января. Вы должны организовать на этих новых позициях глубоко эшелонированную оборону. Сегодняшние позиции вашего левого крыла должны удерживаться легкими сверхмобильными подразделениями, размещенными и оснащенными автотранспортом с таким расчетом, чтобы быстро покинуть эти позиции и разрушить места укрытия в случае сильного давления со стороны наступающего противника. Эти подразделения ни в коей мере не могут рассматриваться как обреченные на гибель.

Отход войск вашего северного крыла на главные позиции должен быть скоординирован с движением войск южного крыла VII-й армии. Соединение двух соседних армий назначено в Оберне, вам следует согласовать действия по обороне главных позиций…

Письмо генерала де Голля генералу Делаттру де Тассиньи

Париж, 1 января 1945

Мой дорогой Генерал!

Не исключено, что союзное командование, опасаясь поставить под удар крупные силы виссамбурского выступа, решит отодвинуть линию фронта к Вогезам, в район Саверна.

Этот отход означал бы сдачу Страсбура.

Если подобные перемещения войск могут быть оправданы с точки зрения англо-американской стратегии, то, само собой разумеется, французская армия не может пойти на сдачу Страсбура.

Сегодняшним письмом, копия которого прилагается, я предупредил об этом генерала Эйзенхауэра.

В случае, если союзные войска покинут занимаемые ими в настоящее время позиции к северу от расположения 1-й французской армии, приказываю вам взять дело в свои руки и обеспечить оборону Страсбура.

Примите, мой генерал, заверения в моем к вам сердечном отношении и преданности.

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру

Париж, 1 января 1945

Мой дорогой Генерал!

Генерал Жуэн, начальник штаба Национальной обороны, сообщил мне о вашем беспокойстве относительно некоторых событий, которые могли бы произойти в департаменте Нижний Рейн.

Положение VII-й американской армии между Сааром и Рейном в условиях нарастающего немецкого наступления и ваше стремление высвободить резервы, потребность в которых ощущается на других участках, вынуждают вас рассматривать вопрос о сокращении линии фронта VII-й армии путем ее перевода на менее открытые для ударов противника позиции.

Подобная операция, если она завершится отводом войск, например, на линию Вогез, может привести к сдаче Страсбура.

Не подвергая сомнению, что этот отход может при определенных условиях быть оправдан стратегическими соображениями с точки зрения положения союзнических армий, со своей стороны, французское правительство не может, естественно, оставить Страсбур врагу, не приняв всех необходимых мер для его защиты.

К тому же, я полагаю, что даже если виссамбурский выступ будет оставлен, Страсбур, по крайней мере, мог бы организовать оборону на севере, хотя бы по линии канала Марна-Рейн.

Я готов направить в этот район все формирующиеся французские части, которые будет возможно отвести из мест их расположения внутри страны, и, в первую очередь, 10-ю дивизию генерала Бийотта, передовые части которой находятся в Реймсе. Все эти силы будут переданы под командование генерала Делатгра. Я не сомневаюсь, что вы окажете им необходимую поддержку.

Французы будут защищать Страсбур в любом случае.

Я с радостью воспринял одобрение «комбинированным верховным командованием» в Вашингтоне плана перевооружения, представленного французским правительством, и хотел бы, в связи с этим, поблагодарить вас за ваш положительный отзыв.

Телеграмма генерала Жуэна, начальника штаба национальной обороны, генералу Делаттру де Тассиньи

Париж, 2 января 1945

Генерал де Голль подтверждает приказы, отданные вам во вчерашнем письме и доставленные офицером моего штаба.

Письмо генерала Делаттра де Тассиньи генералу Деверсу, командующему 6-й группой армий (сообщенное в качестве рапорта генералу де Голлю)

КП в Монбельяре, 2 января 1945

В вашем инструктивном письме от 28 декабря 1944 определены оборонительные позиции 6-й группы армий между Битшем и Кольмаром на восточных склонах Вогез.

Эта мера указывает, судя по всему, на то, что в случае немецкого наступления Страсбур обороне не подлежит.

Я не могу поверить, что американская армия, освободившая Францию и только что вновь доказавшая свою доблесть, остановив немецкие полчища в бельгийских Арденнах, может без борьбы оставить столь дорогой сердцу каждого француза город, сдача которого, как вы сами представляете, будет иметь серьезные моральные последствия.

Страсбур — символ сопротивления и величия Франции. Его освобождение знаменовало собой необратимое национальное возрождение страны. Его сдача врагу вызовет у французов сомнение в окончательной победе и отрицательно скажется на мировых событиях. Она позволит агонизирующей Германии воспрянуть духом.

В силу большой протяженности занимаемого участка фронта и слабости вооружения, 1-я французская армия не в состоянии в данный момент организовать непосредственную оборону Страсбура. Но она полна решимости сделать все от нее зависящее, чтобы прикрыть город с юга. Проявляя эту решимость, 1-я армия закрепляет за собой в качестве главной оборонительной позиции существующую линию фронта, проходящую вдоль Рейна и на эльзасской равнине.

Она рассчитывает на то, что VII-я американская армия — и я лично настоятельно прошу вас об этом — сделает невозможное и бросит в бой последние силы ради сохранения Страсбура.

Я позволю себе предложить вам, в случае если вы предполагаете эвакуировать лотербурский выступ, занять минимально протяженную линию, проходящую через Битш, Саверн, канал Марна — Рейн, Страсбур, что позволит вам принять эффективное участие в обороне столицы Эльзаса и в то же время значительно сократить линию фронта.

Добавлю, в порядке заключения, что отход VII-й армии повлечет за собой для населения Эльзаса, встретившего союзников-освободителей с распростертыми объятиями, самые жестокие репрессии со стороны бесчеловечного врага.

Пусть этой страшной участи удастся избежать хотя бы жителям Страсбура. На карту поставлены честь и доброе имя союзных армий.

Телеграмма генерала де Голля президенту Рузвельту

Париж, 2 января 1945

Генерал Эйзенхауэр принял решение отвести к Вогезам группу армий Деверса. Это решение равнозначно сдаче без боя Эльзаса и части Лотарингии.

Французское правительство, со своей стороны, не может согласиться с подобным отводом войск, который ему не представляется стратегически оправданным и вызывает нарекания как с точки зрения общего ведения войны, так и с точки зрения французских национальных интересов. Я верю в вас и прошу вмешаться в это дело, грозящее для всех обернуться тяжелыми последствиями.

Сообщение г-на Даффа Купера генералу де Голлю

2 января 1945

Мною получена от г-на Идена телеграмма следующего содержания:

(Перевод)

«Прошу вас встретиться с генералом де Голлем и сообщить ему, что премьер-министр прибудет в ставку главнокомандующего завтра, 3 января, для обсуждения военных вопросов.

Если генерал де Голль не будет возражать, премьер-министр был бы рад воспользоваться случаем и поговорить с ним».

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру

Париж, 3 января 1945 (утро)

Мой Генерал!

Я получил ваше письмо от 2 января. Кроме того, генерал Жуэн доложил мне о своем разговоре с генералом Беделл-Смитом.

Я готов в любой момент обсудить с вами причины стратегического порядка, которые, возможно, побудили вас принять «a priori» решение об эвакуации Эльзаса и части Лотарингии, с боями отбитые у врага американскими и французскими войсками под вашим руководством.

Генерал Жуэн передал вашему начальнику штаба мою точку зрения по этому вопросу. Кроме того, в письме от 1 января я сообщил вам, что, на мой взгляд, существует возможность удержаться к северу от Страсбура, как минимум, на линии канала Марна — Рейн.

Когда я составлял вышеуказанное письмо, я не знал всего масштаба отхода, предусмотренного вашим приказом генералу Деверсу, и полагал, что речь идет об одном Страсбуре. Но ничего из того, что вам было сказано от моего имени, как и из того, что мною было вам написано, не может послужить поводом думать, что в военном отношении «я одобряю ваши взгляды» в том их виде, в каком они дошли до меня; должен вам сказать со всей откровенностью, что правда заключается как раз в обратном.

В любом случае, я обязан подтвердить, что французское правительство не может согласиться с тем, чтобы сознательно и, скажем прямо, без боя оставить Эльзас и часть Лотарингии, в то время как французские войска занимают намного больше половины этой территории. Пойти на подобную эвакуацию в подобных условиях значит совершить ошибку с точки зрения общего руководства военными действиями, которое, помимо военного командования, входит — на более высоком уровне — в компетенцию союзных правительств, а в том, что касается французских национальных интересов — в компетенцию французского правительства.

Таким образом, я вынужден вновь отдать генералу Делаттру приказ защищать всеми имеющимися в его распоряжении французскими силами позиции, которые он удерживает сегодня, а также организовать оборону Страсбура, даже если находящиеся на его левом фланге американские войска оставят свой участок фронта.

Я, со своей стороны, очень сожалею, что в столь сложный момент возникло подобное разногласие, и хочу надеяться на его скорейшее урегулирование.

Искренне ваш.

Телеграмма генерала Делаттра генералу де Голлю

КП в Монбельяре, 3 января 1945 (утро)

В момент получения вашего письма от 1 января, доставленного майором Алликсом, генерал Деверс прислал мне приказ, предписывающий отвести к утру 5 января весь левый фланг моей армии к подножию Вогез в районе Оберне, координируя действия с VII-й американской армией, и оставить на моих прежних позициях лишь легковооруженные подразделения.

Еще до вашего письма я отправил генералу Деверсу послание, копию которого вам передаст майор Алликс и в котором я настаиваю на моральной значимости защиты Страсбура любой ценой.

Решение генерала Деверса вынуждает меня настоятельно просить вас добиться от союзного верховного командования временно ограничить отвод VII-й армии ее выходом на линию Страсбур-канал, с тем, чтобы дать 1-й французской армии время взять на себя оборону этой линии с минимальным использованием необходимых средств.

Мне представляется, что оборона Страсбура потребует дополнительного привлечения одной нормально вооруженной дивизии. Для этого дивизия Бийотта должна в кратчайшие сроки сменить на западной части кольмарского плацдарма 3-ю североафриканскую дивизию, которая займет оборону от Рейна и канала до Брюмата. В свою очередь, это предполагает участие в боевых действиях VII-й американской армии, которая должна будет обеспечить оборону между Брюматом и Вогезами.

Наконец, поскольку правый фланг 1-й армии служит стержневой основой для союзных армий и, кроме того, она прикрывает все коммуникационные линии, ведущие к Средиземноморью, решение об обороне Страсбура, необходимость которой для меня, как и для вас, не вызывает сомнений, принимает для всего театра военных действий такое значение, что оно должно быть незамедлительно принято по соглашению между французским правительством и верховным союзным командованием.

В любом случае, вы можете быть уверены в том, что я готов защищать Страсбур и приложу для этого все силы.

Письмо генерала Делаттра генералу де Голлю

КП в Монбельяре, 3 января 1945 (утро)

Имею честь подтвердить получение вашего письма от 1 января и копии письма, адресованного вами генералу Эйзенхауэру.

Вчера я уже послал вам ответ по телеграфу… К настоящему письму я прилагаю копию послания, которое я отправил вчера, 2 января, генералу Деверсу.

Сегодня генерал Деверс познакомится с моими аргументами и возражениями; прочитает ваше письмо; поймет, что я полон решимости защищать Страсбур, что бы ни произошло.

Однако, я настоятельно прошу вас лично связаться со Ставкой Главнокомандующего Союзными Экспедиционными Силами с тем, чтобы как можно скорее было достигнуто соглашение и отменены меры, которые противоречат самим условиям сражения, но уже оформлены приказом и проводятся в жизнь с целью отвода войск в три этапа, что на практике приведет к сдаче 5 января Страсбура; чтобы последняя из этих мер — общий отход к подножью Вогез в ночь с 4 на 5 января — была хотя бы отложена, что даст мне время подтянуть к Страсбуру необходимые силы.

К тому же, такое соглашение позволило бы мне — и я очень прошу вас обратить на это особое внимание — выполнить мой долг французского генерала по отношению к моей стране, к моей армии и к вам, моему политическому и военному руководителю, честью которых я дорожу и поэтому ставлю этот долг превыше всего, и в то же время выполнить мой долг дисциплинированного солдата по отношению к верховному командованию союзных армий, среди которых 1-я французская армия играет важнейшую стратегическую роль.

На мой взгляд, сейчас самое главное — добиться отсрочки: необходимо перенести дату отвода американских войск.

В данный момент я не могу рассчитывать на переброску каких-либо частей со своего фронта. Я должен, к тому же, держать в резерве группы армий 4-ю марокканскую дивизию, переформирование которой, кстати, завершится лишь 7 января.

Как я уже сообщал вам в посланной сегодня ночью телеграмме, мне необходима, как минимум, одна дивизия ФФИ, которую я разместил бы на спокойном участке где-нибудь в Вогезах, что позволило бы мне снять с фронта, правда не без риска, одну североафриканскую дивизию и привлечь ее к обороне Страсбура.

Но, в любом случае, абсолютно необходимо, чтобы одна американская дивизия обеспечила прикрытие моего левого фланга на канале Марна-Рейн, между Саверном и Брюматом.

Мне пока неизвестно, как отреагирует генерал Деверс на мои доводы. У меня сложилось впечатление, что, отдавая приказ об отводе войск, он лишь выполняет категорические указания генерала Эйзенхауэра. Именно к последнему следует обращаться, чтобы он дал нам время принять меры, которые позволят французской армии защитить и спасти Страсбур. Я не теряю на это надежды.

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру

Париж, 3 января (утро)

Мне не очень понравилось ваше последнее послание, в котором, как представляется, ставится в зависимость от согласия союзного верховного командования выполнение поставленной перед вашей армией в моем письме от 1 января задачи защищать Страсбур.

1-я армия и вы лично являетесь частью союзнической группировки войск в силу той единственной причины, что так решило французское правительство и исключительно до того момента, пока им не будет принято иное решение. Если вы уже приготовились или готовитесь оставить Эльзас, то правительство не может пойти на это без крупного сражения, даже если — и я повторяю это — даже если ваш левый фланг оказался или окажется открытым в результате отвода войск вашими соседями.

Телеграмма мэра Страсбура Шарля Фрея генералу де Голлю

Страсбур, 3 января 1945

Я протестую самым энергичным образом против мер по отступлению, планируемому американским командованием.

Я не признаю за ним права жертвовать жизнью горожан. Я требую организовать оборону Страсбура и послать для этого французские войска.

Телеграмма генерала Делаттра генералу де Голлю

КП в Мопбельяре, 3 января 1945 (вечер)

1. Сегодня, во второй половине дня, я принял меры к тому, чтобы 4-й тунисский стрелковый полк прибыл в полном составе в Страсбур 4 января.

2. 3-я североафриканская дивизия, учитывая характер ее вооружения, займет оборону в секторе Страсбура. 5 января ей будут приданы две contact teams, и 7-го она в полном составе закрепится на своих позициях. Эту дивизию, которая войдет в состав 2-го корпуса, тем самым усилив его, генерал Гийом возглавит в пятницу 5 января.

3. Таким образом, начиная с 5 января, 1-я французская армия берет на себя ответственность за оборону Страсбура.

4. Головные колонны Бийотта нацелены на Ремирмон для удержания сектора Шлюхт-Бюссан.

Коммюнике канцелярии правительства

Париж, 4 января 1945

3 января в ставке верховного командования союзных войск состоялось совещание по ведению военных действий на Западном фронте, в котором приняли участие генерал де Голль, председатель французского правительства, г-н У. Черчилль, премьер-министр Великобритании, и генерал Эйзенхауэр, главнокомандующий союзными армиями.

На совещании присутствовали маршал сэр Алан Брук, начальник британского имперского штаба, генерал Жуэн, начальник французского штаба Национальной обороны, и генерал Беделл-Смит, начальник штаба генерала Эйзенхауэра.

По окончании совещания между председателем французского правительства и британским премьер-министром состоялась продолжительная беседа.

Телеграмма генерала Деверса генералу Делаттру (переданная последним генералу де Голлю)

(Перевод)

4 января 1945

В подтверждение устных распоряжений, данных мною командующим армиями 3 января, предписываю приложить все усилия, не нарушая при этом целостной структуры командования, для удержания зоны Страсбура. В соответствии с этим, мои указания VII-й армии, предписывающие ей отойти к вечеру 5 января на главную линию в Вогезах, считать аннулированными. Аналогичные указания, данные 1-й французской армии и предписывающие ей отвести свой северный фланг к вечеру 5 января к главной линии в Вогезах, считать аннулированными. До получения армиями нового инструктивного письма, возлагающего на 1-ю французскую армию ответственность за Страсбур, который оккупирован и должен обороняться французскими войсками, маневр группы армий будет осуществляться в соответствии с положениями моих предыдущих инструкций…

Изложение доклада, сделанного генералу де Голлю губернатором Лангладом по возвращении из Индокитая

Париж, 15 января 1945

Французское население Индокитая в целом поддерживает идею Сопротивления. Предметом главного беспокойства является судьба семей офицеров и чиновников после начала действий.

С момента освобождения метрополии как отношения администрации, так и тон радиопередач и официальной прессы изменились коренным образом. Критика временного правительства прекратилась, и о военных действиях в Европе публикуются сообщения союзников. Отсутствие реакции со стороны японцев на подобный переворот во взглядах заставляет многих думать, что Токио проявляет сдержанность по отношению к Индокитаю в расчете на возможную в будущем посредническую роль Франции. Такого мнения придерживается генерал-губернатор Деку и его окружение. У Ланглада другое мнение. Он считает, что в случае начала операций на индокитайской территории японские военные не остановятся перед применением силы.

Ланглад неоднократно встречался с адмиралом Деку. Он передал ему… инструкции правительства. Деку твердо усвоил отведенную ему роль. Он никак не связан с деятельностью подпольной организации. Он служит как бы ширмой, за которой развертываются отношения между движением Сопротивления и японцами. Точно так же ни одно видное лицо из окружения Деку не занимает высоких мест в подпольной структуре.

Подпольное руководство организовано вполне удовлетворительно. Генеральным представителем является генерал Мордан. У него в подчинении находится генерал Эме, выполняющий функции главнокомандующего. Генеральный представитель Мордан получает приказы только от Комитета действия по Индокитаю, с которым связывается по политическим вопросам с политическим уполномоченным (губернатор Ланглад) и по военным вопросам с военным уполномоченным (генерал Блэзо).

На состоявшемся по возвращении Ланглада заседании Комитета действия по Индокитаю генерал Жуэн обратил внимание на опасность, которую представляет собой не согласованная с нами деятельность американцев в вопросе об Индокитае. С тем чтобы обезопасить себя от подобной деятельности, правительство поручило г-ну Бонне и адмиралу Фенару обратиться с демаршем к Вашингтону, подчеркнув, что вопрос о начале действий движения Сопротивления в Индокитае является прерогативой французского правительства.

Письмо генерала Делаттра генералу де Голлю

КП, 18 января 1945

Мой Генерал!

В субботу 20 января, во второй половине дня, мы начинаем наступление всеми имеющимися у нас силами для окончательной ликвидации кольмарского плацдарма.

Нас принудили ускорить принятие этого решения давление, оказываемое немцами к северу от Страсбура, рокадные передвижения отдельных немецких частей и угроза приближающейся распутицы.

Я посылаю Жуэну копию личной секретной инструкции, которую я разослал в связи с проведением данной операции, и все данные относительно средств подкрепления, предоставленных нам в последнюю минуту американцами.

В целом, войска находятся в хорошей форме, и мы верим в успех.

Что касается Страсбура, то в городе царит спокойствие, что производит ободряющее впечатление…

Я рассчитываю на успешное развитие наших главных наступательных усилий в грядущую неделю. Непременно буду держать вас в курсе…

Заверяю вас, мой Генерал, в моей полной вам преданности.

Циркулярное письмо генерала де Голля министру иностранных дел, военному министру, министрам военно-морского флота и военно-воздушных сил, министрам финансов, внутренних дел, производства, общественных работ и транспорта

Париж, 26 января 1945

С момента появления союзных войск на французской территории сначала в Северной Африке, затем на Корсике и на континенте для ведения общей борьбы против вражеских сил правительство решило с помощью имеющихся в его распоряжении национальных ресурсов облегчить межсоюзническому командованию выполнение главной стоящей перед ним боевой задачи. Такова была цель соглашения, заключенного в Алжире 25 сентября 1943 между Французским комитетом Национального освобождения и правительствами Соединенных Штатов и Великобритании[130].

Ту же цель преследовали два соглашения, заключенные для метрополии 25 августа 1944, — одно между французским и британским правительствами, другое между французским командованием и союзным командованием.

В соответствии с положениями этих соглашений, союзное главнокомандование может обратиться к французским властям с просьбой о снабжении союзных войск различными товарами, о предоставлении им льготных условий и различных услуг. Французское правительство должно определить масштабы этих запросов с точки зрения их выполнимости с учетом имеющихся в его распоряжении национальных ресурсов. Ему, и только ему, принадлежит право принимать в этой области решения, и это его суверенное право не может быть никоим образом ущемлено. Лишь в так называемой «передней» зоне главнокомандующий союзными войсками обладает временными полномочиями действовать по своему усмотрению в случае острой необходимости, когда французские власти отсутствуют или не в состоянии выполнять свои обязанности. Но, как это оговорено, такой способ действия носит исключительный характер. Французское правительство сразу же приступает к своим обязанностям, как только его представители на местах вновь готовы к выполнению своих функций.

Неоднократно эти договоренности нарушались. Значительная часть национальных ресурсов и экономического потенциала страны поступала в распоряжение союзного командования без соответствующих коллективных решений правительства, единственно обладающего правом их принятия.

Именно это произошло, когда союзные власти самовольно воспользовались в ряде случаев нашими железными дорогами и значительной частью нашего подвижного состава. Точно так же они распорядились в ряде мест нашими портовыми сооружениями и расположились со своими службами и персоналом на многих наших морских базах и аэродромах. Они использовали немалое количество нашего природного сырья, в частности угля. Ими были заключены сделки с французскими предпринимателями на поставку материальных ценностей для американской и английской армий. Они напрямую нанимали местную рабочую силу.

В некоторых случаях действия, о которых идет речь, были результатом инициативы, проявленной в одностороннем порядке командованием воинских частей или начальниками различных служб союзников, без какого-либо противодействия со стороны местной французской администрации. Порой именно эта администрация на уровне муниципалитетов, департаментов, провинций присваивала себе право на заключение всевозможных сделок. Были, наконец, случаи, когда сделки совершались министерскими департаментами, которые не уведомляли об этом ни главу правительства, ни Совет министров.

Вы не можете не знать, что подобные неоправданные действия наносят ущерб национальному суверенитету и интересам Франции, подрывают боеспособность армии, ибо только французское правительство располагает данными, чтобы судить, на каких условиях и в каких формах Франция с ее людскими и материальными ресурсами должна участвовать в общей борьбе против врага.

В соответствии с принятым по этому вопросу и неоднократно подтвержденным постановлением Совета министров, подобным действиям должен быть положен конец.

В связи с этим, прошу вас издать по вашему министерству приказ о принятии вами и об обязательном выполнении вашими подчиненными следующих мер:

1. Немедленно произвести инвентаризацию различных услуг — поставки материальных ценностей, выделение рабочей силы, предоставление в пользование железных дорог, баз и разного рода оборудования, — оказанных американским и английским властям с начала ведения военных действий, а также всех заказов, сделанных межсоюзническим командованием французской промышленности, независимо от того, кем были взяты обязательства по этим заказам: центральными службами вашего министерства или это плод инициативы или согласия местных французских властей.

О результатах инвентаризации доложить мне.

2. Издать для всех служб, входящих в вашу компетенцию, инструкцию, запрещающую им заключение любых сделок и оказание любых услуг такого рода. Всякий раз, как кто-нибудь из ваших подчиненных будет извещен о шагах, предпринимаемых союзными властями для использования любых баз, технических сооружений или оборудования, для размещения заказов, найма рабочей силы и т. д., он обязан незамедлительно сообщить вам об этом, а вы должны тут же оповестить министра национальной экономики, который несет ответственность за составление утверждаемой правительством и доводимой до сведения союзников программы услуг и поставок, которые может позволить себе в экономическом плане французское правительство в рамках участия нашей страны в совместных боевых усилиях.

Примите и прочее…

Инструкции генерала де Голля генералу Дуайену, командующему альпийской армейской группой

Париж, 21 февраля 1945

1. Создание командования альпийским фронтом назначено на 1 марта 1945.

Генерал Дуайен возглавит это командование под тактическим руководством генерала Деверса, командующего 6-й группой армий.

Его командный пункт будет размещен в Гренобле (с дальнейшим перемещением на юг).

2. Альпийский фронт охватывает франко-итальянскую границу на всем ее протяжении.

3. Командующий альпийским фронтом оперативно подчиняется генералу, командующему 6-й группой армий.

4. Командование альпийским фронтом находится, во всех отношениях, в подчинении военного министра и, соответственно, обращается к нему со всеми запросами.

Телеграмма генерала де Голля генералу Мордану, генеральному представителю в Индокитае

Париж, 21 февраля 1945

Напоминаю вам, что, согласно гипотезе А, вам надлежит по собственной инициативе приступить к выполнению намеченного мною плана диверсионных и военных действий. В случае необходимости вы должны действовать, не запрашивая правительство, что лишь затормозит начало борьбы.

Главное — не лишиться возможности действовать в результате затяжек.

Гипотеза А, как вам известно, предусматривает действия японцев по разоружению или нейтрализации ваших сил. Вы должны сами определить, даже при отсутствии ультиматума, тождественна ли гипотезе А попытка японцев захватить пункты, которые, по вашему мнению, играют важнейшую роль с точки зрения обороны.

Переговоры с целью оттянуть время не исключаются, но они ни в коем случае не должны ограничить нашу свободу действий по осуществлению плана, суть которого, по моему указанию, вам передаст по телеграфу штаб Национальной обороны.

Французские силы в Индокитае ни в коей мере не должны быть выведены из состояния боевой готовности.

Примите, мой Генерал, заверения в моем полном к вам доверии.

Телеграмма генерала де Голля генералу Мордану, в Индокитай

Париж, 10 марта 1945

Судя по всему, предпринятые японцами действия подпадают под условия, предусмотренные нами гипотезой А. Я рассчитываю, что силы, находящиеся под вашим командованием, смогут с помощью местного населения оказать военное сопротивление японскому агрессору.

У меня есть основания надеяться, что вам удастся организовать сопротивление с таким расчетом, чтобы затянуть его до того момента, пока внутренние и внешние операции союзников не позволят нам выиграть заключительный тур схватки.

Но в любом случае надо драться. Правительство, страна, вооруженные силы верят в вас, как и в славных французов и в народы Индокитая, которыми вы командуете. С дружеским приветом.

Коммюнике канцелярии правительства

Париж, 10 марта 1945

Днем 9 марта японские войска перешли в наступление против французских сил в Индокитае. Враг, отступающий на полях сражений в Тихом океане, в Китае и Бирме, пытается уничтожить средства ведения борьбы, которые, по приказу правительства, приготовило для себя индокитайское Сопротивление, желающее принять участие вместе с союзниками в общем деле разгрома врага.

Французское правительство поддерживает возможно более тесные контакты с американским, британским и голландским правительствами в целях согласования операций наших сил в Индокитае с операциями, осуществляемыми вне территории Индокитайского союза.

Французский народ и все народы, связавшие с ним свою судьбу, поддерживают французов и все население Индокитайского союза, переживающих сегодня трудные испытания и ведущих борьбу, являющуюся составной частью борьбы Франции за свою победу.

Речь генерала де Голля, произнесенная по радио 14 марта 1945

Уже шесть дней в Индокитае идут тяжелые бои между французскими и японскими силами. В Ханое, Гуэ, Ланг-Соне, Сон-Тае наши войска оказывают врагу решительное сопротивление и сражаются в настоящее время в окрестностях этих городов. В Монкае все атаки к этому часу отбиты. В Кохинхине и на реке Меконг происходят бои местного значения, но которые не только не прекращаются, но и принимают все больший размах.

Начался новый этап войны на Дальнем Востоке. Враг, одержавший в свое время громкие победы над всеми своими противниками, оставляет сейчас в Тихом океане остров за островом под ударами американских флотилий, эскадрилий и наземных войск, которые продвигаются к самому сердцу японской империи. Он воочию убеждается, что после почти восьмилетней войны Китай оказывает, как никогда, мощное сопротивление. В Нидерландской Индии им приходится постоянно отражать нападение отрядов, которые так и не прекращали сопротивления захватчикам. В Бирме и Бенгальском заливе на них давят мощные силы, сосредоточенные в этом районе англичанами. Теперь они хотят сломить мужественное сопротивление, которое оказывает им в Индокитае наша небольшая, разбросанная по всей территории и плохо вооруженная, но повсеместно пользующаяся поддержкой населения армия.

Франция, сама пережившая тяжелые испытания в годы борьбы против гитлеровских захватчиков, никогда не забывала отважных французов и индокитайцев, оказавшихся один на один с подавляющими силами японского агрессора. Она помнила о них и неоднократно — в июне, июле, сентябре 1940 и в январе и феврале 1941 — при первых же ультиматумах врага просила великие союзные державы помочь им, но всегда получала отказ. Она не забыла кровавую расправу над гарнизоном Ланг-Сона в сентябре 1940, ожесточенные бои на реке Меконг в январе 1941 с сиамскими союзниками Японии, блестящего морского сражения, в котором крейсер «Мотт-Пике» и несколько вспомогательных судов пустили ко дну сиамскую флотилию. Честная Франция остро переживала тревогу и отчаяние, вызванные в Индокитае политикой национального отречения правительства Виши в страшные дни его правления. Но она видела, как мало-помалу в армии, чиновничестве, в местных высокопоставленных кругах и в гуще населения разрасталось пламя сопротивления.

Ни на минуту Франция не теряла надежды и неукротимого желания вновь увидеть Индокитай свободным. В самые тяжелые дни японского нашествия Французский национальный комитет, вещавший и действовавший от имени Франции на уже освобожденных территориях Империи, передал в распоряжение союзников важнейшие в стратегическом отношении базы в Новой Каледонии, на Новых Гебридах и во французских владениях в Океании, что позволило наладить связь между Америкой, с одной стороны, и Австралией и Новой Зеландией, с другой. Национальный комитет, ставший сегодня правительством Франции, не прекращал секретной и опасной деятельности по организации в Индокитае движения Сопротивления, которое постепенно обрело формы, подобно тому, как это происходило в метрополии. Ибо, как бы ни складывались дела в Браззавиле, Алжире, Ханое или же в Нанте, Лионе и Париже, ничто не могло нарушить французского единства.

Сегодня борьба наших сил в Индокитае против японских захватчиков ведется согласно плану, разработанному правительством и под руководством назначенных им военачальников. В силу этого усилия, жертвы, подвиги наших славных воинов на Дальнем Востоке были, есть и будут залогом триумфа Франции, как были, есть и будут служить таким залогом усилия, жертвы и подвиги всех тех, кто честно сражается в различных уголках мира под французским знаменем.

Да, мы знаем, что многого из военного снаряжения не хватает отважным бойцам в Индокитае, ибо таков наш удел после обрушившейся на нас в самом начале войны катастрофы — до сих пор мы сражаемся или обломком шпаги, или взятым взаймы мечом. В Индокитае, как и в других местах, мы добиваемся от союзников оказания нам помощи оружием. В том положении, в каком временно пребывает Франция, не только от нее зависит, что подготовленные ею для посылки в Индокитай части все еще не принимают участия в сражениях, которые ведут в этом регионе союзники. Но в каких бы условиях ни приходилось действовать индокитайскому движению Сопротивления, главное состоит в том, чтобы оно не заглохло, чтобы оно сражалось. От этого в значительной степени зависит скорая и полная победа Объединенных наций на Дальнем Востоке. Речь идет о чести Франции. Речь идет о будущем французского Индокитая.

Да, именно о будущем французского Индокитая, так как сегодня общими пережитыми испытаниями, кровью солдат торжественно скреплен пакт между Францией и народами Индокитайского союза. Мы знаем, что японскому агрессору несложно с помощью фальши и уловок создать — как из бумаги они создают драконов — видимость принятия населением оккупированных территорий их тиранического господства. Но мы научились разбираться в реальной действительности и не дадим себя обмануть ложной видимостью. На деле же никогда еще Индокитайский союз не был столь решительно настроен против пришедшего с севера врага, никогда еще так настойчиво он не стремился, с помощью Франции, найти в самом себе силы для всестороннего развития — политического, экономического, социального, культурного, духовного — на пути к своему великому будущему. Сегодня пелена лжи сорвана, и французское правительство будет постоянно помогать индокитайскому народу в осознании того, как и какими средствами добиться этого будущего.

В Индокитае, как и повсюду, война все перевернула вверх дном. Было время, когда можно было опасаться нашего окончательного падения. Но сейчас у нас есть все основания считать, что мы стоим на пути возрождения. Это зависит от наших действий. Солдаты и участники Сопротивления в Индокитае!

Все мужчины и женщины, объединившиеся во Франции и ее заморских территориях вокруг единого знамени, обращают к вам свои взоры и свои мысли. Они знают, что вы были и останетесь верны своему долгу. Знайте же — ваша судьба зависит от вашей борьбы.

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру

Париж, 29 марта 1945

Мой дорогой Генерал!

Вам необходимо форсировать Рейн, даже если американцы не придут вам на помощь и вы будете вынуждены перебираться на тот берег на лодках. Этот вопрос затрагивает высшие национальные интересы. Вас ждут Карлсруэ и Штутгарт, даже если они не желают вас видеть.

Заверяю вас, мой Генерал, в моем полном к вам доверии и искренней дружбе.

Выступление генерала де Голля 2 апреля 1945 в Париже на площади Согласия по случаю вручения знамен вновь созданным и возрожденным полкам

Сегодняшняя церемония знаменует собой новый подъем, который после великих испытаний переживают, продолжая вести сражения, французские сухопутные, военно-морские и военно-воздушные силы.

Хотя победа уже близка, нашим армиям, сражающимся бок о бок с доблестными армиями наших союзников, еще предстоит наносить удары, чтобы окончательно разгромить в Европе и Азии врагов отечества и свободы и навязать им условия прочного, справедливого и вечного мира. Но дни печали уже прошли. Возвращаются дни славы. Ничто не может помешать тому, чтобы в последних боях, как это было и в первых, Франция стояла на ногах, держа в руках оружие.

Командующие армейскими корпусами, авиационными соединениями, эскадрами! Вам, присутствующим на этой церемонии, будут вручены знамена и штандарты, которые правительство Республики вверяет вновь созданным и возрожденным формированиям, находящимся под вашим началом. Франция прошлого, настоящего и будущего, вечно живая Франция рассчитывает, что под этими развевающимися полотнищами ее солдаты, ее матросы, ее летчики будут служить ей доблестно, честно и преданно.

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю

(Перевод)

28 апреля 1945

Мой дорогой генерал де Голль!

Как вам известно, генерал Деверс дал генералу Делаттру де Тассиньи распоряжение вывести свои войска из Штутгарта, поскольку этот город входит в оперативную зону VII-й американской армии и крайне необходим ей как центр системы снабжения и коммуникаций, на которую она опирается в ее сегодняшних действиях. К моему сожалению, я узнал, что, согласно непосредственно вами данных распоряжений, генерал Делаттр отказался подчиниться приказам своего прямого начальства — командующего группой армий.

По полученным мною сведениям, суть распоряжений, данных вами генералу Делаттру, заключается в том, чтобы удерживать Штутгарт, как и любую другую территорию, занятую 1-й французской армией, до тех пор, пока не будут определены границы французской оккупационной зоны. Вы согласитесь — я в этом уверен, — что ни генерал Деверс, ни я даже не думали связывать использование Штутгарта в указанных военных целях с вопросом о французской зоне оккупации. Этот вопрос никак не входит в сферу моей компетенции, которая ограничивается задачей военного разгрома Германии, нашего общего врага.

Что касается сложившейся ситуации, я, естественно, вынужден принять ее как таковую, ибо я ни в коем случае не намерен совершать действия, способные снизить эффективность военных усилий, направленных на разгром Германии, приостановив, в частности, снабжение 1-й французской армии или приняв другие меры, которые подорвали бы ее боеспособность. И самое главное, я лично не собираюсь стать инициатором какого-либо конфликта или спора между вашим правительством и вверенными мне войсками. Такой конфликт или спор лишь привели бы к ослаблению уз дружбы между нашими народами и подорвали дух образцового сотрудничества, проявленного французскими и американскими войсками на полях сражений. Другими словами, мне придется искать иного решения, чтобы обеспечить снабжение VII-й американской армии.

Я полагаю, что распоряжения, непосредственно вами данные 1-й французской армии, продиктованные политическими соображениями и противоречащие оперативным приказам, отданным ей по линии военного командования, нарушают соглашение, которое было заключено между вашим правительством и правительством США и в силу которого французские дивизии, вооруженные и экипированные Соединенными Штатами, подчинены «комбинированному командованию», чьи приказы я выполняю на этом театре военных действий. Руководствуясь в полной мере именно этим соглашением, я так долго и так настойчиво поддерживал французские просьбы об оснащении ваших новых дивизий.

При сложившихся обстоятельствах мне не остается ничего иного, как полностью информировать «комбинированное командование» о том, какой оборот приняло это дело, подчеркнув, что впредь я не смогу с полной уверенностью опираться на французские части, которым, видимо, при их формировании оно и в дальнейшем намерено поставлять вооружение и экипировку. Я повторяю, что мне ничего не известно о каких-либо решениях, которые могли быть приняты в ходе переговоров между вашим правительством и правительствами Великобритании и Соединенных Штатов относительно будущей французской оккупационной зоны в Германии. Поэтому меня особенно угнетает то затруднительное положение, в котором я оказался в связи с проблемами снабжения и поддержания боеспособности VII-й американской армии и координирования действий, распространяющихся и на 1-ю французскую армию.

Искренне ваш.

Приказ генерала де Голля генералу Дуайену, командующему альпийской армейской группой

Париж, 29 апреля 1945

I. — Генералу, командующему Альпийской армейской группой, выдвинуть войска на линию, включающую: горную цепь к востоку от Вентимильи — перевал Ларш — Борго-Сан-Дальмаццо;

Главный хребет: перевал Ларш — перевал Круа-Вилланова — гребень и перевал Сестрьер — Буссолено;

Ледник Рошмелон — перевал Гализ — гребень Гран-Парадизо — Бар.

По выходе на эту линию, держаться на ней до получения нового приказа правительства.

II. — Генералу, командующему Альпийской армейской группой, обеспечить управление занятыми территориями с установлением различного административного режима для каждого из четырех ниже указанных районов:

1. Согласно моему приказу от 24 апреля, так называемый район «Шести коммун» и район нижнего течения Руайя, включая Вентимилью, должны находиться под управлением персонала, присланного префектом департамента Приморские Альпы.

2. Район к западу от линии горная цепь Ассьет (начиная от Гран-Кераса) — перевал Сестрьер — гора Претас — хребет План — восток Сузы — ледник Рошмелон должен управляться непосредственно военными властями.

3. Вопрос об управлении долиной Аосты на данный момент остается открытым.

4. Остальная часть территории, занятой Альпийской армейской группой к востоку от прежней границы 1939, может находиться в управлении местной администрации под непосредственным контролем военных властей.

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру

Париж, 1 мая 1945

Мой дорогой Генерал!

Искренне благодарю вас за ваше письмо от 28 апреля, содержащее предлагаемое вами решение вопроса об использовании Штутгарта как узла военных коммуникаций в предвидении дальнейших сражений.

Воздержусь от какой-либо дискуссии на эту тему, поскольку стратегически она входит исключительно в сферу ваших полномочий. Позволю себе лишь заметить, что, на мой взгляд, слияние воедино вопроса о военном использовании того или иного участка захваченной территории и вопроса об административном управлении этим участком вряд ли можно признать абсолютно необходимым с точки зрения оперативных действий. Так, Нанси, а позднее Мец, которые одновременно являются и префектурами и штаб-квартирами французских военных округов, использовались и продолжают использоваться в качестве узлов коммуникаций III-й американской армией, и, насколько мне известно, такое положение ни в коей мере не помешало генералу Паттону добиться блестящих успехов. Совсем недавно вы сами просили, чтобы французские войска уже сейчас заняли на левом берегу Рейна ряд районов, которые находятся в тылу американских армий и через которые проходят их пути сообщения. Во всяком случае, вы, конечно, понимаете, что вообще оккупация немецких территорий и управление ими — сюда же относится и вопрос о Штутгарте — это проблемы, выходящие за рамки чисто военных операций и непосредственно затрагивающие французское правительство.

Трудности, с которыми мы с вами сейчас столкнулись, проистекают из положения, нисколько от вас не зависящего и являющегося результатом отсутствия соглашения, а следовательно, и соответствующих контактов, между американским и британским правительствами, с одной стороны, и французским, с другой, относительно военной политики, в целом и оккупации немецких территорий в частности. Но тот факт, что различные точки зрения и потребности двух сторон не только не были согласованы, но даже не были обсуждены, не означает их отсутствия. Не имея возможности заявить о своей точке зрения и о своих потребностях на общем форуме, французское правительство вынуждено решать встающие перед ним проблемы в одностороннем порядке.

Следуя той же логике вещей, сам факт отсутствия французского командования в совместном органе стратегического управления, именуемого «начальниками комбинированных штабов», а следовательно, и тот факт, что принимаемые этим органом решения не учитывают национальных потребностей Франции, вынуждают меня, к моему большому сожалению, либо вносить коррективы в планы, либо вмешиваться в их исполнение. Вы не можете не знать того, что, соглашаясь на передачу под ваше командование на западном театре военных действий французских оперативных соединений, я всегда оговаривал за французским правительством право принимать, в случае необходимости, меры к тому, чтобы французские вооруженные силы использовались в соответствии с национальными интересами Франции — единственно чему они должны служить.

С этой точки зрения, я, естественно, никогда не делал исключения и по отношению к тем французским частям, которые пользуются американским вооружением. Я должен, кстати, обратить ваше внимание на то, что это вооружение было поставлено им Соединенными Штатами в соответствии с соглашениями о «Ленд-лизе», по которым Франция и Французская империя, со своей стороны и в силу имеющихся у них возможностей, оказывают американским вооруженным силам важные услуги.

К тому же, я с большим сожалением отмечаю, что на сегодняшний день, считая с начала военных операций в Западной Европе, ни одно крупное французское военное соединение не было полностью вооружено Соединенными Штатами, несмотря на, казалось бы, уже давно согласованный вопрос.

Но при любых обстоятельствах вы можете быть уверены, что я горячо разделяю ваши чувства, выраженные вами в письме, где вы упоминаете о боевом духе товарищества, который всегда проявляли в сражениях американские и французские воины. Я не могу не сказать вам, что высоко ценю ту долю, которую вы лично внесли в это тесное сотрудничество. Можете не сомневаться, что французское правительство в высшей степени заинтересовано в продолжении этого сотрудничества.

Искренне ваш.

Телеграмма генерала де Голля Рене Массигли, послу в Лондоне и представителю Франции в «Лондонской европейской комиссии»

Париж, 1 мая 1945

Вы можете присоединиться к американскому предложению относительно определения на месте границ оккупационных зон в Большом Берлине при условии, что представителю французского главнокомандования будет обеспечена материальная возможность прибыть в Берлин одновременно с представителями британского и американского командования.

Службы Национальной обороны приняли все необходимые меры.

Телеграмма президента Трумэна генералу де Голлю

(Перевод)

Вашингтон, 2 мая 1945

Меня только что поставили в известность о послании, с которым по вопросу о Штутгарте к вам обратился 28 апреля генерал Эйзенхауэр. Поскольку речь идет о столь важном деле, считаю необходимым откровенно заявить вам, что меня крайне удручила позиция вашего правительства, как и ее очевидные последствия. Это дело не замедлило получить огласку в Америке, благодаря французским источникам, и я весьма озабочен тем, что уже просочившиеся, как мне известно, сведения, распространившись среди американского населения, могут вызвать волну негодования, которая способна привести к самым печальным результатам.

Если, следуя вашим взглядам, настал момент, когда французскую армию можно рассматривать как инструмент осуществления решений французского правительства, то в таком случае необходимо приступить к полной соответствующей моменту реорганизации командования. Но я был бы очень огорчен, если бы мы оказались перед лицом подобного кризиса, который, я уверен, вызвал бы и у вас, и у вашего правительства чувство глубокого сожаления.

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю

(Перевод)

2 мая 1945

Благодарю вас за те исчерпывающие объяснения, которые вы изложили мне в самых учтивых и благожелательных выражениях, относительно приказов, данных вами французским войскам, находящимся под моим командованием. Если тот факт, что вы считаете необходимым учитывать политические соображения в сфере, где мои функции ограничиваются чисто военными аспектами, вызывает у меня — я это повторяю — сожаление, то мне приятно узнать, что вы лично понимаете мое положение и мою позицию.

Искренне ваш.

Телеграмма послам Франции в Лондоне, Вашингтоне и Москве

Париж, 3 мая 1945

Французское правительство назначило генерала Делаттра де Тассиньи своим представителем на подписании от имени Франции акта о капитуляции и декларации о прекращении военных действий.

Будьте любезны сообщить об этом правительству Великобритании

(или Соединенных Штатов)

(или Советского Союза)

и просить его довести это до сведения своего Главнокомандующего.

Телеграмма генерала де Голля президенту Трумэну, в Вашингтон

Париж, 4 мая 1945

Благодарю вас за ваше послание.

Поскольку вы ссылаетесь на письмо, адресованное мне 28 апреля генералом Эйзенхауэром, самым лучшим шагом я считаю сообщить вам текст ответа, который я отправил ему 2 мая. Я вручил копию этого текста господину послу Соединенных Штатов с просьбой передать ее вам. Я надеюсь, что таким образом вы будете лучше осведомлены о причинах, лежащих в основе штутгартского дела.

При сем, отвечая взаимностью на вашу откровенность, проявленную по отношению ко мне, я считаю своим долгом выразить пожелание создать условия, которые могли бы исключить столь нежелательные трения. Для этого союзникам Франции достаточно признать, что вопросы, непосредственно ее касающиеся, такие, как оккупация германской территории, должны обсуждаться и решаться с ее участием. Как вам известно, до сегодняшнего дня такого, к сожалению, не было, несмотря на мои неоднократные соответствующие демарши…

Я горячо надеюсь, что как в этом вопросе, так и в других, положение в конце концов прояснится. Я уверен, что у вас лично и у вашего правительства это вызовет такое же, как и у французского правительства, удовлетворение.

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру

Париж, 7 мая 1945

Я назначил вас участником торжественного акта подписания капитуляции в Берлине. Предусмотрено, что акт подпишут только генерал Эйзенхауэр и представитель русского командования в качестве договаривающихся сторон. Вы же должны подписать акт в качестве свидетеля. В любом случае, требуйте для себя положения, равного тому, которое будет предоставлено британскому представителю, разве что он поставит подпись за Эйзенхауэра.

Выступление генерала де Голля по радио 8 мая 1945

Война выиграна! Победа одержана! Это победа Объединенных наций, и это победа Франции.

Германский враг только что сложил оружие перед союзными армиями на Западе и на Востоке. Французское командование присутствовало в качестве участника при подписании акта о капитуляции. Учитывая состояние полной дезорганизации, в котором пребывают германские гражданские власти и военное командование, не исключено, что отдельные группы врага захотят кое-где продолжить безнадежное сопротивление на свой страх и риск. Но Германия повержена и расписалась в своем крахе.

Лучи славы вновь озаряют наши знамена, но думы и любовь Родины прежде всего обращены к тем, кто пал за ее спасение, как и к тем, кто сражался за нашу победу и выстрадал ее! Ни усилия ее солдат, матросов и летчиков, ни подвиги и свершения ее сынов и дочерей, ни страдания ее мужчин и женщин, оказавшихся в плену, ни один траур, ни одна жертва, ни одна слеза не были напрасными!

С чувством огромной радости и национальной гордости французский народ шлет свой братский привет доблестным союзникам, которые, как и он, во имя тех же целей долгие годы не жалели своих сил, он шлет привет их героическим армиям и полководцам, всем мужчинам и женщинам, которые во всем мире боролись, терпели невзгоды, трудились, чтобы наконец-то восторжествовали свобода и справедливость!

Честь и слава! Честь и слава во веки веков нашим армиям и их военачальникам! Честь и слава нашему народу, который не сдался и не дрогнул в дни самых тяжелых испытаний! Честь и слава объединившимся народам, кровь, страдания и надежды которых слились с нашей кровью, с нашими страданиями, с нашими надеждами, и которые сегодня празднуют победу вместе с нами!

О! Да здравствует Франция!

Речь, произнесенная генералом де Голлем 15 мая 1945 в Консультативной ассамблее

За великой войной последовала великая победа. Германия, фанатически лелеявшая мечту о мировом господстве, стремилась к тому, чтобы материально, политически, духовно превратить свою борьбу в тотальную. Значит, и победа должна была быть тотальной. Так и произошло. Германский Рейх полностью уничтожен — и как государство, и как держава, и как идеология. Еще раз доказано, что для любого народа, каким бы решительным и сильным он ни был, необузданные амбиции подчинить себе другие народы могут привести к более или менее ослепительным и продолжительным успехам, но итогом всегда будет крах.

Едва высохли чернила на дважды подписанном — в Реймсе и Берлине — акте капитуляции, и поэтому еще не пришло время углубляться в перипетии только что закончившейся драмы. Масштабы событий, их, a fortiori, последствия могут быть правильно оценены лишь с высоты времен. Но ясно одно: в этой войне Франция поставила на карту свое существование как нация, физическую и духовную судьбу будущих поколений французов и партию выиграла.

Если Франция оказалась перед лицом самой страшной из всех возможных опасностей, то иначе и быть не могло. Стратегически французские земли, по своей природе, были призваны сыграть решающую роль. Именно на территории Франции сначала прозвучат победный клич врага, а затем решилась его судьба. Нетрудно представить себе, как развивались бы события, если бы немецкие войска получили в свое распоряжение французские владения в Африке. И именно наша Северная Франция явилась исходной базой для освобождения Европы! С политической точки зрения, без уничтожения Франции была немыслима реализация чудовищных планов немцев превратить Европу в империю, населенную лишь рабами и их хозяевами. С падением Парижа Италия и Испания сразу же стали пособниками темных сил, Балканы были обречены, появилась возможность попытаться завоевать Россию. Наконец, с точки зрения нравственной, именно от Франции зависело, превратятся ли зловещие идеи, определявшие динамизм, организацию и методы действия национал-социализма, во всемирную идеологию или будут заклеймены как проявление человеческой деградации, порождающей гнет и преступления. По сути, такое сочетание географических, материальных и духовных факторов сделало из Франции то, что она собой представляет, и уготовило ей в мировом конфликте место на переднем крае событий, подвергнув ее неимоверным опасностям.

И что же? Ни военная катастрофа, ни крах государственных структур, ни ложь, ни насилие не смогли задушить национальный инстинкт и лишить наш народ его исторического призвания.

Уже 3 сентября мы одни, вместе с Англией, вынули из ножен шпагу, чтобы встать на защиту попранных прав, в данном конкретном случае — прав польского народа. Мы, однако, отдавали себе отчет в неравенстве сил. Мы трезво оценивали нашу относительную слабость, вызванную огромными невосполнимыми и не возмещенными потерями, понесенными в предыдущую войну. Нам было хорошо известно о состоянии гибельной разобщенности, которое переживали демократические страны. Мы прекрасно знали, что можем рассчитывать лишь на очень ограниченную помощь. Против вторжения немецких механических частей нас не защищала никакая естественная преграда. Враг засыпал нас разного рода заверениями, обещаниями, предложениями, а внутри страны множились доктрины отречения, которые могли сломить нас и заставить занять нейтральную позицию. Но мы не стали дожидаться, пока на нас нападут и завоюют, и сознательно пошли на самый страшный риск, каким когда-либо подвергала себя наша страна. Мы приняли этот вызов, не стремясь к завоеваниям, не ища реванша, не затуманивая себе голову тщеславными помыслами. В своих действиях мы руководствовались извечной верой, которая сотворила из нас авангард цивилизации, основанной на правах народа и на уважении к человеческой личности. За все это нам пришлось заплатить дорогой ценой, и даже если сегодня наши действия и наши заслуги кажутся менее значимыми, мы не сожалеем, что первыми подали пример.

Однако, неожиданный сокрушительный удар, нанесенный нашей военной машине немецкими механизированными войсками, бессилие политического режима, несоответствующего године тяжелых испытаний, отказ от национальных интересов во имя сомнительной славы на закате жизни — все это погрузило Францию в мрачные времена чужеземного ига. В условиях подобного падения, чтобы продолжать бороться и победить, она могла рассчитывать только на глубинные, спонтанные силы народа. Речь шла о том, сможет ли она, не имеющая ничего, противостоящая не только внешнему врагу, кичащемуся своими победами, но и собственной власти, пусть узурпированной, но выкрашенной под цвет закона, дожить до того часа, когда из ее нутра забьет живительный источник, способный поддержать ее в борьбе и помочь ей возродить из глубины пропасти новое государство, ее былую мощь, ее национальное единство. Прошедшая за двадцать веков своего существования через тяжкие испытания, наша Родина никогда еще не находилась в столь отчаянном положении. И среди всех стран, территории которых были захвачены торжествующей Германией, ни одна не была до такой степени разграблена, как наша, поскольку их законные правители смогли найти способ сделать свои богатства недоступными для врага.

Борьба началась в благоприятный момент — именно тогда, когда боевой дух французов еще не угас. Те, кто сразу же приняли в ней участие, ни на секунду не расставались с той горячей, неусыпной, освещающей путь верой в победу, которая позволяет преодолеть все препятствия и может родиться только в душе народа. Но, чтобы цель была достигнута, эта борьба не должна была превратиться в разрозненные действия отдельных отрядов французов по оказанию помощи другим державам. Она должна была стать борьбой общенациональной, единой, самостоятельной, суверенной. Она должна была вестись на всей территории, как в метрополии, так и за ее пределами, должна была возвыситься над любыми частными, клановыми, партийными интересами, следовать только тем законам, которые были приняты самой Францией. В этой борьбе нельзя было ни перед кем и ни в малейшей степени поступиться правами и интересами нации, прерогативами государственной власти. Она должна была объединить, по мере ее развития, всех граждан, все силы, все территории. Это требовалось для того, чтобы к ее завершению Франция прочно стояла на собственных ногах, вела собственный бой, собственным мечом, на единой территории, с единой справедливостью и единым законом для всех. Я не сомневаюсь, что строгая и настойчивая централизация действий могла показаться слишком тяжелым бременем для тех или иных групп, которых центробежные силы толкали к параллельным и, стало быть, сепаратистским выступлениям. Я знаю, что кое-кого из союзников эта воля к самостоятельности и независимости не раз задевала за живое. Но было необходимо во что бы то ни стало, любой ценой, добиться того, чтобы наша борьба была единой и неразобщенной ради сохранения единой и неразобщенной Франции. И когда наши генералы и в Реймсе, и в Берлине приняли вместе со своими американскими, советскими и британскими товарищами безоговорочную капитуляцию Рейха и его армий, то это означало, что Германия сложила оружие и перед Францией.

Но к этому нас мог привести лишь один путь — путь сражений. Развитие военных действий требовало от нас бросать на врага все новые и новые силы, чтобы разбить и уничтожить его. Кроме подвигов и пролитой крови наших солдат, не было другого цементирующего материала для национального сплочения, не было другого способа проявить нашу волю к победе и внести свой вклад в общее дело. И я должен сказать, что никогда еще, ни в одной войне, нашей стране не приходилось испытывать столь огромных трудностей. В течение долгого времени официальный аппарат государственной власти, управления, командования не был рассчитан на ведение военных действий или, по крайней мере, был связан по рукам и ногам специальными распоряжениями; возможности вооружаться собственными силами полностью отсутствовали; связь между сражающимися внутри Франции и теми, кто держал в руках обломок меча за ее пределами, пресекалась жесточайшим образом, вплоть до казней патриотов; нередко возникали сложности с помощью, поступающей от наших союзников, — таковы были условия, в которых Франции приходилось вносить, наращивать и делать более весомым свой военный вклад в достижение победы.

Вспомним великие дела, заслуженно вошедшие славными страницами в нашу военную историю, дела тех самостоятельно действовавших героических частей, которые в Эритрее, Ливии, на Востоке, в Феццане, повсюду — на суше, на море, в воздухе — не посрамили чести французского оружия и перекинули мост от побед прошлого к победам будущего. Вспомним о великих сражениях в Тунисе и Италии, где наши возрождающиеся армии отличились своими мужественными и эффективными действиями. Вспомним величайшую битву за Францию, в которой враг с каждым днем ощущал на себе все более и более сокрушительные удары со стороны наших войск, как тех, что пришли в метрополию извне, чтобы сломить, действуя бок о бок с союзниками, сопротивление немцев на всей французской территории — от Средиземного моря и Ла-Манша до Рейна, так и тех, что тайно под угрозой репрессий сформировались внутри страны, чтобы тысячью мелких дерзких операций парализовать всю сеть вражеских коммуникаций. И, наконец, как не сказать о завершающем победоносном натиске наших уже полностью сформировавшихся армий, одни из которых гнали перед собой спасающегося бегством врага до самого сердца Германии, другие добивали его в Австрии, третьи, спустившись с Альп, сражались на пьемонтской равнине, а четвертые уничтожали немецкие плацдармы на побережье Атлантического океана. Перечисляя эти славные дела, которые с первого до последнего дня вселяли во французов надежду и веру в свои силы, нельзя не сказать о тех, кто, на всех уровнях, своей огромной и неустанной работой по организации, переустройству, укреплению дисциплины постепенно создавал из разнородных и разрозненных элементов, несмотря на всевозможные трудности, на запаздывание поставок оружия и снаряжения, нашу боеспособную военную машину.

На всем пути к победе пример павших вдохновлял живых. Я обращаюсь к вам, солдатам, погибшим в пустынях, горах, на равнинах, к вам, утонувшим морякам, вечной колыбелью которым будут служить убаюкивающие волны океана, к вам, летчикам, рухнувшим с высот небес на принявшую вас землю, к вам, борцам Сопротивления, встретившим смерть в маки или казненным врагами, вы умерли со словом «Франция» на устах, и это вы, кто вселял дух мужества в живых, благословлял их на подвиги, цементировал их решимость. Вы были вдохновителями для всех мужчин и женщин, которые своими делами, своей преданностью, своей самоотверженностью нашли путь к выходу из отчаянного положения — путь борьбы за Родину. Вы возглавили славную многочисленную когорту сынов и дочерей Франции, олицетворивших ее величие в самых тяжелых испытаниях — под пулеметными очередями на полях сражений, под пытками палачей в темных застенках тюрем и в концентрационных лагерях. Некогда ваши слова и думы согревали наши души. Ныне ваш пример вселяет в нас гордость. Ваша слава будет вечной спутницей наших надежд.

Но если сегодня мы можем без стыда оглянуться на пройденный путь, то немалый, накопленный за долгие годы опыт побед научил нас не поддаваться головокружению от их блеска. Из войны, которая началась для нас страшной катастрофой, Франция смогла с помощью своих могущественных союзников выйти победительницей. Но она полностью отдает себе отчет в том, из какой пропасти ей удалось выбраться, какие горькие, допущенные ею ошибки сбросили ее туда и какие исключительные обстоятельства помогли ей подняться наверх. Нация видит вещи такими, какие они есть. Прежде всего Франция понимает, что для торжества дела справедливости во всем мире необходимо еще разгромить Японию, и она готова содействовать этому своим вооруженным участием. Бросая взгляд в прошлое, Франция видит, во что обошлись ей ее иллюзии, раскол в ее обществе, ее слабости. Оценивая настоящее, она видит ущерб, нанесенный ее мощи. Заглядывая в будущее, она видит длинный и нелегкий путь, который предстоит ей пройти, чтобы стать достаточно сильной, многочисленной семьей, скрепленной тесными братскими узами. Это послужит гарантией ее дальнейшей судьбы и одновременно позволит сыграть на благо человечества ту роль, без которой — и это неоспоримый факт — мир обойтись не сможет. Короче говоря, окончание войны не есть еще завершение пути. Для Четвертой Республики это лишь его начало. Итак, вперед! Выполним свой долг — нас ждет большая работа, нас ждет единство и обновление! Пусть наша новая победа станет залогом нашего нового подъема!

Раздор

Записка генерала де Голля министру иностранных дел и военному министру по вопросу об оккупации Германии

Париж, 10 апреля 1945

Правительства Москвы, Вашингтона и Лондона договорились между собой — и без участия Франции — о продолжении после войны полной военной оккупации Германии на срок, который будет определен в дальнейшем в зависимости от обстоятельств. Между этими правительствами было условлено, что территория Рейха будет разделена на три оккупационные зоны: русскую, британскую и американскую.

Позднее, после принятия Франции в лондонскую Европейскую комиссию, французскому правительству было предложено сообщить, какие районы оно намерено оккупировать в случае, если будет создана особая французская зона оккупации.

Ниже следуют наши предложения:

1. Французское правительство, как и другие союзные правительства, считает, что после окончания войны на всю территорию Рейха должен быть распространен режим военной оккупации и военного управления, осуществляемый союзниками в течение времени, которое будет определено в дальнейшем в зависимости от обстоятельств.

2. Мы согласны с разделением территории Рейха на зоны, отводимые различным оккупационным державам, при условии, что будет предусмотрена французская зона и что она будет соответствовать той, территория которой обозначена ниже.

3. Собственно французская зона должна включать в себя как рейнские территории, которые мы решили отделить от Рейха, так и некоторые территории на правом берегу Рейна, которые мы предполагаем оккупировать на неопределенный срок.

4. Рейнские территории, подлежащие нашей оккупации и контролю, не предвосхищая в данный момент окончания этой оккупации и этого контроля, должны включать территории левого берега Рейна, а на правом берегу полосу, границы которой предстоит установить таким образом, чтобы в нее входили прибрежные районы от швейцарской границы до Кёльна включительно, то есть города и поселки, прилегающие к реке, широкий плацдарм от хребта Таунус до Франкфурта включительно, плацдарм Мангейма, гора Кайзерштуль. Не исключено, что к контролю и оккупации некоторых особых участков (Ахен, долина реки Ур и т. д.) могут быть привлечены Бельгия и Люксембург. Кроме того, над горнорудным рейнско-вестфальским бассейном, к северу от Кёльна и по обоим берегам Рейна, должен быть установлен межсоюзнический режим контроля и оккупации с участием Франции.

5. К германским территориям, которые будут находиться временно, как мы заранее это оговариваем, под нашей оккупацией и контролем на правом берегу, относятся Гессен (Гессен-Нассау, Гессен-Кассель, Гессен-Дармштадт) и Баден. Что касается режима железных дорог на этих территориях и, в частности, линии Кассель-Фульда, то следует исходить из того, что, в принципе, снабжение американской зоны (Бавария и Вюртемберг) должно осуществляться по направлению от Северного моря (Бремен-Гамбург).

6. Союзниками предусмотрена также оккупация Австрии. Франция считает целесообразным не деление австрийской территории на зоны, а коллективную оккупацию, в которой она намерена принять участие. Если эта точка зрения не найдет поддержки, Франция будет добиваться Тироля в качестве своей зоны оккупации, что предполагает установление французского контроля над железнодорожным сообщением Констанц-Линдау, связывающим Баден с Тиролем и необходимым для снабжения наших войск в Австрии.

7. Мы уже сейчас готовы приступить к оккупации прирейнских территорий и принять участие в оккупации Германии и Австрии силами 16 полностью укомплектованных дивизий. Одна из этих дивизий может быть придана союзническим силам в рейнско-вестфальском бассейне, еще одна — направлена в Тироль. Остальные 14 дивизий составят силу, вполне достаточную для выполнения оккупационных функций во французской зоне в Рейнской области и в Германии, в том числе для внесения нашего вклада в берлинский гарнизон.

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с д-ром Ивэттом, министром иностранных дел Австралии, 16 апреля 1945

Беседа была, в основном, посвящена Конференции в Сан-Франциско.

Д-р ИВЭТТ настоятельно просит французское правительство использовать свое влияние на другие страны, чтобы Австралия была избрана в Совет Безопасности в качестве его непостоянного члена. Д-р Ивэтт напоминает, в частности, ту роль, которую Австралия сыграла в войне и которая свидетельствует о ее больших возможностях с точки зрения обеспечения безопасности. Именно такие возможности являются, по его мнению, критерием участия государств в работе Совета Безопасности.

ГЕНЕРАЛ ДЕ ГОЛЛЬ отвечает, что французская позиция в данном вопросе будет определяться заботой о том, чтобы в Совете Безопасности было представлено как можно больше стран, принадлежащих как к европейской, так и к дальневосточной зоне. Что касается шести стран, которые должны быть избраны непостоянными членами Совета на первый год, генерал напоминает, что Франция предложила поправку, согласно которой по меньшей мере три из них должны принадлежать к числу тех, кто доказал свою способность играть важную роль в обеспечении безопасности своим участием в последней войне или располагает возможностями доказать это в будущем. Если этот критерий, распространяющийся на шестерых непостоянных членов Совета, будет принят на конференции в Сан-Франциско, Франция поддержит просьбу Австралии.

ГЕНЕРАЛ, однако, позволил себе обратить внимание собеседника на две трудности, которые могут встать на пути избрания Австралии:

во-первых, если членом Совета Безопасности будет избрана Канада, то присутствие в Совете двух британских доминионов может побудить Соединенные Штаты и Россию потребовать, в порядке компенсации, избрания стран, входящих соответственно в сферы их влияния;

во-вторых, если принять в качестве единственного критерия фактор обеспечения безопасности, то у многих государств, не имеющих возможности обоснованно доказать, что они отвечают этому критерию, может сложиться впечатление об отсутствии у них перспектив стать хоть когда-нибудь членом Совета.

Д-р ИВЭТТ, касаясь поправок, предложенных французским правительством, говорит, что подробно он с ними не ознакомился, но может, тем не менее, заявить о поддержке их общей направленности. В частности, Австралия согласна с Францией относительно необходимости значительного расширения полномочий Генеральной Ассамблеи, с одной стороны, и признания важности региональных соглашений, с другой.

Д-р ИВЭТТ, перейдя к вопросу о базах, уточняет, что австралийская точка зрения на этот счет зафиксирована в канберрском соглашении, заключенном с Новой Зеландией в январе 1944. Суть австралийской позиции заключается в следующем: Австралия признает принцип использования баз на чужих территориях при условии, что это использование отвечает интересам международной безопасности и никоим образом не ущемляет суверенитета стран, на территории которых эти базы расположены, и, само собой разумеется, право их создания должно основываться на принципе полной взаимности.

Отвечая на один из вопросов генерала де Голля, д-р ИВЭТТ сообщает, что на недавно состоявшейся в Лондоне конференции Содружества наций вопрос о Германии затронут не был. Он подчеркивает, что Австралия, заручившись согласием Великобритании, готова будет оказать поддержку Франции в решении германского вопроса.

Вопрос об Индокитае не поднимался.

Письмо генерала де Голля Жоржу Бидо, министру иностранных дел

Париж, 17 апреля 1945

Мой дорогой министр!

В момент вашего отъезда в Сан-Франциско во главе французской делегации я счел необходимым обратить ваше внимание не на тот или иной пункт инструкций, которые я вручил вам от имени правительства и в которых все достаточно четко изложено, а на общую позицию, которой, как мне представляется, следует придерживаться в ходе конференции.

Вряд ли мне стоит напоминать вам, что деятельность делегации должна, прежде всего, отличаться сдержанностью. Словесные перепалки, в которых французская сторона нередко была активной участницей на международных конференциях прошлого, сегодня неуместны. Времена, к тому же, изменились, и риторика в крупных делах упала в цене. В общем, надо быть внимательным, объективным, не ввязываться в длительные дискуссии, не делать заявлений, которые не были заранее написаны и тщательно продуманы. В этом отношении в делегации должна царить строгая дисциплина, и вы несомненно сможете ее установить.

Намерение держав, которые к концу настоящего конфликта, оказались могущественнее других, заключается в том, чтобы как можно скорее «реализовать» свое преимущество. Это относится к России, Соединенным Штатам и, в определенной степени, к Англии. Франция, временно ослабленная, но с каждым днем наращивающая свою мощь и влияние, заинтересована в том, чтобы никоим образом не торопить ход событий. Лучшей для нас в настоящее время является, grosso modo, выжидательная позиция. Любые обязательства, взятые нами в качестве слабой стороны перед лицом сильных собеседников, a priori чреваты серьезными последствиями.

Вам придется противостоять не только давлению со стороны тех, кто спешат узаконить временно выгодный им баланс сил, но и естественному желанию наших собственных участников переговоров. А это желание состоит в том, чтобы прийти с партнерами к соглашению и, как говорится, поставить на этом точку. Я настаиваю на том, что в переживаемый нами период такой подход к делу рискует обернуться против нас. Иными словами, уступать нельзя, даже в том случае, если иностранные, а то и французские печать и радио поднимут несносный шум, чтобы увлечь вас на неверный путь. С тех пор как мы попали в беду, наши наибольшие успехи всегда вызывали наибольшее раздражение.

Твердо запомните, что вы едете в Сан-Франциско для обсуждения возможного пакта об обеспечении всемирной безопасности и ни для чего другого. Остерегайтесь поэтому быть вовлеченным в сопутствующие переговоры, касающиеся, скажем, Германии, Рейна, Востока, Дальнего Востока, то есть таких вопросов, которые могут повлечь для Франции серьезные последствия и которые нам не следует обсуждать в далеком Сан-Франциско и в далекой от подлинной искренности атмосфере.

Полностью и по-дружески доверяя вам, я прошу вас никогда не забывать о коллективной ответственности правительства и той исключительной ответственности, которую я несу лично, перед страной. Я рассчитываю, что вы будете держать меня в курсе интересующих нас дел и вовремя связываться со мной по поводу важнейших решений, которые сочтете необходимым принять.

Прошу вас, мой дорогой министр, принять заверения в моей самой искренней преданности.

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с г-ном Даффом Купером, 27 апреля 1945

Г-н ДАФФ КУПЕР был принят, по его просьбе, генералом де Голлем 27 апреля 1945 в 16 час.

Посол Великобритании выражает желание обсудить с генералом де Голлем вопрос о переговорах относительно заключения франко-британского союза. Он отмечает, что в Лондоне были разочарованы, констатировав отсутствие каких-либо практических шагов, принятых в развитие последнего разговора, который состоялся на эту тему между Лондоном и Генералом и был углублен дополнительными соображениями г-на Бидо. Г-н Шовель не ответил на приглашение посетить Лондон для дальнейшего обсуждения вопроса. Премьер-министр выразил по этому поводу недовольство. Время, однако, не ждет. Нельзя ли ускорить эти переговоры?

ГЕНЕРАЛ напоминает г-ну Даффу Куперу то, что он уже имел случай сказать ему, а именно, что французское правительство несомненно желает заключить в обозримом будущем союз с Великобританией. Но этот союз не может быть, как франко-советский или англо-советский пакты, просто взаимным обещанием осуществления совместных действий против Германии; он должен представлять собой совмещение двух политик. Поэтому нам необходимо договориться о вопросах, которые нас разъединяют. Только после этого станет возможным заключение желаемого союза.

Каковы же эти вопросы, которые нас разъединяют или представляются таковыми? Их три: Рейн, Восток и, в меньшей степени, Дальний Восток.

Г-н ДАФФ КУПЕР желает, чтобы эти вопросы были обсуждены. Он указывает, что по вопросу о Востоке, в частности о Сирии, Великобритания неоднократно пыталась завести разговор, но французская сторона неизменно уклонялась.

ГЕНЕРАЛ отвечает, что эти разговоры действительно не состоялись, поскольку английская сторона рассматривает проблему с неправильных позиций. Генерал вновь подробно излагает французскую точку зрения.

1. Рейн.

Французское правительство довело до сведения британского правительства свой план.

Мы намерены оккупировать и держать под своим контролем левый берег Рейна от Швейцарии до Кёльна включительно. Мы желаем, чтобы бассейн Рура был оккупирован западными державами и находился под их контролем. Мы не видим никаких препятствий к тому, чтобы бельгийцы и голландцы оккупировали левый берег Рейна к северу от Кёльна. Мы, наконец, согласны с тем, чтобы британцы и голландцы оккупировали районы, прилегающие к голландской территории вплоть до устья Эмса.

Кроме того, мы хотели бы заключить с британцами, бельгийцами и голландцами соглашение о всеобъемлющем, тесном стратегическом сотрудничестве, а также договориться об эксплуатации Рура и о международном режиме свободного судоходства на Рейне.

Это наше непреклонное желание. Однако даже в рамках временных решений англичане возражают против наших требований и хотят, когда мы говорим про левый берег Рейна, оттеснить нас к Мозелю. Такая позиция не может быть признана обнадеживающей. Почему отказывают нам в оккупации Кёльна, если он даже не входит в Рурскую область?

2. Восток.

Великобритания вмешивается в наши отношения с сирийским и ливанским государствами. Мы стоим на той точке зрения, что англичане не должны вмешиваться в наши дела в Сирии и Ливане, как мы не вмешиваемся в их дела в Египте. Если эта точка зрения получит одобрение, мы сможем проводить на Востоке общую политику.

3. Дальний Восток.

В настоящий момент Франция и Великобритания в этом регионе не противостоят друг другу. Но разногласия могут возникнуть непосредственно перед освобождением Индокитая или после его освобождения. Следовательно, есть все основания для того, чтобы внести в этот вопрос полную ясность.

Что касается Рура и Востока, то г-н Бидо взял с собой в Сан-Франциско материалы, в которых изложена наша позиция и которые позволят ему провести полезные беседы с г-ном Иденом.

Когда мы достигнем договоренности по этим важным проблемам, тогда у нас появится возможность приступить к разговору о союзе, то есть о согласованной политике.

Г-н ДАФФ КУПЕР отвечает, что Премьер-министр придерживается взглядов, схожих со взглядами Генерала, и считает, что Великобритания располагает достаточным временем для заключения союза с Францией.

ГЕНЕРАЛ ДЕ ГОЛЛЬ отвечает, что, судя по всему, правы и г-н Черчилль, и он, генерал де Голль. Лучше не начинать переговоров, чем начать и убедиться, что соглашение невозможно.

Г-н ДАФФ КУПЕР выражает надежду, что трудности удастся сгладить, и отмечает, что по вопросам, упомянутым Генералом, у Великобритании серьезных возражений нет. Необходимо найти возможность обсудить эти вопросы.

ГЕНЕРАЛ ДЕ ГОЛЛЬ напоминает, что г-н Бидо рассчитывает обсудить нерешенные вопросы с г-ном Иденом во время своего пребывания в Сан-Франциско.

Телеграмма генерала де Голля Жоржу Бидо, в Сан-Франциско

Париж, 28 апреля 1945

Хотя я и получаю от вас очень мало информации об обстановке на Конференции и о ходе ее работы, я все более убеждаюсь, что мы поступили правильно, отказавшись войти в число приглашающих держав. Мы очень заинтересованы в том, чтобы выглядеть как резервная сила международной организации и укреплять впечатление, что дела шли бы значительно лучше, если бы нас не обошли стороной. В частности, это касается польского вопроса.

Хвалю вас за то, что вам удалось сохранить за французским языком его место.

Письмо генерала де Голля Луи Жакино, министру морского флота

Париж, 30 апреля 1945

Как вам известно, очень важно отправить наши подкрепления на Ближний Восток незамедлительно.

Я, следовательно, подтверждаю… указание обеспечить отправку трех названных батальонов. Поскольку мы располагаем только крейсерами, значит, должны быть использованы крейсеры (это, кстати, предпочтительней). К тому же, крайне необходимо, чтобы наши крейсеры и находящиеся у них на борту войска следовали из французского порта во французский же порт (из Бизерты в Бейрут) и не заходили в Александрию.

В этом деле я рассчитываю на вас и на адмирала Лемоннье.

С дружеским приветом.

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с г-ном Даффом Купером, 30 апреля 1945

Г-н ДАФФ КУПЕР был принят, по его просьбе, генералом де Голлем 30 апреля 1945 в 15 час. 45 мин.

Посол Великобритании был уполномочен срочно передать генералу де Голлю следующее сообщение:

Британскому правительству стало известно, что французское правительство намеревается отправить на крейсерах в Бейрут военные подкрепления. Британский главнокомандующий на Среднем Востоке полагает, что эта акция крайне неуместна в силу инцидентов и беспорядков, которые она способна вызвать. В связи с этим, британское правительство настоятельно предлагает французскому правительству либо отказаться от этого намерения, либо согласиться на отправку своих войск торговыми судами, которые англичане постараются предоставить и которые взяли бы курс на Александрию, откуда упомянутые войска могли бы прибыть в Бейрут наземным транспортом.

ГЕНЕРАЛ ДЕ ГОЛЛЬ отвечает, что к сообщению английского посла можно подойти с двоякой точки зрения.

1. Техническая точка зрения.

Если речь идет о переправке войск, то гораздо проще посадить их на корабли, которые доставят их непосредственно в Бейрут. Возражения британского главнокомандующего в равной мере применимы и к переброске войск через Александрию. Результат будет тот же, если, конечно, англичане позволят нашим войскам, высадившимся в Александрии, продолжить путь в Бейрут…

2. Общая точка зрения.

Британский главнокомандующий на Востоке не уполномочен вмешиваться в это дело.

Г-н ДАФФ КУПЕР отвечает, что, напротив, этот вопрос очень интересует генерала Пэйджета, который является главнокомандующим всех союзных войск. Сирия и Ливан входят в зону его командования.

ГЕНЕРАЛ ДЕ ГОЛЛЬ обращает внимание на тот факт, что соглашением, подписанным им с г-ном Литтлтоном в июле 1941, предусмотрена передача войск, находящихся на территории государств Леванта, под британское командование для оказания сопротивления общему врагу. Сегодня, как представляется, Ближнему Востоку никто не угрожает. Таким образом, стратегическое командование генерала Пэйджета более не распространяется на Сирию и Ливан. И действительно, сегодня ничто не напоминает ситуацию, когда войска Роммеля угрожали Суэцкому каналу.

Кроме того, англичане ссылаются для оправдания этого нового вмешательства не на борьбу против общего врага, а на необходимость поддержания порядка. Однако, по соглашению «де Голль — Литтлтон», поддержание порядка возлагается исключительно на Францию.

И, в порядке заключения, это дело англичан не касается. Когда они решают послать войска в Египет или Ирак, французское правительство не вмешивается. Демарш г-на Даффа Купеpa доказывает, что, вопреки неоднократно даваемым заверениям, британская политика в Сирии и Ливане не изменилась. Англичане упорствуют в своем желании играть роль арбитра в наших отношениях с другими государствами. В конечном итоге это делается для того, чтобы нас вытеснить из стран Леванта.

Г-н ДАФФ КУПЕР «официозно» признает, что до ухода генерала Спирса внешнее проявление обстоятельств говорило в пользу этого тезиса. Но сегодня Спирса на Востоке нет.

ГЕНЕРАЛ ДЕ ГОЛЛЬ отвечает, что Спирс оставался на своем посту три года. Если в течение трех лет он мог проводить такую политику, значит, это была политика британского правительства. Сегодняшняя акция г-на Даффа Купера доказывает, что эта политика не изменилась.

ПОСОЛ Великобритании спрашивает, какой ответ он должен дать своему правительству.

ГЕНЕРАЛ ДЕ ГОЛЛЬ заявляет г-ну Даффу Куперу, что французские войска будут отправлены так, как это предусмотрено французским правительством, и таким должен быть его ответ.

Г-н ДАФФ КУПЕР выражает надежду, что эта проблема не вызовет больших осложнений.

Записка генерала де Голля Жюлю Жанненэ, министру без портфеля, исполняющему обязанности министра иностранных дел

Париж, 4 мая 1945

Необходимо заявить категорический протест британскому правительству и потребовать от него объяснений относительно английской дивизии, отправляемой из Палестины для проведения маневров в Ливане.

Во-первых, это является актом, способным привести к серьезным последствиям с точки зрения сохранения порядка (ответственность за который лежит на Франции) в Сирии и Ливане.

Во-вторых, эти действия нарушают соглашение «Литтлтон — де Голль» в том смысле, что англичане, которые не обязаны впредь заботиться об обороне Сирии, не имеют соответственно никаких оснований для посылки войск на ее территорию.

Послание г-на У. Черчилля генералу де Голлю

(Перевод)

Лондон, 5 мая 1945

Дафф Купер сообщил мне о разговоре, который состоялся у него с вами по вопросу об отправке подкреплений в страны Леванта.

Я очень сожалею, что вы подошли к этому делу так, как будто оно способно повлиять на будущие отношения наших стран на Ближнем Востоке.

Мы признали ваше особое положение в Леванте. Однако наши обязательства и наша ответственность распространяются на весь Средний Восток. Наша задача заключается в том, чтобы предупредить нарушение наземных, морских и воздушных коммуникаций, обеспечивающих связь союзников с театрами военных действий в Индии и на Дальнем Востоке, а также гарантировать бесперебойную — и жизненно необходимую — добычу нефти на Среднем Востоке. Арабские страны связаны между собой, и мы, британцы, не можем, к каким бы неудобствам это ни приводило, не обращать внимания на то, что происходит в государствах Леванта.

Я неоднократно заверял вас, что правительство Ее Величества не посягает на интересы Франции в Сирии и Ливане. Я стремлюсь доказать вам это и хочу, чтобы данный вопрос не причинял вам ненужных волнений. Но пока отношения Франции с государствами Леванта остаются неопределенными, мы должны быть начеку и не допустить беспорядков, которые могли бы охватить весь Средний Восток. Исходя из этого, я согласен отдать приказ о выводе всех британских войск из Сирии и Ливана, как только будет заключен и войдет в силу договор французского правительства с сирийским и ливанским правительствами. В связи с этим, будет крайне огорчительно, если посылка войск — за исключением необходимых для замены частей — приведет к беспокойству и разжиганию страстей. Отмечу еще раз, что подобной реакции можно было бы легко избежать, если бы Специальные войска были переданы в распоряжение государств Леванта. Ваше заявление на этот счет было бы весьма кстати. Как вы можете себе представить, для нас очень важно избежать в арабском мире бунта, который может найти сочувственные отклики в Ираке.

Если вы посылаете в настоящее время войска, арабские государства, уже какое-то время ожидающие предложений о заключении договоров, получат определенные основания предположить, что вы готовитесь урегулировать проблему силой. Это могло бы отрицательно сказаться на отношениях, которые мы и вы поддерживаем с государствами региона, и отравить атмосферу уже готовящихся переговоров. Я надеюсь поэтому, что вы поможете мне избежать усугубления наших трудностей.

Послание генерала де Голля г-ну У. Черчиллю

Париж, 6 мая 1945

Благодарю вас за послание, которое может содействовать устранению наших разногласий по вопросу о Востоке. Мы признали независимость стран Леванта, как вы это сделали ранее в отношении Египта и Ирака, и в этом регионе мы хотим лишь обеспечить гармоничное сочетание наших интересов с государственной независимостью этих стран. Наши интересы носят экономический и культурный характер. Но у нас есть интересы и стратегического порядка, поскольку мы хотим сохранить наше присутствие в восточном Средиземноморье в переживаемый нами трудный период, который, возможно, и для нас и для вас скоро не закончится. Кроме того, как и вы, мы также заинтересованы в транспортных связях с Дальним Востоком, а также в добыче иракской нефти и свободном распоряжении той ее долей, которая нам причитается. Это обстоятельство предполагает для Франции сохранение ее баз в Сирии и Ливане. Мы решили, что, как только эти различные вопросы будут с Дамаском и Бейрутом урегулированы, мы устранимся от всех административно-управленческих дел и, в частности, передадим в их распоряжение Специальные войска.

Я полагаю, что этот вопрос уже мог бы быть решен, если бы правительства Дамаска и Бейрута не имели возможности считать, что, опираясь в борьбе с нами на вас, они вправе уклоняться от любых обязательств. Присутствие ваших войск и позиция ваших представителей подталкивают их к такому, к сожалению негативному, поведению. Я, однако, принимаю к сведению ваше намерение вывести войска в случае возможного заключения договоров.

Чтобы удовлетворить вашу просьбу, я опубликовал коммюнике о немедленном возвращении генерала Бене в Левант с соответствующими инструкциями для ведения переговоров. Я настоятельно прошу вас, чтобы на время переговоров английская сторона постаралась бы не усложнить ситуацию и не давать повода для нежелательных толкований в Сирии и других странах мира. В связи с этим, должен вам сказать, что переброска из Палестины в Ливан, как мне об этом сообщили, новой британской дивизии, на наш взгляд, неуместна и достойна всяческого сожаления. Я выражаю пожелание, чтобы развитие событий в этом регионе не вело к продлению трений, которые накопились между нами в прошлом. Это один из факторов, создающих для нас трудности на пути к обоюдосогласованной политике наших двух стран, которая, на мой взгляд, принесла бы немало выгод Европе и всему миру.

Примите от меня наилучшие пожелания.

Коммюнике канцелярии правительства

Париж, 6 мая 1945

Генерал де Голль принял генерала Бене, генерального и полномочного представителя Франции в Леванте.

Глава правительства подробно изложил нашему представителю в Бейруте и Дамаске инструкции французского правительства, касающиеся переговоров, которые начнутся в ближайшее время с сирийским и ливанским правительствами в связи со скорой отменой военного положения в восточном Средиземноморье.

Целью переговоров является заключение договоров, призванных, с одной стороны, урегулировать вопросы, которые возникли в связи с заменой в странах Леванта статуса подмандатных территорий статусом независимых государств и которые не были решены к настоящему времени, и, с другой стороны, обеспечить культурные, экономические и стратегические интересы Франции.

Генерал Бене незамедлительно возвращается к месту службы.

Телеграмма генерала де Голля Жоржу Бидо, в Сан-Франциско

Париж, 9 мая 1945

1. Необходимо твердо настаивать на тексте, который вы согласовали с г-ном Молотовым относительно урегулирования региональных вопросов и от которого он, судя по всему, отступился в результате торговли с г-ми Иденом и Стеттиниусом.

2. Если г-да Молотов, Иден и Стеттиниус не примут наш текст, необходимо будет вернуться к тексту, первоначально разработанному французским правительством и предложить его Конференции в существующем виде.

3. Кроме того, учитывая развитие событий, необходимо вам, а также г-дам Плевену и Бийу вернуться в Париж как можно скорее. Нашу делегацию возглавит Поль-Бонкур.

4. От всего сердца благодарю вас за волнующее поздравление по случаю Победы, которое вы послали от вашего имени и от имени делегации. С дружеским приветом.

Письмо Жоржа Бидо генералу де Голлю

Сан-Франциско, 10 мая 1945

Мой Генерал!

Это письмо передаст вам г-н Альфан, который возвращается в Париж после проделанной здесь полезной работы… Мне сдается, что дела для нас идут довольно хорошо. Сегодня утром Плевен сообщил мне по телефону вести, которые он расскажет вам при встрече лично и которые нам с ним представляются обнадеживающими. Правда, мы встретились здесь с довольно прохладной вежливостью, граничащей порой с хамством… Президент Трумэн… оставляет впечатление человека спокойного, серьезного, немногословного, но абсолютно уверенного в своем всесилии… Я его увижу по возвращении в Вашингтон и надеюсь продвинуться в делах. При случае вы сами сможете вынести свое суждение.

Россия все более оказывается в изоляции на Конференции, которая благодаря голосам южноамериканских государств отличается поразительной бесцветностью. Это побудило меня сегодня утром занять по вопросу о всемирной профсоюзной организации позицию, которая изложена в моей сегодняшней телеграмме. Нет сомнения в том, что отношения между двумя великими державами ухудшаются. Ответственные элементы в Америке хотя и глубоко уязвлены оскорблениями, которыми русские осыпают американцев, стараются ограничить разрушительные последствия размолвки. Но мне кажется, что антикоммунизм, в том числе профессионально насаждаемый, с каждым днем все более укореняется в общественном мнении.

Французская делегация держалась достойно. Нас упрекали в излишней сдержанности. Могу себя с этим поздравить. Именно такое указание вы нам давали. Завершение спектакля докажет, что оно было правильным. Как только заканчиваются дискуссии, все взоры все более обращаются к нам…

По крайней мере, французский язык в таком же ходу, как и английский. Даже если бы мы добились только этого результата, я бы считал, что не зря совершил поездку за океан.

Несмотря на ту невыносимую жизнь, которую мы вынуждены здесь вести, другое письмо я напишу вам с меньшей поспешностью… Но я не могу закончить это письмо, не выразив еще раз нашу радость и благодарение судьбе за тот день, когда зазвучали колокола освобождения вместо многолетнего похоронного звона.

С глубоким уважением ваш, сегодня и навсегда, Жорж Бидо.

Записка генерала де Голля Жюлю Жанненэ, министру без портфеля, исполняющему обязанности министра иностранных дел

Париж, 12 мая 1945

1. Я отдал генералу Дуайену приказ распространить свою власть на управление территориями, которые мы занимаем к востоку от прежней итальянской границы 1939. Приказ им выполнен.

2. В данном конкретном случае мы не должны соглашаться на вторжение союзников. Мы, кстати, не брали на себя перед ними никаких обязательств по этому вопросу, так как перемирие с Италией они заключили без нашего участия.

3. Вопрос о будущей демаркации франко-итальянской границы касается только Франции и Италии. Обращаю, кстати, внимание на тот факт, что в отношении порядка установления восточной границы Италии (Триест) союзники действуют так, как будто мы не существуем вообще.

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру де Тассиньи, командующему 1-й французской армией

Париж, 13 мая 1945

Отвечаю на вашу телеграмму от 12 мая относительно того, что бельгийский король может заявить командованию 1-й армии о своем желании посетить Францию.

Мы не вправе предопределять положение, которое король Леопольд займет в Бельгии после его возвращения. В любом случае, будьте любезны принять его как суверена, а если он выразит пожелание посетить Францию, дайте ему понять, что он может быть принят только как гость французского правительства…

Телеграмма генерала де Голля Анри Боннэ, послу в Соединенных Штатах

Париж, 29 мая 1945

Прошу вас передать от меня Президенту Трумэну следующее ниже послание. Передавая это послание, постарайтесь привлечь его внимание к двум моментам. Во-первых, я тоже рассчитываю на эту встречу, так как надеюсь, что она внесет некоторую ясность. Во-вторых, англичане — прежде всего Черчилль — сделают все, чтобы помешать этим планам. Именно с этой целью Черчилль поднял большой шум относительно нашего отказа присутствовать на будущей встрече «тройки» и, к тому же, подливает масло в сирийский огонь, чтобы настроить против нас Соединенные Штаты…

Г-н Бидо почти наверняка поедет со мной.

С дружеским приветом.

Личное послание генерала де Голля президенту Трумэну

Париж, 29 мая 1945

Г-н Било ознакомил меня с разговором, который был у него с вами. Он мне сказал, в частности, что вы соизволили выразить желание встретиться со мной и что он сообщил вам об аналогичном желании с моей стороны. Я уверен, что такая встреча была бы очень полезной для будущих отношений между нашими странами в интересах всего мира. Я не знаю, намерены ли вы побывать в ближайшее время в Европе. Если в ваши планы входит такая поездка, то вы могли бы посетить Париж или любой другой французский город по вашему выбору. Для меня это будет прекрасной возможностью увидеться с вами, и могу заверить вас, что французское правительство и народ будут также этому рады, как и я. Если же вы не предполагаете в настоящее время покидать Соединенные Штаты, я охотно посещу вашу страну в сроки, которые вы укажете…

Где бы эта встреча ни состоялась, у нас или в Соединенных Штатах, мои чувства подсказывают мне, что для достижения лучших результатов и особенно для того, чтобы моя страна откликнулась на нее с полным доверием и безграничной радостью, ее не следует проводить непосредственно до или непосредственно после совещания между вами, маршалом Сталиным и г-ном Черчиллем. Я уверен, что вам понятны причины, которые заставляют меня поделиться с вами своими соображениями.

Прошу принять, Господин Президент, заверения в моей искренней преданности.

Сообщение из Бейрута

29 мая 1945

Все французские посты в Дамаске подверглись нападению. Всю ночь продолжались ожесточенные бои. Французские части были атакованы сирийской жандармерией и бандами гражданских лиц, которые получили решительный отпор.

Первой была атакована группой сирийских жандармов штаб-квартира французского представителя генерала Олива Роже. Нападавшие были отброшены. Стрельба в Дамаске слышалась всю ночь…

Телеграмма генерала Бене, генерального и полномочного представителя в Леванте, правительству, в Париж

29 мая 1945

В Дамаске французские войска заняли все городские здания, из которых велась стрельба по нашим объектам, в частности Парламент, Банк Сирии, Полицейское управление и Дворец.

Послание г-на Черчилля генералу де Голлю

(Перевод)

Лондон, 31 мая 1945

Ввиду серьезного положения, которое сложилось между вашими войсками и правительствами стран Леванта, и вспыхнувших ожесточенных боев мы, к нашему глубокому сожалению, вынуждены отдать приказ главнокомандующему вооруженными силами на Востоке принять меры для предотвращения дальнейшего кровопролития. В своих действиях мы руководствовались интересами безопасности на всем Востоке и обеспечения коммуникаций, необходимых для ведения войны против Японии. Во избежание столкновений между британскими и французскими войсками мы рекомендуем вам отдать французским частям приказ немедленно прекратить огонь и вернуться в места их постоянной дислокации. После прекращения огня и восстановления порядка мы готовы приступить в Лондоне к трехсторонним переговорам.

Послание президента Трумэна генералу де Голлю

(Перевод)

Вашингтон, 1 июня 1945

Я получил ваше сердечное послание через посла Боннэ и надеюсь дать на него окончательный ответ через несколько дней.

Г-н Бидо расскажет вам о том большом беспокойстве, которое охватило нашу страну в связи с событиями в Сирии и Ливане, где началась открытая борьба между французскими войсками и населением. Я дал указание представителю Соединенных Штатов настоятельно рекомендовать правительствам Сирии и Ливана воздерживаться от любых действий, способных еще больше обострить обстановку, и надеюсь, что, со своей стороны, вы сочтете возможным отдать вашим войскам приказ, направленный на восстановление спокойствия и на поиски мирного решения, которое не наносило бы ущерба законным правам заинтересованных государств. Я попросил также посла Кэффри поддерживать тесный контакт с вашим правительством, с тем чтобы помочь прийти к удовлетворительному урегулированию проблемы.

Телеграмма генерала де Голля президенту Трумэну

Париж, 1 июня 1945

Разделяю ваше беспокойство относительно положения в Сирии и на Ближнем Востоке в целом. Я убежден, что основной причиной возникновения беспорядков являются разногласия между втянутыми в конфликт великими державами, причем эти разногласия, становясь достоянием гласности, обретают форму соперничества. Благодарю вас за указание, данное вашему представителю в Сирии, рекомендовать правительствам Дамаска и Бейрута проявлять сдержанность. Надеюсь, что они последуют этому совету. Стремясь всемерно содействовать умиротворению, французское правительство приказало своим войскам в Леванте прекратить огонь и оставаться на своих местах. Я желаю, чтобы никакие практические шаги, предпринятые в этом районе какой-либо другой стороной, не привели к серьезному ухудшению ситуации, которая, на мой взгляд, должна в скором времени нормализоваться.

Телеграмма генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут

Париж, 1 июня 1945 (3 ч. 00 м.)

Премьер-министр Черчилль направил мне 31 мая послание, содержание которого вам известно. Я никак ему не ответил и отвечать не собираюсь.

Ниже следуют мои инструкции относительно действий французских войск.

1. Если патрули английских войск появятся вблизи наших частей или займут отдельные позиции, которые мы не собираемся занимать, это терпимо.

2. Повсюду, где английские войска фактически не появятся, французские части должны сохранить занятые ими на данный момент позиции и действовать, как указано выше.

3. Повсюду, где французскому командованию это покажется выгодным, исходя из поведения британских войск и их численности, французским войскам надлежит сконцентрироваться на некоторых выбранных ими позициях и придерживаться выжидательной тактики. Естественно, эти позиции должны быть удержаны, что бы ни случилось.

4. Само собой разумеется, ни одно подразделение французских или специальных войск не должно позволить разоружить себя ни под каким предлогом и ни в малейшей степени.

5. Вам надлежит довести до сведения британского военного командования полученные от меня приказы. Передайте всем частям французских сил в Леванте, что я надеюсь в этой исключительно сложной обстановке на их стойкость и выдержку.

Телеграмма генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут

Париж, 1 июня (15 ч. 30 м.)

Телеграфирую вам после сегодняшнего утреннего заседания Совета министров для подтверждения и уточнения инструкций, данных вам мною в ночной телеграмме.

1. Ваши отношения с британцами полностью исключают исполнение их приказов. В том, что касается командования в странах Леванта, вы подчиняетесь исключительно правительству. Стратегической субординации, которая была предусмотрена соглашением «де Голль-Литтлтон», больше, естественно, не существует, поскольку военные действия в Средиземноморье завершены. Правительство приказывает вам идти навстречу просьбам британского правительства о прекращении огня там, где это осуществимо, с тем чтобы позволить в ходе такой передышки приступить к возможным международным переговорам. Ни о чем другом речь не идет.

2. Наши войска должны оставаться на своих позициях, разве что во время передышки и в целях отражения враждебных действий английских войск у них появится благоприятная возможность сконцентрироваться в более выгодных местах.

3. Уже сейчас, как и в случае возможного отражения враждебных действий английских войск, занимаемые позиции должны обороняться во что бы то ни стало и всеми без исключения средствами.

4. Вам необходимо очень точно довести до сведения британского командования полученные от меня инструкции и предупредить его о возможных последствиях.

5. Разумеется, с существующим сирийским правительством вы не должны поддерживать никаких дипломатических отношений.

Коммюнике канцелярии правительства

Париж, 1 июня 1945

Начиная с 8 мая, некоторые гарнизоны французских войск на сирийской территории, в частности в Халебе, Хомсе, Хаме и Дамаске, а также различные французские военные и гражданские объекты подвергались спорадическим нападениям со стороны вооруженных банд под руководством местных жандармов и полицейских, находящихся в подчинении у правительства Сирии. Эти беспорядки вспыхнули на следующий день после того, как генерал Бене, генеральный и полномочный представитель Франции, предложил сирийскому и ливанскому правительствам вступить с ним в переговоры на основе инструкций, полученных от французского правительства. Наши войска были вынуждены ответить ударом и повсюду навели порядок, за исключением района Джебель-Друз, удерживаемого исключительно созданными на месте друзскими эскадронами. Наши потери составили около дюжины убитых. В Дамаске пришлось прибегнуть к артиллерии.

Желая ликвидировать напряженность и идя навстречу просьбам британского правительства, опасающегося воздействия инцидентов в Сирии на другие районы Ближнего Востока, французское правительство 30 мая отдало своим войскам в Леванте приказ о прекращении огня. Этот приказ был выполнен утром следующего дня. Для французского правительства речь шла о том, чтобы создать, если удастся, более благоприятный климат для переговоров с американским и британским правительствами, а возможно и с правительствами ряда арабских государств, относительно общего положения на Ближнем Востоке с желательным уведомлением, по меньшей мере, советского правительства. 31 мая, в 17 часов, г-н Холмэн, советник британского посольства, передал в канцелярию правительства текст послания, направленного г-ном Черчиллем генералу де Голлю и зачитанного в 15 часов 45 минут в Палате общин г-ном Иденом. На эту телеграмму, уже ставшую с точки зрения формы и содержания достоянием гласности, мог последовать лишь публичный ответ, который председатель временного правительства Французской Республики предпочел не направлять британскому Премьер-министру.

Приказы, отданные французским войскам французским правительством, предписывали прекратить огонь и оставаться на своих позициях.

Выдержки из пресс-конференции генерала де Голля в Париже, 2 июня 1945

Я обратился к вам с просьбой встретиться сегодня во второй половине дня, поскольку относительно недавних событий, которые не являются только эпизодом из жизни Востока, а, с сожалением приходится констатировать, представляют собой международный кризис, было оглашено и продолжает оглашаться очень много ложных и тенденциозных сведений. Я думаю, что поступил правильно, пригласив вас встретиться со мной и выслушать из моих уст некоторые разъяснения. Может быть, мне удастся помочь внести в это запутанное дело ясность, которой требуют общие интересы.

Конфликт возник в результате событий, имевших место в Сирии. Сирия — страна древняя. Это — античное и вызывающее уважение общество, столь же старое, как и сам мир; молва о ней идет с незапамятных времен. На Востоке, частью которой является Сирия, проживают многочисленные народности, в основном арабского происхождения, которые с их природным великодушием, романтичностью и динамизмом всегда представляли для мира исключительно деликатную проблему.

В странах Востока Франция, в силу ее интеллектуального, духовного и морального влияния, а также в силу особой близости к арабскому миру, на протяжении веков играла выдающуюся роль. Большую роль в этих страна играла и Англия, как правило в силу других причин, прежде всего как торговая и морская держава.

Франко-британский вопрос в этом регионе возник сразу же как прямой результат освобождения Востока Антантой в 1918 от засилья Германии и ее тогдашних союзников. Франция и Великобритания, предвидя эту ситуацию, уже в 1917 заключили так называемое «Соглашение Сайкс-Пико», которым были предусмотрены на Востоке роли каждой из двух держав с тем, чтобы помочь арабам организоваться политически и встать на путь цивилизованного развития. Вы должны помнить также, что после боев 1918, которые вели на Востоке британские войска и несколько французских частей, ибо в то время основная масса французских вооруженных сил, действуя в общих интересах, сражалась на других фронтах, мирными договорами была учреждена для всех арабских стран мандатная система. Великобритания получила мандат на Ирак, Палестину и Трансиорданию, Франция — на Сирию и Ливан.

Цель этих мандатов заключалась в том, чтобы привести эти страны к независимости, обеспечить их экономическое и культурное развитие. Едва французы и англичане оказались на Востоке плечом к плечу, как начались трения, и вы являетесь свидетелями, что с тех пор они далеко не закончились. Франция взяла в качестве политической директивы, от которой она, поверьте мне, никогда не отступала, задачу привести Сирию и Ливан, являющиеся ее подмандатными территориями, к государственной независимости, обеспечить им самое широкое экономическое развитие и помочь установить наилучшие отношения со странами Средиземноморья и Европы. Не скажу, что это была легкая задача. Нет, легкой она не была. Такой она осталась и сегодня, и осталась по двум причинам. Первая причина — местная. Нельзя не видеть, что Сирия и Ливан — особенно первая — являются, как национальные образования, странами, крайне разобщенными. Есть египетская общность, которая сформировалась по течению Нила. Египет — это авеню под названием Нил. Египет — географическая общность, и, естественно, у него есть собственная политика. Существует политико-географическая общность, именуемая Ираком. Есть небольшая общность под названием Палестина. Но трудно себе представить политико-географическую общность, которая называлась бы Сирией. Сирия — это совокупность резко отличающихся друг от друга районов, населенных разнообразными народностями, исповедующими разные религии. Отсюда вытекают особые трудности для того, чтобы привести Сирию к состоянию нормально функционирующего и нормально развивающегося государства.

Это первый вид трудностей, с которыми Франция беспрестанно сталкивалась в Сирии, начиная с 1918. Другая категория трудностей — не буду скрывать этого, и даже если бы я захотел скрыть, это тут же стало бы явью, — проистекает из позиции, занятой Великобританией. Англичане очень часто говорили — и, скорее всего, даже верили в то, о чем говорили, — что они намерены предоставить Франции возможность вести в Сирии и Ливане свой корабль туда, куда она должна его привести, и тем путем, который она считает лучшим. Великобритания говорила это и, скорее всего, даже верила в то, о чем говорила, но, к несчастью, правда заключалась в том, что действовала она нередко совсем по-другому.

Я не буду перечислять вам все инциденты, которые имели место на протяжении многих лет в силу именно этой позиции. Остановлюсь лишь на тех случаях, которые произошли и усугубляются с тех пор, как временные беды Франции во много крат увеличили возможности нашего партнера чинить нам препоны. В 1941 «Свободная Франция» была вынуждена ввести свои части в ту Сирию, которая находилась тогда под властью режима Виши и должна была попасть под влияние Германии. Именно «Свободная Франция» взяла на себя инициативу войти в 1941 в Сирию и увлекла за собой Великобританию. История подтвердит это документально. «Свободная Франция» ввела, таким образом, свои войска вместе со своей союзницей Англией, и, в результате, французы и англичане оказались на одной территории — в Сирии и Ливане.

Чтобы избежать трений и трудностей, в появлении которых никто не сомневался и которые действительно возникли с первых же минут, я подписал 23 июля 1941 в Бейруте соглашение с г-ном Оливером Литтлтоном, британским министром, ведающим делами на Среднем Востоке; это соглашение, носящее наше название, налагало одновременно и на Великобританию, и на Францию определенные обязательства.

В соглашении «Литтлтон — де Голль» было, в частности, зафиксировано, что Франция продолжает осуществлять в Сирии и Ливане функции, которые были на нее возложены. Было, кроме того, уговорено, что весь Восток представляет собой единый театр стратегических операций в борьбе против германо-итальянского врага и что Франция признает за англичанами стратегическое командование, учитывая значительное — в то время — преобладание британских сил над французскими на этом театре военных действий. Наконец, этим соглашением предусматривалось, что территориальное командование, то есть поддержание порядка на территории Сирии и Ливана, находится исключительно в ведении Франции. Такова была основа франко-британских отношений в Сирии, и таковой она оставалась до 15 час. 30 мин. 31 мая.

Пришло время, и Франция провозгласила независимость Сирии и Ливана, что соответствовало цели полученного ею мандата, заявив о своей готовности начать переговоры о практических условиях развития этих стран по пути независимости. Не буду распространяться относительно тех трудностей, с которыми мы столкнулись в Сирии и Ливане, стремясь выполнить нашу задачу, то есть утвердить их подлинную независимость, обеспечив при этом внутренний порядок в обстановке военного времени. Все атрибуты независимости были нами постепенно им переданы. За Францией осталась лишь одна обязанность, предусмотренная мандатом, — военное командование сирийцами и ливанцами, вступившими в так называемые Специальные войска, созданные именно для поддержания порядка в этом сложном и неоднородном регионе. Мы вывели из Сирии почти все находившиеся там французские войска, которые отправились воевать в Бир-Хашейм, затем в Тунис, Италию и Францию, оставив в Сирии и Ливане незначительную часть собственно французских войск — максимально 4–5 тыс. человек.

Англичане же сохранили на всем Востоке огромные наземные, воздушные и морские силы, которые в настоящее время насчитывают 600 тыс. человек — я не оговорился: именно 600 тысяч, — и держат в Сирии и Ливане целую армию, IХ-ю.

Таковы были объективные условия, в которых должно было осуществляться соглашение «Литтлтон — де Голль». Не буду от вас скрывать, что мы столкнулись с массой сложностей, вызванных занятой англичанами позицией либо наверху, на уровне британского правительства, либо внизу, на уровне многочисленных английских представителей, которые в своей деятельности относились к нам враждебно или, по меньшей мере, критически.

Франция делала все, чтобы сгладить эти осложнения и даже скрыть их, поскольку она сражалась в одном строю с другими объединенными нациями, в том числе с Великобританией, и считала, со своей стороны, необходимым избегать всего, что могло бы усугубить разногласия и встревожить общественное мнение, особенно французское. Оккупированной врагом метрополии вряд ли следовало знать о тех сложных и неприятных вещах, которые происходили в Сирии и Ливане и наносили ущерб ее интересам и достоинству.

Желая положить конец этой пагубной ситуации, мы попытались вступить в переговоры с Сирийской и Ливанской республиками о заключении договоров, которые окончательно урегулировали бы все нерешенные проблемы. Речь шла, во-первых, о культурных и духовных интересах Франции, а они — огромны; во-вторых, о французских экономических интересах в Сирии и Ливане; в-третьих, о возможности для Франции располагать на Востоке определенным числом баз подобно тому, как ими располагает Великобритания, а в настоящее время и Соединенные Штаты, с тем чтобы внести свой вклад в будущее международное стратегическое сотрудничество в этом важном регионе постоянно действующих коммуникаций.

В первых числах мая генерал Бене, генеральный и полномочный представитель Франции в Леванте, направил правительствам Дамаска и Бейрута соответствующие предложения французского правительства, получив в ответ заявление о том, что эти предложения неприемлемы и, следовательно, нет надобности в переговорах. Одновременно, начиная с 8 мая, повсюду стали происходить инциденты, охватившие сирийские города, в частности Халеб, Хомс, Хаму и Дамаск. Вооруженные банды, нередко при содействии местной жандармерии и полиции, находящихся в подчинении у сирийского правительства и получивших, к сожалению, оружие из рук британских властей, несмотря на наши многолетние предупреждения против подобных акций, — эти вооруженные банды напали в ряде мест на французские посты, не щадя отдельных французских граждан, а также на французские военные объекты и даже на гражданские учреждения. Несколько человек были убиты. Сложившаяся ситуация вынудила наши войска к ответным действиям и, естественно, к наведению порядка. Повсюду им удалось это сделать, кроме района Джебель-Друз, оставшегося в руках местных — друзских — эскадронов, сформированных той частью друзов, которая более или менее последовательно выступала за отделение. На всей остальной территории усилиями французских военных властей порядок был восстановлен, хотя в некоторых местах и не без серьезных трудностей, как, например, в Дамаске, где некоторые французские объекты были окружены толпой и жандармерией: чтобы избавиться с меньшими потерями от осаждавших, пришлось использовать артиллерию и даже один самолет. Таково было положение к вечеру 30 мая. Британское правительство обратилось к французскому правительству с настоятельным требованием прекратить огонь и передать управление в Сирии и Ливане британскому командованию, для того чтобы оно могло принять меры, которые сочтет более соответствующими в данной ситуации.

Само собой разумеется, французское правительство не потребовало от своих войск в Сирии и Ливане подчинения британскому командованию, что означало бы отказ Франции от своих прав и от выполнения соглашений, заключенных с Англией, а приказало им вечером 30 мая прекратить огонь и оставаться на своих позициях до тех пор, пока обстановка не прояснится. Этот приказ был отдан 30 мая в 23 часа и был выполнен нашими войсками в Сирии и Ливане 31 мая.

Как вам известно, в 17 часов 31 мая я получил от г-на Уинстона Черчилля послание, с которым вы могли познакомиться еще до этого, так как оно было оглашено г-ном Иденом в Палате общин за час до его вручения адресату. В этом послании отмечалось, что между британскими и французскими войсками могут произойти в Сирии столкновения и что в связи с этим мне следует отдать французским войскам распоряжение вернуться в казармы. Послание Премьер-министра никак не повлияло на приказы, которые я отдал французским войскам, находящимся на сирийской территории. Не повлияло и не повлияет. Я не счел нужным отвечать на него. Поскольку послание было публичным, необходимо было давать публичный ответ. Я думаю, исходя из общих интересов, этого делать не стоило.

Но как бы то ни было, нельзя отрицать, что сложившаяся ситуация остается крайне неприятной. Поскольку нас запугивают столкновениями, эта ситуация рискует перерасти в угрожающую. И вы несомненно со мной согласитесь, что оказаться после войны с Германией перед лицом кровавых столкновений между союзниками было бы, по своей невероятности, чудовищным и абсурдным. Главным образом, именно ради того, чтобы помешать любому столкновению подобного рода, французское правительство и приняло, со своей стороны, решение прекратить действия своих войск в Сирии и Ливане и оставить их на занимаемых позициях до тех пор, пока — я повторяю — обстановка не прояснится.

Чтобы выйти из этого положения, весьма прискорбного для Франции и, я полагаю, для дела международного сотрудничества в целом, предлагались различные решения.

Что касается Франции, то она заявила о своей готовности вести переговоры; но, само собой разумеется, вести переговоры можно лишь в том случае, если речь идет об общей проблеме, а не только о двух отдельных странах — Сирии и Ливане, поскольку на их счет между Францией и Англией соглашения уже существуют и остается лишь проводить их в жизнь, если, конечно, не исходить из принципа, что от соглашений можно отмахнуться, когда бог на душу положит. Настало время обсудить вопрос об Арабском Востоке в целом. Кстати, наши британские союзники в своих действиях в Сирии и Ливане всегда ссылались на возложенную на них обязанность думать о нежелательных последствиях сирийских и ливанских событий для других арабских стран. И наоборот, то, что происходит или может произойти в других арабских странах, таких, как Палестина, Ирак и даже Египет, далеко не безразлично для Франции.

И вряд ли это интересует только Англию и Францию. Вам известно, что Соединенные Штаты изложили свою позицию по этому вопросу, и только что опубликовано заявление советского правительства, в котором указывается, что и оно обеспокоено происходящими в этом регионе событиями.

Таково реальное положение дел. И, как мне представляется, все говорит за то, что решение этой проблемы, которое не может больше оставаться — и, конечно же, не по нашей вине — уделом только франко-британских отношений, выходит на уровень международного сотрудничества.

Что касается Франции, то она не видит в этом ничего предосудительного. В решении восточного вопроса будут, в таком случае, заинтересованы многие: и великие державы, и арабские страны, и другие государства. И его удастся решить нормальным и, я надеюсь, мирным путем на основе международных соглашений; такая процедура становится, видимо, необходимой, когда соперничество заканчивается вторжением в чужие дела. Я не знаю, к какому решению придут государства, которых затрагивает этот вопрос. Я всего лишь изложил позицию Франции: нужно вести переговоры со всеми, кого это касается, и, желательно, в рамках международного сотрудничества. Может быть, это будет первым опытным полем, где прорастут семена подлинного международного сотрудничества, основы которого закладываются сейчас в Сан-Франциско.

В заключение скажу, что был бы крайне разочарован, если из сказанного мною о сегодняшней ситуации в Сирии и Ливане кто-то сделал бы вывод о затаенной Францией злобе против английского народа. Народы всегда остаются самими собой. У каждого из них есть свои интересы, свои устремления, порой свои предрассудки. Но в любом случае, французский народ всегда относился к английскому народу с большим уважением. И если существуют интересы, которые противопоставляются нашим интересам недопустимым образом, необходимо их примирить, разграничить позиции, покончить наконец с политикой диктата и возникающими на ее основе кризисами. Такова воля Франции, которая, как вы видите, делает все, чтобы добиться этого, и будет продолжать поступать так же, если ее не доведут до крайности.

Я хотел бы также, чтобы вы твердо усвоили следующее: в этом вопросе французский народ тесно сплочен вокруг своего правительства и полон решимости отстоять свои интересы и свое достоинство, а если потребуется, то и заставить уважать их, точно так же, как он един в своем желании решать спорные вопросы в честной игре на арене международного сотрудничества.

(…)

ВОПРОС: Какова численность французских войск в Сирии?

ОТВЕТ: Было три французских батальона. Мы послали еще два, получается пять. Мы располагаем в Сирии, повторяю еще раз, четырьмя или пятью тысячами французских солдат и Специальными войсками. Этого было достаточно до 8 мая 1945, то есть до вечера дня Победы над Германией. Только начиная с этого вечера, вдруг образовалась нехватка…

ВОПРОС: Намерено ли французское правительство отказаться от переговоров трех держав в Лондоне, предложенных г-ном Черчиллем?

ОТВЕТ: Буду с вами откровенен: я очень люблю Лондон. Это великолепный и героический город, который в свое время принял нас, меня и моих сподвижников, приветливо и великодушно, чего мы никогда не забудем и что занесено в книгу Истории. Но, видите ли, когда нас приглашают, мы желаем, чтобы это было сделано не в той манере, которой мы удостоились.

ВОПРОС: Достаточно ли хорошо, по вашему мнению, британские круги поняли, что поддержание порядка в Сирии является, согласно договоренности с Литтлтоном, прерогативой французской стороны?

ОТВЕТ: Я думаю, что они это прекрасно поняли. Во всяком случае, до 8 мая 1945 порядок в Сирии полностью сохранялся.

ВОПРОС: Касаясь данных событий и Конференции в Сан-Франциско, одна из крупных газет франкоговорящей Швейцарии опубликовала корреспонденцию из Парижа, озаглавленную «Одиночество Франции». Это выражение вызвало некоторое беспокойство. Каким должен быть ответ на эту формулировку?

ОТВЕТ: Во Франции проживает масса людей. Во всяком случае, мы не ощущаем себя одинокими в дипломатическом и политическом отношении… С точки зрения урегулирования дел, интересующих Францию, она не одинока, поскольку дела у нее есть повсюду. Но, само собой разумеется, если кто-то желает решать без Франции мировые проблемы, большинство которых ей небезразличны, тогда она заявляет о своем несогласии, даже если ей грозят одиночеством…

ВОПРОС: Правильно ли я понял, если скажу, что Франция готова участвовать в совместных переговорах с участием Советского Союза, но не в трехсторонних переговорах лишь с Англией и Соединенными Штатами?

ОТВЕТ: Мы рассматриваем вопрос о Востоке как единое целое и готовы обсуждать это целое со всеми заинтересованными государствами.

ВОПРОС: Мой генерал, как вы истолковываете намерения России в отношении ситуации на Востоке в связи с сегодняшним коммюнике?

ОТВЕТ:…Я очень осторожен в интерпретации намерений, которые не были доведены до моего сведения. Я могу лишь констатировать факт и одобряю заявление Советской России о ее заинтересованности в мирном урегулировании ситуации на Востоке…

ВОПРОС: Мой генерал, несколько месяцев тому назад большое внимание было уделено отбытию Спирса с Ближнего Востока. Можно ли считать, что его уход кладет конец определенной политике?

ОТВЕТ: Еще раз отвечу, что я отношусь с осторожностью к толкованию намерений, о которых мне ничего не известно. Дипломат, о котором вы говорите, в течение трех лет представлял в Бейруте свою страну. Мне трудно представить, что в течение трех лет он проводил политику, отличную от политики своего правительства.

(…)

ВОПРОС: Не потому ли английское правительство советовало французскому правительству не посылать свои войска, что опасалось возможных последствий их присутствия?

ОТВЕТ: Абсолютно верно, что британское правительство всегда, а точнее с 1941, противилось увеличению контингента французских войск в Сирии и Ливане. Чтобы помешать любой переброске французских войск в Сирию и Ливан, использовалось то обстоятельство, что французы передали свои корабли в межсоюзнический пул, а также тот факт, что путь в Бейрут лежит через Каир. Но с момента окончания войны с Германией у Франции больше не было никаких оснований мириться с подобным вмешательством в ее дела, и она направила свои воинские части, кстати весьма незначительные, на территории, где ей было предписано поддерживать порядок, который, как она не могла не видеть, вот-вот будет нарушен.

(…)

ВОПРОС: Вы говорите, что приказ о прекращении огня был отдан вечером 30 мая. Приходится сожалеть, что вы не проинформировали об этом г-на Черчилля.

ОТВЕТ: Что же вы хотите! Мы еще не научились отправлять главам иностранных государств телеграммы, оглашая их до вручения адресату.

(…)

ВОПРОС: В порядке уточнения того, о чем вы только что говорили: означают ли ваши слова, что англичане сознательно вызвали эти беспорядки против Франции, или эти беспорядки явились результатом занятой ими позиции?

ОТВЕТ: Выяснить этот вопрос мы оставляем Истории.

(…)

ВОПРОС: Верно ли, что вооружение, используемое французами в Сирии, как этим интересовались у г-на Гру некоторые американские журналисты, взято из американских поставок по «ленд-лизу»?

ОТВЕТ: Нет. Ни одна винтовка, ни одно орудие, ни один танк, используемые французами в Сирии и Ливане, не принадлежат к американским поставкам по «ленд-лизу». Но, заявляя об этом, я не вижу каких-либо предусмотренных системой «ленд-лиза» условий, которые бы запрещали Франции при выполнении ею своих международных обязательств повсюду, где это окажется необходимым, использовать это вооружение, ставшее ее собственностью с момента получения, точно так же, как Соединенные Штаты по своему усмотрению используют оказываемые им Францией услуги с момента их предоставления…

ВОПРОС: Вы, стало быть, выступаете за созыв конференции четырех держав для урегулирования восточной проблемы?

ОТВЕТ: Я уже сказал и повторяю, что Франция рассматривает Восток как единое целое, что нельзя отрывать решение сирийско-ливанского вопроса от общего положения дел на Востоке и что Франция готова обсуждать восточные дела в их совокупности со всеми заинтересованными государствами.

ВОПРОС: В Англии считают, что действия французских войск, в частности в Дамаске, отличались излишней жестокостью по сравнению с действиями сирийцев. Не могли бы вы подробнее остановиться на таких утверждениях?

ОТВЕТ: Видите ли, когда нападают, приходится защищаться. Возможно, вы слышали о недавних событиях в Греции? Я полагаю, что там англичане тоже защищались. Правда, я не уверен, следовало ли им там находиться. Так вот, мы, представьте себе, находились в Дамаске! Мы находились там по мандату, врученному нам всеми свободными нациями. Там были наши люди, и на них напали. Мне кажется, что они защищались, используя силу как можно аккуратнее…

ВОПРОС: Какие силы артиллерии и авиации были использованы французами в Дамаске?

ОТВЕТ: Одна батарея и один самолет.

ВОПРОС: Приказ о прекращении огня был отдан 30 числа вечером. Возможно ли, чтобы г-н Черчилль не знал этого перед отправлением вам послания?

ОТВЕТ: Поинтересуйтесь у него самого.

В заключение генерал де Голль сказал:

Я не могу закончить, не высказав своих надежд на ограниченные последствия этого инцидента, несмотря на все то, что в нем содержится по отношению к нам неблагодарного, обидного и несправедливого.

Те, кто противостоят сегодня друг другу, связаны столь широкими общими интересами, что все, способное столкнуть их лбами, должно быть отброшено, как недостойное отношений между великими державами. Что касается Франции, она именно так и поступила. Приходится бесконечно сожалеть, что другие решили действовать иначе.

Телеграмма генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут

Париж, 2 июня 1945

Я получил текст письменного послания, полученного вами от генерала Пэйджета.

Выполнение распоряжений, содержащихся в этом тексте, противоречит коренным образом приказам, данным вам мною.

Мои приказы точны, не предполагают никакого подчинения, ни общего, ни локального, наших войск британскому командованию.

Телеграмма генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут

Париж, 3 июня 1945

Я вновь подтверждаю приказы, которые я отдал вам и которые идут вразрез с британскими претензиями в том виде, в каком они сформулированы в послании генерала Пэйджета.

Наши войска должны быть сконцентрированы на позициях, указанных французским командованием, и находиться в состоянии боевой готовности. Они ни в коем случае не должны быть в подчинении у британского командования. Вы совершенно неправильно истолковываете мою волю и волю правительства, если думаете, что, с точки зрения примирения, они идут дальше отданных вам мною распоряжений. Мы хотим избежать положения, при котором может возникнуть необходимость вооруженного сопротивления британским войскам. Но это может длиться только до тех пор, пока нас не попытаются лишить возможности использовать оружие в случае необходимости, которая, судя по поведению англичан, может представиться. Если они вздумают угрожать нам применением оружия, мы должны пригрозить им тем же. Если они откроют огонь, мы также должны ответить огнем.

Еще раз обращаюсь к вам с просьбой четко объяснить это британскому командованию, ибо нет ничего хуже недопонимания.

Телеграмма генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут

Париж, 4 июня 1945

Получил вашу вчерашнюю телеграмму, в которой вы подробно излагаете ваши трудности и настроение.

Я прекрасно понимаю ваше трудное положение и хочу заверить вас в моем полном к вам доверии. Что касается ваших отношений и отношений наших войск с британскими войсками, то, как и было между нами договорено, вы не должны пытаться усложнять их. Но всему есть предел. Вполне возможно, что возникнут обстоятельства, при которых англичане действительно применят против нас силу. В этом случае мы должны ответить силой, что бы потом ни случилось.

С дружеским приветом

Письмо генерала Бене генералу де Голлю

Бейрут, 4 июня 1945

Мой Генерал!

Посылаю вам Олива-Роже. Его пребывание в Дамаске стало весьма затруднительным. Я его отозвал в свою штаб-квартиру, где он сможет заняться реорганизацией наших разведывательных служб. Но я бы хотел, чтобы он лично рассказал вам о нашем положении.

Благодаря ему и Магрен-Вернёре, мы не только выправили ситуацию, но и выиграли партию. Все испортило британское вмешательство. Местные англичане, видя, что проиграли, забили тревогу. По ответу Черчилля можно судить, что все они заодно.

Сейчас для нас наступили нелегкие времена; приходится отстаивать каждый метр, делать все возможное, чтобы помешать англичанам полностью завладеть командными рычагами, и ждать дипломатического решения. Но, судя по тому, что мы слышим по радио, это случится не скоро…, а наше положение ухудшается с каждым днем.

Я считаю, что пока нам удалось спасти главное…

Олива-Роже расскажет вам в подробностях, что устроили нам наши «союзнички». Это отвратительно. Мне сдается, что этого стыдятся даже их военачальники. Сравнить можно только с ударом ножа в спину. Теперь нас пытаются обобрать.

Выходка англичан повергла наших сторонников в панику… Необходимо их ободрить, а для этого показать, что мы остаемся на месте, несмотря ни на что. Любой шаг, создающий впечатление, что англичане нас, пусть временно, но вытеснили, ведет к катастрофе.

Мысль об этом руководит сегодня моими действиями…

Примите, мой Генерал, заверения в моем к вам искреннем уважении.

Послание генерала де Голля маршалу Сталину

Париж, 2 июня 1945

В связи с окончанием военных действий в Европе, прошу вас отправить в распоряжение командования французскими военно-воздушными силами полк «Нормандия-Неман». Хочу воспользоваться случаем, чтобы еще раз поблагодарить вас за предоставленную французским пилотам возможность влиться в ряды прославленных советских военно-воздушных сил и дать им в руки технику для участия в борьбе против нацистского врага. Как итог нашей общей победы, скрепленное на полях сражений братство по оружию послужит надежным залогом дружбы французского и советского народов.

Послание маршала Сталина генералу де Голлю

(Перевод)

Москва, 4 июня 1945

Получил ваше послание от 2 июня. Полк «Нормандия — Неман» находится в Москве. Он готов к отправке во Францию… Полк возвращается на родину полностью готовым к боевым действиям, то есть вместе с самолетами, также находящимися в полной боевой готовности. Маршрут его будет пролегать на запад вдоль Эльбы. Я счел важным сохранить за полком боевые машины, на которых он с большим успехом и отвагой сражался на Восточном фронте. Пусть эта боевая техника будет скромным подарком Франции от военно-воздушных сил Советского Союза и послужит символом дружбы двух наших народов.

Прошу вас принять от меня благодарность за отличную работу, которую полк проделал на фронте, в борьбе против германских армий.

Нота г-на Джефферсона Кэффри, посла Соединенных Штатов, Жоржу Бидо, министру иностранных дел

(Перевод)

Париж, 6 июня 1945

Ваше превосходительство!

По указанию моего правительства, имею честь довести до вашего сведения его беспокойство относительно ситуации, которая может сложиться в результате продолжающегося присутствия французских войск в отдельных частях северозападной Италии.

Как вам известно, главнокомандующий союзными силами потребовал в начале мая от французских военных властей отдать генералу Дуайену распоряжение скоординировать отвод своих войск во Францию с прибытием американских войск на итальянскую границу. До сих пор этот отвод не был осуществлен, и, хотя генерал Дуайен дал две недели тому назад заверение в том, что не будет чинить препятствий выполнению задач, возложенных в северо-западной Италии на V-ю армию, он, насколько мне известно, письменно сообщил о нежелании французского правительства произвести указанное перемещение войск.

Насколько мне также известно, в своем письме генерал Дуайен якобы сообщает, что настоятельные требования относительно отвода французских войск носят явно недружественный и даже враждебный характер и могут привести к «серьезным последствиям». Мое правительство отказывается верить, что позиция, занятая генералом Дуайеном, отражает точку зрения французского правительства.

Как вы знаете, положение на северо-востоке Италии было в течение последних недель предметом частых обсуждений и на него с полной откровенностью и в дружественной форме обратили ваше внимание Президент Трумэн и исполняющий обязанности государственного секретаря во время вашего визита в Вашингтон.

Генерал де Голль заверил меня, что Франция заинтересована лишь в незначительном изменении границы. Ранее он мне сообщил, что этот вопрос может быть урегулирован обычным дипломатическим путем.

Французскому правительству известна общая политическая линия Соединенных Штатов относительно территориальных изменений. Недавно, 12 мая сего года, она была изложена в заявлении исполняющего обязанности государственного секретаря. Рекомендации, данные в то время г-ном Гру, специально касались положения на северо-западе Италии. В них излагалась точка зрения, которой мое правительство придерживается с давних пор и согласно которой лучшим способом избежать поспешных и шатких территориальных решений на «средиземноморском театре военных действий» было бы установить и сохранить в спорной зоне союзническое военное управление до правового урегулирования вопроса в духе принципов, провозглашенных Объединенными Нациями. Мое правительство убеждено, что такая политика отвечает интересам как Франции, так и всех Объединенных Наций, представители которых совместно работают в настоящее время в Сан-Франциско над уставом для будущего международного сотрудничества и для решения международных проблем мирными средствами.

Мое правительство полагает, что позиция, занятая генералом Дуайеном, неизбежно приведет к пробуждению новых опасений в связи с уже весьма деликатной («highly inflammable») ситуацией и укрепит общественное мнение в мысли о желании французского правительства использовать военное давление для достижения политических целей.

Мое правительство надеется, что французское правительство вновь изучит ситуацию в северо-западной Италии и согласится с тем, что отвод французских войск с итальянской территории отвечает интересам Франции и поддержанию добрых межсоюзнических отношений. Приняв такое решение, французское правительство избежало бы появления возможного источника серьезных трений и сгладило бы впечатление, будто Франция пытается расширить свою территорию с помощью военной силы. Ни в коей мере не нанося ущерба законным французским интересам, такой добровольный отвод войск явился бы доказательством стремления Франции внести свой вклад в мирное урегулирование международных проблем.

Коммюнике, опубликованное агентством Франс-Пресс и предварительно одобренное генералом де Голлем

Париж, 6 июня 1945

В Париже с интересом, но не без разочарования, познакомились с объяснениями, с помощью которых г-н Черчилль пытался оправдать 5 июня в Палате общин правомерность применения силовых методов своего правительства в отношении французских войск и населения в Сирии и Ливане. Отмечая, что г-н Черчилль подчеркивает взаимную привязанность Франции и Великобритании, тесное переплетение их судеб и право Франции, как и Англии, проявлять интерес к положению на Востоке в связи с продолжающейся войной против Японии, сведущие французские круги затрудняются понять, как действия Англии и собственные заявления Премьер-министра согласуются с этими утверждениями.

Сразу же бросается в глаза, что г-н Черчилль ни словом не упоминает ни о соглашении «Литтлтон — де Голль» от 23 июля 1941, ни об обязательствах, взятых Англией по отношению к Франции, в частности, об ее признании права Франции на поддержание порядка в Сирии и Ливане, а эти обязательства — если употребить самое мягкое выражение — были нарушены и продолжают нарушаться англичанами с применением силы.

Г-н Черчилль не отрицает того, что так называемые отряды сирийской полиции и жандармерии были вооружены и экипированы британскими властями. Некоторые из этих отрядов, наспех сформированных правительством Дамаска, как раз и явились в ряде сирийских городов зачинщиками нападений против французских военнослужащих и гражданских лиц, вынудив французские власти навести порядок в соответствии с данными им правами и возложенными на них обязанностями. Премьер-министр, судя по всему, плохо информирован, если заявляет, что оружие этим отрядам было роздано с согласия французских властей. Последние, однако, не переставали резко возражать против раздачи оружия, которое, со всей очевидностью, должно было быть использовано в целях мятежа, что и произошло в действительности.

Что касается отправки в Ливан двух французских батальонов — одного на замену, другого в качестве подкрепления — в середине мая, то г-н Черчилль ссылается на отправленное им 5 мая генералу де Голлю послание, требующее от главы французского правительства отказаться от переброски войск. При этом британский Премьер-министр забыл упомянуть об ответе, который генерал де Голль направил ему 6 мая и в котором председатель французского правительства настоятельно просил его остановить отправку в Сирию из Палестины — в соответствии с только что принятым решением британского правительства — дополнительной, полностью укомплектованной дивизии. Было совершенно ясно, что такое значительное усиление размещенных в Сирии британских войск свидетельствовало о заранее продуманном вмешательстве и давало бесчинствующим элементам гарантию безнаказанности в случае нападения на французов. Однако британское правительство никак не ответило на предостережение генерала де Голля. Французские же батальоны так и не покинули Ливан, где они высадились и где порядок не был нарушен, если не считать демонстрации и актов насилия, совершенных палестинцами из британского гарнизона в Бейруте 8 мая, то есть еще до прибытия батальонов.

В Париже не вызвал удивления тот факт, что г-н Черчилль публично одобрил деятельность генерала Спирса, который до декабря месяца прошлого года выполнял функции его представителя в Сирии и Ливане. Британский Премьер — министр подтвердил тем самым, что проводимая Спирсом в течение трех лет в Дамаске и Бейруте политика была и остается политикой британского правительства, в чем, естественно, хорошо информированные французские круги никогда не сомневались.

Отмечая, что г-н Черчилль пожелал-таки выразить сожаление по поводу своих требований к генералу де Голлю, отправленных 31 мая и оглашенных в Палате общин до их получения адресатом, в Париже не перестают удивляться тем странным условиям, при которых были составлены и опубликованы британским правительством эти ультимативные требования. Здесь обращают внимание на то, что 30 мая, в 20 часов, когда порядок в Сирии был уже восстановлен французскими частями и находящимися под французским командованием Специальными войсками, Премьер-министр и министр иностранных дел сообщили послу Франции в Лондоне о только что принятом британским кабинетом решении вмешаться и об отдаче соответствующих приказов генералу Пэйджету, главнокомандующему английскими силами на Востоке. В течение ночи, во избежание столкновений, на возможность которых указывало британское правительство, французское правительство дало генералу Бене распоряжение прекратить огонь, сосредоточиться на занимаемых позициях и не препятствовать передвижению британских войск до выяснения обстановки. Утром 31 мая об этом решении был уведомлен г-н Массигли. Посол Франции не смог связаться с г-ном Иденом, который якобы был занят подготовкой заседания Палаты общин и которого удалось найти лишь поле заседания, в конце дня. Но г-н Черчилль не объяснил, как могло статься, что он даже не дождался ответа французского правительства на свое вечернее послание от 30 мая, и тем не менее сначала огласил, а потом направил генералу де Голлю уже известный угрожающий ультиматум…

Таким образом и к большому сожалению, поведение Великобритании в этом деле носит характер злоупотребления силой по отношению к своему ослабленному союзнику, и это злоупотребление силой продолжает, как известно, нарастать и рискует в любой момент спровоцировать самые серьезные инциденты. Правда, г-н Черчилль пытается оправдать политику своего правительства в Сирии и Ливане по отношению к Франции ссылками на трудное положение Великобритании в других арабских странах. В Париже не отрицают серьезных трудностей, с которыми сталкивается Англия и подтверждением которых может служить убийство в Каире одного из членов британского правительства. Понятно, что сохранить свои позиции Великобритания может сегодня, лишь опираясь на мощь своих вооруженных сил, на своего рода экономическую монополию, установленную ей на всем Востоке, и на пропагандистские усилия, прилагаемые в этой части света ее подручными.

Именно исходя из той опасности, которую таит в себе подобное положение дел и которую признает сам г-н Черчилль, французское правительство считает необходимым передать всю проблему Востока в целом на обсуждение великих держав, единственно способных сегодня совместными усилиями гарантировать мир, как это предусмотрено соглашением, заключенным в Думбартон-Оксе и подписанным Великобританией. Нельзя не задаться вопросом, неужели г-н Черчилль действительно думал, что французское правительство согласится вести с Великобританией в Лондоне переговоры, в то время как она угрожает французским войскам и, похоже, забыла о подписанном ею договоре. Нетрудно догадаться, что в Лондоне хотели бы заново начать франко-британские отношения с того момента, когда факт был совершен, и смотреть в будущее, забыв о прошлом. Но в Париже считают, что подобный оптический самообман как раз и служит серьезным препятствием на пути к урегулированию ситуации, подрывающей международное сотрудничество.

Послание президента Трумэна генералу де Голлю

(Перевод)

Вашингтон, 7 июня 1945

Вы, несомненно, уже познакомились с посланием моего правительства, которое было направлено вчера вашему министру иностранных дел. По существу вопроса я хочу обратиться непосредственно к вам и сообщить вам, насколько серьезно меня беспокоят действия 1-й французской армии в провинции Кунео, на северо-западе Италии.

Эта армия, находящаяся под началом верховного главнокомандующего союзными войсками на западном фронте, проигнорировала данные ей приказы отойти к границе во исполнение соглашений, касающихся оккупации и организации на итальянской территории союзной военной администрации под руководством маршала Александера, командующего союзными войсками в Италии. Этому предшествовали следующие события: 30 мая генерал Дуайен, командующий французской армией в Альпах, направил генералу Гриттенбергеру, командующему IV-м американским корпусом в северо-западной Италии, письмо по поводу попытки создать союзное военное правление в провинции Кунео. Письмо заканчивалось словами:

«Франция не может согласиться с изменением против ее воли сложившегося положения дел в Приморских Альпах. Это противоречило бы ее чести и ее безопасности. Я получил от временного правительства Французской Республики приказ занять эту территорию и управлять ею. Поскольку эта задача несовместима с одновременным созданием в том же районе союзного военного организма, я считаю своей обязанностью воспротивиться этому. Любая настойчивость в этом вопросе носила бы недружественный и даже враждебный характер и могла бы привести к серьезным последствиям».

2 июня генерал Гриттенбергер получил от генерала Дуайена второе письмо в продолжение первого. В нем говорится:

«Одновременно я отправил генералу Жуэну копию письма, которое передал вам по моему поручению майор Роже. Имею честь сообщить вам, что я только что был извещен о полном одобрении моих действий главой временного правительства Французской Республики.

Генерал де Голль дал мне указание как можно точнее довести до сведения союзного командования, что мною получен приказ воспрепятствовать всеми без исключения необходимыми средствами установлению союзной военной администрации на занятых и управляемых нашими войсками территориях».

Это — очень резкое заявление о намерении французского правительства использовать силу вопреки приказам верховного союзного командования и в нарушение принципов, в которых я вижу — и, как мне известно, вы тоже — выражение высшей цели всех союзных правительств, а именно: воздерживаться от любых военных акций для решения политических вопросов.

Вышеприведенные послания содержали также почти невероятную угрозу использовать французских солдат, вооруженных американским оружием, против американских и союзных солдат, которые своими усилиями и принесенными жертвами совсем недавно эффективно содействовали освобождению Франции.

И все это происходит в годовщину нашей высадки в Нормандии, которая привела в действие силы, добившиеся этого освобождения.

Народ моей страны проявляет к Франции и ее народу самые дружественные чувства и самые добрые намерения, но я не сомневаюсь, что он будет поражен, узнав, к каким мерам — возможно, с вашего личного одобрения — собираются прибегнуть ваши офицеры.

Прежде чем мне придется рассказать народу Соединенных Штатов о сложившейся ситуации, я настоятельно прошу вас еще раз вернуться к этому вопросу, вывести войска из региона и дождаться того момента, когда станет возможным разумное удовлетворение любых требований, которые ваше правительство сочтет необходимым сформулировать. Такая позиция не только не умалит, но несомненно повысит авторитет Франции и принесет непосредственные выгоды французскому народу на его пути к благосостоянию.

Пока эта угроза французского правительства висит над головами американских солдат, я, к сожалению, не могу не отдать приказа о прекращении любых новых поставок вооружения и боеприпасов французским войскам. Однако поставки продовольствия будут продолжаться.

Послание генерала де Голля президенту Трумэну

Париж, 7 июня 1945

Посол Кэффри передал мне ваше послание от 7 июня. Я познакомился также с нотой, которую он вручил вчера г-ну Бидо от имени правительства Соединенных Штатов. Нигде и никогда, ни в приказах французского правительства, ни в приказах генерала Дуайена, командующего армейской группой в Альпах, не содержалось намерения силой воспротивиться присутствию американских войск в небольшой зоне, занимаемой нами в настоящее время к востоку от франко-итальянской границы 1939. В этой зоне сегодня, кстати, находятся одновременно и американские, и французские войска, которые, как и повсюду, живут в товарищеском согласии.

Почему, спрашивается, теперь французские войска, отвоевавшие у немецких и итало-фашистских врагов эту небольшую зону, должны быть из нее вытеснены нашими союзниками? Этот уход с завоеванных нами участков земли будет воспринят во Франции тем более болезненно, что именно с них итальянская армия начала свое вторжение в нашу страну. Кроме того, даже будучи согласен с вами относительно необходимости дождаться заключения договоров, призванных решить пограничные вопросы, я должен напомнить вам, что многие деревни, о которых идет речь, заселены лицами французского происхождения, в результате чего мы вынуждены быть еще более щепетильными. Наконец, между нашим вытеснением из этого района и аналогичными действиями англичан в Сирии и Ливане существует столь оскорбительное для чувств французского народа совпадение, что я обязан обратить на него ваше пристальное внимание.

Но как бы то ни было, идя вам навстречу в той мере, в какой это для нас возможно, я посылаю генерала Жуэна к генералу Александеру, с тем чтобы они вдвоем попытались найти решение.

Письмо генерала де Голля Жоржу Бидо

Париж, 20 июня 1945

Мой дорогой министр!

Доклады, поступающие из Вашингтона и Лондона относительно оккупационных зон, указывают на то, что американское правительство желает сохранить на время передислокации своих войск за хребет Таунус, Висбаден, Дармштадт и Мангейм. Аналогичное намерение относительно Карлсруэ представляется менее ясным. Похоже, наконец, что американцы согласны на вхождение во французскую зону секторов вокруг Бюля и Раштатта в Бадене и Верхнего Вестервальда в Гессен-Нассау.

Что касается британского правительства, то оно, судя по всему, твердо намерено сохранить в своей зоне районы Ахена и Кельна.

Учитывая эти обстоятельства и будучи заинтересованными в скоротечности временных решений, я думаю, нам надлежит придерживаться следующих конкретных позиций:

На правом берегу Рейна.

В районе Кобленца, мы согласны с границами, предложенными американским правительством (секторы Верхний и Нижний Вестервальд, Нижний Лан, Санкт-Гоар входят во французскую зону).

Мы требуем сектор Карлсруэ до железной дороги Брухзаль-Мюлаккер (железная дорога остается в американской зоне). Однако данный пункт не является непременным условием.

Мы согласны на включение во французскую зону секторов Фридрихсхафена (Вюртемберг) и Линдау (Бавария).

На левом берегу Рейна.

Не отказываясь в дальнейшем от оккупации Ахена и Кельна, мы уже сейчас готовы занять территорию, предлагаемую британским правительством. Секторы Прюма, Дауна, Арвейлера, Нейвида и Альтенкирхена включены во французскую зону.

Наконец, мы считаем, что вступление наших войск должно происходить одновременно на обоих берегах Рейна.

Примите и прочее…

Послание генерала де Голля президенту Трумэну

Париж, 28 июня 1945

Только что ознакомился с вашим посланием от 26 июня и спешу сообщить вам, что изложенные в нем принципы действия относительно угольного кризиса в Западной Европе и путей его преодоления совпадают со взглядами французского правительства. Действительно, нет сомнения в том, что только приложив огромные усилия по добыче каменного и бурого угля в Германии и не менее значительные усилия по его транспортировке в освобожденные страны, можно обеспечить эти страны минимумом необходимого им топлива… Я, следовательно, полностью согласен с директивами, которые вы собираетесь направить генералу Эйзенхауэру по вопросу о добыче немецкого угля. Могу добавить, что я намерен направить аналогичные директивы командующему французскими войсками в Германии.

Должен сообщить вам, что французское правительство высоко оценило вашу новую инициативу, которая, если за ней в скором времени последуют крупные поставки германского угля во Францию, позволит нашей стране сыграть еще большую роль в восстановлении национальных экономик в интересах обеспечения стабильности и мира во всем мире. Хочу, однако, подчеркнуть необходимость срочного удовлетворения наших нужд. Если Франция не сможет ввезти значительное количество угля в летние месяцы, правительству придется еще более свернуть и без того слабую экономическую деятельность. Так, например, значительная часть урожая сахарной свеклы погибнет из-за нехватки горючего для ее переработки. Не удастся также создать продовольственные запасы для мало-мальски удовлетворительного покрытия потребностей населения. Что касается угля, то время поставок столь же важно, как и его количество. Иными словами, усилия, которые предстоит приложить командующим союзных войск по организации максимальной добычи угля и его транспортировки, рискуют оказаться запоздалыми.

Я был бы вам очень признателен, если бы вы смогли, помимо того, что завозится к нам из Рура и Саара, поставить, по согласованию с Англией, определенное количество угля Франции во втором семестре текущего года, причем мы согласны рассматривать эти поставки как аванс в счет угля, который нам полагается получить из Германии. Французское правительство обязуется возместить этот аванс, как только поставки германского угля достигнут размеров, покрывающих минимальные потребности нашей страны.

Письмо генерала де Голля генералу Делаттру, в Линдау

Париж, 3 июля 1945

Мой дорогой генерал!

Я получил ваше письмо от 2 июля и подтверждаю то, что имел случай неоднократно сказать вам по этому поводу.

1. Ваша миссия заключается в том, чтобы приступить к занятию имеющимися в вашем распоряжении войсками зон, отведенных Франции в Германии и Австрии.

2. Сразу же после разграничения зон соответствующим соглашением союзников правительство вынесет постановление о назначении французского главнокомандующего в Германии, французского главнокомандующего в Австрии и их главных помощников из числа военных и гражданских лиц как для работы в Контрольной комиссии по Берлину, так и для осуществления командования и управления во французских зонах. Однако, в расчете на скорую делимитацию зон, в Баден-Баден, как вам уже известно, прибудет крупная группа персонала, для того чтобы на месте подготовиться к выполнению своих функций, как только для этого представится возможность. Вы должны создать этому персоналу все необходимые условия для разработки мер по осуществлению возложенных на него многообразных задач.

3. Что касается вас лично, то правительство намерено доверить вам пост Генерального инспектора вооруженных сил после выполнения вами задачи, поставленной выше в пункте первом, о чем я вас уже неоднократно информировал.

Примите, мой дорогой генерал, заверения в моих лучших к вам чувствах.

Послание президента Трумэна генералу де Голлю

(Перевод)

Вашингтон, 3 июля 1945

Подтверждая, по моему поручению, получение мною вашего сердечного послания от 29 мая относительно нашей встречи во Франции или Соединенных Штатах, посол Кэффри сказал вам, что я надеялся дать окончательный ответ спустя несколько дней. К сожалению, неясность со временем завершения работы Конференции в Сан-Франциско лишила меня возможности дать вам твердый ответ в сроки, в которые я намеревался это сделать. Я счастлив располагать этой возможностью в данный момент.

Хочу сказать вам о том, какое важное значение я придаю нашей ближайшей встрече в одной из наших двух стран, в зависимости от того, какая из них больше устроит нас, как одного, так и другого. В вашем послании вы выразили желание, чтобы эта встреча не имела места ни непосредственно до, ни непосредственно после совещания между г-ном Черчиллем, маршалом Сталиным и мною. Это совещание состоится в июле месяце в Европе. Исходя из вашего послания, я думаю, вы предпочли бы встретиться со мной после моего возвращения в Вашингтон. В связи с этим, я предлагаю вам в качестве возможного времени встречи вторую половину августа, если это время подходит вам и не вызывает у вас возражений.

Послание генерала де Голля президенту Трумэну

Париж, 5 июля 1945

Я с большой радостью принимаю ваше любезно адресованное мне приглашение. Лишь форс-мажорные обстоятельства могут помешать моему приезду в Соединенные Штаты в конце августа. В должное время мы сможем договориться о точной дате и месте встречи. Позвольте мне уже сейчас выразить веру, что наши беседы послужат укреплению отношений между нашими дружественными союзными странами и делу мира во всем мире.

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с г-ном Сарагатом, послом Италии, 16 июля 1945

Г-н САРАГАТ в начале беседы говорит о своих чувствах дружбы к Франции. Он напоминает, что представляет в Париже новую Италию, что прожил во Франции восемнадцать лет и участвовал под верховным командованием генерала де Голля в Сопротивлении. Он добавляет, что сегодня Италия, как и Европа, обращает свои взоры к Франции и председателю французского правительства. Хотя в своем большинстве итальянский народ не одобрял агрессию против Франции в 1940, он не снимает с себя ответственности и готов нести бремя ее последствий.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ, в свою очередь, отмечает, что в Европе действительно наступило время преобразований и Франция не намерена лишать Италию права участия в этом процессе. Французское правительство не исключает того, что наступит день, когда будет заключено достаточно широкое франко-итальянское соглашение, в частности касающееся Средиземноморья. Франция и Италия, как средиземноморские державы, не должны отсутствовать там, где до сих пор заявляют о себе, главным образом, Великобритания и Советская Россия.

Однако, прежде чем приступать к подготовке такого договора, необходимо прийти к согласию по некоторым вопросам. У Франции нет территориальных притязаний на долину Аосты; она с удовлетворением приняла к сведению решение итальянского правительства, которое обязалось гарантировать жителям долины Аосты специальный административный и языковый статус. Франция воздерживается от выдвижения требований, которые могли бы превратить долину Аосты в яблоко раздора между ней и Италией.

Однако существуют другие проблемы, которым Франция придает важное значение: речь идет о французских требованиях исправления границы в районе Танды и Бриги, а также границы департамента Верхние Альпы. Если эти вопросы найдут свое решение, Франция не будет противиться возвращению Италии в Триполитанию и даже Киренаику. Что касается вопроса о Феццане, который для нас имеет определенное значение, для Италии особых интересов он не представляет.

С точки зрения экономической, Италия, как и Франция, переживает трудный период. После того как производительность рурского бассейна достигнет достаточно высокого уровня и французская экономика удовлетворит свои нужды, Франция сочтет нормальным доступ Италии к западногерманскому углю. Действуя в том же духе, она готова создать на своей территории условия для использования избыточной итальянской рабочей силы.

Как только эти проблемы будут решены, исчезнут все препятствия для подготовки более широкого соглашения.

Г-н САРАГАТ принял весьма прохладно слова генерала де Голля относительно изменения франко-итальянской границы. Он отметил, что итальянское общественное мнение с глубоким прискорбием встретит эти требования Франции. Правительство Тито наверняка найдет в них повод для своих собственных притязаний. К тому же со стратегической точки зрения существующая демаркационная линия более благоприятна для Франции, чем для Италии.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ ответил, что не Франция, а Италия своей агрессией поставила в повестку дня вопрос о границе в Альпах. Как бы ни проходила эта демаркационная линия, события июня 1940 показали, что она не является эффективной гарантией безопасности французской территории.

Если расстояние от Танды до Кунео невелико, то от Танды до Ниццы также рукой подать. Что же до ситуации, с которой Италия сталкивается в Истрии, то она не идет ни в какое сравнение с ситуацией на западной границе ни с точки зрения протяженности оспариваемого участка, ни с точки зрения настроения окрестных жителей. Да, Италию не может не беспокоить продвижение славян к Адриатике, но в этом вопросе она найдет у Франции понимание.

Далее разговор перешел к германской проблеме.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ отметил, в частности, что у французского правительства нет намерения уничтожать немецкий народ, оно лишь стремится предотвратить возрождение сильного Рейха.

В конце беседы г-н САРАГАТ кратко остановился на внутреннем положении в Италии. В стране существует, в целом, шесть крупных политических партий: две левых — социалисты и коммунисты, две правых — либералы и христианские демократы — и две менее определенного направления, в числе которых партия Действия. Хотя Италии недостает человека, подобного председателю французского правительства, который мог бы сыграть роль фактора единства, она движется по пути к определенной политической стабильности и, несомненно, ей не грозит ни анархия, ни диктатура. В своей массе итальянский народ придерживается республиканских взглядов. Монархия бесперспективна.

Письмо г-на Джефферсона Кэффри, посла Соединенных Штатов, генералу де Голлю

(Перевод)

Париж, 17 июля 1945

Господин Председатель!

Возвращаясь к моему письму от 26 июня сего года, содержащем адресованное вам послание Президента Трумэна относительно директивы об угле, которую он собирался огласить публично, и к вашему посланию от 28 июня, где вы выражаете по этому поводу свое согласие, сообщаю вам, что сейчас мне поручено уведомить вас о принципиальном одобрении британским правительством текста директивы с внесением отдельных поправок. В данный момент мое правительство рассматривает эти поправки.

Мне также поручено заверить вас в том, что ваша просьба о дополнительных поставках угля Франции во втором семестре — помимо германского угля — внимательно изучается и в скором времени мы сможем подробно изложить вам нашу позицию.

Пользуюсь случаем вновь заверить вас, ваше превосходительство, в моем большом к вам уважении.

Письмо генерала де Голля генералу Делаттру

Париж, 24 июля 1945

Мой дорогой генерал!

Как я уже сообщал вам, правительство приняло решение назначить вас генеральным инспектором армии. Об этом будет незамедлительно объявлено. Касающийся вас декрет появится после нашей с вами встречи.

Таким образом, 1-я армия, на уровне командования, считается распущенной. Не могу не повторить вам, сколь доблестным было ваше руководство как для вашей славы, так и для славы армии, и сколь существенный вклад вы и она внесли в дело окончательной победы Франции.

Генерал Кёниг отбудет к месту назначения в следующую пятницу. Мне представляется, что вы пожелаете быть в этот день здесь, и я жду вас у себя в четверг, если, конечно, вы не захотите попрощаться (прощание относительное) с войсками, которые находятся в Австрии… В этом случае я вас увижу в субботу или понедельник.

До скорого свидания и примите, мой дорогой генерал, заверения в моих самых лучших к вам чувствах.

Письмо генерала Делаттра генералу де Голлю

КП в Линдау, 25 июля 1945

Мой генерал!

Ваше письмо от 24 июля я получил в полдень. Покидая 1-ю армию, я еще раз хочу выразить вам свою признательность за то, что год назад вы поручили мне командование, которое навсегда останется для меня честью и гордостью моей жизни. Я хочу также поблагодарить вас за поздравления, направленные этой армии и ее командующему, которые в любых обстоятельствах старались быть достойными вашего доверия.

В телеграмме, посланной вам этой ночью, изложены мои чувства. Мне представляется, однако, необходимым и очень важным, как это предписывают элементарные нормы взаимоотношений между военными, встретить генерала Кёнига по его прибытии в Германию. Для меня это долг, который я выполню охотно и благожелательно. Я полагаю, вместе с тем, что такой естественный жест явится добрым знаком преемственности пребывания Франции на занятой нами территории. Генерал Кёниг к тому же только что предложил мне, чтобы эта встреча состоялась в пятницу во второй половине дня.

Как вы и предполагали, я с удовольствием посетил бы затем Австрию, куда меня любезно пригласил генерал Бетуар.

Кроме того, сегодня утром мне передали приглашение от генерала Паттона, которого генерал Эйзенхауэр уполномочил вручить мне «Distinguished Service Medal». Генерал Паттон собирается вручить мне награду в Аугсбурге 1 августа; эта дата меня лично вполне устраивает.

Если вы одобрите мои планы, я появлюсь у вас 3 августа, во второй половине дня. Для того чтобы наша встреча была более плодотворной, я незамедлительно отправлю вам записку с предложениями, которые вы просили меня подготовить относительно моей будущей деятельности на предусмотренной для меня новой должности.

Примите, мой генерал, искренние заверения в моей вам преданности.

Письмо генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут

Париж, 1 августа 1945

Мой дорогой Генерал!

Получил от вас письмо и документы.

Все последующее зависит для нас от международной конъюнктуры. Думаю, что она предоставит нам шансы, которыми до настоящего времени мы не располагали.

Во-первых, уход г-на Черчилля и приход к власти лейбористов внесет в английскую политику больше гибкости. Лейбористы не «могут» занять против нас жесткой позиции. Кроме того, другие арабские государства, хорошо знающие лейбористов, набросятся на них с жалобами и упреками и будут настойчиво требовать от них, чтобы Англия отказалась от того, чем она владеет в Египте, Ираке и даже Палестине. Наше присутствие на арабской сцене отойдет для Великобритании на второй план.

С другой стороны, с сегодняшнего дня мы вовлечены в работу конференции пяти министров иностранных дел, которые будут заняты подготовкой мирных договоров «в Европе». Это даст нам возможность маневра в вопросе о Востоке в целом.

(…)

Наконец, я рассчитываю лично побывать в Вашингтоне в конце августа и досконально обсудить с Трумэном все проблемы. Естественно, я подниму вопрос о Леванте. Он заговорит о нефти. В обмен по ряду пунктов ему несомненно придется пойти мне навстречу.

Короче говоря, надо держаться.

Во всяком случае, мы не должны брать на себя никаких обязательств относительно отвода наших войск, даже если англичане пообещают вывести свои войска из Сирии. Мы могли бы согласиться на вывод наших войск из стран Леванта только в том (невероятном) случае, если английские войска покинули бы территорию всех арабских государств.

Повторяю вам, что вполне понимаю исключительную сложность вашей миссии.

Примите, мой дорогой Генерал, заверения в верной дружбе.

Телеграмма короля Георга VI генералу де Голлю

Лондон, 15 августа 1945

Наконец высшая цель достигнута, и мрак, столь долго царивший над миром и распространившийся на ваши владения на Дальнем Востоке, развеян и разогнан ветром свободы.

В этот победный день я несказанно рад послать Вашему Превосходительству искренние поздравления от себя лично и от имени моего правительства и народа.

В долгой и многогранной истории двух наших древних стран, порой разобщенных раздорами и соперничеством, порой тесно связанных узами дружбы, общими интересами и устремлениями, никогда не было столь вдохновляющего момента и столь веских причин для установления и упрочения в наступающие мирные времена тех связей, которые устояли под ударами общего врага. Я самым искренним образом надеюсь, что в полном единстве и ради одной цели два наших народа пойдут рядом по пути к прочному миру вместе со всеми Объединенными Нациями, поднявшими знамя тесного и постоянного сотрудничества.

Телеграмма генерала де Голля королю Георгу VI

Париж, 15 августа 1945

Меня очень взволновало послание Вашего Величества, народ и армия которого своими героическими действиями и своим упорством внесли неоценимый вклад в окончательную победу.

Эта победа застала наши народы объединенными в битве за общее дело так же, как они были едины с первых дней этой долгой войны, которая, по сути, началась более тридцати лет тому назад. События доказали, что эти объединяющие узы ничто не может разорвать, если речь идет о борьбе за торжество наших идей.

Я, как и вы, Ваше Величество, выражаю надежду на то, что два наших народа, связанные тесной дружбой, вместе продолжат путь, ведущий к общим великим целям на благо всех людей.

Решения, принятые генералом де Голлем в Комитете национальной обороны по вопросу об Индокитае

Париж, 17 августа 1945

Адмирал д'Аржанлье назначается верховным комиссаром Франции в Индокитае.

Принимается декрет о назначении генерала Леклерка верховным главнокомандующим войсками.

Права и полномочия верховного комиссара и его представителей (в том числе Леклерка) определены распоряжением генерала де Голля от 16 августа.

Сухопутные войска готовы к отбытию тремя эшелонами, отправляемыми соответственно в сентябре, октябре и ноябре. Мадагаскарская бригада готова к немедленному отплытию. За ней последуют соединения численностью в 60 тыс. человек из метрополии. Из числа последних в первую очередь отбудут отдельные подразделения 2-й танковой дивизии и 9-й колониальной. Приказы о начале переброски будут отданы штабом Национальной обороны.

Первый эшелон военно-воздушных сил под командованием полковника Фея включает:

— транспортную группу («Дакота»),

— группу истребителей-бомбардировщиков,

— группу «Юнкерсов» (переброска морем). Военно-морские силы разбиты на три группы:

— первая, в составе «Ришелье», «Триомфана» и, в последующем, еще двух крейсеров, передается под командование адмирала Обуано;

— вторая, которая будет находиться непосредственно под началом командующего военно-морскими силами в Индокитае, включает более легкие части и суда портовой службы;

— третья группа, в которую для начала включены «Беарн» и «Сюффрен», принимает участие в транспортировке…

Послание генерала де Голля в Индокитай

Париж, 19 августа 1945

Враг капитулировал. Завтра Индокитай будет свободен.

В этот решающий час Родина-мать посылает своим детям в Индокитайском союзе привет с выражением своей радости, признательности и беспокойства о них.

Своей стойкостью перед лицом врага, своей преданностью Франции сыны Индокитая заслужили более достойного и более свободного национального существования.

В момент, когда Франция вновь обрела Индокитай, она торжественно заявляет о своей готовности выполнить взятые ею обязательства во имя общего блага.

Да здравствует Индокитайский союз! Да здравствует Французский союз! Да здравствует Франция!

Приказ генерала де Голля генералу Жуэну, начальнику штаба национальной обороны

Париж, 19 августа 1945

Посол Соединенных Штатов только что сообщил мне от имени своего правительства о том, что представитель французского командования приглашается принять участие в церемонии капитуляции Японии.

Таким представителем я назначаю генерала Леклерка.

Запись переговоров генерала де Голля с президентом Трумэном, сделанная Анри Боннэ, 22 августа 1945

22 августа в Белом доме между Президентом Трумэном и генералом де Голлем состоялось две беседы. Первая — во второй половине дня, вторая — вечером после ужина. Первая продолжалась полтора часа, вторая — два часа. Кроме Президента Трумэна и генерала де Голля, присутствовали г-да Бирнс, Бидо, адмирал Лиги, г-да Кэффри и Анри Боннэ.

Дневная беседа

По настоятельной просьбе Президента Трумэна эта беседа была посвящена положению с топливом и помощи, которую в этом отношении Соединенные Штаты могли бы оказать Франции. ПРЕЗИДЕНТ, в частности, поинтересовался положением в угольной промышленности Франции. Он выразил обеспокоенность, которую вызывает у него общее положение дел с топливом в Европе, и рассказал об усилиях американской администрации, направленных на улучшение сложившейся ситуации.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ отметил успехи, уже достигнутые во французской угледобывающей промышленности, производительность которой достигла двух третей довоенного уровня. Он указал на те трудности, которые в связи с этим пришлось преодолеть: распыленность шахтеров, оказавшихся в разных уголках страны; отсутствие крепежной древесины и транспорта для ее доставки к местам выработки; плохое питание шахтеров и их семей; поврежденное оборудование и т. д. Добыча угля имеет тенденцию к достижению нормального уровня, но для этого потребуются еще месяцы упорного труда.

ПРЕЗИДЕНТ и г-н БИРНС заявили о желании Америки помочь Франции как можно скорее восстановить и даже повысить уровень производства угля. Они указали, что любые просьбы о поставке оборудования для французских шахт будут удовлетворены Соединенными Штатами в приоритетном порядке.

Они сообщили также, что американским военным властям в Германии были даны строгие указания разыскать всех безработных немецких шахтеров там, где это по силам американским военнослужащим. Находившиеся в США пленные немецкие шахтеры уже отправлены в Германию.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ отметил в связи с этим, что французское правительство полностью одобрило разработанные несколько месяцев тому назад Президентом Трумэном директивы, которые были направлены генералу Эйзенхауэру для скорейшего введения в эксплуатацию немецких шахт. Он выразил надежду, что британское правительство поддержит эти директивы, чего оно еще пока не сделало. Для Франции жизненно важно получать из Германии уголь в порядке репараций.

Президент ТРУМЭН сказал, что хотел бы обратить внимание генерала де Голля на отрицательный эффект, который произвели в Америке отдельные критические выпады французской печати против Соединенных Штатов. Он напомнил также о том, что американские бизнесмены были плохо приняты в Париже, куда они прибыли для установления отношений сотрудничества с предпринимателями…

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ и г-н БИДО ответили, что в получаемой американцами информации нападки французской печати на Соединенные Штаты слишком преувеличены. Не стоит, к тому же, удивляться склонности французской печати к критике, в том числе и в адрес собственного правительства, поскольку она еще очень молода и вышла из недр Сопротивления. А разве американская печать всегда благосклонна к Франции и ее руководителям? Во всяком случае, Франция испытывает глубокие чувства дружбы к Соединенным Штатам и горячее желание сотрудничать со страной, помощь которой она высоко ценит.

Вечерняя беседа

Обсуждались вопросы, касающиеся Германии. Генерал ДЕ ГОЛЛЬ подчеркнул, что принятие решений в Ялте и Потсдаме в отсутствие Франции вызывает опасение, что германская угроза, временно устраненная в результате полного разгрома врага, может возродиться. В то время как на востоке значительная часть Германии была у нее отобрана, в коммюнике ничего не говорится относительно ее западной части. А Рейн представляет для Франции то же, что могла бы представлять река, отделяющая Соединенные Штаты от проявляющей постоянную враждебность и такой же мощной, как и они сами, державы. Именно через Рейнскую область осуществлялись с востока нашествия на Францию. Наша страна должна иметь гарантии, что в будущем подобные нашествия не повторятся. Это, кстати, психологически важно для того, чтобы Франция была уверена в мирном будущем и могла жить в условиях баланса сил и безопасности.

С другой стороны, в административной области американцами и англичанами уже приняты определенные меры, которые говорят о восстановлении центральной германской власти. Предусмотрено создание государственных секретариатов, которые будут объединены и размещены в Берлине. Таким образом, германское единство, которое, судя по всему, предполагается воссоздать под эгидой нового Рейха, рано или поздно явит собой угрозу. Германия, получив новый импульс и орудие для осуществления своих амбиций, в конце концов когда-нибудь объединится с мощным славянским блоком, образованным ялтинскими и потсдамскими соглашениями.

Президент ТРУМЭН и г-н БИРНС считают, напротив, что не следует преувеличивать германскую угрозу. Они своими глазами только что убедились, до какой степени разрушена вся Германия. Она, кроме того, понесла огромные человеческие жертвы. В городах, превращенных в руины, на улицах не увидишь молодых людей. В русской зоне, похоже, вообще нет работоспособного населения. Меры, принятые в Потсдаме, призваны, кроме того, ограничить германскую промышленность уровнем, способным удовлетворять лишь непосредственные нужды населения.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ, не возражая против очевидного ослабления Германии, указал, что, несмотря на потерю Силезии, Германия, благодаря Руру, сохраняет мощный промышленный потенциал. Не лишая Германию рурского бассейна, Франция хотела бы, чтобы он был поставлен под международный контроль. Он напомнил при этом, что после Первой мировой войны союзниками были разработаны меры для разоружения Германии, для контроля и предупреждения воссоздания ее военного аппарата. Но между победителями не замедлили проявиться разногласия, которые позволили Рейху обойти статьи договора и восстановить свою агрессивную мощь. Нет никаких гарантий того, что Германии вновь не удастся воспользоваться разногласиями между европейскими державами…

Президент ТРУМЭН заявил, что после Первой мировой войны союзников охватило умопомрачение и что, со своей стороны, Соединенные Штаты полны решимости не совершать прежних ошибок. Если германская военная промышленность смогла возродиться, то этому содействовали близорукие промышленники Великобритании, Америки и даже Франции. Доказательства тому можно найти в архивах «ИГ Фарбениндустри», которые находятся в американских руках. С другой стороны, Соединенные Штаты не будут больше финансировать германские репарации, как это было в прошлом. По мнению Президента, основная гарантия безопасности Франции заключается в ее дружбе с Соединенными Штатами, которые хотят вновь видеть в ней сильную и процветающую державу. Ее будущее зависит от собственных усилий по восстановлению разрушенной экономики. К тому же все сходятся на том, что Германия должна находиться на положении второстепенной державы и оставаться по преимуществу аграрной страной.

Принимая к сведению изложенные Президентом Соединенных Штатов намерения, генерал ДЕ ГОЛЛЬ проявил настойчивость и сказал, что левый берег Рейна, включающий различные, несомненно немецкие земли, которые таковыми и останутся, но которые одновременно являются проходным двором для германских военных вторжений, должны быть выведены из подчинения Рейху и привязаны к Западу в экономическом и стратегическом отношении.

Президент ТРУМЭН и г-н БИРНС, со своей стороны, вновь заявили о своей убежденности, что безопасность в мире может быть обеспечена согласованными действиями внутри международной организации. Соединенные Штаты обладают новым оружием — атомной бомбой, которая заставит отступить любого агрессора. Мир нуждается прежде всего в экономическом восстановлении. Сегодня все страны, в том числе Англия и Россия, просят у Соединенных Штатов помощи. Такую помощь Франция получит обязательно в полном, насколько это только возможно, объеме.

Что касается, в частности, Рура, то Президент и государственный секретарь выразили удивление по поводу того, что в последние дни переговоров в Потсдаме Советский Союз поднял вопрос об интернационализации бассейна с участием русских войск в его оккупации. Американская делегация сочла эту претензию чрезмерной… Вследствие этого она отказалась от дальнейшего обсуждения рурского вопроса. К нему, однако, можно вернуться на лондонской конференции. В целом, г-да Трумэн и Бирнс полагают, что самым правильным в германском вопросе было бы сегодня продолжать действовать в рамках оккупационного режима в том его виде, в каком он сложился на данный момент.

Запись переговоров генерала де Голля с президентом Трумэном, сделанная Анри Боннэ, 24 августа 1945

Беседа Президента Трумэна и Генерала де Голля состоялась в 15 час. 30 мин. в кабинете Президента в Белом доме. Кроме Президента и Генерала, на беседе присутствовали г-да Бирнс, Бидо, Кэффри, Анри Боннэ и переводчик Матьё.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ напомнил о том жизненном интересе, который представляет для Франции надлежащее урегулирование германской проблемы, в частности установление в рурском бассейне международного режима и вывод различных германских земель на левом берегу Рейна из-под суверенитета Рейха. Он подчеркнул также необходимость получения Францией значительной части немецкого угля.

Что касается других политических проблем, с которыми союзникам приходится непосредственно сталкиваться, генерал де Голль заявил о своем желании познакомить Президента с обшей позицией его правительства. Эта позиция направлена на содействие международному сотрудничеству.

В будущем Франция желает установить дружественные отношения с Италией. Она не требует, чтобы мирный договор выдвигал по отношению к Италии жесткие условия. Относительно долины Аосты, которую Франция никогда не стремилась присоединить к себе, она вполне удовлетворена мерами, принятыми Римом для обеспечения автономного существования этого района. Франция претендует лишь на незначительное изменение южной границы. Это изменение касается лишь нескольких коммун, которые должны были быть переданы Франции в 1860 и в отношении которых можно, кстати, провести плебисцит. Мы не претендуем на Вентимилью. Переговоры о новой границе уже имели место между двумя правительствами.

С другой стороны, Франция не может поддержать чрезмерные претензии других стран в отношении итальянских границ, идет ли речь об Альто-Адидже (Южный Тироль) или о югославской границе. Признавая законный характер некоторых требований Белграда в Истрии, французское правительство считает, что порт Триест должен оставаться в итальянских руках. Что касается заморских владений Италии, Франция не требует ее изгнания из Ливии. Напротив, по мнению французского правительства, нет надобности окончательно вытеснять Италию из Триполитании и даже из Киренаики. Судя по всему, лучшим решением было бы, если бы Италия получила от Организации Объединенных Наций мандат на неопределенный срок.

Что касается итальянских владений в Восточной Африке, то в силу их близости к Эфиопии ситуация выглядит несколько более сложной. Но французское правительство готово обсудить ее с союзниками в поисках наилучшего решения.

Остается проблема Додеканезских островов.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ считает, что эти острова необходимо вернуть Греции.

Президент ТРУМЭН придерживается в этом вопросе того же мнения.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ переходит затем к судьбе некогда колонизированных народов. По его мнению, XX век будет веком их независимости. Но обретение ими независимости или видимость предоставления им независимости не должны быть направлены против стран Запада. В связи с этим Генерал приводит пример Леванта и говорит о достойном осуждения британском вмешательстве. Он выражает сожаление по поводу поддержки, оказанной этому вмешательству со стороны Соединенных Штатов.

Президент ТРУМЭН признает, что англичане изложили ситуацию под таким углом зрения, который повлиял на позицию Соединенных Штатов. Но, заверил он, в отношении Индокитая американское правительство не сделает ничего, что могло бы помешать возвращению Франции в этот регион.

ГЕНЕРАЛ принимает это заявление к сведению. Он говорит Президенту, что, не предрешая в деталях будущий режим Индокитайского союза, Франция намерена урегулировать этот вопрос совместно с различными входящими в этот союз странами и в целях удовлетворения чаяний проживающих на его территории народов.

В целом, на новом, открывающемся этапе Франция надеется участвовать, в полном согласии с союзниками, в деле укрепления мира, восстановления национальных экономик и утверждения международного режима безопасности.

Президент ТРУМЭН благодарит генерала де Голля. Он был очень рад узнать непосредственно из уст генерала его точку зрения. По многим вопросам он разделяет его взгляды, и ему представляется, что это создает прекрасную основу для дальнейших переговоров между г-ми Бирнсом и Бидо и для работы лондонской конференции министров иностранных дел четырех держав.

Доклад, представленный французскому правительству послом в Соединенных Штатах Анри Боннэ

Вашингтон, 23 августа 1945

Приезд генерала де Голля освещается прессой очень широко и доброжелательно. Все газеты сообщают о его прибытии на первых полосах… и публикуют фотографии с изображением Генерала, пожимающего руку Президенту Трумэну. Статьи, рассказывающие о прибытии и церемонии встречи, почти единодушно и с удовлетворением отмечают сердечно улыбающуюся фигуру председателя французского правительства. В них подчеркивается также исключительно теплый прием, оказанный ему Трумэном. Все газеты, нередко полностью, приводят слова де Голля, сказанные им при прибытии, и комментируют их весьма доброжелательно…

Пресса публикует передовицы и статьи, из которых одни отражают добрые чувства американского народа к председателю французского правительства по случаю его приезда, напоминают о его роли в освобождении и возрождении Франции, превозносят его личные качества, другие рассматривают политические и экономические аспекты его визита. В последних говорится, в частности, о трудном положении, сложившемся во Франции в связи с прекращением поставок по «Ленд-лизу».

(…)

«Нью-Йорк Таймс» публикует по случаю приезда Генерала полученную по телеграфу из Вашингтона статью под заголовком: «Де Голль прибывает в столицу. Его горячо встречает Трумэн». В статье отмечается: «Сегодня генерал де Голль впечатляюще начал выполнение миссии, которую он возложил на себя и цель которой упрочить дружественные отношения между Францией и Соединенными Штатами. Генерал… обратился с приветствием к американскому народу на почти безупречном английском языке, что удивило и восхитило встречавшую его толпу».

«Нью-Йорк Геральд Трибюн» вынесла в заголовок слова о том, что Генерал «удостоил встречавших чести увидеть его улыбку». Газета, в частности, пишет: «Похоже, Генерал старается изо всех сил сгладить впечатление, бытующее в отдельных кругах, что он не вполне доволен вкладом Соединенных Штатов в дело освобождения Франции… Несколько раз во время рукопожатий на аэродроме Генерал улыбнулся…, что для него довольно необычно… Главная цель визита генерала де Голля — заключение политических и экономических соглашений, как краткосрочных, так и долгосрочных, на послевоенный период».

То же самое отмечает в «П.М.» Уль: «Что поразило всех, кто знает де Голля… так это искренняя улыбка, которая озаряла его лицо, когда он шел рядом с г-ном Трумэном. Я видел де Голля часто и в различных ситуациях, но вчера впервые он выглядел по-настоящему счастливым человеком… Ясно одно, де Голль меньше озабочен статусом Франции как великой державы, чем насущными проблемами восстановления и отношениями с Германией… Существуют явные признаки того, что де Голль делает крен в сторону Соединенных Штатов и намерен превратить отношения с ними в стержень своей внешней политики… Неожиданное прекращение поставок по «Ленд-лизу» обеспокоило Генерала».

«Нью-Йорк Таймс» и «Нью-Йорк Пост» публикуют передовицы, главным образом восхваляющие де Голля.

«Нью-Йорк Таймс» напоминает, что Генерал «не пожелал смириться с поражением 1940, что он организовал французское Сопротивление… и сохранил французам честь и надежду. Он полностью заслужил оказанные ему вчера в Вашингтоне почести и те, которые будут ему оказаны в понедельник в Нью-Йорке». Статья заканчивается выражением надежды на то, что Соединенные Штаты заверят Генерала «в нашей особой заинтересованности в обеспечении экономического возрождения и надежной безопасности Франции».

Та же «Нью-Йорк Таймс» публикует письмо Генри Бернстайна под заголовком: «Хвала генералу де Голлю. Генерала приветствуют как спасителя целостности Франции и ее лидера».

Со своей стороны «Нью-Йорк Пост» пишет: «Сегодня мы встречаем человека, который во время всей войны был символом свободы, демократии и победы в нашем своеобразном мире. Для де Голля битва еще не завершена. Сегодня — он символ будущего Западной Европы, будущего, которое строится на надежде. Он сражается за восстановление и за мир против катастрофических сил революции».

Та же «Нью-Йорк Пост» публикует письмо Пола Скотта Мауэра, который начинает свое послание словами: «Я надеюсь, что переговоры генерала де Голля с Президентом Трумэном дадут свои плоды, ибо без франко-американского согласия не может быть быстрого возрождения Франции, а без ее возрождения все переустройство Европы будет крайне, если не сказать опасно, замедленным… Мы не должны заблуждаться, убеждая себя, что де Голль не представляет Францию».

Симмс, из «Нью-Йорк Уорлд Телеграм», заявляет, что де Голль может быть спокоен относительно французских колоний и, особенно, Индокитая, поскольку Соединенные Штаты никоим образом на них не претендуют. Касаясь стоящих перед французским правительством проблем, корреспондент пишет: «Присутствие Франции за столом Конференции пяти держав имеет огромное значение не только для Франции, но и для нас. Есть мало международных проблем, которые бы жизненно не затрагивали Францию… После Великобритании, Франция — самая крупная империя в мире. Конечно, сегодня Франция не является великой державой с военной точки зрения. Но она таковой была и несомненно вновь ею станет. Она по-прежнему остается великой духовной и культурной державой. Чрезвычайно важно также и то, что Франция традиционно демократическая страна, а послевоенная демократия нуждается в поддержке всех своих друзей».

Записка генерала де Голля для министерства иностранных дел (передана Жоржу Бидо)

Париж, 7 сентября 1945

Я прочитал Ноту министерства иностранных дел от 6 сентября по «вопросу о французских войсках в Леванте».

Вполне очевидно, что г-н Остророг в Бейруте и г-н Массигли в Лондоне признали само собой разумеющимся вывод французских войск одновременно с британскими войсками.

На подобный шаг французское правительство никогда не давало своего согласия. Это означало бы, что мы сами узакониваем наш уход, признаем оправданным грубое, направленное против нас английское вмешательство в мае-июне и открываем путь возможному вторжению в Сирию и Ливан со стороны англичан, которые сохранят сильные позиции в Иерусалиме и Мосуле, а мы уберемся за тридевять земель в Алжир.

Однако, насколько мне известно, ни г-ну Массигли, ни г-ну Остророгу пока еще не было указано на необходимость изменить свой взгляд на вещи. Это должно быть сделано безотлагательно.

(…)

«Предлагаемое решение», содержащееся в Ноте, отражает пораженческие настроения. В ноте говорится о «тупике». Но если «тупик» и существует, то это дело рук англичан. Им и надлежит искать выход. Что же касается вопроса, как «выйти из положения» (сегодня, когда повсюду военные действия закончились и руки у нас полностью развязаны, этот вопрос не носит срочного характера), то поиски этого «выхода» не должны происходить за наш счет.

В этом отношении, было бы абсурдным «подтверждать» наше намерение покинуть Левант одновременно с британцами… Почему, на самом деле, мы должны эвакуировать страны Леванта, если англичане остаются в Ираке и Египте? Французское правительство решило, напротив, не покидать стран Леванта, пока вопрос о коллективной безопасности не будет решен Организацией Объединенных Наций.

Лондону и арабским государствам надо предложить для обсуждения принцип общего урегулирования арабских проблем (Каир, Багдад, Иерусалим, Амман, Бейрут, Дамаск) между Францией, Англией и арабскими государствами с передачей этих проблем на обсуждение международного сообщества, если принцип прямого урегулирования не будет принят…

Заявление генерала де Голля парижскому корреспонденту газеты «Таймс», 10 сентября 1945

В этой войне, как и прошлой, Франция и Англия были союзниками, и эти отношения складывались как бы автоматически. Нет никакого сомнения в том, что, если в будущем германские амбиции еще раз вырвутся наружу, обе страны вновь окажутся рядом. В предвидении такой возможности каждая из них заключила договор с Советским Союзом. Каждая из них поддерживает исключительно дружественные отношения с Соединенными Штатами. Наконец, каждая из них занимает видное место в рождающейся Организации Объединенных Наций. Когда говорят о заключении соглашения между Великобританией и Францией, я думаю, что речь надо вести не столько об «альянсе», понимаемом на старый лад, сколько о корректировке их взаимного сотрудничества.

ЧЕГО НЕДОСТАВАЛО

Оправдывает это корректировку то, что для Франции и Англии характерны некоторые общие черты, которые делают полезным и даже необходимым взаимное согласование действий двух стран по различным вопросам, а для этой цели требуется предварительное определение основ согласованной политики. Именно этого недоставало нам до сих пор, и этот пробел делал подписание договора красивым, но бесполезным и даже порочным жестом, ибо такой договор трещал бы по швам при каждом дипломатическом осложнении.

Существует три общих для обеих стран черты, которые создают благоприятную почву для согласования двух политик. Как Франция, так и Англия принадлежит к европейским державам. Обе являются державами — употребим за неимением лучшего термина — «имперскими». Наконец, обе относятся к числу демократических стран в том смысле, что их гражданское общество и их государственные институты основаны на уважении к человеческой личности.

Несмотря на бурное развитие авиации и создание атомного оружия, Западная Европа по-прежнему являет собой естественный комплекс, я хочу сказать, единое географическое, экономическое, политическое и культурное образование, ограниченное на севере, западе и юге морями, на востоке — бассейном Рейна. Экономически каждая из национальных зон, составляющих Западную Европу, отличается избытком производства одних жизненно необходимых товаров и дефицитом производства других. Но эти диспропорции уравниваются тем фактом, что в целом Западная Европа обладает достаточным количеством основных средств существования, чтобы образовать единую экономическую общность. Этот экономический комплекс не в состоянии обеспечить себя абсолютно всем, но он располагает не меньшими возможностями, чем другие экономические образования в мире, и не должен находиться по отношению к ним в положении младшего партнера.

Голландия, Бельгия, Италия, Западная Германия, в нормальных условиях и Иберийский полуостров, да и ряд других стран естественно тяготеют к экономическому и культурному сотрудничеству с Францией и Англией. Если этот исторически традиционный фактор не будет принят во внимание, в Европе всегда будет существовать источник для беспокойства.

Напротив, использование этого фактора послужит конструктивной организации всего континента, и поэтому все должны отнестись к нему как к явлению положительному.

Англия и Франция являются на земном шаре двумя главными державами, задача которых вести другие страны к более высокому уровню материального развития, политической зрелости и цивилизованности. Если одна из этих держав лишится своих заморских территорий, другая окажется в состоянии неустойчивого равновесия и в свою очередь будет изгнана из своих владений.

ОБЩИЕ ТРАДИЦИИ

Кроме того, Франция и Англия имеют культурные традиции, которые в чем-то являются общими, а в чем-то дополняют друг друга, и взаимопроникновение которых необходимо для духовного процветания каждой из них.

Наконец, в качестве демократических государств Франция и Англия, как и их ближайшие соседи, должны распространять на другие народы свои традиции, очень схожие и одновременно создающие их своеобразие.

Эти общие черты и вытекающие из них общие интересы Англии и Франции уже давно должны были найти куда более четкое отражение в их политике. Следует, однако, признать, что этого не произошло и по многим проблемам войны и послевоенного устройства британские и французские политические позиции были различными. Два примера последнего времени — позиции по Сирии и Германии.

Ближний Восток является той зоной, где Франция и Англия, как восточные и как мировые державы, должны были бы проводить общую политику. Этот вопрос предстоит урегулировать. Но ни в коем случае он не может быть решен с позиции свершившихся фактов — он должен решаться, исходя из будущего ближневосточных стран. Франция и Англия одинаково заинтересованы в прогрессе арабских государств. Ни та, ни другая ничего не выиграют от исчезновения влияния одной из них, ибо образовавшаяся пустота сделает положение сохранившей свое влияние державы крайне шатким. Они обе должны помочь странам Ближнего Востока определиться в их взаимоотношениях, и обе должны совместно урегулировать свои отношения с каждой из этих стран.

Если бы этого удалось достичь, решение многих других проблем, например, еврейской миграции в Палестину или добычи и распределения нефти, оказалось бы намного более простым, чем сегодня. Вместе с тем, такое решение способствовало бы тому, что был бы снят вопрос о серьезном ущербе, который был нанесен на Востоке интересам и достоинству Франции силовыми действиями с использованием Великобританией силы против своего союзника.

Проблема Германии стоит еще более остро. То, что Англия согласилась на урегулирование германского вопроса без Франции, это не только вызов ее национальным чувства. Это абсурдная акция по отношению к Европе. Заявлять, что Англия хочет заключить с Францией договор, и в то же самое время не подпускать Францию к решению важнейших вопросов значит пытаться примирить непримиримые вещи.

Согласно потсдамским решениям, на востоке от Германии была отрезана значительная часть. На западе этого сделано не было. Активные жизненные силы Германии оборачивают в связи с этим свои взоры на запад. Наступит день, когда агрессивные германские устремления также смогут оказаться направленными в ту же сторону. Следовательно, на западе должно быть найдено решение, которое бы уравновешивало решение, принятое в отношении восточной части Германии. Ключевыми зонами являются Рейнская область и Рур. В отношении каждой из них вопрос должен быть урегулирован самым основательным образом.

Рейнская область, то есть левый берег Рейна, представляет собой плацдарм. По пересекавшим его дорогам почти всегда осуществлялись вторжения с запада. С другой стороны, эта территория образует естественную границу и является далеко не однородной. Полоса, начинающаяся у Кельна и протянувшаяся до швейцарской границы, — французский плацдарм. Если Франция, оккупировавшая этот район, уйдет из него, она потеряет ощущение безопасности, а по сути, и саму безопасность. Уход Франции из Рейнской области послужил прелюдией к последней войне. К северу от Кельна, который, благодаря своему географическому положению, своим мостам, шоссейным и железным дорогам, должен был бы войти во французскую зону, расположен другой регион, являющийся естественным придатком Бельгии, Голландии, а далее, через моря, и Англии. Политическая и военная безопасность этих четырех стран требует, чтобы эта территория была передана под их стратегический и политический контроль, причем каждая из них должна осуществлять контроль в интересующей ее области. В целом же, эту часть Германии необходимо политически отделить от Рейха.

Экономическая безопасность всей Европы зависит от судьбы Рура. Если Германия будет единолично контролировать производство 140 млн. тонн угля и весь промышленный потенциал рурского бассейна, она вновь обретет прежнюю экономическую мощь, а вместе с ней и возможность вновь угрожать соседям. Германии нужно оставить столько угля, сколько ей необходимо для существования, но она не нуждается во всем производимом в Руре угле, тем более при сегодняшнем состоянии ее отраслей промышленности.

РУРСКИЙ УГОЛЬ

Напротив, этот уголь жизненно необходим другим странам: Италии, Швейцарии, Голландии, Франции, Люксембургу, в меньшей степени Бельгии. Эта потребность сложилась давно. Германия должна получать свою долю угля, но она не должна контролировать распределение всей его добычи. Если бы страны, благосостояние которых зависит от угля и промышленности Рура, приняли здравое решение установить на этой территории международный режим управления, они располагали бы возможностью содействовать укреплению международного сотрудничества.

Другим фактором укрепления сотрудничества в Западной Европе явилась бы интернационализация Рейна. С точки зрения коммуникаций Рейн мог бы сыграть ту же роль, что и Рур с точки зрения промышленности.

Экономически от этой водной артерии зависят Голландия, Бельгия, Люксембург, Швейцария, сама Рейнская область и Рур. Англия благодаря Рейну получает продовольственные товары, производимые в Центральной Европе. Рурский уголь для Италии идет по Рейну до Базеля.

Таким образом, интернационализация Рура и Рейна превратит их в мощное орудие европейского сотрудничества. Если Рейн и Рур будут контролироваться Германией, она сможет притеснять Голландию, шантажировать Швейцарию, осыпать щедротами Италию. Она попытается вмешиваться во французские дела, поскольку у Франции есть железная руда, в которой нуждается Рур. Довоенная деятельность «Комитета Франция-Германия», видным членом которого был Абец[131], свидетельствует о разрушительных действиях, вытекающих из такой взаимозависимости.

РЕЙНСКАЯ ОБЛАСТЬ

Можно задать вопрос, что ждет в таком случае Рейнскую область и остальную часть Германии. Рейнская провинция, на протяжении веков постоянно дробившаяся на отдельные земли, должна сохранить свою самостоятельность как гражданская общность и каждая из составляющих ее территорий может со временем обрести автономию.

Если ее население убедится, что ему не обязательно жить только с оглядкой на восток, оно постепенно обратит свои взгляды также и на запад, как это уже было в течение большей части истории рейнских земель. Что касается остальной Германии, она, конечно, не будет столь же богатой и могущественной, как раньше, но она получит половину рурского угля и вместе с другими оставленными ей месторождениями будет иметь угля больше, чем производила довоенная Франция. Этого количества ей вполне хватит для удовлетворения потребностей страны в топливе. Не исключено, что в Западной Европе появятся эмигранты из Германии. Франция, естественно, примет их без всяких враждебных чувств. Но как бы события ни развивались, если Рур будет интернационализирован, Германия никогда и ни для кого не станет новой угрозой.

Английский народ никогда не был столь близок сердцу французов, как после битвы за Англию в последней войне. Но если не будет найдено урегулирование, которое положит конец трениям, столь часто возникающим между Великобританией и Францией в вопросах, представляющих для Франции жизненный интерес, англичане могут лишиться доброго отношения со стороны французов. И тогда заключенные между ними договор или альянс будут начертаны на песке.

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с г-ном Сарагатом, послом Италии, 12 сентября 1945

Беседа г-на Сарагата с генералом де Голлем состоялась по просьбе первого. Посол начал разговор со ссылки на заявление генерала де Голля, опубликованное в газете «Таймс». Взгляды, изложенные в этом заявлении, полностью совпадают с намерением Италии принять участие в западном экономическом комплексе. Она горячо приветствует идею интернационализации Рейнской области, как и возможность стать получающей стороной при распределении рурского угля.

Затем г-н Сарагат поднял проблему итальянских границ. Убедившись, что французское правительство твердо настаивает на своих требованиях в отношении Танды и Бриги, он перешел к вопросу о Триесте. Г-н Сарагат подчеркнул, что принадлежность города Триеста и его порта Италии является очевидным фактом. Суверенитет Италии над городом и портом не должен, следовательно, подвергаться сомнению. С другой стороны, нельзя отрицать и того факта, что в использовании порта заинтересованы многие другие страны. До войны 40 % грузооборота порта приходилось на Италию. Еще 40 % составляли экспорт и импорт стран Центральной Европы (Австрии, Венгрии, Чехословакии). Доля Югославии равнялась всего лишь оставшимся 20 %. Если, как это подсказывает здравый смысл, порт будет управляться Международной комиссией, то Югославия не должна претендовать на господствующее в ней положение. Г-н Сарагат напомнил, что примыкающая к Триесту территория, то есть полуостров Истрия, заселена вперемешку итальянцами и словенцами. Самой справедливой, по его мнению, разделительной полосой является та, которая была предложена Вильсоном в 1919. Конечно, по ту и другую сторону этой линии останутся словенские и итальянские национальные меньшинства, но, тем не менее, такое решение представляется самым приемлемым.

Представитель итальянского правительства перешел далее к вопросу о Южном Тироле. С большим волнением в голосе он заявил, что для всех итальянцев этот вопрос имеет первостепенное значение. Если Италия лишится перевала Бреннер, ее граница останется постоянно беззащитной. К тому же, он не понимает, во имя чего к Австрии, которая сражалась в стане врага до последнего дня, следует относиться более благосклонно, чем к Италии, уже два года пребывающей в лагере союзников. Г-н Сарагат не отрицает — и даже сам обращает на это внимание, — что большинство жителей Южного Тироля говорит на немецком языке, но, добавляет он, этот факт недостаточен, чтобы наделять его население австрийским гражданством. Итальянское правительство, к тому же, готово создать для местного населения условия, предусмотренные международным правом для этнических меньшинств.

Изложив итальянскую позицию, г-н Сарагат попросил генерала де Голля высказать свою точку зрения по этим различным вопросам.

Прежде всего, генерал де Голль твердо заявил, что Танда и Брига должны перейти под суверенитет Франции. В этих кантонах, сказал он, в основном проживает французское население, как это показал плебисцит 1860. Более того, Франция, если это окажется необходимым, готова провести в этих районах новый плебисцит. Что касается Вентимильи, то присоединять ее к своей территории Франция не намерена. Относительно долины Аосты французское правительство приняло к сведению особый статус, предоставленный этому району итальянским правительством. Это вполне устраивает Францию, если конечно этот статус будет последовательно проводиться в жизнь.

Французское правительство считает нормальным распространение итальянского суверенитета на город Триест и его порт при условии, что порт будет подчинен особому режиму и находиться под контролем международного органа. В отношении итало-югославской границы Франция пока еще не выработала четкой концепции. Но французское правительство считает, что к Триесту должна прилегать довольно значительная зона и при проведении границы следует учитывать этнический характер проживающего в этой зоне населения.

Генерал де Голль был менее категоричен в отношении Южного Тироля. Признавая значимость перевала Бреннер для Италии, французское правительство полагает, что в целом вопрос может стать предметом разноречивого толкования. Французская позиция будет зависеть от развития событий в Австрии. Если Австрия проявит свою жизнестойкость и независимость, ее требования на Южный Тироль будут рассматриваться скорее в ее пользу. Если, напротив, окажется, что она попадет под господствующее влияние какой-либо иностранной державы, итальянская позиция вызовет большее понимание.

Генерал де Голль попросил г-на Сарагата не придавать слишком большого значения демонстрациям, спровоцированным в Инсбруке в поддержку присоединения Южного Тироля к Австрии. Эти демонстрации не должны рассматриваться как поощрение Францией австрийских притязаний.

В заключение генерал де Голль сказал г-ну Сарагату, что примирительное отношение Франции к Италии, поддержка, которую французское правительство готово оказать итальянскому правительству в урегулировании поднятых выше вопросов, а также в вопросе о Триполитании и районе Бенгази, должны побудить Италию согласиться искренне и без обиняков с нашими предложениями относительно судьбы Танды и Бриги.

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с г-ном Т. В. Сунгом, председателем исполнительного юаня Китайской республики, 19 сентября 1945

19 сентября 1945 генерал де Голль принял г-на Т. В. Сунга и сопровождавшего его г-на Цзень-Тая, китайского посла в Париже.

В начале беседы генерал ДЕ ГОЛЛЬ поделился с г-ном Т.В.Сунгом своей большой радостью по поводу визита в Париж Председателя Исполнительного Юаня Китайской республики. В ходе этого визита он сможет обсудить с ним некоторые вопросы, которые французскому правительству представляются в настоящих условиях чрезвычайно важными и неотложными.

Положение во французском Индокитае, в частности в Тонкине, выглядит крайне запутанным. В этих районах более или менее случайно возникают органы, которые называют себя правительствами Аннама. Эти органы состоят, в частности, из людей, которые были связаны с японцами до их капитуляции, а также из коммунистов, всегда оказывающихся в первых рядах после того, как сражения заканчиваются. Эти органы неспособны справиться с крайне трудным экономическим положением, подорванным бездеятельностью местных властей, нарушением путей сообщения и, в целом, последствиями оккупации и военными действиями.

Сегодня это положение усугубляется позицией, занятой генералом Лу-Ханем и китайскими оккупационными властями. Эта позиция не отвечает тому представлению, которое сложилось у французского правительства о китайской политике после заверений, полученных генералом де Голлем от г-на Т.В.Сунга в Вашингтоне и генералом Пешкоффом от Чан Кайши в Чунцине.

Г-н Т.В.СУНГ отвечает, что полностью разделяет мнение генерала де Голля. Китайцы держат данное слово, и обязательства, взятые ими по отношению к французскому правительству, будут выполнены. Г-н Т.В.Сунг, находясь в Лондоне, узнал из печати о трудностях, с которыми столкнулся генерал Алессандри. Он тут же связался по этому вопросу с маршалом Чан Кайши. Последний в телеграмме от 19 сентября, которая была адресована лично ему и послу Китая в Париже и текст которой г-н Т.В.Сунг зачитывает, вновь официально заверил генерала де Голля, что китайское правительство ни в коей мере не оспаривает права Франции на Индокитай. Маршал Чан Кайши полагает, что сроки, установленные генералом Лу-Ханем для вступления французских войск в Индокитай, явились, возможно, результатом путаницы, вызванной дезорганизацией связи в зоне действий генерала Лу-Ханя. Он приказал своему начальнику штаба разобраться и срочно сообщить ему об итогах проверки.

В ходе беседы г-н Т.В.СУНГ несколько раз повторил эти заверения, заявив при этом, что Китай желает быть в Азии соседом Франции, что он надеется найти, по своему возвращении в Чунцин, ситуацию урегулированной в приемлемом для французского правительства духе, а в противном случае лично займется этой проблемой, чтобы найти удовлетворительное для французской стороны решение.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ благодарит г-на Т.В.Сунга за эти твердые заявления и спрашивает, нет ли у его собеседника особого вопроса из области международной политики, по которому Китай хотел бы знать мнение французского правительства.

Г-н Т.В.СУНГ отвечает, что его интересует отношение генерала де Голля к коммунизму.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ отвечает, что после своего возвращения во Францию французское правительство сочло целесообразным, поскольку война еще не была закончена и на французской земле находились иностранные войска, создать правительство, в котором были бы представлены все французские политические партии. С тех пор пришлось лишить французских коммунистов тех неоправданно сильных позиций, которые они присвоили себе под предлогом участия в освобождении французской земли, и указать им их подлинное место. Коммунисты во Франции участвуют в государственной жизни на тех же основаниях и условиях, что и все другие партии. Игра в прогнозы относительно результатов выборов — игра опасная. Тем не менее, де Голль готов предсказать, что на следующих выборах коммунистическая партия большинства голосов не получит.

Г-н Т.В.СУНГ говорит, что эти слова его обнадеживают. Китай будет продолжать поддерживать с Россией, с которой у него общая граница, добрососедские отношения. Но у себя китайское правительство также решило поставить коммунистическую партию на свое место.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ, вспомнив о своей поездке в Москву, добавил, что с тех пор много воды утекло. Франко-русский пакт, специально направленный против Рейха, полностью сохраняет свое значение как орудие предупреждения и подавления рецидива германской агрессии, даже если сегодня Германия временно повержена. С одной стороны, на востоке Европы сложилась, частично под давлением силы, группировка стран, более или менее подчиненных России. С другой, Соединенные Штаты располагают сегодня несравненной политической, экономической и даже военной мощью. К тому же, Китай представляет собой силу, потенциальные ресурсы которой огромны. Что касается Франции, то она желала бы присутствовать при создании на западе Европы ассоциации стран, объединенных общими интересами, которая ни в коем случае не носила бы характера агрессивного «блока», а содействовала бы большей сплоченности государств этой части мира, особенно в экономическом отношении. Вполне естественно, что к этой структуре должна приобщиться значительная часть Африки. Генералу де Голлю интересно узнать, приветствует ли китайское правительство такой подход к делу и, в частности, не видит ли оно в этом каких-либо экономических выгод для своей страны.

Г-н Т.В.СУНГ отвечает, что китайское правительство не в состоянии уделять большого внимания сложным европейским проблемам. Его, главным образом, волнует проблема экономического развития Китая. В этом отношении китайское правительство счастливо вновь завязать с Францией экономические отношения, в которых обе страны некогда выступали в качестве надежных партнеров. Французское правительство, участвуя вместе с Китаем в строительстве железной дороги Куанг-Си после вступления Японии в войну, доказало свою волю к плодотворному экономическому сотрудничеству.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ спрашивает у г-на Т.В.Сунга, нет ли у него на этот счет каких-нибудь конкретных предложений. Что касается его самого, то он думает не столько о контрактах между частными экономическими компаниями, скажем банковскими группами, а о соглашении общего порядка по экономическому сотрудничеству между двумя правительствами. В рамках такого соглашения отдельные контракты частных фирм, о которых упоминалось выше, без труда нашли бы свое место.

Г-н Т.В.СУНГ отвечает, что точка зрения генерала де Голля полностью совпадает с его собственной и что у него нет сомнения относительно возможности заняться непосредственной разработкой соответствующих практических мер. Для этого достаточно, чтобы французское правительство уполномочило своего посла в Чунцине или любое другое лицо приступить к переговорам по данному вопросу.

Г-н Т.В.СУНГ затронул также вопрос о последних технических достижениях немецкой армии в области полевых безоткатных орудий. Он хотел бы знать, есть ли у французского генерального штаба сведения на это счет и воспользовалась ли этим французская военная промышленность. В случае положительного ответа, он желал бы, чтобы французское командование поделилось своим опытом с китайской армией, которая очень нуждается в легкой мобильной артиллерии.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ отвечает, что французское командование окажет в этой области Китаю любую помощь, но он не думает, что технические усовершенствования, о которых говорит г-н Т.В.Сунг, уже вошли в стадию практического применения. Французская промышленность, по крайней мере, к этому еще не подошла.

Беседа заканчивается взаимными сердечными пожеланиями успехов на политическом и экономическом поприще и больших достижений, которых обе страны могут ждать от энергичных и решительных действий своих руководителей.

Запись беседы генерала де Голля с г-ном де Гаспери, министром иностранных дел Италии, сделанная Рене Мейером, министром общественных работ и транспорта (исполняющим обязанности министра иностранных дел), 25 сентября 1945

Сегодня во второй половине дня генерал де Голль в моем присутствии принял г-на де Гаспери, которого сопровождал г-н Сарагат.

Беседа была посвящена вопросу о положении, в котором оказалась Италия после переговоров на лондонской конференции, а также о процедуре переговоров относительно соглашения, касающегося использования итальянской рабочей силы во Франции.

Г-н ДЕ ГАСПЕРИ с большим удовлетворением встретил заверения генерала де Голля, которыми последний вновь подтвердил возражения Франции против передачи управления Ливией под какую бы то ни было международную опеку. Неоднократно возвращаясь к этому вопросу, министр настаивал на невозможности управления подобным способом такими поселенческими колониями, как Киренаика и Эритрея, тем более районом Асмары.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ провел резкую грань между средиземноморскими владениями Италии, которые он охотно передал бы в качестве подопечной территории самой Италии (исключая возможность международной опеки или предоставление мандата Советскому Союзу), и Эритреей, за которую, сказал он, «мы драться не будем». Он заметил, что мы совершенно не заинтересованы в передаче Ассаба Негусу, как не заинтересованы и в непомерном разоружении военно-морских, военно-воздушных и наземных сил Италии.

Вопрос о Додеканезских островах и о Феццане не поднимался.

Касаясь вопроса о югославской границе, г-н ДЕ ГАСПЕРИ высказал признательность за содействие, которое Франция оказала его стране в попытке урегулирования вопроса о Триесте. Безусловно, он согласен с предусмотренным решением. У него, уроженца Тренто, от души отлегло, поскольку ему теперь не придется объяснять итальянскому общественному мнению причин утраты Триеста. Его страна с болью воспримет потерю австрийского Тироля, заселенного, к тому же, сегодня не романтическими личностями вроде Андреаса Гофера[132], а убежденными нацистами, которых вряд ли есть смысл примешивать к австрийцам. Он заметил, походя, что для превращения Австрии в жизнеспособное государство уж лучше было бы присоединить Тироль к какому-либо католическому баварскому государству.

По вопросу об итало-французской границе министр иностранных дел со стенаниями заявил, что «решение проблемы Танды — дело весьма не легкое».

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ твердо заявил, что решать его, так или иначе, придется, что мы рассматриваем Танду как французский кантон и наши требования об изменении границы весьма мягкие. Он добавил при этом, что если уже в своей первой речи после освобождения Корсики председатель временного французского правительства выступил за очищение франко-итальянских отношений от любых шероховатостей, способных отдалить свободную, демократическую Италию от Франции, французы, тем не менее, не забыли агрессии итальянского фашизма и земля должна сохранить осязаемые следы военной победы над фашизмом.

По вопросу об иммиграции во Францию итальянских рабочих и работниц г-н САРАГАТ свяжется с г-ми Пароди, Лакостом и Дотри для выработки конкретной программы, касающейся требуемых специальностей, числа иммигрантов и времени их приезда. Он указал, что следовало бы отказаться от идеи создания в Италии исключительно французской комиссии по набору рабочей силы.

Генерал ДЕ ГОЛЛЬ с этим согласился и предложил создать смешанную франко-итальянскую комиссию, состоящую из государственных чиновников и представителей французской и итальянской Всеобщих конфедераций труда, с тем чтобы избежать среди трудящихся обеих стран упреков и недоразумений, вполне возможных в ходе предполагаемого перемещения рабочей силы.

Встреча завершилась словами г-на ДЕ ГАСПЕРИ о том, что Италия ответит дружбой на возрождающуюся по отношению к ней дружбу Франции, что он лично восхищен стоящим во главе Франции твердым и дальновидным государственным деятелем и выражает полную уверенность в реальности европейского согласия, в основу которого может лечь христианская цивилизация.

Письмо генерала де Голля Андре Дьетельму, военному министру

Париж, 27 сентября 1945

Мой дорогой министр!

По многочисленным каналам до меня дошли документально подтвержденные сведения о состоянии здоровья значительного числа немецких военнопленных и о санитарных условиях их содержания.

Это очень важный вопрос. Не говоря уже о чисто человеческой стороне дела, которую мы не можем упускать из вида, речь идет о нашей международной репутации, а также о потере трудовых ресурсов, чем оборачивается для нашей страны плачевное состояние находящихся в наших руках военнопленных.

Прошу вас безотлагательно взять это дело в свои руки. Всем военнопленным необходимо обеспечить удовлетворительное питание и медицинские услуги; неизлечимые должны быть репатриированы.

Примите и прочее…

Письмо генерала де Голля Жоржу Бидо, в Лондон

Париж, 1 октября 1945

Мой дорогой друг!

…Занятую вами позицию по балканскому вопросу и соответствующее заявление я нахожу превосходными… Было бы действительно серьезным упущением, если бы при решении судьбы значительной части Европы не был услышан голос Франции. Никто не может отрицать, что в данном случае речь идет не о формальном подписании мирных договоров, а о жизни миллионов людей и, вместе с тем, о будущем ряда государств, где наше влияние и наши интересы очевидны и значительны. Предложение Бирнса никуда не годится, a fortiori предложение Молотова.

Поскольку, в любом случае, Конференция находится в состоянии агонии… нет причин, чтобы мы меняли свою позицию. Если… позднее откроется новая фаза, мы будем чувствовать себя тем увереннее, чем тверже будем действовать сегодня.

Примите и прочее…

Телеграмма адмирала д'Аржанлье, верховного комиссара в Индокитае

Чандернагор, 7 октября 1945

Мне сообщили, что 27 сентября в Ханое на дворце генерал-губернатора, украшенном в связи с церемонией капитуляции японских войск, были вывешены китайский, английский, американский и русский флаги, среди которых не оказалось французского флага. После неоднократных запросов, адресованных китайским властям, французскому представителю был дан генералом Лу-Ханем ответ, что вывешиваются флаги только тех держав, которые участвовали в Потсдамской конференции.

Кроме того, место, отведенное французскому представителю, генералу Алессандри, было совершенно неприемлемым. Он отказался принять участие в церемонии…

Я могу лишь одобрить его отказ, как и отказ других французских приглашенных. Я потребовал от нашего посла в Чунцине заявить протест китайскому правительству в связи с отсутствием французского флага и относительно мест, отведенных французской делегации на официальной церемонии, носящей межсоюзнический характер и происходящей в стране, где французский суверенитет официально не оспаривается ни одной державой.

Коммюнике канцелярии правительства

Париж, 12 октября 1945

Председатель временного правительства Республики, в сопровождении министра иностранных дел, вернулся в Париж из Брюсселя, где в течение двух дней он был гостем Его Королевского Величества регента Бельгии.

В ходе визита генерал де Голль навестил ее Величество королеву Елизавету в замке Лакен. У него состоялся ряд плодотворных переговоров с бельгийским правительством, в частности с председателем Совета министров г-ном ван Аккером и министром иностранных дел г-ном Спааком.

Вместе с тем он был принят в городской ратуше Брюсселя бургомистром города и муниципальными властями, которые присвоили ему звание почетного гражданина города. В Свободном университете Брюсселя генералу де Голлю был вручен диплом доктора наук honoris causa.

Во время этих церемоний, проходивших в торжественной и полной энтузиазма обстановке, бельгийский народ мог в течение длительного времени горячо приветствовать на улицах столицы Председателя временного правительства Республики, что явилось ярким свидетельством прочности франко-бельгийской дружбы.

Разлад

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру, главнокомандующему союзнических войск в Германии

Париж, 17 мая 1945

Уважаемый генерал,

Я должен обратить ваше внимание на судьбу большого числа депортированных по политическим причинам французов, которые до сих пор не репатриированы. По доходящей до нас информации многие из этих несчастных содержались в лагерях и продолжают страдать там в ужасающих условиях существования, в чем вы сами могли убедиться. От перенесенных лишений многие из них умерли уже после освобождения. Но некоторых еще можно спасти, если изменить режим их существования. В чем они действительно нуждаются, так это в перемещении в такие заведения, где им обеспечат соответствующий их состоянию уход и, во всяком случае, удовлетворительные гигиенические условия.

Я знаю, как вы сопереживаете нам в таком тяжелом положении. Таким образом, я рассчитываю на вашу дружескую поддержку в принятии следующих неотложных мер:

1) Транспортировка больных из лагерей в соседние больницы, даже если будет необходимо эвакуировать из них немцев, которые могут в них находиться.

2) Размещение больных не в тяжелом состоянии в гостиницах или же, в крайнем случае, в казармах.

3) Выдача соответствующих распоряжений для обеспечения французским техническим миссиям, направленным для помощи нашим депортированным, которые сейчас в состоянии уехать, доступа в лагеря, где они должны выполнять свои функции.

Я надеюсь на ваше большое желание облегчить, по мере возможности, страдания этих несчастных, в чем я убедился, видя усилия, которые американские войска, находящиеся под вашим командованием, предпринимают по репатриации наших пленных.

Примите, и проч.

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю

(Перевод)

Генштаб, 19 мая 1945

Уважаемый генерал де Голль,

Пишу вам, чтобы подтвердить получение вашего письма от 17 мая касательно судьбы депортированных французских политзаключенных в лагерях в Германии, которые были освобождены силами союзников под моим командованием.

Я хорошо представляю себе ужасающие условия существования в этих лагерях до их освобождения. Я предпринял и буду предпринимать все, что в моих силах, для улучшения этих условий и доставления депортированных до мест их проживания, как только это будет возможно. Как вы знаете, я принял все запросы французского правительства относительно первоочередной отправки некоторых перечисленных им политических заключенных и проследил за тем, чтобы они были репатриированы во Францию без промедления. Я готов удовлетворить все новые просьбы французского правительства, насколько мне позволят средства и обстоятельства, и уверяю вас, что те, кто находятся в ожидании возвращения на родину, получат необходимый уход.

Я уверен, что вы будете рады узнать, что все запрошенные в вашем письме меры были приняты и будут приниматься далее в отношении всех политзаключенных и всех прочих французских граждан, находящихся в настоящее время в Германии. Больные заключенные из лагерей были перевезены в близлежащие больницы. Помимо местных больниц, используются военные госпитали, медсанчасти и медслужбы такого же высокого уровня, как и те, что применялись для обслуживания войск в ходе боевых действий. Больные не в тяжелом состоянии в короткие сроки вывезены из лагерей и размещены в более приемлемых местах.

Помощь и содействие французских властей в этой области меня полностью удовлетворили, а работа французского персонала на местах была образцовой. Как вы вероятно знаете, сейчас действуют 212 французских офицеров связи для работы с депортированными; 222 французских военврача приданы армейским группировкам на местах и работают под их началом. Кроме того, бригады французского Красного Креста из врачей и медсестер также трудятся под командованием армейских группировок. В бригадах U.N.R.A. доля французского персонала в настоящее время превышает количество всех прочих, в них работают 393 французских гражданина, и набор в эти бригады продолжается. Я не думаю, что сейчас желательно направлять специальные технические миссии в различные лагеря в Германии в целях контакта с французскими перемещенными или депортированными по политическим причинам лицами. Система, предусматривающая содействие французских офицеров связи, французских военврачей, бригад французского Красного Креста и бригад U.N.R.A., работает на данный момент вполне удовлетворительно, и количество персонала в них постоянно растет. Я полагаю, что связь с французскими депортированными и перемещенными лицами в Германии должна поддерживаться при посредстве данных, уже существующих организаций.

Уверяю вас, что эта проблема является приоритетной для союзнических войск и будет находиться под нашим постоянным наблюдением с тем, чтобы принимаемые нами в данный момент и в будущем меры привели к возвращению на родину в ближайшее время и в полном составе всех французских граждан, до сих пор находящихся в Германии.

Искренне ваш.

Телеграмма генерала де Голля королю Георгу VI, президенту Трумэну и генералиссимусу Сталину

Париж, 22 мая 1945

Я буду вам признателен, если вы лично сможете внести вклад в улучшение положения французских депортированных лиц и заключенных, находящихся в зоне оккупации ваших войск.

Все, что поможет обеспечить их скорейшее возвращение на родину, и уход, который может быть им оказан до их отправки, будут приняты Францией с особой благодарностью.

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 24 мая 1945

Итак, через несколько месяцев после того, как мы узнали чувство гордости освобождения, мы прочувствовали сладость победы. Наконец закончилась страшная вереница потерь, слез и тревог.

Но, как и ожидалось, на следующий же день еще ярче высветились трудности, что мешают нам жить и сегодня. Ведь некоторые испытания, которые мы мужественно переносили, пока Франция боролась за свое будущее в боях, пока наши солдаты погибали на полях сражений, пока наши узники удерживались в плену врага, сегодня нам кажутся еще более горькими и непереносимыми. Однако мы знали, что того, что умолкнут все пушки в Европе, будет недостаточно, чтобы мгновенно восстановилось все, что было разрушено как в материальном, так и в моральном плане, чтобы у людей исчезла страшная усталость, чтобы работа вошла в свое обычное русло, чтобы наша государственность и наша нравственность восстановились и обновились. Если действительно, несмотря на все бури и штормы, было спасено главное — национальная независимость, целостность и единство страны и империи, свобода французов, физические средства к существованию, то правда и то, что, чтобы стать тем, кем мы хотим стать — я имею в виду, процветающей, мощной и братской страной, — мы обязаны без промедления взяться за свершение важнейших и труднейших дел, которые мы должны сделать все одновременно.

Мы должны построить мир, то есть выполнить на деле и оформить в виде договоров с другими нациями то, за что мы сражались, за что мы столько страдали, за что мы вместе с союзниками только что одержали победу. Речь идет об урегулировании положения Франции в области ее безопасности и в области ее отношений с другими странами. Речь идет о формировании нового облика Европы, а завтра и Азии, с тем, чтобы они были уравновешены, жизнеспособны, справедливы. Речь идет о том, чтобы выстроить новую мировую систему, в которой правили бы закон и справедливость.

Это будет влиять не только на судьбу нашей страны и каждого из наших детей, но и на будущее всех народов мира, судьбу миллионов и миллионов мужчин и женщин, которые населяю и будут населять нашу Землю. Наш народ прожил достаточно тяжелую жизнь, чтобы понять, что все, начиная с нашего счастья или нашего несчастья, непосредственно зависит от того, как будет построено это человеческое содружество. Таким образом, нет ничего важнее в наши дни, чем условия, в которых мир укрепит жизнь всей планеты, которую сплотила война. Вы можете мне поверить, ничто не может быть выше той ответственности, что несут сейчас те, кто взял на себя ответственность говорить и действовать от имени Франции для достижения столь великой цели среди не слишком дружелюбного окружения. Ничто не может быть выше для Франции ее права и ее долга занять свое место и сыграть свою роль по мере сил.

Я подчеркиваю: по мере сил, ведь с течением времени каждого оценивают по его заслугам. Поэтому с того момента, как армии перестают быть высшим доводом народов, способность жить, работать, производить становится наиважнейшим условием независимости и влияния страны. Для того, чтобы заставить ценить как должно и во благо всех наши интересы и наши идеалы, самым срочным и необходимым делом для нас станет вхождение в общую экономическую деятельность не как народа, ожидающего помощи от других, но как народа, умеющего работать, извлекать все, что можно, из своей земли, недр, заводов, портов, коммуникаций, показывающего способность давать что-то взамен и демонстрирующего порядок и здравомыслие в политической, социальной и моральной области. По всему миру известно, что нет ни величия в смуте, ни прогресса в беспорядке.

Поэтому, начиная с сегодняшнего дня, речь идет не только о нашей способности существовать, нашем уровне жизни, но именно о нашем месте и нашей репутации в мире, что зависят от нашего производства. Вчера ничего не было выше национального долга сражаться. Сегодня нет ничего выше долга производить.

Я не буду еще раз перечислять условия, тормозящие процесс восстановления. Я также не буду пояснять, что в бедственном положении, которое понемногу выправляется, любой ценой нужно воздерживаться от т. н. легкой политики, которая под ложным предлогом облегчения настоящего поставит под угрозу будущее. Я воздержусь, например, от объяснения того, что, как и мне, известно всем, а именно: в суровое время нехватки всего абсолютно необходимо поддерживать на определенном и согласованном уровне цены, зарплаты и оклады, иначе эти три составляющих вступят между собой в соревнование, в конце которого нас неминуемо ожидает инфляция, обвал франка, крах общегосударственных финансов и нищета почти всего населения. Конечно, блокирование цен, окладов и зарплат не может удовлетворять ни одну из заинтересованных категорий населения. Производители в промышленности или сельском хозяйстве недовольны, видя, как до минимума снижаются их доходы, даже если они и не несут при этом потерь. Рабочие, служащие, чиновники неохотно соглашаются на то, что не могут на свое жалованье обеспечить себя продуктами питания и предметами первой необходимости, которых, впрочем, и так недостаточно. Для государственной власти легкие и опасные игры в демагогию могли бы помочь искусственно увеличить фиктивные доходы и тех, и других, что на какое-то время дало бы им приятную иллюзию быть среди поставленных в более выгодное положение, но что привело бы страну прямиком к разорению. Долг государства, наоборот, состоит в том, чтобы зафиксировать в совокупности цены, зарплаты и оклады в наиболее уравновешенном состоянии и твердо придерживаться его. Правительство приняло такие решения в этом плане со знанием дела; зафиксировало те показатели, которые следовало; придерживается и будет придерживаться принятой позиции.

В нашем положении замедление темпа деятельности производителей или забастовки, если они случаются, не могут иметь других последствий, кроме еще большего ухудшения в ущерб всем ситуациям в сфере производства. На этом теряют все, исключая, быть может, тех, кто хотел бы превратить недовольство народа в средство политической борьбы. Но я уверен, что рабочие, служащие, промышленники, крестьяне поняли, как и те, кто их представляет, какова ставка и чем она обернется, и я хочу сказать им, что, слишком хорошо зная их беды и трудности, я полностью уверен в их разуме, их совести, их беспокойстве о всеобщих интересах.

Таким образом, я хотел бы добавить, что органы власти, по своему долгу борясь против смертельно опасного нарушения равновесия, планируют улучшить, как только представится такая возможность, условия распределения продовольствия и сырья, поставляемых производителями, и в первую очередь, снабжения продуктами питания. В этом отношении, как и в прочих, мы не только страдаем от крайнего недостатка, но также несем бремя достойных сожаления привычек, повсеместно сформировавшихся при вражеской оккупации. Как бы то ни было, именно на эту область все правительство, освободившееся теперь от первоочередных и всепоглощающих обязанностей по ведению войны в Европе, сможет перенести основную часть своей деятельности и приложить к этому все свои усилия.

Насущные проблемы, вставшие перед нацией и требующие своего немедленного разрешения, не мешают ей смотреть в будущее, которое для нее именуется возрождением. Но само собой разумеется, что, как в области экономической, социальной и семейной, так и в области нравственности, административной и политической системы, возродить Францию означает вернуться к тому порядку вещей, который существовал до войны. В этих областях страна заключила сама с собой договор, а для меня он был заключен уже в первые дни, когда пять лет тому назад обстоятельства заставили меня выступить за ее чувства и интересы в борьбе за ее спасение, за ее будущие надежды, и я думаю, что ни разу не изменил этой цели, убеждениям и речам.

Это воля как страны, так и правительства — осуществить как можно скорее эффективно и на практике определенные глубокие реформы, которые должны изменить государство и французское общество соответственно требованиям нашего времени. Впрочем, страна никогда не верила и не верит, что можно провести эти изменения необдуманно и в спешном порядке. Во всяком случае, сейчас, когда выиграны все сражения и основные стратегические и организационные усилия могут быть перенесены на другие цели, я могу сообщить, что еще до конца 1945 будут проведены три серии новых важных реформ. Речь идет о реформе в области государственной власти, которая как никогда раньше даст нашей администрации возможность лучше решать современные проблемы. Речь идет о мерах, естественным образом передающим государству, разумеется, не в ущерб, но исключительно во благо нации, два основных рычага управления: производство угля и электроэнергии, от которых зависит экономическое развитие страны и империи, а также распределение кредитов, благодаря чему станет возможным руководить всей деятельностью страны. Речь идет, наконец, о мерах, касающихся населения Франции, как в области содействия семье, так и рационального регулирования иммиграцией.

Говорят, что моряки, что были рядом с Христофором Колумбом во время длительного и трудного плавания к неведомой Америке, иногда не выдерживали тягот путешествия. Тогда, чтобы придать себе мужества, они представляли себе тот новый мир, к которому направлялись их корабли. И в самый тяжелый момент, когда они изнемогали от тревоги и усталости, они заметили на горизонте землю. Мы, французы, пустившиеся в это необычное путешествие, пережили уже самые большие опасности и самые страшные мучения. Перед нами открывается порт. Чтобы не пойти на дно до того, как мы достигнем его, давайте же проявим единство, терпение и трудолюбие!

Смотрите! Там, за бедами и туманом настоящего, перед Францией вновь открывается прекрасное будущее. Нам, ее детям, надлежит завоевать его.

Письмо Адриена Тиксье, министра внутренних дел, генералу де Голлю

Париж, 3 июня, 1945

Мой генерал,

Должен сообщить вам, что вот уже несколько недель и особенно последние несколько дней возникают трудности с поддержанием общественного порядка.

1. Повсюду вспыхивают эпизодические забастовки, которые профсоюзным лидерам не удается контролировать, под знаком протеста против низких зарплат и нехватки продовольствия. Забастовщики часто проявляют агрессивность и уже ставшую привычной тенденцию к захвату префектур, как это было в Ванне, Лионе и позавчера в Ле-Мане.

2. Растет число манифестаций бывших военнопленных, в основном проходящих очень бурно.

3. Вновь начались нападения на тюрьмы, либо в целях освобождения руководителей покушений, как это случилось в Динане 2 июня, либо для расправы над коллаборационистами, как в Кюссе возле Виши также 2 июня.

Полиция, укомплектованность которой личным составом, а также обеспеченность вооружением и транспортными средствами остаются крайне недостаточными, действует вяло против бывших военнопленных, репатриированных заключенных, забастовщиков и манифестантов. Даже после жесткой чистки полиции ее служащие не хотят проявлять силу против бойцов Сопротивления, военнопленных и репатриированных заключенных.

Комиссары Республики и префекты обращаются за помощью к войскам, если имеются гарнизоны, но в армии еще более, чем в полиции, чувствуется нежелание принимать участие в подобных акциях. Иногда даже она выступает на стороне манифестантов, как это произошло в Кюссе.

У меня есть все основания опасаться, что мы быстро скатываемся к такой же неспокойной ситуации, как это было в октябре и ноябре 1944 года.

Примите и проч.

Постановление, принятое генералом де Голлем на заседании Комитета национальной обороны 4 июня 1945

ОРГАНИЗАЦИЯ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ

Принято решение определить путем постановлений состав вооруженных сил, необходимых Франции на период 1945–1946 и отвечающих требованиям обеспечения оккупации, безопасности страны и империи, а также продолжения войны на Дальнем Востоке.

Каждый из соответствующих министров: по военным делам, морского флота, авиации — обязан представить (до 1 июля 1945) проект постановления с уточнением:

1) Состава вооруженных сил и штатных вооруженных соединений, которые либо должны быть сформированы, либо доукомплектованы в течение этого периода.

2) Необходимого соответствующего личного состава, генералов, офицеров, унтер-офицеров, солдат, специального состава.

3) Территориальной структуры.

Принципы, определенные в программе 1945–1946, были разработаны генштабом Национальной обороны 28 мая 1945 (с дополнениями в области авиации и морского флота).

I. СУХОПУТНЫЕ ВОЙСКА

Принимается следующий состав сил:

— 19 дивизий (11 обычных и 8 легких),

— 2 дивизии для ведения войны на Тихом океане и на Дальнем Востоке,

— 14 мобильных групп для обеспечения безопасности империи.

В данные 19 дивизий входят: 4 бронетанковых, 3 горных, 2 десантных и 10 пехотных.

4 бронетанковые дивизии являются обычными дивизиями (25 000 человек), 2 специальные десантные дивизии (10 000 человек).

Горные дивизии: 2 обычного типа (25 000 человек), а третья — легкая (10 000 человек).

Пехотные дивизии: 3 обычные (25 000 человек) и 7 — легкие (12 500 человек).

Мобильные группы имеют личного состава 4 500 человек.

Предусмотрена следующая дислокация данных сил:

Германия — 7 дивизий

Австрия — 1 дивизия

Альпы — 2 дивизии

Франция — 8 дивизий

Французская Северная Африка -1 дивизия (десантная), 8 мобильных групп

Французская Западная Африка:

Французская Экваториальная Африка — 3 мобильных группы Левант — 2 мобильных группы

Мадагаскар — 1 мобильная группа

Общая численность личного состава, необходимого для сухопутных войск, составляет 770 000 человек, из которых 200 000 являются уроженцами Северной Африки, Экваториальной Африки или Мадагаскара.

Демобилизация.

По информации министра по военным делам, наличный состав на сегодняшний день (1 июня 1945) составляет 1 300 000 человек, надлежит демобилизовать 530 000 человек, отдавая приоритет составу, который, по мнению министра национальной экономики, необходим для восстановления экономики страны.

Министр по военным делам должен разработать программу данной мобилизации не позднее 15 декабря 1945.

Территориальная структура.

Число военных округов будет уменьшено до 12.

II. ВОЕННО-ВОЗДУШНЫЕ СИЛЫ

Программа вооружения военно-воздушных сил 2 000 самолетов, разработанная генштабом Национальной обороны 26 мая 1945, была принята в следующем виде:

Цифра в 2 000 самолетов должна быть достигнута к 1950. Цифра в 1 000 самолетов должна быть достигнута на 1 января 1947.

Министр авиации уточнит число авиационных групп и типов самолетов, соответствующих первому этапу вооружения 1945–1946.

Предложение по личному составу (170 000 человек на 1950) должно быть пересмотрено в целях его значительного сокращения.

Министр авиации должен уточнить в своем проекте Плана вооружения:

— штатный состав военно-воздушных сил,

— программу поставки техники на первом этапе,

— необходимый личный состав: генеральский, старший офицерский, младший офицерский, унтер-офицерский и т. д.

В части территориальной структуры принято решение о сокращении числа военно-воздушных округов до 4.

III. ВОЕННО- МОРСКОЙ ФЛОТ

Министр морского флота должен срочно составить «Проект перевооружения военно-морских сил и военно-морской авиации» на период 1945–1946. Данный проект послужит основой для выработки Программы военно-морского флота.

Будет издано постановление по Программе военно-морского флота на период 1945–1946, с указанием в частности:

— состава флота,

— завершения или начала строительства кораблей, включая переплавку или конверсию,

— личного состава различных морских соединений,

— программы развития военно-морской авиации.

Будет пересмотрена структура командования флота в целях сокращения числа военных округов. Надлежит предусмотреть 4 округа:

— Атлантика (Брест),

— Средиземное море (Тулон или Бизерт),

— Африка (Дакар),

— Дальний Восток (в соответствии с развитием операций против Японии).

Состав военно-морского флота, насчитывающий в настоящее время 88 000 человек, будет сокращен до 68 000 человек не позднее 15 сентября 1945.

IV. D.G.E.R. (Direction générale de l'enseignement et de la recherche)

D.G.E.R. разработает штаты, сокращенные по сравнению со штатами военного времени. Оно предоставит в распоряжение каждого управления лишний состав.

Службы технического обеспечения будут сведены к минимуму.

V. ВОЗДУШНО- ДЕСАНТНЫЕ ДИВИЗИИ

В соответствии с предложениями, представленными генштабом Национальной обороны 26 мая, будет сформировано в рамках программы 1945–1946 2 десантных дивизии, одна из которых будет создана в 1945, вторая — в 1946.

Десантные дивизии входят в состав сухопутных войск. Имеющиеся парашютно-десантные подразделения будут приданы сухопутным войскам к 1 июля 1945.

VI. ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫЙ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС

Принято решение создать армейский корпус из 2-х дивизий для участия в операциях на Дальнем Востоке.

VII. РАЗНОЕ

Морской транспорт.

Генштаб Национальной обороны будет продолжать переговоры по передаче Франции из объединенного резерва союзников транспорта «Виль д'Оран» не позднее 1 июля 1945.

Корабли торгового флота, изъятые у Германии, не будут передаваться в объединенный резерв.

Воздушный транспорт.

Министр авиации будет максимально использовать имеющиеся бомбардировочные авиационные группы в качестве транспортных самолетов для сообщения между Северной Африкой и Францией.

VIII. Проекты предусмотренных выше постановлений должны быть переданы главе правительства не позднее 1 июля 1945.

Постановление о национализации воздушного транспорта от 26 июня 1945

Временное правительство Французской Республики

Постановляет:

Статья Первая. — Государству передается с 1 сентября 1944 право собственности на акционерный капитал компании «Эр-Франс». Также государству передается право собственности на акции компаний «Эр-Блё» и «Эр-Франс — Трансатлантик»…

Ст. 2. — Компенсации акционерам указанных выше предприятий в соответствии с мерами, предусмотренными в статье первой, приведенной выше, будут установлены совместно министрами авиации, финансов и национальной экономики, общественных работ и транспорта, связи, по предложению специальной комиссии, действующей в соответствии с положениями закона от 11 июля 1938 о деятельности страны в военное время.

Ст. 3. — Декретом, принятым Советом министров до 30 октября 1945, будет определена доля акций указанных выше компаний, собственность которых может быть передана или переуступлена:

— государственным органам во Франции и в заморских департаментах;

— публичным службам или учреждениям с правами юридического лица и финансовой самостоятельностью;

— профессиональным объединениям в области общегосударственных интересов;

— обществам смешанной экономики с преобладанием государственного капитала.

Ст. 4, 5, 6. — (…)

Париж, 26 июня 1945

Ш. де Голль.

От имени временного правительства Французской Республики:

Министр авиации: Шарль Тийон.

Министр внутренних дел: А. Тиксье.

Министр финансов и национальной экономики: Р. Плевен.

Министр транспорта и общественных работ: Рене Мейер.

Министр сельского хозяйства, и.о. министра связи: Танги-Прижан.

Министр по делам колоний: Поль Жакоби

Речь, произнесенная по радио генералом де Голлем 12 июля 1945

Два месяца тому назад война в Европе завершилась победой. После неслыханных испытаний мы стоим на ногах, но мы тяжело ранены. Ни один здравомыслящий человек не сомневается, что для нашего выздоровления и обновления требуется много усилий, энтузиазма и сознательности. К тому же, несмотря на все трудности, с которыми мы сталкиваемся на каждом шагу внутри и вне страны, мы все-таки начали наш путь по дороге, ведущей вверх, а не вниз. Но в священном деле национального обновления вот уже близок важнейший момент, когда мы воссоздадим наши национальные институты власти, которые еще раз были сметены бурей истории нашей страны.

Еще раз? Увы! На протяжении полутора веков у нас было тринадцать конституций, не считая многих временных. Можно сказать, что в среднем каждые двенадцать лет в нашей стране ниспровергались основы государства и нормы его существования. Не приходится говорить о последствиях подобной нестабильности, сказавшихся на внешней безопасности, внутреннем развитии, нравственной целостности государства, приведших к шести вторжениям, многим гражданским войнам, многочисленным мятежам, беспорядкам и государственным переворотам. И в свою очередь, беды родины постепенно поглотили сменявшие друг друга режимы, хорошими ли они были или плохими. Этот своего рода заколдованный круг придал нашей общественной жизни характер прерывистый, беспокойный, полный импровизаций и, в целом, пагубный. Конечно, мы смогли выжить, платя за издержки потрясений материальным и моральным капиталом Франции. Но в мире, где величие других стран постоянно росло, ценность этого капитала не переставала падать. В конце концов, мы чуть было не скатились в пропасть, в которой рисковали потерять все вплоть до независимости. Да, мы выходим из нее благодаря чуду, но со слишком малыми запасами жизненных сил, чтобы позволить себе терять еще. Это не значит, конечно, что нам достаточно хорошей конституции, чтобы обезопасить себя от всех бед, ведь в мире не все так просто! Но это означает, что от того, каким образом мы будем строить нашу государственность, в большой степени зависит будущее Франции.

С 1875 и до середины 1940 мы жили при конституционном режиме Третьей Республики. Сквозь призму времени и страшных событий, происшедших с момента ее падения, мы можем теперь ясно судить о ней. При этом режиме, длившемся шестьдесят пять лет, во Франции была восстановлена ее военная мощь, разрушенная в ходе бедствий 1875, восстановлена великая империя, установлены прочные альянсы, обеспечена свобода граждан, развивалось образование, создано достаточно широкообъемлющее социальное законодательство, выиграна великая война 1914–1918, возвращены Эльзас и Лотарингия. Таким образом, этот режим нельзя целиком и полностью осуждать. Но, с другой стороны, ясно, что этот режим, каким он был задуман в 1875 и как он развивался впоследствии, с годами уже перестал соответствовать условиям нашего сурового времени.

В наш век, когда во всех областях жизни ускоряется механизация, когда внешние и внутренние проблемы встают все быстрее и становятся все более сложными, когда задачи правительства и его администрации всемерно возрастают, когда современные средства разрушения ставят под непосредственную угрозу плохо защищенную страну, уже недостаточно иметь государственную систему, подобную той, что была у нас в начале этой войны и страдала от паралича. Я верю, что сейчас мало французов, не пришедших к такому же убеждению. Я даже полагаю, что в нашем народе существует практически единое мнение, диктуемое здравым смыслом и чувствами, о тех основных изменениях, которые необходимо внести в будущую конституцию по сравнению с конституцией 1875. В свое время, то есть довольно скоро, я публично оглашу свою концепцию по этому поводу. Сегодня же я просто сообщу, каким образом правительство планирует призвать страну решить, каким будет ее собственный режим.

Во-первых, сама страна должна высказаться, потеряли ли свою ценность институты Третьей Республики. Они пали не под ударами французского народа. Причина этого краха — вторжение и его последствия. Сегодня никто не вправе решить, потеряли они свою силу изначально или нет, кроме как сам народ. В октябре мы все будем прямым и всеобщим голосованием избирать ассамблею и решать, будет ли она учредительной, то есть дадим ли мы ей полномочия выработать новую конституцию.

Если большинство избирателей решит, что нет, это будет означать, что предыдущие институты сохранили с самого начала свою значимость. Тогда ассамблея, которую мы выберем, будет являться Палатой депутатов. Затем состоятся выборы Сената. После этого Палата и Сенат смогут объединиться в Национальную ассамблею для изменения конституции.

Если же, напротив, избирательный корпус решит большинством голосов, что ассамблея должна быть учредительной, это будет означать, что он считает, что институты, созданные до 1940, более недействительны. В таком случае, правительство будет считать необходимым, чтобы страна одновременно регулировала деятельность государственных органов до того момента, когда будет введена в действие новая конституция. Не регулировать ничего означало бы сделать из Ассамблеи всевластный орган, поглотивший все государственные функции, без всякого права обжалования и без ограничения полномочий, даже по срокам. Подобная диктатура влечет за собой самые серьезные последствия, особенно в этот трудный период, который мы сейчас переживаем. Мы не думаем, что можно обдуманно допустить, чтобы все касающееся жизни страны, империи, даже самого существования граждан, может зависеть в течение неопределенного времени исключительно от первых шагов данной Ассамблеи. В мире уже есть опыт многих подобных всевластных и являющихся единственным органом власти ассамблей. Этот опыт почти всегда плохо заканчивался.

Поэтому правительство, предлагая стране избрать учредительную Ассамблею, одновременно предлагает для ее одобрения переходный режим государственной власти до того дня, когда снова будет выработана конституция. Данный временный режим власти предусматривает, что учредительная Ассамблея выберет главу правительства, который назначит министров и вместе с ними возьмет на себя обязанности управления до выработки конституции. Это должно произойти не позднее, чем через семь месяцев. Возможно, это произойдет и раньше, если Ассамблея будет работать быстро. Однако в части основных законодательных мер — бюджета, ратификации договоров, реформ в области государственной структуры — решение остается за Ассамблеей. Таким образом, следует надеяться, что учредительная Ассамблея сможет посвятить себя своей первоочередной задаче, состоящей в срочной разработке конституции. С другой стороны, исполнительная власть несомненно будет достаточно устойчива, чтобы править в сложных условиях будущей зимы и весны.

Наконец, правительство предлагает французскому народу решить, будет ли новая конституция одобрена нацией. Таким образом, наши институты приобретут тот авторитарный и торжественный характер, какого у них еще не бывало.

Третья Республика была поглощена крахом 1940. Узурпаторский режим, что объявил себя ее преемником, пал вместе с захватчиком. Единство страны было восстановлено на том простом, но имеющем огромную силу основании, что народ объединился вокруг правительства, которое я имею честь возглавлять. Таковы факты. В подобной ситуации способ, каким французский народ вновь возьмет в свои руки свою судьбу, не может быть определен иначе, кроме как по инициативе этого правительства, консультируясь при этом с теми, чьим мнением оно дорожит. Но данную инициативу оно будет принимать без оглядки на кого бы то ни было, руководствуясь исключительно национальными интересами, выразителем которых оно является. Так правительство уже принимало решения, когда речь шла о единении в ходе войны наших земель, наших умов, наших ресурсов, нашей армии, или о представительстве за рубежом интересов родины, или об участии Франции в оккупации Германии и в ее управлении, или о постепенном возобновлении деятельности страны, или о наилучшем распределении продукции нашего еле дышащего производства и нашего ничтожного импорта, или о финансировании государственных расходов, или о получении избирательного права француженками, или же о предоставлении тысячам алжирцев полноправного гражданства.

Бремя этой ответственности тяжело, можете мне в этом поверить. Я не претендую на то, что выбор правительством мер, необходимых, чтобы страна могла осуществлять свой суверенитет, полностью удовлетворит всех и коснется всех областей, какие требовали изменений с 18 июня 1940. Но я заявляю, что до того дня, когда народ выскажет свою волю, эти меры могут быть приняты всеми во имя высших интересов родины, требующих, чтобы страна как можно скорее получила прочные и новые институты власти, не будучи в переходный период произвольно ввергнутой в рискованные авантюры.

Прошли времена, когда мы были в цепях и с кляпом во рту! Благодаря победе французский народ вновь получил возможность выразить свою волю единственно возможным демократическим путем — путем голосования. Как я и обещал, мы дадим ему слово. Его судьба зависит только от него!

Речь, произнесенная генералом де Голлем на заседании Консультативной ассамблеи 29 июля 1945

Завершившиеся дебаты высветили огромное разнообразие концепций, аргументов, может быть, даже страстей, которые обязательно должны были проявиться по такому поводу и в таких условиях. Никто не может недооценивать ту исключительную важность, какую имеют для нации после перенесенных страшных несчастий ее первые шаги по пути восстановления политических институтов. С другой стороны, вполне очевидно, что тяжелые события, после которых от прежних структур остались лишь дворцы, служившие их обрамлением, должны были обязательно вызвать раскол мнений с того момента, как встал вопрос об исправлении их последствий.

Перед тем, как изложить причины, вдохновившие правительство на создание проектов, переданных Ассамблее, я полагаю необходимым, для того, чтобы, так сказать, расчистить место, вслух спросить себя здесь перед вами, каким же чудом объяснить упоминавшиеся здесь опасности, которым эти причины якобы подвергают завтрашнюю демократию. В итоге правительство, осуществляющее в данный момент руководство страной, после поражения 1940, краха Третьей Республики, установления режима Виши, всех катастроф, за которые, и вы не можете этого не признать, оно никоим образом не несет ответственности, а напротив, последствия которых хоть как-то старалось исправить, это правительство, я повторяю, предусматривает необходимые меры для того, чтобы предоставить возможность народу изъявить свою волю, восстановить национальный представительный орган, передать ему свои полномочия и уступить место другому правительству, которое приступит к выбору будущих народных избранников. И именно по этому поводу некоторые здесь присутствующие изображают беспокойство о судьбе Республики, которая, увы, пала и которую с момента ее падения правительство старается возродить! По правде говоря, я не могу поверить, что подобное извращение фактов и справедливости находит отклик у Ассамблеи. И я прошу ее со всей объективностью взвесить мотивы, которыми мы руководствовались.

С какой стороны ни посмотреть на проблему, заключающуюся в том, чтобы на пустом месте создать учредительный орган, можно представить практически только три решения. Или восстановить органы, предусмотренные старой конституцией, то есть избрать Палату депутатов и Сенат, которые затем смогут объединиться в Национальную ассамблею с тем, чтобы выбрать президента Республики и приступить к конституционным изменениям, которые оба органа рассмотрят заранее и по отдельности. Или избрать Ассамблею как единственный орган власти, которому страна должна будет передать целиком и полностью судьбу всех и вся. Или же, наконец, сначала избрать Ассамблею в качестве единственного органа власти, не заботясь никоим образом о будущих институтах, которые, по моему мнению, должны включать две палаты, и сделать так, чтобы данная Ассамблея имела официальные полномочия по выработке конституции в обусловленный срок, а пока это произойдет, регламентировать деятельность органов власти.

Все эти три решения нашли у Ассамблеи своих убежденных сторонников, чему я, со своей стороны, нимало не удивляюсь. Мне даже кажется, что аргументы, высказанные в пользу каждого из них, некоторым образом предваряют будущее обсуждение конституции, которое начнется этой осенью между членами учредительных органов, каким бы образом они ни были избраны. И напротив, я несколько удивлен тем, что сама идея прибегнуть к волеизъявлению страны для выбора одного из трех решений показалась, по меньшей мере, вначале чуждой многим депутатам. Ведь, в конце концов, следует заметить, что, например, многие уважаемые приверженцы конституции 1875 или горячие сторонники полновластной Ассамблеи, сожалеющие о том, что глава правительства позволил себе даже высказать свое мнение по данному поводу, считали совершенно естественным, что то же правительство само примет решение и навяжет его стране при условии, конечно, что это решение будет соответствовать концепциям либо первых, либо вторых, находящимся при этом в противоречии друг с другом…

Однако правительство, которое несет ответственность за то, каким образом будет испрашиваться воля народа, что влияет на дальнейшие последствия, не считает себя компетентным, чтобы принять решение самому и отсечь своим приговором все различные мнения, столь горячо здесь высказывавшиеся. Если нет другого выхода, кроме того, который оно выберет, правительство безусловно возьмет на себя всю ответственность за него, как велит ему долг и как оно действовало в течение пяти лет одного месяца и двенадцати дней по многим жизненно важным вопросам. Но какой из трех возможных учредительных органов предпочитает нация, она скажет сама. Достаточно лишь спросить ее. Делая это, правительство убеждено, что избирает наиболее демократический путь. Более того, единственный демократический путь. Тем же, кто упоминал о прецедентах либо для того, чтобы полностью извратить их смысл, либо, напротив, подчеркнуть, что в тех случаях, когда стране предлагались новые республиканские институты, еще никогда не прибегали к референдуму, я повторю, что ситуация, в которой мы находимся, не имеет никаких прецедентов и если для выхода из нее требуется нововведение, то лучше ввести его путем всенародного голосования, нежели авторитарным.

Позвольте мне упомянуть об одном соображении, значимость которого я прошу вас взвесить. После стольких смен режимов существует риск, что наша страна начнет испытывать нечто вроде скептицизма к государственным институтам. Для того, чтобы вернуть французскому народу веру в конституционные начала, без чего демократия, вероятно, погибла бы, было бы правильно привлечь его к непосредственному созданию новой государственной системы не только для ее утверждения, но и для участия в строительстве ее основ.

Таким образом, правительство рассчитывает положиться на страну в выборе решения, вернуться ли к конституции 1875, или выдать избранной прямым всеобщим голосованием ассамблее неограниченные и исключительные полномочия, или же дать ей учредительную власть на равных правах с другими органами. Но именно потому, что правительство желает таким образом высказать уважение к свободному выбору нации, это совсем не означает, что у него нет права также иметь свое мнение. Я объясню, почему нам кажется, с одной стороны, пагубным вернуться к прежним институтам власти и, с другой стороны, опасным создать ассамблею, не имеющую в своей власти, прерогативах и сроке полномочий абсолютно никаких ограничений, кроме тех, что могли бы удовлетворить большинство ее членов.

Самороспуск Национальной ассамблеи 10 июля 1940 в моих глазах никогда не имел значимости и являлся недействительным. В том, что касается меня, я никогда не признавал законным ни один из актов так называемого правительства Виши, и основываясь именно на таких принципах, сменившие его государственные органы, которые я возглавлял и которые управляли страной в период войны, строили свою деятельность. Но из того факта, что законность исчезла вместе с конституцией Третьей Республики, не вытекает, что для ее восстановления достаточно вновь ввести в силу эту конституцию. Сила конституции заключается в том, что она ведет свое начало от воли народа и соответствует условиям, в которых должно существовать государство. Помимо того, что нам кажется более чем сомнительным, что институты 1940 после тех событий, что привели к их краху и к которым — самое меньшее, что можно о них сказать, — они не были приспособлены, еще соответствуют воле страны, что покажет референдум, нам представляется очевидным, что они не соответствуют всему, что относится к организации, деятельности и взаимоотношениям исполнительной и законодательной властей, потребностям нашего времени.

На все это их сторонники отвечают, что Национальная ассамблея, предусмотренная конституцией 1875 и формируемая объединением Палаты депутатов и Сената, будет иметь все средства для начала конституционной реформы. Но не будет ли рискованно ожидать, что по собственной воле и при отсутствии прямого давления событий данные институты согласятся на полное и глубокое преобразование? Я добавлю, что для того, чтобы иметь шанс возбудить в нации ту веру в конституционные начала, о которой я только что говорил и без которой можно будет создать лишь слова на бумаге, не имеющие никакой силы, необходимо, по моему мнению, сделать так, чтобы процедура, которая будет применена в деле создания конституции, соответствовала бы психологии страны. Я убежден в том, что эта психология проникнута духом обновления, и если бы это было не так, то Франции при любых условиях оставалось бы лишь постепенно приходить в упадок. Вот почему серьезные сомнения юридического плана, заставлявшие меня иногда в мыслях склоняться, и я это признаю, в пользу восстановления системы, существовавшей на июнь 1940, исчезли перед лицом политической, моральной и национальной необходимости и, я добавлю, как только что сказал господин председатель Комиссии по делам заморских департаментов, перед лицом соображений, относящихся к существованию Французского Сообщества.

Что же касается создания Ассамблеи как высшего органа, обладающего всеми полномочиями государственной власти, то я убежден, что она ввергнет страну в тяжелейшую смуту и от одного злоупотребления за другим приведет в пропасть и саму демократию. К тому же, среди тех, кто вначале, казалось, допускал в принципе ее существование, многие, однако, считали необходимым на практике установить границы прерогатив и срока полномочий такой Ассамблеи, а также регламент сохранения равновесия между ветвями власти. Но я так и не смог выяснить, какой же орган или какое совещание были бы достаточно компетентными для того, чтобы сегодня установить эти пределы и эти нормы и заранее вменить их в обязанность еще не избранной Ассамблее. Фактически и по праву только страна может определить условия, в которых будут действовать органы власти в переходный период, когда, избрав своих представителей для создания конституции, она еще не будет иметь ее.

Поэтому правительство, в силу обстоятельств являющееся единственно способным взять на себя инициативу обращения к народу, считает необходимым передать на его усмотрение урегулирование этой проблемы. Во-первых, речь идет о том, чтобы предложить стране при определении срока полномочий Ассамблеи и ее законодательной правоспособности по трем основным направлениям: бюджета, договоров, структурных реформ — привести Ассамблею к необходимости сконцентрировать свою деятельность на основном предмете, то есть выработке конституции. Ведь в конце концов, с того момента, как народ во всеуслышанье объявит свою волю, самым важным станет создание институтов, в рамках которых будет осуществляться ее деятельность. Если не приступить к этому в кратчайшие сроки, мы окажемся — я в этом глубоко убежден — ввергнутыми в авантюру.

Затем следует сделать так, чтобы исполнительная власть исходила от самой Ассамблеи, которая изберет главу правительства, и так, чтобы эта власть обладала на короткий период до вступления в силу новой конституции второстепенными законодательными полномочиями, от которых в любом случае стоит освободить все будущие ассамблеи, если мы хотим направить их силы на проведение основных крупных реформ, а также имела бы гарантии стабильности, без которых отныне невозможно вести речь о правительстве.

Здесь мы касаемся, и все это понимают, основного момента не только на несколько месяцев переходного периода, о котором мы говорили, но и в целом для всей совокупности наших будущих государственных институтов. Я не думаю, что во Франции можно найти много людей, не порицающих абсурдную систему, благодаря которой до 1940 каждый день судьба правительства Республики могла быть поставлена под вопрос. Во что могли обойтись стране потери от этой постоянной угрозы, висевшей над теми, кто брал на себя бремя власти, этого почти хронического состояния кризиса, а также политических торгов вне и интриг внутри самого Совета министров, являвшихся следствием всего происходящего, исчислить невозможно. Вчера я сказал, что с 1875 по 1940 у нас было 102 правительства, тогда как в Великобритании их было 20, а Соединенные Штаты прожили при 14 президентах. В прошлом году великий президент Рузвельт сказал мне следующее: «Представьте себе, что мне, президенту Соединенных Штатов, много раз не удавалось вспомнить, кто являлся главой правительства Франции!» Завтра еще больше, чем вчера, деятельность государства потеряет всякую преемственность, а для французской демократии не станет будущего, если подобные условия будут сохранены. Приходу режима Виши во многом содействовало то отвращение страны к таким политическим играм, которым она долгое время была свидетелем и которые так пагубно сказались на деятельности государства!

Несомненно, что ответственность исполнительной власти должна быть полной. Но почему к ней должны обращаться произвольно по любому поводу и в любое время? Почему не допустить, что на период выработки конституции и до того дня, когда сама конституция будет определять нормы деятельности в этой области, Ассамблея, выбрав для формирования и руководства правительством кого-то, кому она доверяет, могла бы дать ему все полномочия на несколько месяцев, сохранив за собой право решения в основных законодательных вопросах? В союзе пяти великих держав, в котором, несмотря на необоснованную задержку, наша страна заняла свое место и который будет реорганизовывать ради сохранения мира нашу планету, потрясенную войной, будет ли Франция еще раз единственной страной, представители которой находятся в постоянной зависимости от малейших колебаний Ассамблеи? Можно прийти в отчаяние, если после стольких уроков мы опять вернемся к подобной системе!

Для того, чтобы консультации со страной не выглядели, я не скажу, плебисцитом, ибо это обратный случай, но выражением мнения одного правительства, именно вам надлежит заняться этим. Присоединитесь к правительству! Встаньте за него! Сделайте так, чтобы в момент, когда оно спросит мнение нации и обратится с просьбой одобрить регламентацию деятельности государственной власти на переходный период, которая на этот раз, прямо или косвенно, будет зависеть только от всеобщего голосования, правительство бы опиралось на ваше принципиальное согласие! Как можно отрицать важность и благотворность для настоящего и будущего такого единения?

Извините меня, если до того, как сойти с этой трибуны, я позволю себе произнести несколько слов, увы, личного порядка. Если я так поступаю, то, может быть, потому, что на это меня толкнули многие выступления, которые мы здесь слышали; но в основном, потому, что для завершения дебатов это необходимо. Мне, у которого — о, прошу вас поверить мне — нет других амбиций, кроме как сохранить честь руководителя, что вел Францию из глубин пропасти до того дня, когда, победоносная и свободная, она вновь возьмет в свои руки свою судьбу, как же мне идти до конца, если по такому важному вопросу, который является для меня проблемой национальной совести, я вижу, как отделяются от меня по существу представители тех, кто был моими соратниками. Конечно, я не говорю это для того, чтобы повлиять на заключение, которое вы составите. Впрочем, и для вас тоже это дело совести. Я говорю это просто для того, чтобы не скрыть от вас ни одной составляющей этой проблемы, которую вы будете решать исключительно во благо нации.

Заключение временной Консультативной ассамблеи по проекту постановления и проекту закона о выборах Учредительной ассамблеи и временному регламенту работы государственных органов

29 июля 1945

Временная Консультативная ассамблея приняла следующие резолюции:

Резолюция первая:

Ассамблея отклоняет проект постановления и проект закона, предложенные правительством.

Резолюция вторая:

Ассамблея заявляет, что, по всей видимости, существует необходимость непосредственной и абсолютной ответственности правительства перед избранниками народа, которым надлежит определять условия его деятельности, а также взаимоотношения между государственными органами, обеспечивая устойчивость правительства.

Третья резолюция:

Ассамблея высказывается за создание Учредительной ассамблеи как высшего органа власти, в котором будет обеспечено справедливое представительство заморских территорий.

Председатель: Феликс Гуэн.

Речь, произнесенная генералом де Голлем в городе Бетюн 11 августа 1945

Это поразительно, что правительство Республики прибыло чествовать город Бетюн, героический и разрушенный, в тот самый момент, когда последние бомбы этой мировой войны разрываются на полях гибели Тихоокеанского региона. Последние ли? Да, но самые страшные. Настало время, когда завершается полной победой лагеря свободы то бесконечное разрушение жизней людей и материальных ценностей, развязанное манией господства империй. В страшной драме, приближающейся к своему концу, мы долго были и в Европе и в Азии самыми пострадавшими, потому что мы были, во-первых, на самом краю. Мы будем оставаться среди претерпевших наибольшие испытания, потому что это наша вечная судьба быть в центре катаклизмов. Короче говоря, мы выходим из этой бури с огромными человеческими и материальными потерями. Но как нас не смогли привести в отчаяние самые страшные беды — не так ли, Бетюн? — так и наше сегодняшнее тяжелое положение нисколько не лишает нас мужества — не так ли, Бетюн? И я скажу даже больше, что, преодолевая препятствие за препятствием, разочарование за разочарованием, мы совершаем подвиг нашего возрождения. Я всегда остерегался убаюкивать иллюзиями тех, кто хотел меня слушать, и французы достаточно страдали, чтобы теперь допускать, чтобы им льстили. Но я утверждаю с полным правом и со всей французской гордостью, что мы движемся огромными шагами к тому моменту, когда о нас скажут: «Они добились своего!»

Где мы были вчера? Не возвращаясь назад к эпохе, хотя и очень близкой, когда мы были на дне пропасти, когда враг прямо или через посредников тиранил душу и уничтожал тело родины, когда мы считали, что будущее Франции будет обеспечено только успехами одних и неудачами других, давайте мысленно представим положение страны таким, каким оно было шесть месяцев назад, когда после великой битвы была освобождена большая часть нашей земли. Сравним эту ситуацию с той, в которой мы находимся, и давайте признаем, что, преодолев невероятные препятствия, мы прошли немалый путь к лучшему будущему.

Кто мог бы забыть тяжелое материальное положение, в котором после нахлынувшей радости освобождения оказалась страна в ходе великих боев на нашей земле, что вели против ожесточенного врага армии союзники и французская армия, пришедшая из заморских территорий, а также соединения наших внутренних сил? Кто не вспомнил бы парализованные тогда порты, груды развалин, прерванные коммуникации, отсутствие правосудия, растерянную администрацию, разгромленную полицию? Но кто же будет отрицать, что за несколько месяцев без всякой гражданской войны и разрушительных потрясений порядок и свобода у нас вновь вступили в свои права? Я не хочу сказать, конечно, что сегодня у нас все прекрасно. Чтобы полностью оживить и обновить громадный государственный аппарат с учетом того состояния, в каком он достался нам, чтобы восстановить моральное и материальное положение израненной нации, нужны усилия, которые, я заявляю открыто, еще далеки от своего завершения, которые никакое мановение волшебной палочки никогда не могло, не может и не сможет исполнить в одно мгновение и которые мы сможем довести до конца только проявляя все, сверху донизу, еще больше воли, энтузиазма и самоотверженности. Но я прошу приглядеться, какими мы стали по сравнению с тем, какими мы были.

Поскольку мы находимся в Бетюне, то есть в основном центре производства и труда, где все хорошо знают, что для Франции сейчас все зависит от того, что она производит и дает населению, я приведу несколько цифр, хорошо показывающих результат наших усилий. Во-первых, конечно, уголь! В октябре 1944 был выдан на-гора миллион с половиной тонн; а за последние недели наши шахтеры в среднем подняли в два раза больше. Не приходится сомневаться, что в августе они выдадут три миллиона тонн угля. После освобождения добыча угля составляла 40 % от довоенной, теперь же 75 %. Я уверен, что скоро она возрастет до 100 % и более. Что касается электроэнергии, то в июле мы произвели 1 350 миллионов киловатт, то есть столько же, сколько в июле 1938. С октября мы утроили производство алюминия, а также чугуна и стали, в десять раз возросла добыча железной руды. Производство цемента у нас упало до 23 000 тонн в месяц, теперь оно выросло до 120 тонн. В то же время мы производили не более 40 000 тонн извести, а сейчас 125 000 тонн. Мы загружали в сентябре, октябре и ноябре в среднем до 162 000 вагонов в месяц. В июле мы загрузили 470 000 вагонов. Производство текстиля, каучука, химической продукции еще сталкивается с серьезными трудностями. Но ситуация в этих отраслях промышленности уже не имеет ничего общего с тем трагическим положением, каким оно было вчера. Конечно, мы еще не достигли и половины довоенного уровня производства, но я, по государственному долгу пристально следящий за показателями, могу сказать, что не проходит ни дня без определенных успехов по сравнению с предыдущим.

Действительно, если наша судьба зависит в первую очередь от нас самих, то условия, в которых нам будет возможно показать миру ценность наших концепций и интересов, имеют первостепенное значение. Ведь если наши внутренние условия нам еще не кажутся благополучными, то наше внешнее положение нас не устраивает совсем. Сколько французов, похороненных за две тысячи лет в родной земле, перевернулось в своих могилах, когда узнало, что судьба побежденной Германии была частично решена без согласия Франции? Мы далеки от того, чтобы рассыпаться в напрасных сетованиях. Мы отлично знаем, что с течением времени каждый может заставить себя услышать в соответствии со своей силой. Полагая, что, следуя порядку вещей в мире, эти правила игры, рожденной суровыми требованиями войны, постепенно смягчатся, и питая, впрочем, оправданное убеждение, что мы сможем подняться со временем на несколько делений по относительной шкале силы, не принося никому вреда, мы принимаем сегодня с холодным спокойствием вещи такими, какие они есть.

Такой трезвый взгляд на вещи помогает нам определить, чего же мы уже достигли по мере нашего возрождения. В прошлом году в это же время французское правительство не было даже признано. Тогда в международном плане все происходило так, как если бы Франция являла собой лишь великое воспоминание о прошлом и не имела будущего. Отметим просто, что сегодня Франция управляет и распоряжается немецкими землями вместе с тремя другими великими державами, что она прочно обосновалась на Рейне и Дунае, что она входит в состав Организации Объединенных Наций, что она согласилась принять участие в ближайшей Лондонской конференции, где ее министр по иностранным делам и его американский, русский, британский и китайский коллеги выработают мирные договоры с Германией и Италией. Отметим, что территории в четырех частях света, что мы взяли под свое крыло, остались, невзирая на все ветра и приливы, верны нашему делу. Индокитай, порабощенный Японией и еще отторгнутый от Французского Сообщества, вернется в него, мы в этом уверены, и будет тем более дорог, что он много выстрадал, и будет тем более свободен, что он это полностью заслужил. И, наконец, мы слышим все громче поднимающиеся голоса больших и малых народов, приветствующих с дружественными чувствами возрождение Франции.

Да, я это утверждаю! Франция, израненная, раздавленная, униженная, вновь идет вперед. Ибо в мире, каков он есть, где устрашающие взрывы атомных бомб внезапно показали, какие огромные силы можно вызвать на свет либо для разрушения, либо для блага людей, дорога вверх является единственно возможной для нации, которая хочет жить, сохраняя свой дух, свои права, свою свободу. И именно этого мы хотим.

Да, мы страдаем. И мне ли не знать, какие тяготы и лишения терпят сегодня у нас столько мужчин и женщин. Да, нас выводят из себя недостатки, нехватка всего, абсурдность, усложняющие нашу задачу. Да, мы знаем, что в стране, которой война обошлась в 5 000 миллиардов, то есть почти в половину ее национального богатства, где, сверх того, бурей событий были сметены ее государственные институты, никакое решение, идет ли речь о реформах, ценах, зарплатах, выборах или референдуме, не сможет удовлетворить всех так же, как и мельник из басни, идущий со своим сыном и ослом, не смог получить одобрения каждого встречного. Но мы продолжаем наш путь. Отложим на потом наши жалобы, горести и беды. Мы понимаем, что речь идет о том, чтобы жить, то есть идти вперед. Мы движемся и будем двигаться в постоянной борьбе, соблюдая единство нации и разумную дисциплину, а не — конечно, нет! — в склоках и внутренних раздорах. Мы движемся и будем двигаться, придерживаясь общей цели, которая велика, далека и трудно достижима, но которая единственная вознаградит нас за все, а не — конечно, нет! — останавливаясь, чтобы погрязнуть и разъединиться в ничтожных раздорах. Мы движемся и будем двигаться, строя понемногу новое и разумное общество, а не — конечно, нет! — возвращаясь к старому или бросаясь в авантюры.

Именно так мы вышли из пропасти и выиграли войну. Нет другого средства построить наше будущее, то есть лучшую, более справедливую и более достойную судьбу для каждого и добиться для нашей родины достойного ее места в первом ряду наций! За работу!

Письмо г-на Лео Т. Кроули, управляющего «ленд-лизом», Жану Монне

(Перевод)

Вашингтон, 18 августа 1945

Уважаемый господин Монне,

С учетом окончания военных действий, я имею честь довести до вашего сведения, в соответствии с указаниями президента, следующие решения:

а) Начиная с сегодняшнего дня, не будут приниматься никакие требования услуг или поставок во исполнение договоpa, подписанного с вашим правительством 28 февраля 1945 года согласно разделу 3 (с) Закона о «Ленд-лизе».

б) Продукция и услуги, включенные в список 1 в приложении к договору, с сегодняшнего дня не являются необходимыми для продолжения войны. Вследствие этого, вся продукция, не поставленная на сегодняшний день и находящаяся в стадии производства, на складах или готовящаяся к погрузке, может быть передана вашему правительству только против уплаты в соответствии с условиями, указанными в договоре. Все услуги, оказываемые вашему правительству с сегодняшнего дня и относящиеся к поставкам, предусмотренным договором, должны быть оплачены таким же образом в соответствии с условиями договора.

Решение по уже полученным требованиям, по которым еще не были размещены заказы, будут приняты после обсуждения с вами.

Представители Министерства по внешнеэкономическим связям хотели бы незамедлительно рассмотреть с вами пути защиты интересов наших правительств в части, касающейся уже осуществленных поставок по «Ленд-лизу» и тех, что находятся в состоянии отправки или на складах под контролем вашего правительства. Я предлагаю обсудить на этих переговорах общие принципы оплаты согласно соответствующим условиям.

Искренне ваш.

Резолюция, принятая 23 августа 1945 года общим собранием партии радикальных социалистов, социалистической и коммунистической партий в бюро всеобщей организации труда

Делегаты партии радикальных социалистов, социалистической партии, коммунистической партии и Лиги Прав Человека, собравшиеся 23 августа под покровительством бюро ВКТ, пришли к общему решению выразить протест против закона о выборах, который, извращая обычную процедуру пропорционального представительства, пытается умалить результаты будущего выступления левых сил, объединившихся под знаменем сопротивления. По этому поводу будет предпринято обращение к генералу де Голлю после его возвращения с настоятельной просьбой восстановить принцип пропорционального представительства.

Письмо Леона Жуо, генерального секретаря всеобщей конфедерации труда, к генералу де Голлю

Париж, 1 сентября 1945

Господин президент,

Я имею честь от имени Объединенного комитета Всеобщей Конфедерации Труда, партии радикальных социалистов, коммунистической партии, социалистической партии и Лиги Прав Человека просить вас об аудиенции для обсуждения порядка будущих выборов.

Делегация будет состоять из гг. Леона Жуо, Эмиля Кана, Мазэ, Даниеля Мейера, Ж. Дюкло.

Мы будем признательны, если вы сможете принять нашу делегацию в ближайшее время.

В надежде на ваше согласие, примите, господин президент временного правительства Французской Республики, уверения в моем высоком к вам уважении и наилучшие пожелания.

Письмо генерала де Голля Леону Жуо

Париж, 1 сентября 1945

Господин Генеральный секретарь,

Я получил ваше письмо от 1 сентября с просьбой встретиться с вами и гг. Эмилем Каном, Мазэ, Даниелем Мейером и Жаком Дюкло для обсуждения порядка проведения ближайших выборов.

Не могу скрыть от вас, что я был удивлен таким шагом со стороны Генерального секретаря ВКТ, являющейся по своей природе профессиональным объединением, созданным на основании и под защитой закона 1884 и не могущей в глазах правительства выступать в той же роли, что и представители политических партий, в частности, по вопросу обсуждения условий проведения выборов.

Если я заранее рад возможности беседовать с вами обо всем, что имеет отношение к профессиональным интересам, которые представляет ВКТ, то я не могу так же обсуждать вопрос политических выборов. Официальная беседа по этому поводу между вами и главой правительства не согласуется с характером Конфедерации, как он был определен законом, статья 3 которого гласит, что «профессиональные союзы имеют своей исключительной целью изучение и защиту интересов в экономической, промышленной, коммерческой и сельскохозяйственной областях».

Примите, господин Генеральный секретарь, уверения в моем высоком к вам уважении.

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 4 сентября 1945

Спустя два дня после того, как капитуляция Японии, менее чем через четыре месяца после капитуляции Германии, положила конец самому масштабному конфликту на земле, мы сегодня празднуем под сенью победы свободы годовщину Третьей Республики.

Третья Республика! Рожденная накануне поражения при Седане, призванная устранить его причины и исправить последствия, долгое время полезная Франции, удобная для ее детей, славная в служении стране, в конце концов падшая под ударами несправедливой судьбы во временном поражении 1940! Как это часто бывает, именно ее многие французы обвиняли вначале в своем несчастье. Такова общая и страшная ответственность политических режимов. Но страшная система унижения и гнета, сменившая ее под игом захватчика, понемногу стерла из памяти общества все несправедливые и излишние упреки. Я верю, что сегодня огромная масса французов имеет о Третьей Республике достаточно беспристрастное суждение.

При ее правлении, длившемся семьдесят лет, Франция поднялась после бедствий 1870–1871. Она создала новую и обширную империю, простершуюся на пять частей света, заключила мощные альянсы, выиграла Великую войну, вернула Эльзас и Лотарингию и в то же время смогла избежать любых крупных внутренних смут, развила образование, ввела справедливое социальное законодательство, обеспечила каждому достаточно широкую свободу мысли, вероисповедания, деятельности. Дело в том, что в Третьей Республике присутствовала прежде всего сама Республика, то есть мощные, общие и плодотворные принципы, именуемые: свобода, справедливость, суверенитет народа, без которых нет ни прочной силы, ни стабильности, ни света.

Но были также, ни к чему это отрицать, определенные пороки системы, которые, не будучи искорененными в самом начале, привели перед войной к своего рода параличу и внезапно оказались смертельными во время страшной опасности 1940. Все знают об этих пороках, и почти все признают их. Во-первых, не было равновесия между ветвями власти, что сказалось на нестабильности исполнительной власти, лишая ее во многом эффективности и авторитетности. В буквальном смысле слова мы оказались в постоянном состоянии политического кризиса. В течение двадцати одного года, что отделял окончание Великой войны от вторжения механизированных частей немцев, 20 разных людей побывали во главе правительства Франции. Эти 20 человек, некоторые из которых были выдающимися, не имея зачастую ни времени, ни средств, чтобы раскрыть все свои способности, создали 45 правительств, не считая изменений в составе правительств. И это в то время, когда нам приходилось жить в неустойчивом мире, при все возрастающей угрозе новой войны, когда все требовало от нас решительных экономических, социальных, демографических, колониальных и военных перемен. Перед лицом таких трудностей и в таких условиях как же страдало будущее государства от постоянной смены власти!

С другой стороны, Ассамблея, избранная на основе косвенных выборов, регулирующая роль которой относительно Палаты депутатов, избранной на основе прямых выборов, была совершенно необходима, обладала слишком широким правом бесконечно противиться решениям последней, что в итоге мешало проведению срочных реформ, в частности в социальной сфере.

Наконец, состояние неуверенности и зачастую беспомощности, в каком осуществлялась деятельность исполнительных и законодательных органов, создавало атмосферу политического волнения, соперничества партий, парламентских групп или личностей, в которой в итоге забывались основные интересы страны.

Когда разразилась война, сразу выявилось плачевное состояние режима и необходимость реформ. Но чудовищные события, в которых он пал, показали всем французам, что, если родина выживет в беде, нужно будет любой ценой создать другую политическую систему, чтобы оживить сам дух света, справедливости, эффективности, присущий понятию Республики.

Поэтому с 18 июня 1940, того дня, когда началось французское сопротивление, было объявлено, что, если враг должен быть изгнан силой оружия, если Франция останется верной своей чести и духу борьбы, если родина заранее скажет «нет» любым попыткам ущемить ее независимость и целостность, то среди поставленных целей будет возврат суверенитета народа, торжества принципов, на которых наши отцы некогда выработали права человека и гражданина, победа славного девиза: Свобода, Равенство, Братство; короче, триумф Республики. Но, в то же время было объявлено, что будущая Республика будет обновленной, да! это будет Четвертая Республика!

Итак! Вот мы стоим перед началом наших свершений. 21 октября после выборов в департаментские советы французский народ приступит ко всеобщим выборам. Первым во всей континентальной Европе он, как мы и обещали, возьмет слово и решит свою судьбу. Но на этот раз совершенно новым путем, называемым референдумом, он, выбирая на уровне департаментов своих представителей, прямо выскажет свою волю и решит, какими он хочет видеть свои собственные институты власти.

Ему будет задано два вопроса. Первый такой: «Хотите ли вы, чтобы Ассамблея, которую вы выбираете сегодня, была учредительной ассамблеей?» Ответив «Да», французский народ даст понять, что он хочет новую систему по сравнению с той, что была до войны. Второй вопрос следующий: «Если Ассамблея будет учредительной, согласны ли вы, чтобы работа органов государственной власти в период до ввода в действие новой конституции была организована в соответствии с данным проектом?» Ответив «Да», французский народ сообщит, что он желает, чтобы с самого начала его дела были организованы должным образом, а не зависели от постоянных кризисов, то есть от авантюр. Я полностью убежден, что подавляющее большинство французского народа ответит «Да» на оба вопроса.

В течение пяти лет, двух месяцев и семнадцати дней мы поднимаемся со дна пропасти. Несмотря на все наши несчастья, огромные трудности и жестокие ограничения, мы нашли возможности начать освобождение, а затем дойти до победы. День за днем мы возвращаем себе свободу. Жизнь понемногу восстанавливается. Наши шахты работают. Запускаются наши заводы. Открываются наши порты. Обрабатываются наши поля. Расчищаются развалины. Наши отсутствующие почти все вернулись. Мы возвратили себе нашу империю. Мы обосновались на Рейне. Мы вновь возвращаем себе наш статус в мире. С точки зрения обыденной жизни, у наших людей еще осталось много горестей, какие нужно оплакать, еще не залечены раны от всех разлук, еще нужно восстановить много очагов, вырастить детей, родить младенцев. С точки зрения нации, нам еще многое нужно восстановить, еще больше переделать, потребуется много трудов, умственных сил, инициативы, мужества, много реформ в сфере политики, экономики, социальной, административной, демографической, в масштабе империи, в области морали. С международной точки зрения, нам предстоит участвовать, поддерживая свой статус, в сложном урегулировании проблем мира, переустройства планеты, международного сотрудничества, без чего человечество придет к новым и страшным катастрофам.

Грандиозная задача, стоящая перед нами, уже обозначена. Конечно, чтобы преуспеть в ней, недостаточно создать институты власти, какими бы хорошими они ни казались в теории. Ведь великие дела вершатся доблестью людей, а не словами на бумаге. Но чиновники могут помогать или мешать труду рабочих. Французы! Француженки! Вы дадите начало IV Республике.

Да здравствует Республика!

Да здравствует Франция!

Рапорт на имя генерала де Голля от министра внутренних дел по вопросу состояния общественного мнения в различных регионах

Париж, 11 сентября 1945

Отношение политических партий к генералу де Голлю проясняется по мере приближения выборов.

Решения, принятые генералом по поводу выборов и референдума, комментировались общественными кругами только после выступлений политических партий. Это объясняется сложностью вопроса и недостаточной политической грамотностью основной массы избирателей.

Несмотря на усилия партий, враждебных правительству, общественное мнение в целом одобряет меры, принятые генералом де Голлем в конституционной сфере.

Также участились все более резкие критические нападки со стороны некоторых партий. Они хотят, и не скрывают этого, дискредитировать главу временного правительства, вменяя ему в вину экономическую разруху, в которой оказалась страна. Наконец, чтобы использовать в своих целях страдания, пережитые нацией за пять лет, они не колеблясь обвиняют его в отказе от использования программы Национального совета Сопротивления, в том, что он — «ставленник монополистов и реакции» и стремится к референдуму, чтобы быть избранным народом.

Такая оппозиция сильнее всего на севере страны.

Север.

…Отказ генерала де Голля принять делегацию под предводительством г-на Жуо, о чем было опубликовано в прессе одновременно с откликами профсоюзных лидеров, вызвал живую реакцию среди рабочих масс севера страны.

Во всем регионе экстремистские круги уже не сдерживаются в своих оскорбительных выпадах против главы временного правительства, которого они именуют «человеком монополий», «ставленником реакции». Они обвиняют его в том, что он является наемником капиталистов, и хотят видеть, как «его сметут во время выборов». Некоторые даже берут на вооружение аргументы, используемые коммунистической партией против генерала де Голля до возобновления отношений с Россией. «Торез нам говорил так в 1941: «Де Голль — агент международного капитализма».

Коммунисты также заявляют об «опасности плебисцита». Они используют ее как предлог для объединения всех республиканцев против «реакционного надувательства».

Позиция социалистов подвергается резкой критике со стороны коммунистов. Они упрекают их в том, что те не осмелились осудить главу временного правительства. «Трудно, — говорят они, — поддерживать твердую позицию ВКТ, когда некоторые придерживаются того же мнения, что и тот, кто считает ее второстепенной».

Тарн.

В Тарне заявления генерала де Голля укрепили доверие к нему и усилили его популярность.

Население Тарна получило благоприятное впечатление от недавней речи генерала де Голля…

Главу временного правительства до сих пор здесь много критиковали. Его считали частично ответственным за разруху, с которой борется французская экономика, за беспорядок и неэффективность органов власти. Особенно его упрекали, под воздействием хорошо организованной кампании в прессе, за желание быть избранным по плебисциту; это был основной аргумент его многочисленных противников.

Уточнения, с которыми он недавно выступил, кажется, восстановили доверие к нему; отныне идея референдума допускается без возражений.

Лангедок.

Население Лангедока хорошо приняло речь, с которой глава временного правительства выступил 4 сентября. Но экстремистские круги упрекают его в желании оказать давление на общественное мнение.

В департаментах Эро и Гар речь, произнесенная генералом де Голлем 4 сентября, дала общественности необходимые пояснения по обоим вопросам референдума. Отныне, как нам кажется, можно быть уверенным в том, что большинство избирателей ответит, как ожидает глава правительства, «да» на оба вопроса.

В связи с этим правые экстремистские круги и ВКТ расценивают это заявление как «запрещенную предвыборную пропаганду» и утверждают, что глава правительства не должен себе позволять такие действия в целях влияния на страну в свою пользу.

Приморская Шаранта.

…По случаю народного праздника, организованного недавно в Ла-Рошели, г-н Роже Гароди, член Центрального комитета коммунистической партии, взяв слово перед 1 500 слушателей, выразил волю партии «безжалостно устранять тех, кто предал Францию». Затем, вспомнив речи, в которых глава временного правительства обещал задействовать программу Национального комитета Сопротивления, он заявил: «Он поддался пагубному влиянию и предпочел доверие банков и трестов доверию народа».

По поводу выборов оратор сообщил об опасности «плебисцита» и утверждал, что, если бы в 1936 существовал нынешний порядок голосования, то мы имели бы реакционное правительство вместо правительства Народного фронта. В заключение он призвал всех присутствующих республиканцев создать блок на выборах «против фашизма, за проведение в жизнь программы НСС и за победу демократии».

Верхняя Марна.

…В ходе собрания секции Народного фронта в Шомоне, г-н Лабар, председатель Народного фронта, обрушился с ожесточенной критикой на генерала де Голля и его правительство, «решившие не осуществлять программу НСС».

Он предложил проголосовать за вынесение резолюции порицания временному правительству и интерпретировал всеобщее молчание как знак согласия. В конце заседания г-н Лабар возобновил свою попытку и потребовал просто-напросто убрать портрет генерала де Голля. Но он натолкнулся на протесты присутствующих, которые назвали такие методы мелочными.

Мозель.

…Мэр города Клуанж, желая подчеркнуть свое отрицательное отношение к правительству, дал 31 августа письменный приказ вынести из мэрии портрет генерала де Голля, а также убрать Лотарингские кресты со знамен.

Коммюнике президиума совета министров по поводу порядка голосования

Париж, 12 сентября 1945

Временное правительство Республики призывает французский народ избрать своих представителей 21 октября. Будучи обязанным определить порядок данного опроса, оно рассмотрело избирательную систему, практиковавшуюся непрерывно при Третьей Республике с 1889 года — кроме легислатур с 1920 по 1924 и с 1924 по 1928, — представляющую собой одномандатную избирательную систему с голосованием в два тура.

Не отрицая некоторые преимущества данного порядка голосования, в частности, тот факт, что, максимально приближая каждого избранного к своим избирателям, он вводит в процедуру голосования фактор выбора и ответственности лиц, что придает ему значимость, правительство не сочло целесообразным придерживаться его. Действительно, одномандатная система предполагает значительные расхождения между округами по числу избирателей. Так, избирательный округ Бриансон, насчитывающий только 7138 избирателей, округ Флорак — только 7343 избирателя, один из избирательных округов VI округа Парижа — только 7731, избирали одного депутата, тогда как 37180 избирателей в Нуази-ле-Сек, 35 199 в Понтуаз и 33840 в Дюнкерке также избирали только одного депутата.

С другой стороны, стало ясно, что при избрании Ассамблеи, которая по предусматриваемому референдуму может стать учредительной, следовало дать возможность избирательному корпусу в самой широкой мере ознакомиться с идеями и программами кандидатов. Поэтому правительство решило принять многомандатную мажоритарную избирательную систему, применив пропорциональное представительство.

Кроме того, правительство сочло целесообразным считать за избирательный округ те департаменты, в которых в силу традиции и организационной структуры сконцентрировалась политическая и административная жизнь. Из этого вытекала необходимость для каждого департамента иметь представительский минимум, то есть не менее двух избранников, при этом самый малый список включал бы, естественно, два имени. Свыше этого минимума число избранников зависит исключительно от количества французского населения в каждом департаменте по состоянию на дату последней переписи. Однако для того, чтобы избиратели могли как можно лучше узнать своих кандидатов лично, самые населенные департаменты были разбиты на округа таким образом, чтобы в каждом списке было ограниченное число имен.

Таким образом и с учетом поправок, дающих возможность семи самым густонаселенным департаментам иметь дополнительных кандидатов, из 522 депутатов, которых должны избрать в метрополии, 485 будут выдвигаться от французских граждан от 60 000 до 89 000 человек на каждого кандидата. С точки зрения чистой арифметики, это самое справедливое пропорциональное представительство, какое когда бы то ни было применялось во Франции. Среди других крупных демократических стран ни одна, с этой точки зрения, не может представить подобной системы.

Действительно, применение системы пропорционального представительства, называемой «голосованием по списку», позволило бы значительно уменьшить, хотя и не устранить совсем, различия по числу жителей, необходимому в различных частях Франции для избрания одного представителя. Но правительство посчитало, что использование системы пропорционального представительства с числом голосов избирателей, необходимых для избрания кандидата по стране и определяемых в зависимости от числа голосов по всей Франции, при отнесении оставшихся голосов на так называемый национальный уровень, имело бы, с другой стороны, неоднозначные последствия.

Следует заметить, что эта система поставила бы в невыгодное положение пострадавшие районы, которые в связи с потерями не имеют в настоящее время такого числа избирателей, какое было до войны. Такое принижение статуса из-за перенесенных бедствий, отражающееся на их представительстве, было бы крайне несправедливо. С другой стороны, перенос всей суммы оставшихся голосов со всех избирательных округов в пользу тех или иных кандидатов, избранных во всех точках Франции, привел бы к тому, что значительное число депутатов было бы избрано частично за счет голосов, отданных в действительности не им, а другим лицам, и переданным им со стороны.

Кого на самом деле представляли бы такие депутаты? Нужны ли в Ассамблее два сорта депутатов: одни действительно избранные от округов и округами, другие обязанные своим избранием безликой арифметике, вряд ли удовлетворяющей избирателей? Система, одобренная правительством, позволяя манипулировать пропорциональным представительством и распределением остатков голосов внутри самого департамента, наоборот, дает возможность сделать так, что голоса, отданные за определенный список кандидатов, известных по именам, затем не переносятся авторитарным путем в пользу того или иного избранника.

Наконец, правительство сочло необходимым уменьшить число депутатов по сравнению с периодом до 1940. Вместо 598 в метрополии будет избрано 522 представителя. Такая мера позволит избежать того, чтобы будущая Ассамблея была слишком многочисленной, сохраняя при этом место для 64 депутатов от заморских территорий Франции, не считая депутатов от Индокитая. Что касается заморских территорий, то Алжир изберет своих депутатов в соответствии с нормами, принятыми в метрополии. То же относится к французским гражданам, проживающим в Тунисе и Марокко. Среди прочих территорий те, что уже направляли своих представителей в Ассамблеи сохранят, по материальным соображениям, прежний порядок голосования. Для тех, что еще не были представлены в Ассамблее в связи с разным уровнем развития своих стран, будет применен особый порядок голосования.

В целом, из всех возможных избирательных систем, из которых, можно быть уверенным, ни одна на сегодняшний день не получит всеобщего одобрения, правительство, по зрелом размышлении, остановилось на той, что одновременно обеспечивает наибольшую справедливость, гарантирует избирателям наилучшие условия для выбора избранников по ознакомлении с их планами и их личностями и дает возможность провести голосование в рациональных и традиционных рамках департаментов.

Стоит подчеркнуть, что из всех стран континентальной Европы, принявших участие в войне, Франция будет первой, кто проведет всеобщие выборы. Данная национальная консультация, проводимая в соответствии с постановлением от 21 апреля 1944, должна была состояться в течение года после полного освобождения страны. В действительности она проходит через пять месяцев и тринадцать дней после этой даты. В то же время референдум должен позволить нации решить, будет ли выбираемая Ассамблея учредительной или нет, и определить характер деятельности властей до возможного ввода в действие новой конституции. До этого состоятся в положенные сроки выборы в муниципальные и кантональные органы власти.

Итак, мы имеем беспрецедентный случай в истории всех государств Земли: все территории, относящиеся к Франции в пяти частях света, будут участвовать в выборах в метрополии и выдвигать своих представителей вместе с ней.

Таким образом, временное правительство Республики, в соответствии со своими обязательствами, ведет страну стремительными темпами через все этапы демократического пути. Как обязывает его долг, оно берет проведение этих этапов под свою ответственность и не руководствуется при этом иными интересами, кроме интересов страны и Республики. Оно выполнит свою задачу в тот самый день, когда соберется высший орган национального представительства.

Постановление об организации службы социального обеспечения от 4 октября 1945

Временное правительство Французской Республики,

Постановляет:

Статья Первая. — Учреждается Служба социального обеспечения, предназначенная дать гарантии трудящимся и их семьям на все случаи частичной или полной потери трудоспособности и покрыть их расходы по уходу за детьми и на содержание семьи.

Служба социального обеспечения с настоящего момента осуществляет выдачу пособий, предусмотренных законодательством, в части социального страхования, пособий ветеранам труда — бывшим служащим, при несчастных случаях на производстве и профессиональных заболеваниях, а также семейных пособий и пособий лицам, для которых зарплата является единственным источником существования, категориям трудящихся, защищенным каждым из данных законов, в рамках предписаний, установленных в них, и с соблюдением положений данного постановления…

Ст. 2. — Техническая и финансовая организация Социального обеспечения включает:

— первичные кассы социального обеспечения;

— региональные кассы социального обеспечения;

— Национальную кассу социального обеспечения;

— специальные органы в некоторых областях деятельности или на предприятиях; на временной основе, на период становления деятельности других служб, предусмотренных настоящим постановлением, органы по управлению распределением семейных пособий и пособий лицам, для которых зарплата является единственным источником существования.

Ст. 3. — (…)

Ст. 4. — (…) К первичной кассе прикрепляются все трудящиеся, подпадающие под действие законодательства о социальном обеспечении и место работы которых находится в административном округе кассы…

Ст. 5. — Первичная касса социального обеспечения управляется административным советом, включающим:

— на две трети из представителей трудящихся, получающих пособия в данной кассе, назначаемых наиболее представительными профсоюзными организациями, и среди которых имеются один или два представителя работников самой кассы, по меньшей мере треть которых должны быть отцами или матерями семейств;

— на одну треть из представителей нанимателей, назначаемых наиболее представительными организациями, из представителей объединений семей, созданных согласно постановлению от 3 марта 1945, и лиц, известных своими трудами по социальному страхованию и несчастным случаям на производстве или же содействием применению данных законов.

Кроме того, административный совет назначает из списков представителей, подаваемых заинтересованными профессиональными организациями и содержащих вдвое больше кандидатур, двух специалистов-практиков в качестве заместителей с правом решающего голоса…

Ст. с 6 по 10. — (…)

Ст. 11. — Региональная касса социального обеспечения управляется административным советом из двадцати шести членов, а именно:

— четырнадцати членов, назначаемых административными советами первичных касс из представителей трудящихся;

— восьми членов, назначаемых теми же административными советами из представителей нанимателей и объединений семей, созданных согласно постановлению от 3 марта 1945, и из лиц, известных своими трудами или заслугами в области социального обеспечения;

— двух представителей персонала кассы, назначаемых наиболее представительными профсоюзными организациями;

— двух специалистов-практиков, выбранных советом по списку, включающему вдвое больше кандидатур, представленному их профессиональными организациями.

Учреждаются при административном совете и по отраслям или группам отраслей деятельности технические комитеты, состоящие из равного числа представителей профессиональных организаций трудящихся и нанимателей, в обязанности которых входит содействие управлению в области риска несчастных случаев на производстве и профессиональных заболеваний.

Ст. 12, 13, 14. — (…)

Ст. 15. — Национальная касса социального обеспечения управляется административным советом, включающим:

— председателя секции в Государственном совете или государственного советника, назначаемого вице-председателем Государственного совета, председателем;

— двух представителей министра труда и социального обеспечения;

— двух представителей министра здравоохранения, один из которых занимает пост секретаря по вопросам семьи и населения;

— одного представителя министра национальной экономики;

— одного представителя министра финансов;

— Генерального директора депозитно-сохранной кассы или его представителя;

— трех членов, избранных верховным советом Социального обеспечения, двое из которых трудящиеся;

— двух членов, избранных верховной комиссией по семейным пособиям, один из которых трудящийся;

— пятнадцати представителей, избранных региональными кассами социального обеспечения, из которых десять трудящихся, а пять выбраны из представителей нанимателей и объединений семей, созданных согласно постановлению'от 3 марта 1945, и из лиц, известных своими трудами или заслугами в области социального обеспечения;

— шести представителей, избранных кассами по выплате семейных пособий, из которых трое работников наемного труда, один независимый работник и два нанимателя.

По истечении срока указанного периода, определенного в нижеприведенной статье 2, число представителей, избранных региональными кассами, будет увеличено до двадцати одного, из которых четырнадцать трудящихся.

Кроме того, учреждается при административном совете руководящий комитет для каждого фонда, находящегося под управлением Национальной кассы и имеющего целевое назначение, в частности, для фонда по предупреждению несчастных случаев на производстве и профессиональных заболеваний, а также для медико-социального фонда.

Ст. 17, 18. — (…)

Ст. 19. — Управление семейными пособиями обеспечивается на период, указанный в нижеприведенной статье 2, кассами по выплатам семейных пособий, принадлежность которых к административным округам и месторасположение определяются постановлением министра труда и социального обеспечения с учетом территориальных округов первичных касс социального обеспечения.

Ст. 20. — Прикрепляются к кассе по выплате семейных пособий те трудящиеся, предприятие которых находится в том же округе, а также независимые работники, осуществляющие в нем свою деятельность.

Ст. 21. — (…)

Ст. 22. — Касса по выплате семейных пособий управляется административным советом, состоящим:

— наполовину — из представителей работников наемного труда;

— на одну шестую — из представителей независимых работников;

— на две шестых — из представителей нанимателей.

Администраторы выбираются из лиц, получающих пособия в кассе. Они назначаются, в каждой из трех вышеупомянутых категорий, наиболее представительными организациями. Однако в каждой категории одна треть членов должна быть назначена из числа представителей объединений семей, созданных согласно постановлению от 3 марта 1945.

Помимо этого, совет включает двух представителей персонала кассы, назначаемых наиболее представительными профсоюзными организациями. В него могут также входить три лица, известных своими трудами по демографическим вопросам или деятельностью в пользу развития семьи.

Ст. с 23 по 28.-(…)

Ст. 29. — Верховная комиссия по семейным пособиям… состоит из:

— на одну четверть из представителей касс, среди которых две трети составляют трудящиеся, включая представителей персонала касс;

— на одну четверть из представителей Национального союза объединений семей, созданных согласно постановлению от 3 марта 1945;

— на одну четверть из представителей профессиональных организаций нанимателей, работников наемного труда, независимых работников;

— на одну четверть из представителей заинтересованных органов государственной администрации, представителей персонала служб и лиц, к которым будет решено обратиться в силу их особой компетентности…

Cm. с 30 no 88. — (…)

Париж, 4 октября 1945

Ш. де Голль

От временного правительства Французской Республики:

Министр труда и социального обеспечения Александр Пароди.

Министр здравоохранения Франсуа Бийу.

Министр финансов и национальной экономики Репе Плевен.

Постановление о подготовке, наборе и статусе некоторых категорий государственных служащих, учреждении управления государственной администрации, постоянном совете гражданской администрации и создании национальной школы администрации

(…)

ПОЛОЖЕНИЕ I

Институты политических исследований

Статья Первая. — Декретом правительства будут созданы после консультаций с Государственным советом институты, имеющие статус университета, именуемые «Институты политических исследований», целью которых является дополнить обучение общественным, административным и экономическим дисциплинам, преподаваемым на юридических и филологических факультетах.

Эти институты могут получить в том же установленном порядке статус государственного учреждения.

Ст. 2. — При директоре каждого института будет учрежден Совет во главе с ректором, назначаемый министром народного образования.

ПОЛОЖЕНИЕ II

О Национальной школе администрации

Ст. 5. — Создается Национальная школа администрации, в обязанности которой входит подготовка государственных служащих для работы в Государственном совете, Счетной палате, на дипломатических постах или должностях в префектурах, Главной финансовой инспекции, в органах гражданской администрации, а также в некоторых других органах или службах, которые будут определены декретом после согласования с Государственным советом и подписания его соответствующим министром и министром финансов.

Ст. 6. — Национальная школа администрации является государственным учреждением. Она относится к ведению главы временного правительства Французской Республики как Председателя Совета министров.

Она управляется директором при содействии административного совета. Совет возглавляется вице-президентом Государственного совета, в него входят на паритетных началах ректоры академий или профессора университетов, члены администрации и лица, не состоящие на государственной службе. Кроме того, в совет входит с правом решающего голоса директор государственной администрации.

Директор Национальной школы администрации и члены административного совета назначаются декретом Совета министров.

ПОЛОЖЕНИЕ III

Центр высшего административного образования

Ст. 10. — Учреждается Центр высшего административного образования.

Он организует изучение проблем заморских территорий Франции.

Он дополняет подготовку специалистов по управлению и надзору за промышленными и торговыми национализированными или контролируемыми государством предприятиями.

Ст. 11. — В Центр высшего административного образования принимаются государственные служащие из метрополии или заморских территорий, офицеры французской армии, а также, в исключительных случаях, любой гражданин Франции или иностранного государства.

ПОЛОЖЕНИЕ IV

О статусе некоторых государственных служащих

Ст. 12. — Государственные служащие, принадлежащие органам и службам, к которым готовит Национальная школа администрации, подпадают под общие положения статуса государственных служащих. С соблюдением положений, применимых к Государственному совету и Счетной палате, они в части дисциплины и увольнения подпадают под одинаковые нормы. Эти нормы будут определены регламентом государственной администрации.

Ст. 13. — Государственные служащие, закончившие Национальную школу администрации и состоящие на службе либо в центральных органах администрации, либо в некоторых местных ее органах, определенных регламентом государственной администрации, образуют корпус гражданской администрации.

Данный корпус насчитывает пять разрядов. Переход из одного в другой не зависит от выполняемых функций и осуществляется исключительно по выбору.

Ст. 14. — Создается корпус секретарей, в задачу которых входит обеспечение исполнительных и некоторых специальных функций.

Данный корпус набирается на конкурсной основе.

Секретари администрации подпадают под общие положения статуса государственных служащих. Они все подчиняются одинаковым правилам в части, относящейся к набору, продвижению по службе, дисциплине и увольнению. Эти правила будут определены регламентом государственной администрации.

ПОЛОЖЕНИЕ V

О Дирекции государственной администрации и Постоянном совете гражданской администрации

Ст. 15. — Учреждается при Канцелярии правительства Дирекция государственной администрации, в обязанности которой входит:

1. Выработка согласованной политики в области государственной службы;

2. Разработка или передача для разработки комплексной документации и статистики в области государственной службы;

3. Изучение любых предложений в целях:

а) совершенствования организации государственных служб;

б) координации уставных положений различных разрядов государственных служащих и прочих государственных образований;

в) выработки принципов вознаграждения и фонда страхования на случай смерти данных лиц.

Ст. 16. — Учреждается при Канцелярии правительства Постоянный совет по гражданской администрации.

Постоянный совет возглавляется председателем секции Государственного совета и включает в себя:

1. Шесть государственных служащих, трое из которых выбираются по списку из шести имен, составленному федерациями профсоюзов государственных служащих;

2. Два лица, не являющиеся государственными служащими и не относящиеся к публичным службам.

Председатель и члены совета назначаются декретом Совета министров.

Члены совета назначаются сроком на шесть лет. Состав совета обновляется наполовину каждые три года.

Постоянный совет дает консультации по всем вопросам, касающимся набора, статуса и организации публичных служб.

Париж, 9 октября 1945

Ш. де Голль.

От временного правительства Французской Республики:

Государственный министр Жюль Жанненэ.

Министр юстиции Пьер-Анри Тетжен.

Министр общественных работ, и.о. министра иностранных дел Рене Мейер.

Министр внутренних дел Адриеп Тиксье.

Министр авиации Шарль Тийон.

Министр морского флота Луи Жакино.

Министр промышленного производства Робер Лакост.

Министр финансов и национальной экономики Рене Плевен.

Министр сельского хозяйства Танги-Прижан.

Министр снабжения Кристиан Пино.

Министр реконструкции и градостроительства Рауль Дотри.

Министр народного образования Рене Капитан.

Министр труда и социального обеспечения Александр Пароди.

Министр почты, телеграфа и телефона Эжен Тома.

Министр здравоохранения Франсуа Бийу.

Министр по делам колоний П. Жакоби.

Министр информации Жак Сустель.

Министр по делам военнопленных, депортированных и беженцев Анри Френэ.

Постановление об учреждении Бюро нефтяной промышленности от 12 октября 1945

Временное правительство Французской Республики,

(…)

Постановляет:

Статья Первая. — Учреждается при аппарате министра промышленного производства государственное учреждение, именуемое Бюро нефтяной промышленности, являющееся субъектом гражданского права и обладающее финансовой самостоятельностью, на которое возлагается обязанность разработки государственной программы изысканий природной нефти и обеспечения осуществления данной программы в исключительных интересах нации.

Ст. 2. — Бюро передает на утверждение министра промышленного производства, министра национальной экономики и министра финансов свои предложения по осуществлению изысканий во французской метрополии, в Алжире, в протекторатах, на подмандатных территориях и во французских колониях…

Ст. 3. — Изыскания проводятся государственными, частными или смешанными организациями, создание которых Бюро инициирует в случае необходимости…

Ст. 4. —…Бюро определяет направление деятельности данных организаций, работающих по изысканию нефти, в частности в том, что касается наилучшего использования специалистов и бурового оборудования.

Оно контролирует использование средств, предоставленных в распоряжение данных организаций…

Ст. 5, 6, 7. — (…)

Париж 12 октября 1945

Ш. де Голль.

От временного правительства Французской Республики:

Министр промышленного производства Робер Лакост.

Министр общественных работ и транспорта, и.о. министра иностранных дел Рене Мейер.

Министр внутренних дел А. Тиксье.

Министр финансов и национальной экономики Р. Плевен.

Министр по делам колоний П. Жакоби.

Письмо генерала де Голля Пьеру-Анри Тетжену, министру юстиции

Париж, 12 октября 1945

Уважаемый господин министр,

Необходимо уладить дело Лаваля. Он не обратился с прошением о помиловании. Следовательно, надлежит определить следующее: стоит ли вновь начинать процесс или нет? Если да, то правительство должно составить соответствующий документ. Если нет, правосудие будет следовать своим путем.

Временно исполняющий ваши обязанности г-н Пароди отказался дать свое заключение по этому вопросу в связи с тем, что он им не занимался; необходимо, чтобы вы мне дали свое заключение незамедлительно. Я жду его.

Сердечно ваш, Ш. де Голль

Письмо Пьера-Анри Тетжена генералу де Голлю

Париж, 13 октября 1945

Мой генерал,

Получив ваше сообщение и ваше письмо, я пожалел о том, покинул Париж на сорок восемь часов. Как я понял, вы не собирались выносить решение по делу Лаваля ранее следующего понедельника, поэтому я дал моим службам приказ подготовить досье, рассчитывая представить его вам в понедельник утром.

Я полагаю, по совести, следующее:

1. инциденты, имевшие место в ходе слушаний по делу Лаваля, хотя и достойны сожаления, были обдуманно спровоцированы обвиняемым, который, зная, что он заслужил, пытался всеми средствами отсрочить вынесение приговора;

2. процедура слушаний, продолжавшихся в отсутствие подсудимого, не явившегося на заседания, соответствует нормам закона;

3. вынесенный приговор совершенно справедлив;

4. следовательно, данный приговор должен быть приведен в исполнение.

Действительно, международное общественное мнение, чувствительное к внешней стороне вещей, не преминуло указать на ошибки, допущенные некоторыми присяжными, и будет критиковать исполнение приговора.

С моей стороны, я не думаю, что эти замечания могут сами по себе повлиять на отказ от исполнения судебного постановления, вступившего в законную силу.

Если вы, тем не менее, полагаете, мой генерал, что будет предпочтительнее полностью осветить вину Лаваля, нежели применить к нему заслуженное наказание, то следует действовать в следующем порядке:

1. декрет об амнистии с упоминанием вынесенного приговора и сохранением в силе предъявленного обвинения;

2. принятие решения о прекращении судебного преследования Лаваля на очередном заседании Высшего суда.

В понедельник утром я буду у вас в кабинете, чтобы узнать о вашем решении, в любом случае, как мне кажется, исполнение приговора может быть отложено до вторника.

Примите, мой генерал, уверения в моем преданном к вам уважении.

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 17 октября 1945

На пути, по которому поднимается Франция со дна пропасти и до вершины, всенародный опрос, который состоится в следующее воскресенье, будет являться вехой основного этапа.

Все французы, все француженки должны это осознать. Все должны, пользуясь этой возможностью, высказать свои пожелания относительно выбора своих представителей и ответов на два заданных им вопроса. Все должны проголосовать.

Я сказал, что с того момента, как наш народ выразит свою волю голосованием, для него начнется новый этап. Ему предшествовали два других этапа. Первый был этапом борьбы, ведшейся в жестоких условиях, в которые нас ввергло поражение 1940; он закончился победой. Второй заключался в восстановлении внутренней жизни страны и ее международного положения, несмотря на те тяжелые раны, которые мы получили. Мы крепко стоим на ногах. Мы можем идти.

О, это правда, что пять лет назад наша плохо подготовленная армия была разбита вдребезги под натиском механизированных немецких частей, что враг оккупировал нашу страну в течение более четырех лет, что ей пришлось платить огромные контрибуции, что он выкачал из нее большую часть ее оборудования, поголовья скота, полностью опустошил ее запасы, что он держал в плену 2 миллиона молодых французов, что недостойные правители, капитулировав, разорвали наши альянсы, установили свою диктатуру, открыто встали на сторону захватчика, сотрудничали с ним, попытались заставить весь государственный аппарат служить против национальных интересов. В таких условиях восстановление страны в ходе войны казалось сомнительным и осуществлялось нелегко. Чтобы вновь собрать и повести в бой армию, флот, авиацию, вдохновить Сопротивление, организовать его, дать ему оружие, собрать воедино и управлять империей, заставить другие страны уважать права Франции, не теряя независимости ни перед одним из союзников, — все это пришлось начинать на пустом месте, то есть не имея ни власти, ни людей, ни денег, ни договоров, и не буду спорить, что на это потребовалось определенное время и не все шло гладко. Однако мы добились следующего: наши знамена всегда развевались над полями сражений, нация объединилась под сенью славы, которую снискала Франция, внеся довольно значительный военный, политический, моральный вклад в освобождение страны и Европы, чтобы встать в ряды победителей и спасти таким образом свое будущее.

Но по мере того, как наш народ обретал свободу, мы могли считать свои раны. Год назад мы находились в действительно жалком состоянии в том, что касается угля, электричества, импорта, снабжения, с нашими наполовину пустыми шахтами, нашими разрушенными вокзалами, нашими взорванными мостами, нашими портами в руинах, нашими пустыми магазинами, нашими полями и лесами, усеянными миллионами немецких мин. Нужно было начинать тяжелую и очень сложную работу по восстановлению порядка, нормальной жизни, производства, срочному пересмотру цен и зарплат. Мы должны были сделать это при разрушенной и дезориентированной в перенесенных потрясениях административной системе, захлестнутой множеством проблем, возложенных на нее, и с правительством, набранным из разных людей, члены которого принадлежали к различным общественным течениям.

Я никоим образом не хочу утверждать, что все, что было создано, было организовано наилучшим образом. Лучше чем кто бы то ни было я знаю, какие недостатки существуют и какие препятствия еще предстоит преодолеть. Я хорошо знаю, что нужно будет поправить, что нам позволит выполнить восстановление нормального производства в части улучшения условий существования некоторых категорий населения и условий труда на предприятиях, будь они промышленными, сельскохозяйственными или торговыми. Но это уже реальный факт, что экономическая жизнь страны восстанавливается, улучшается снабжение продовольствием, прибывают корабли, налаживаются внешнеэкономические связи, понемногу спадает напряженность.

Я хочу воздать должное всей нации, которая вынесла трудности этого переходного периода, сменившего времена тяжелейших бед, с исключительным терпением и беспримерной выдержкой. Я заявляю, что огромное большинство сотрудников государственных и публичных служб проявили в своей работе высокую сознательность, самоотверженность и эффективность. Я благодарю министров, которые, я свидетельствую об этом, рядом со мной все доблестно и не покладая рук трудились во имя успеха нашего общего дела на тяжелом поприще, которым является работа правительства.

Я хорошо знаю, что те или иные наши противники пытаются убедить всех нас в том, что дела страны плохи. Но они бьют тревогу именно тогда, когда израненная Франция находится на пути к полному выздоровлению.

Некоторые, например, говорят о крахе, угрожающем нашей экономике, но каждый прожитый день приносит нам все новые признаки ее начавшегося возрождения. Другие рисуют нам страшную изоляцию, в которой мы окажемся среди других народов, и опасность быть лишенными плодов победы, которой мы можем подвергнуться, но в то же время мы укрепились на Рейне и за столом дипломатических переговоров мы занимаем место великой державы. Одни рассыпаются в горьких упреках по поводу политики, которая приведет нас к потере империи, но мы как раз вернули ее себе. Другие, наконец, считают себя обязанными бросаться спасать Республику, но именно в тот момент, когда, предоставив слово народу, мы окончательно поднимаем ее из руин.

Таков третий этап — этап обновления Франции. Это обновление должно, естественно, начаться сверху, то есть с наших государственных институтов. Они будут созданы на основе выборов в это воскресенье и ответов, которые вы дадите на два вопроса референдума. Поэтому так важны выборы и ответы. Но как бы мы ни беспокоились о настоящем и будущем, как бы мы ни сожалели о том, что многое могло бы сегодня идти лучше, уверяю вас, вы можете голосовать в полной безопасности. Ведь после неслыханных бедствий, в которых мы чуть было не потеряли все, и менее чем через шесть месяцев после того, как бомбы перестали рваться над Европой, мы находимся на правильном пути.

Французы, француженки, в тот момент, когда вы пойдете голосовать, я буду готов сам вместе со всем правительством, как я это всегда обещал, передать в руки национального представительства те исключительные полномочия, которые я несу с 18 июня 1940 года во имя Республики, во благо государства и на службе родине. Еще раз я считаю своим долгом сказать каждому из вас, что я понимаю под национальными интересами, которым я не переставал служить.

Вы выберете своих представителей согласно со своими представлениями, которые будут, конечно, очень разными, в силу самого характера нашей страны, являющего, идет ли речь о географии, экономике или политике, мое горячее желание, чтобы вы выбрали честных людей, преданных прежде всего служению своей родине, потому что сейчас нужно восстанавливать, а восстановление невозможно в атмосфере озлобленности, агрессивности и борьбы.

Что касается референдума, исключительно важного для будущего нашей государственности, то я желаю от всей души, чтобы вы ответили «да» на первый и «да» на второй вопрос. С одной стороны, по моему мнению, совершенно необходимо, чтобы вы высказали свою волю создать новую Республику, что невозможно, если мы вернемся вновь к режиму, слабость которого стала очевидной во время поражения страны, и возможность чего не исключает принятие системы двух ассамблей. Ваше первое «да» решит это. С другой стороны, по-моему, совершенно необходимо, во избежание произвола и авантюр, чтобы была урегулирована деятельность двух ветвей власти — Ассамблеи и правительства, — пока не вступит в силу конституция, которая должна быть разработана в короткие сроки и передана на утверждение народа. Ваше второе «да» обеспечит эти условия.

Здание возводится камень за камнем. Рабочие, которые его строят, не всегда представляют, каким красивым оно будет потом. Но когда они его заканчивают, они любуются им и не жалеют о затраченном труде. Перед лицом мира, который смотрит на нас, давайте продолжать возрождать Францию!

Уход

Речь генерала де Голля у триумфальной арки на площади «Этуаль» 11 ноября 1945[133]

Они отдали жизнь за Францию и торжествуют вместе с Францией. Они погибли на полях сражений, где на виду у всех или вдали от людских глаз решалась наша судьба. Они вернулись сегодня к нам, пройдя дорогами наших несчастий и наших побед!

Сегодня они, символически представляя собой всех, кто избрал тот же путь славы и жертвенности, пришли к тому, чье имя известно только Богу и чьи останки, покоящиеся под пламенем вечного огня, принадлежат одному из наших лучших сынов, погибших в первых боях этой тридцатилетней войны; они пришли сюда под почетным эскортом теней всех тех, кто на протяжении двух тысячелетий жертвовал собой, чтобы сохранить землю и душу Родины. Теперь они собрались вместе!

Их молчаливое присутствие наполняет наши глаза слезами, а наши сердца гордостью. И мы, оставшиеся в живых сыны и дочери Франции, должны усвоить их заветы.

Мы должны понять сколь шатко спасение, если ради него История требует принесения стольких жертв, преодоления стольких опасностей. Мы должны понять, что высшим законом является благоденствие Родины, что в том положении, в какое она поставлена сегодняшними суровыми временами и жестоким миром, высшим долгом является беззаветное служение Франции.

Мы должны объединиться как братья, чтобы вылечить раненую Францию. Как братья! — то есть, забыв о пустых спорах, идти вперед, в едином строю, с одной песней на устах!

Пока погибшие воины отдыхают перед тем, как подняться на холм Мон-Валерьен, откуда они будут вечно любоваться Парижем; пока во всех уголках нашей территории, как в метрополии, так и за морями, французы и француженки склоняют головы под флагом своей страны, отдавая дань славе и памяти павших героев, обратим взор великого народа, в груди которого бьется единое сердце, в будущее!

Да здравствует Франция!

Заявление генерала де Голля, 13 ноября 1945

Значение сегодняшнего избрания Национальным Учредительным собранием Председателя временного правительства Республики трудно переоценить.

Прежде всего это акт законного признания усилий, которые Франция приложила в борьбе с агрессором и которые принесли ей победу. Это, вместе с тем, выражение чувств и воли французского народа, желающего продолжить на основе национального согласия дело восстановления и обновления своей Родины.

Вряд ли есть необходимость говорить о той великой чести, которая оказана мне этим избранием как гражданину своей страны. Но это одновременно и возложение на меня новой ответственности за судьбу Франции и Французского Союза в условиях, сложность которых известна каждому.

Положение нашей Родины как с точки зрения ее внутренних задач, так и во внешнеполитическом плане, а также масштабность мировых проблем, стоящих перед великими державами, в том числе и перед Францией, потребуют от правительства огромных усилий.

Несомненно, исполнительная власть должна быть подотчетна представителям нации. Несомненно и то, что представительная власть должна утвердить состав правительства. Но при этом правительство должно располагать независимостью, единством воли и авторитетом, способными обеспечить ему выполнение своей миссии. Я не сочту себя вправе взяться за формирование правительства, которое будет лишено этого авторитета, этого единства и этой самостоятельности. Для меня это вопрос моей совести.

Многое говорилось о программе. Если речь идет о направлении деятельности, то оно опирается на единую волю всех добропорядочных французов, которые в годы Сопротивления извлекли уроки из наших бед и выбрали путь обновления. Необходимо прислушаться к этим урокам, твердо придерживаться этого пути для достижения поставленной цели. В практической работе что-то придется делать обязательно, из чего-то можно будет выбирать, но закрывать глаза на действительность значило бы погубить все.

Не следует забывать, что полномочия Национального Учредительного собрания ограничены тридцатью неделями, из которых одна уже истекла. За этот небольшой срок должна быть решена главная задача, которую народ определил сам подавляющим числом голосов: принятие Конституции. Крайне важным делом является также подготовка бюджета, который при любых обстоятельствах должен быть утвержден к концу года. До истечения полномочий Собрания правительство должно также представить ему на утверждение целый ряд первоочередных реформ, касающихся кредитного хозяйства и энергетики, административной системы и судопроизводства, военного строительства. Помимо программы деятельности, необходим, следовательно, план действий.

Эти форс-мажорные обстоятельства настоятельно требуют от Собрания сконцентрировать свои усилия на конституционной и законотворческой деятельности, не отвлекаясь на ненужные дискуссии и сознательно откладывая на лучшие времена законы второстепенной важности. Не будем скрывать от самих себя, что представительная система держит серьезный экзамен.

Внимая призыву Национального Учредительного собрания, я приступаю к формированию и организации работы Правительства с учетом существующих условий и во имя достижения требуемых результатов. Я рассчитываю на всеобщую поддержку.

У нас слишком много дел, чтобы мы могли думать сегодня о чем-либо ином, кроме интересов нации.

Письмо Венсана Ориоля генералу де Голлю

Париж, 15 ноября 1945

Мой дорогой Председатель Правительства!

Мой друг Даниель Мейер[134] только что сообщил мне о ходе переговоров и о трениях, которые возникли между вами и Коммунистической партией.

Мне представляется ошибочным окончательный разрыв с коммунистами и отказ от формирования Кабинета по причинам, которые вы намерены предать гласности.

Коммунистическая партия не замедлит ответить вам, что огромное число коммунистов отдали свои жизни за Францию и что, если коммунисты, по вашему утверждению, лишены национального чувства, то как могло статься, что в свое время вы обратились к ним за поддержкой.

Позволю себе предложить вам решение этой проблемы: советую вам, с одной стороны, разделить Министерство национальной обороны, возглавляемое социалистом, между тремя крупными партиями, поручив Главное управление вместе с общевойсковыми делами, военно-морские и военно-воздушные силы трем государственным секретарям из числа представителей этих трех крупных партий парламентского большинства; а с другой стороны, создать единое Министерство внутренних дел и здравоохранения, передав в ведение президиума Совета министров все службы полиции и государственной безопасности, включая контрразведку.

Такое решение вопроса примирит вашу точку зрения с требованиями коммунистов.

Это письмо является всего лишь выражением нашей заботы о сохранении единства и предотвращении кризиса, который может иметь для Франции тяжелые последствия.

Прошу вас, мой дорогой Председатель Правительства, принять заверения в моем к вам искреннем уважении.

P. S. — Содержание этого письма получило полное одобрение моих друзей Леона Блюма и Даниеля Мейера.

Письмо генерала де Голля председателю Национального учредительного собрания

Париж, 16 ноября 1945

Господин Председатель!

Отвечая на призыв, с которым 13 ноября сего года обратилось ко мне Национальное Учредительное собрание, я приступил к формированию правительства.

В единогласном утверждении Собранием моей кандидатуры я усмотрел данное мне указание сформировать правительство на основе национального единства и с преимущественным участием лиц, принадлежащих к трем основным политическим партиям, причем я считал, что это указание отвечает требованиям восстановления и обновления Франции, а также серьезности международной обстановки.

Я считал, кроме того, необходимым, чтобы ответственное перед всем Собранием правительство было полностью независимым, сплоченным и пользовалось авторитетом для достойного выполнения возложенной на него миссии.

Отдельные категоричные требования, исходящие от одной из партий, относительно назначения ее члена на пост главы того или иного конкретного министерского ведомства представляются мне несовместимыми с условиями независимости, сплоченности и авторитетности правительства.

При сложившихся обстоятельствах и ввиду возникшей для меня невозможности сформировать правительство национального единства в соответствии с данными мне Собранием указаниями и моими собственными намерениями, имею честь вернуть Национальному Учредительному собранию полученный от него мандат.

Полностью отдавая себе отчет в создавшемся положении, считаю своим долгом обратить внимание Собрания на крайнюю срочность сформирования правительства Французской Республики.

Примите и прочее…

Выступление генерала де Голля по радио 17 ноября 1945

Учитывая серьезность переживаемого нами момента, я считаю своим долгом обратиться ко всем французам и француженкам и объяснить, о чем идет речь.

Национальное Учредительное собрание, которому 6 ноября я сдал свои полномочия, единогласно избрало меня 13 ноября, как вам это известно, Председателем правительства. В соответствии с законом, за который вы проголосовали в ходе референдума 21 октября, я получил мандат на сформирование правительства Франции.

Моим желанием было создать правительство единства по образу того единодушия, с которым была утверждена моя кандидатура и которое мне представлялось основополагающим фактором нашей совместной будущей работы по восстановлению и обновлению страны. При выборе министров, как и в общенациональном строительстве, я не собирался исключать ни одно из их главных течений французского общественного мнения и, в частности, ни одну из трех партий, которые получили большинство — и со значительным отрывом — голосов избирателей и большинство мест в парламенте. Но, вполне естественно, я намеревался лично распределить министерские ведомства или, как говорят, портфели в зависимости, с одной стороны, от способностей каждого и, с другой, от политики, которую неизбежно представляют, как во внутренних, так и внешних делах, люди, принадлежащие к той или иной партии. Если бы глава правительства поступал по-другому, в чем, в таком случае, заключались бы его полномочия?

И вот я оказался перед лицом требований руководителей одной из трех основных партий. Эта партия поставила категорическим условием вхождения во власть предоставление одному из своих членов поста руководителя одного из трех следующих министерств: иностранных дел, национальной обороны или внутренних дел. Я не мог пойти на это условие.

Насколько я был расположен широко привлечь к экономической и социальной работе правительства людей из партии, о которой идет речь, и поручить им соответствующие министерства, настолько я противился передаче в их руки командных рычагов внешней политики: дипломатии, которая выражает эту политику, армии, на которую опирается эта политика, и полиции, которая оберегает эту политику.

Действуя иначе в условиях существующего международного положения, я рисковал бы проводить линию, которая, пусть даже внешне, — а внешние проявления играют в нашей напряженной жизни огромную роль, — не соответствовала французской политике балансирования между двумя великими державами. Я считаю такую политику абсолютно необходимой в интересах нашей страны и даже в интересах мира на Земле. Кстати, эта вставшая передо мной проблема, хотя и по воле случая, но все-таки совпала с серьезным обострением отношений между двумя великими державами, и это обострение чревато тяжелыми последствиями для дела мира.

В моем отрицательном отношении к предъявленным мне требованиям не содержится, как вы видите, никакого оскорбления в чей-либо адрес; оно продиктовано исключительно высшими интересами государства. Я прошу всех французов и всех француженок правильно оценить мой поступок. Что касается меня, то я счел бы недостойным для главы французского правительства пренебречь этим фактором, затрагивающим высшие интересы нации, и избрать путь легкого и удобного урегулирования проблемы путем жонглирования портфелями.

Как бы то ни было, в результате особых требований одной партии я оказался в положении, которое лишает меня возможности создать, по моему усмотрению, правительство национального единения. В сложившейся ситуации есть судья, которому принадлежит право решить вопрос, — Национальное Учредительное собрание. Оно поручило мне сформировать и возглавить правительство Франции, и оно же своим единодушным голосованием наделило меня полномочиями придать этому правительству соответствующий характер. Поэтому, согласно принципам представительного режима, который мы пожелали возродить и который обладает правами и обязанностями решать возникающие проблемы, я апеллирую к депутатам и возвращаю им полученный от них мандат.

Если Собрание решит поручить не мне, а кому-либо другому руководство делами страны, я без всяких обид покину пост, занимая который стремился честно служить Родине в самые трудные для нее времена в течение пяти лет и пяти месяцев.

Если, напротив, оно подтвердит мои полномочия, я сделаю все, чтобы выполнить возложенную на меня миссию во имя интересов и чести Франции.

Искушение Пилата[135]

Франсуа Мориак

…Стоит ли прикидываться невидящим? Собрание[136] обсуждало вопрос об отстранении человека, тень которого затмевает сидящих в зале и затрудняет им дыхание. Отдадим должное г-ну Андре Филипу, первому из первых сподвижников: пока еще он рук не умывает, петух для него еще не прокукарекал. Он еще не отвернулся от своего босса, но уже дает ему императивный мандат. При этих словах — «императивный мандат» — я чуть было не лишился последней надежды.

Когда-нибудь станет ясно, что сегодня Собрание приняло далеко идущие предосторожности. Неважно, что в зале нет окон и нет доступа свежему воздуху с улицы. Депутаты, вчерашние простые французы, совсем недавно покинули провинцию, и с их одежд еще не выветрился запах возбужденной толпы, для которой де Голль воплощал лучший для Родины шанс. Депутаты знают, какая волна недоумения захлестнет страну, уставшую от бед и горя, если этот человек уйдет… Но главное для них — сказать: «Он решил уйти; мы его не прогоняли».

И тогда наступил бы час Пилата. Тогда мы бы оказались среди своих, среди людей одного сорта. Тогда бы перед нами не маячил на своей сторожевой вышке этот странный долговязый тип, которому нет равных и который всех утомил своим «величием»…

А если бы произошло именно так (но, может быть, я предаюсь слишком мрачным мыслям?), мы были бы вынуждены утешаться мыслью о том, что нельзя требовать от судьбы слишком многого: все равно у нас никто не отнимет тех пятнадцати месяцев, в течение которых, после рек пролитой крови, моря слез, после неслыханного позора, мы имели возможность взирать на де Голля — ведь ему Франция обязана тем, что осталась Францией, и именно он говорил с миром от нашего имени — и подняли позорно опущенные головы…

Коммюнике канцелярии правительства

Париж, 21 ноября 1945

Генерал де Голль, Председатель временного правительства Республики, сформировал правительство в следующем составе:

Государственные министры: г-да Венсан Ориоль, Франсиск Гэ, Луи Жакино, Морис Торез.

Министр юстиции: Пьер-Анри Тетжен.

Министр внутренних дел: Адриен Тиксье.

Министр иностранных дел: Жорж Бидо.

Министр финансов: Рене Плевен.

Министр армий: Эдмон Мишле.

Министр вооружений: Марсель Тийон.

Министр народного образования: Поль Жакоби.

Министр национальной экономики: Франсуа Бийу.

Министр промышленного производства: Марсель Поль.

Министр сельского хозяйства и продовольствия: Танги-Прижан.

Министр общественных работ и транспорта: Жюль Мок.

Министр по делам Заморской Франции: Жак Сустель.

Министр труда: Амбруаз Круаза.

Министр почт, телеграфа, телефона: Эжен Тома.

Министр здравоохранения и народонаселения: Робер Прижан.

Министр восстановления: Рауль Дотри.

Министр информации: Андре Мальро.

Речь генерала де Голля в Национальном учредительном собрании 23 ноября 1945

Правительство национального единства, которое я имею честь представить Национальному Учредительному собранию, являет собой, как по своему составу, так и по своим намерениям, победу дела французской солидарности. Эта победа была одержана, несмотря на многочисленные препоны, которые встают перед нацией и нарушают ее внутреннюю жизнь. Эти трудности обусловлены материальными и моральными последствиями беспрецедентных событий, которые пережила Франция, крайне сложными внешними условиями, с которыми приходится ей сталкиваться, и, наконец, международной обстановкой, которая не привела еще ни к послевоенному урегулированию, ни к организации мирной жизни. Правительство явилось, таким образом, результатом примирения основных течений в общественном мнении и, можно сказать, символом этого примирения, которое неоднократно служило, после великих испытаний, утверждению единства нации. Сегодня без такого примирения Франция может лишиться своей едва возрождающейся мощи.

С выборами и началом работы Национального Учредительного собрания демократия вновь обрела свои суверенные права, но она собирала их по крохам на развалинах здания государственных институтов. Сегодня страна заявила о своей воле восстановить как можно скорее это здание. Франция, которая испокон веков считала, что государство зиждется на твердых писаных законах, Франция, которая восстала против ненавистного узурпаторского режима, существовавшего за счет ее бед и несчастий, Франция, которая с ее сегодняшним восприятием действительности решительно выступает против внутренних передряг, — эта Франция стремится к устойчивому и динамичному государственному устройству, гарантирующему политические и социальные права каждого человека, обеспечивающему нормальное функционирование органов законодательной и контролирующей власти, в том числе ответственность, стабильность и авторитет исполнительной власти.

Но сколь ни краток срок полномочий Национального Учредительного собрания и сколь ни важна ее главная задача — разработка Конституции, ей придется осуществить и ряд первоочередных реформ, необходимость которых после пережитых Родиной испытаний ощущают умом и сердцем все участники победоносного движения Сопротивления и которые представляются им своего рода объединяющей хартией будущего. В этой области поле деятельности огромно, а времени в обрез. Это еще один повод идти вперед. В ближайшее время правительство внесет в парламент два законопроекта — один о национализации кредитной системы, другой о национализации выработки и распределения электрической энергии. В дальнейшем будут представлены проекты, касающиеся различных отраслей страхового дела.

Кроме того, до конца легислатуры должны быть проведены как на местном, так и на национальном уровне административная реформа и реформа государственной службы, которая уже начата созданием Школы национального управления. Должна быть создана новая административная структура — новая по подбору кадров, новая по духу и по методам работы, более компактная за счет сокращения вмешательства государственной власти в дела простых граждан, но впитавшая и развившая лучшие традиции преданного служения государству. Столь же неотложной и необходимой представляется судебная реформа, призванная сделать систему правосудия менее громоздкой, ускорить судопроизводство, обеспечить судьям полную независимость и достоинство, отвечающие их благородной и неординарной миссии. Наконец, правительство считает, что деятельность Собрания будет выглядеть незавершенной, если оно не заложит новые основы национальной обороны. Правительство убеждено, что комплекс законодательных мер, которое оно намерено предложить Собранию в этих различных сферах, явится важным этапом на пути национального обновления.

Однако все это останется на бумаге и ничего нельзя будет добиться без мощного экономического развития. Война стоила нам половины нашего национального богатства. Любой подъем уровня жизни, a fortiori любой успех будущих реформ зависит от роста производства. Несомненно, существует немало показателей улучшения положения по сравнению с той разрухой, которая досталась Франции в наследство после четырехлетней битвы. Но работы хоть отбавляй!

Правительство рассчитывает на поддержку Национального собрания в тех решительных действия, которые оно намерено предпринять, чтобы поднять страну из руин. Оно надеется извлечь выгоду из вынужденной модернизации для повышения производительности труда в горнодобывающей промышленности, в машиностроении, в сельском хозяйстве. Мы должны постепенно избавиться от тех оков, которые были следствием товарного голода и которые не должны превратиться из следствия в причину. Мы, конечно же, продолжим осуществление импортной программы, в полной мере используя наши финансовые соглашения с другими странами и, в первую очередь, с Соединенными Штатами.

Важнейшую роль в наше время играет взаимозависимость. Она требует, чтобы каждая конкретная мера вписывалась в единое целое. С этой целью мы активно разрабатываем с привлечением всех компетентных лиц и учреждений план нашего восстановления и обновления, который охватывает как проблемы экономики и охраны природы, так и вопросы физического, интеллектуального и нравственного здоровья народа и в метрополии, и во всем Французском Союзе. Правительство надеется в скором времени ознакомить Собрание с целями и задачами, которые потребуют усилия всей нации. Нет надобности говорить о том, что план распространяется и на французские заморские территории, связанные с нами общей судьбой. Все, в том числе жители далекого Индокитая, долгие годы от нас оторванного, должны видеть в нашем к ним внимании, в нашей дружбе и помощи условие и средство своего собственного развития по пути прогресса и свободы.

Но если рост производства является главной из сложнейших проблем, определяющих напряженность планов, то второй по важности проблемой, несомненно, должно быть признано состояние государственных финансов. С финансовым положением депутаты познакомятся в ближайшее время, когда им будет представлен на рассмотрение проект бюджета на 1946. От них не должна ускользнуть абсолютная необходимость принятия бюджета в нормальные сроки, то есть к 31 декабря, без чего ни кредитование проектов, ни осуществление реформ немыслимы. Учитывая форс-мажорные обстоятельства, помешавшие в этом году нормальному изучению и обсуждению бюджета, правительство готово предложить процедуру, которая позволит ускорить его принятие Собранием без ущерба для депутатского контроля за правильностью распределения государственных расходов. Правительство полагает, что постепенное сокращение некоторых из них поможет облегчить положение прежде всего тех категорий государственных учреждений, которые испытывают наибольшие трудности. Но оно твердо намерено добиваться при содействии всех членов Национального собрания того, чтобы денежная система имела под собой солидную и безупречную основу. Это значит, что расходы ни в коем случае не должны превосходить возможности доходной части и строго обоснованных займов. В противном случае, мы все вскоре окажемся на пороге нищеты.

Если взаимозависимость различных видов деятельности стала законом жизни одного народа, то таким же законом она становится в международной жизни. Сегодня доказано, — и доказано дорогой ценой, — что безопасность и процветание одной страны напрямую связаны с безопасностью и процветанием других стран. Это значит, что ни одно государство не может обеспечить себе мирное существование, не заручившись гарантией международной организации при условии соблюдения установленных ею правил. Сегодня, к тому же, появление на мировой арене атомной энергии, независимо от того, будет ли она использована для разрушения или для созидания, превращает международную организацию в абсолютную необходимость. Отказ от сотрудничества с ней обречет человеческий род на испытания, масштабы которых выходят за рамки нашего воображения.

Стоит ли говорить, что Франция полна решимости участвовать самым активным образом в международных учреждениях, фундамент которых заложен Объединенными Нациями в Сан-Франциско? С другой стороны, если международная конъюнктура остается еще во многом туманной, наша страна старается развеять этот туман в той мере, в какой ей удается заставить понять и услышать себя. Тверже, чем когда-либо, она убеждена, что ее голос должен быть услышан всеми. Исходя из этого убеждения, а также из своей решимости отстаивать национальные интересы, Франция никогда не согласится с тем, чего она не одобряет, как это имеют право делать в то же время и на тех же основаниях другие державы.

Занимая свое место в Европе, Африке и Азии, традиционно открытая и для Запада и для Востока, она может и хочет быть связующим звеном, но ни в коем случае не игрушкой в чужих руках.

Такая политика не только не исключает, но и предполагает заключение отдельных договоров с теми или иными государствами. Скоро уже год, как мы заключили договор о союзе с Советской Россией, с которой у нас нет никаких столкновений национальных интересов, но которая, как и мы, думает в первую очередь об устранении возможной германской агрессии, что и послужило основой этого договора. Мы — убежденные сторонники сохранения и углубления дружбы и торговых отношений, которые связывают нас с Соединенными Штатами. Мы хотели бы заключить соглашение с Великобританией и ради этого стараемся в настоящее время привести к гармонии нашу и ее политику, пришедшие в столкновение в Африке, на Ближнем и на Дальнем Востоке и прежде всего на Рейне, который является ключом к нашему будущему и загадкой нашего прошлого. Мы укрепляем отношения с другими соседями по Западной Европе и, в первую очередь, традиционные связи с Бельгией, Голландией, Люксембургом, не забывая протягивать руку странам Центральной Европы, Балканским и Скандинавским государствам. Действуя в том же духе, мы вновь намерены залатать безжалостно разорванную ткань добрых отношений с Италией. Как только Испания пойдет общим с нами путем демократии, мы установим и с ней самые тесные связи. В наших делах, в наших планах и даже, порой, в наших претензиях ни для кого нет никакой угрозы. Все наши помыслы направлены исключительно на утверждение духа сотрудничества. Такова та политика, которой руководствуется правительство и которую, как оно надеется, поддержат все депутаты. Такова программа его деятельности внутри страны и за ее пределами. Увы! Люди, составляющие правительство, как и весь наш народ, глубоко разъединены своими пристрастиями. Это результат горьких событий, которые слишком долго раздирали тело и душу нашей Родины. В несчастье трудно остаться безгрешным. Но испытания варварского нашествия и гордость за одержанную в конце концов победу смогли тем не менее нас объединить. Это единство, возрожденное на полях сражений, вновь явилось перед нами в образе чуда. Сегодня мы объединились еще раз для совместной работы по преобразованию Франции, и сегодня, как никогда, она нуждается для своего возрождения в помощи всех своих детей.

Предложения относительно плана модернизации и оснащения, направленные генералу де Голлю г-ном Жаном Моннэ, верховным комиссаром по делам планирования, и одобренные председателем правительства

Париж, 4 декабря 1945

I

Восстановление Франции предполагает не только ликвидацию разрушительных последствий войны, но также модернизацию ее оборудования и методов производства.

Для того чтобы выжить, Франция нуждается в восстановлении разрушенного в результате военных действий хозяйства. Но для того чтобы занять достойное место в мире стремительно развивающейся техники, ей необходимо изменить условия производства, то есть осуществить его модернизацию. Без этого невозможно повысить жизненный уровень населения, который в современном мире является функцией главным образом производительности отдельного человека. Эта производительность, в свою очередь, зависит от механических орудий труда работника и от организации производства.

Несмотря на свои высокие профессиональные качества, французский трудящийся еще в предвоенные годы не мог достичь уровня производительности труда, существовавшей в большинстве других крупных индустриальных стран, поскольку он не располагал теми же техническими средствами и не был знаком с современными методами организации промышленного и сельскохозяйственного производства. В годы войны разница в производительности труда во Франции и за рубежом возросла еще более, так как наше оборудование, лишенное должного ухода, все больше приходило в негодность, а наращивание промышленного потенциала другими воюющими державами ради удовлетворения военных потребностей вызвало настоящую техническую революцию, которая уже сейчас привела в некоторых частях мира к невиданному развитию промышленности и потребления.

Иными словами, модернизация и восстановление должны происходить одновременно.

Восстановление касается городов, дорог, мостов, железнодорожной сети и портовых сооружений, торгового флота и т. д. Нельзя забывать о сокращении запасов (как для промышленного, так и личного потребления), об изношенности оборудования, об истощении долго не удобрявшейся пахотной земли, о расстройстве гостиничного хозяйства, об обветшалости домов и т. д.

Понадобится какое-то время для ликвидации этих видимых или невидимых глазу разрушений, но так или иначе это будет сделано, ибо от этого никуда не уйти. Напротив, потребуется непреклонная воля государственной власти и огромная информационно-разъяснительная работа, чтобы убедить нацию в том, что главное зло, от которого страдает наша экономика, заключается в архаичности значительной части нашего оборудования и методов производства.

Чтобы добиться улучшения условий существования населения, необходимо вырвать корень зла и приступить к модернизации французской экономики, если, конечно, есть желание сотворить нечто долговечное и разорвать замкнутый круг роста цен и заработной платы. Сказанное относится как к промышленности, так и к сельскому хозяйству, как к системе распределения, так к сфере услуг. Модернизация должна стать общим делом, так как от нее зависит будущее нашей страны и, в частности, ее демографическое состояние.

Модернизация должна сопровождаться ростом производства

Модернизация должна сопровождаться ростом французского производства как в целях расширения внутреннего потребления, так и в целях развития экспорта как средства оплаты импортируемого нами сырья, угля, нефти, оборудования. Этот рост может дать результат лишь в том случае, если в большинстве отраслей хозяйства себестоимость французских товаров будет равной или более низкой, чем себестоимость продукции конкурирующих стран.

Наконец, модернизация и оснащение французской экономики современным оборудованием позволит незамедлительно облегчить условия труда, а в дальнейшем, когда период восстановления закончится, и постепенно сокращать продолжительность рабочего дня.

Модернизация должна быть осуществлена в кратчайшие сроки

Эта цель вполне достижима, поскольку Франция и ее заморские территории обладают исключительным географическим местоположением с богатыми минеральными и водными ресурсами, с плодородными почвами и огромными туристическими возможностями, а также с высокоинтеллектуальной и легко обучаемой рабочей силой.

Надо действовать быстро. Иначе мы рискуем заморозить французскую экономику на непозволительно низком уровне, что нанесет ущерб нации в целом. Сейчас ситуация такая, что нам очень скоро удастся обеспечить занятость всей рабочей силы и ввести в оборот все имеющиеся в нашем распоряжении промышленные ресурсы. Потребности настолько большие, что сбыт товаров не встретит никаких затруднений. В настоящий момент каждый, к сожалению, заинтересован не в том, чтобы усовершенствовать свои орудия труда, а в их ремонте и уходе за ними, а это значит, что технический прогресс будет заторможен, темпы повышения уровня жизни останутся на низком уровне и Франция обречет себя на роль второстепенной державы.

Один из первых пунктов намечаемой программы модернизации — приобретение за границей промышленного оборудования и орудий труда. Если удастся получить иностранные кредиты на приемлемых условиях для закупки техники, модернизация пойдет ускоренными темпами. Если, напротив, с получением выгодных кредитов выйдет загвоздка, модернизация не прекратится, но условия ее проведения претерпят изменения. Она займет более продолжительное время, в течение которого внутреннее потребление, к большому сожалению населения, будет намного более скудным.

Взаимозависимость планов различных секторов

Для некоторых отраслей промышленности планы оснащения современным оборудованием уже разработаны. Однако общий план еще предстоит составить.

Совершенно естественно, что на настоящем этапе специалисты заняты преимущественно или исключительно проблемами отдельных секторов, но наступит время, когда придется перейти к сопоставлению и стыковке отраслевых планов, к их обобщению и к урегулированию спорных моментов, которые неизбежно возникнут.

Отдельные отраслевые планы не могут рассматриваться изолированно. Это конкурирующие между собой планы: в каждом из них предусмотрены необходимые энергетические ресурсы, рабочая сила, транспортные средства, иностранная валюта и т. д. Это взаимодополняющие планы: было бы нелепо, например, увеличивать производственные мощности, забыв при этом о развитии средств транспорта для перевозки произведенной продукции. Иными словами, необходимо, чтобы отрасли, производящие предметы потребления, полуфабрикаты, сырье, транспортные средства, энергию, были охвачены скоординированными и хорошо состыкованными планами.

После составления общей программы действий правительство скажет свое решающее слово относительно приоритетных задач, которые определят главные направления национального Плана.

Модернизация — дело всей нации

Страна согласится с принимаемыми мерами лишь в том случае, если она будет знать и четко представлять себе реальное положение дел. Поэтому, независимо от того, идет ли речь о возможности для лиц, ответственных за нашу экономическую политику, выбирать со знанием дела правильные решения, или о необходимости для правительства добиться согласия и поддержки страны в осуществлении намечаемых мер, и в том и другом случае крайне важно определить и довести до сведения широкой публики общую картину нашего положения, познакомить ее с разрабатываемыми планами модернизации, с их последствиями для жизни и деятельности каждого француза. План нужен не только органам администрации и государственным властям. Он касается каждого человека, который найдет в нем общие сведения о нашем положении и указание, в каком направлении развивать ему свою частную инициативу.

Поскольку выполнение Плана потребует общего участия, необходимо, чтобы к его разработке были привлечены все здоровые силы общества. Именно поэтому предлагаемый метод работы объединяет вокруг подготовки отраслевых планов ответственных лиц из администрации, специалистов и экспертов, представителей профсоюзов (рабочих, инженеров, предпринимателей).

Заключение

Проводимая работа должна завершится в установленный срок внесением конкретных предложений по организации и модернизации основных сфер хозяйственной деятельности в метрополии и заморских территориях.

Эти предложения послужат первоосновой Плана модернизации и оснащения, который наметит основные линии производственной программы на последующие годы.

II. МЕТОДЫ РАБОТЫ

Отрасли французского производства, которые должны быть изучены с точки зрения их модернизации, будут определены Советом Плана.

Для каждой группы будет создана Комиссия по модернизации в составе представителей административного органа, отвечающего за данный сектор, инженерно-технического персонала, представителей профсоюзов предпринимателей и трудящихся, а также экспертов.

Комиссии по модернизации могут создавать подкомиссии для изучения частных вопросов. Комиссия заморских территорий возьмет на себя составление программ деятельности по оснащению и модернизации за пределами метрополии. В случае необходимости, она может создавать специализированные подкомиссии по отдельным видам продукции, видам деятельности или для отдельных территорий. Состав этой Комиссии, несомненно, будет отличаться от состава Комиссий, действующих в метрополии, и, возможно, будет меняться применительно к территориям. Конкретные формы будут определены Советом Плана.

В каждую Комиссию по модернизации входит представитель Верховного комиссара в качестве председателя, докладчика или секретаря в целях лучшей координации работы.

Верховный комиссар и подразделения его управления определяют общие направления деятельности Комиссий по модернизации, постоянно наблюдают за ходом их работ, следят за тем, чтобы каждая Комиссия учитывала потребности или ограниченные возможности других Комиссий и Комиссии по заморским территориям. Верховный комиссар и его управление несут ответственность за координацию работ всех Комиссий.

III. ПОРЯДОК РАБОТ

В той мере, в какой сегодня представляется возможным точно определить этапы осуществления Плана модернизации и оснащения, отметим главные из них:

1. Верховный комиссар собирает все уже разработанные планы и все подготовительные документы. Он уточняет суть и направление этих планов с их составителями, которые в дальнейшем будут непосредственно участвовать в разработке общего Плана.

2. Создаются Комиссии и рабочие Подкомиссии по различным видам деятельности. Перед созданием этих органов Верховный комиссар проводит широкие консультации с заинтересованными лицами с тем, чтобы в них вошли наиболее склонные к изобретательской деятельности лица и видные специалисты соответствующих отраслей.

3. Параллельно с образованием Комиссий и Подкомиссий Верховный комиссар составляет для каждой из них инструкции, определяющие направления, по которым должны быть представлены предложения. В ходе работы будут составлены новые инструкции с тем, чтобы члены каждой Комиссии могли воспользоваться плодами работы своих коллег из других Комиссий и переключить свою деятельность на сведение воедино всех данных, в результате чего должен родиться окончательный План.

Первые инструкции затронут в основном следующие моменты:

а) Основным понятием, которое должно лечь в основу всей работы Комиссий, должно быть понятие производительности труда. Комиссии должны дать наиболее точное определение этого понятия и на его основе сопоставить нашу производительность труда с производительностью труда в аналогичной отрасли промышленности за рубежом, с тем чтобы выявить существующее отставание. В случае, если такое отставание будет значительным, они обязаны выявить его причины и предложить пути его ликвидации по следующим параметрам:

— профессиональная подготовка рабочей силы,

— механизация,

— устарелость существующего оборудования,

— технологическая концентрация и географическая децентрализация,

— развитие исследовательских работ.

б) Комиссиям предписывается при условии выполнения намеченных в пункте а) действий внести предложения относительно разумного, по их мнению, объема производства, учитывая потребности как внутреннего французского рынка, так и возможного экспорта. Исходя из этого, в отдельных случаях объем предполагаемой продукции может быть установлен либо на самом высоком уровне, достигнутом в довоенное годы (как правило, по отношению к 1929), либо на более высоком уровне, если речь идет об отрасли промышленности, находящейся в мировой экономике на подъеме, либо на более низком, если в данной конкретной отрасли существует мировая тенденция к сокращению производства. Комиссиям предлагается, по мере возможности, готовить альтернативные предложения, когда это позволяет наличие в масштабах государства свободных людских, энергетических и других ресурсов.

4. Уже разработанные планы, а также результаты подготовительной работы, проделанной различными министерствами, и результаты Комиссий по модернизации будут сведены в итоговый документ, в котором найдут отражение количественные аспекты, касающиеся необходимой рабочей силы, энергетических ресурсов, средств транспорта и т. д. Этот общий итог будет постоянно корректироваться по мере продвижения работ. Наличие итогового документа, пусть поначалу и недостаточно полного, послужит различным Комиссиям по модернизации и административным органам исходным материалом для уточнения на основе реальных возможностей как уже готовых, так и находящихся в стадии обсуждения планов. Итоговый документ в его окончательном виде позволит Совету Плана сделать конкретные выводы и определить приоритетные направления.

5. Верховный комиссар будет постоянно информировать Совет Плана о деятельности Комиссий по модернизации и о работе по обобщению поступающих материалов, о которой говорилось выше. Совет Плана будет давать Верховному комиссару по ходу работы необходимые уточняющие указания относительно отраслей производства, развитие которых должно быть ускорено, замедлено или сохранено на прежнем уровне.

6. Работа должна завершиться внесением Советом Плана в Правительство конкретных предложений относительно развития основных отраслей французского народного хозяйства и задач, которые предстоит решить за определенный период времени.

Франко-британские соглашения, заключенные в Лондоне по вопросу о Леванте, 13 декабря 1945

Соглашение № 1

Французские и британские военные эксперты встретятся в Бейруте 21 декабря 1945 для выработки положений программы поэтапной эвакуации войск и их последующей дислокации.

На обсуждение будет, в частности, поставлен вопрос о назначении на самое ближайшее время даты начала эвакуации.

Договорено, что эвакуация войск из Сирии будет происходить pari passu с таким расчетом, чтобы и французские, и британские войска покинули ее одновременно.

Согласно программе эвакуации, в странах Леванта останутся подразделения, достаточные для обеспечения порядка, до принятия Организацией Объединенных Наций решения об организме коллективной безопасности в этой зоне.

До создания этого организма французское Правительство сохранит в Ливане отдельные подразделения.

Французское и британское Правительства проинформируют ливанское и сирийское Правительства о согласованных статьях, касающихся условий эвакуации, и предложат указанным Правительствам назначить как можно скорее компетентных представителей для обсуждения положений, которые должны быть совместно приняты в связи с полученной ими информацией.

Будут также обсуждены меры, которые следует принять для содействия ливанскому и сирийскому Правительствам в выполнении переходящих к ним функций по поддержанию порядка.

Соглашение № 2

Временное правительство Французской Республики и Правительство Ее Величества в Соединенном Королевстве, рассмотрев положение на Среднем Востоке, заявляют о своем намерении сделать все от них зависящее для обеспечения и уважения независимости, обещанной странам этого региона.

Оба Правительства заявляют о своей общей заинтересованности в оказании содействия, совместно с другими Правительствами, экономическому процветанию народов этого региона в условиях мира и безопасности.

Они готовы обмениваться информацией в целях избежания политических разногласий, которые могли бы нанести ущерб их взаимным интересам.

Оба Правительства подтверждают свое намерение не предпринимать никаких действий, которые бы ущемляли интересы другой стороны, и обязуются уважать взаимно признанную ответственность другой стороны при полном соблюдении политического статуса стран региона.

Руководствуясь теми же соображениями, они готовы рассмотреть любые предложения, которые будут внесены в Организацию Объединенных Наций по вопросу о коллективной безопасности.

Инструкции генерала де Голля относительно выполнения франко-британских соглашений от 13 декабря 1945 по вопросу о Леванте

1. Корпусной генерал Лармина, генеральный инспектор заморских сухопутных войск, назначается главой французской делегации на франко-британской конференции в Бейруте.

2. Целью переговоров должно быть строгое и лояльное выполнение соглашений от 13 декабря 1945.

3. Дата начала эвакуации войск из Сирии, а также темпы этой поэтапной эвакуации будут зависеть от возможности предварительной отправки из Сирии складированной в настоящее время на ее территории материальной части и ее переброски в Ливан.

Время поэтапной эвакуации должно быть достаточно продолжительным, с тем чтобы сирийское правительство могло принять все необходимые меры для обеспечения порядка после ухода войск.

Территория Аллавитов и Дамаск, в принципе, должны быть эвакуированы в последнюю очередь…

4. Сосредоточение наших войск в Ливане, с военной точки зрения, должно принять форму своего рода плацдарма…. прикрывающего нефтяные терминалы, которые представляют для нас особую важность.

Зона дислокации наших войск должна опираться на треугольник Триполи-Бейрут — Райак с базой в Триполи.

7. Окончательный проект франко-британского военного соглашения, которое предполагается заключить в ходе конференции, должен быть представлен до его подписания на одобрение Председателя временного правительства Республики.

Записка генерала де Голля Жоржу Бидо, министру иностранных дел

Париж, 24 декабря 1945

План эвакуации, представленный англичанами в Бейруте, подтверждает мои предчувствия относительно их намерений.

Теперь стало очевидным, что эти намерения не имеют ничего общего с тем, о чем нам докладывали наши участники переговоров.

Разумеется, английский план не приемлем.

Принять его означало бы оказаться в Ливане с англичанами в пропорции один к четырем; такое положение не допустимо, тем более что это наверняка грозит нам уходом. Тем самым англичане добьются того, к чему всегда стремились.

Следует незамедлительно уведомить Лондон, что мы отказываемся от выполнения подобного соглашения. Не понимаю, как это наши участники переговоров втянули нас в эту историю, не собрав предварительно точных данных об истинных намерениях наших партнеров.

Телеграмма генерала де Голля генералу Лармина, французскому представителю в комиссии по выполнению соглашений от 13 декабря

Париж, 29 декабря 1945

Претензии английских военных экспертов на то, чтобы отвести свои войска из Сирии в Ливан и оставаться на ливанской территории, пока там будут находиться наши войска, для нас не приемлемы и противоречат, с нашей точки зрения, франко-британскому соглашению.

Наше правительство обратилось к британскому правительству за разъяснением их намерений. Если англичане будут настаивать на том плане, который они вам предложили, дальнейшие переговоры теряют смысл…

В ожидании завершения переговоров в Лондоне, — если им суждено завершиться, — вы прекращаете обсуждение любых вопросов с британскими экспертами.

Телеграмма генерала Лармина генералу де Голлю

Бейрут, 31 декабря 1945

Согласно вашему приказу, переговоры на совещании экспертов прерваны…

Познакомившись с телеграммами, которыми обменивались последнюю неделю Париж, Лондон и Бейрут, я пришел к выводу, что при заключении соглашений от 13 декабря обе стороны избегали вопроса о сохранении британских частей в Ливане; каждая сторона толковала это умолчание в свою пользу. Если каждая из сторон сочтет свое толкование окончательным, заключенные соглашения должны быть пересмотрены, а моя миссия — на этом закончена.

Заявления генерала де Голля, сделанные в Учредительном собрании 31 декабря 1945 и 1 января 1946

Первое заявление

Оратор, которого мы только что выслушали[137], очень четко сформулировал проблему, вставшую перед Собранием в связи с военными кредитами.

Рано или поздно, этот вопрос должен был встать. Я не могу судить, к чему приведет его обсуждение. Но правительство не имеет ничего против того, чтобы высказаться на эту тему.

Что касается основных принципов, весьма ярко изложенных оратором, то правительство и, в частности, его глава не видят, в чем они могут себя упрекнуть.

Суть этих основных принципов сводится к двум словам: национальный суверенитет. Мне кажется, что в поведении выступающего перед вами нельзя найти ничего, что бы наносило ущерб национальному суверенитету.

Национальное Учредительное собрание обладает всей полнотой законодательной власти. Никто не возьмется этого отрицать, тем паче я. Оно имеет полное право как поддерживать правительство, если оно его устраивает, так и позволить или предложить ему уйти, если оно его не устраивает.

Эти полномочия Национального Учредительного собрания никто не оспаривает, и, на мой взгляд, они неоспоримы.

Но все дело в том, что помимо Собрания есть еще и правительство! Оно было создано таким, каким вы хотели его видеть. Совсем недавно вы своим единодушным голосованием дали понять, что одобряете его состав и, не могу не добавить, его программу, которая была изложена перед вами в самых четких формулировках.

И, тем не менее, сегодня вы говорите, что это правительство, в его составе и с его программой, вас озадачивает, вас, кто по собственной воле и неоднократно заявлял о своей готовности оказать ему доверие.

Эта ситуация требует ясности. Я задаю вопрос: правительство, которое сейчас находится перед вами, пользуется вашим доверием или не пользуется? У вас есть возможность ответить на этот вопрос, так как правительство дает вам эту возможность, заявляя, что предлагаемые на ваше утверждение кредиты оно с полной ответственностью называет необходимыми.

Или вы голосуете за эти кредиты, и тогда вы свидетельствуете правительству свое доверие, или вы голосуете против кредитов, и тогда правительство тут же должно сделать выводы. Трудно найти более демократический путь. Если есть желание сорвать что-то вроде покрывала, скрывающего сегодняшнюю политическую реальность, то такая возможность налицо.

Сорвите покрывало! Скажите «да» или «нет», пользуется или не пользуется правительство вашим доверием.

Правительство ни в коем случае не сочтет себя вправе оставаться при исполнении своих полномочий и продолжать нести взятый на себя груз, если оно не ощущает на себе доверия со стороны Национального Учредительного собрания…

Скажу вам еще несколько слов в связи с выступлениями ораторов различных фракций по мотивам голосования. Эти слова относятся уже не к сегодняшнему дню, а к завтрашнему. То, что нас разделяет, это общая концепция правительства и его взаимоотношений с национальной представительной властью.

Мы приступили к переустройству Республики. После меня вы продолжите эту работу. Скажу вам по совести, — и, можете не сомневаться, я выступаю в этом помещении последний раз, — что если вы будете действовать, забыв о последних пятидесяти годах нашей политической истории и особенно о том, что произошло в 1940 году, если БЫ не признаете абсолютной необходимости уважать авторитет, достоинство и ответственность правительства, вы окажетесь — я предрекаю вам это — в ситуации, которая заставит вас рано или поздно горько пожалеть об избранном вами пути.

Второе заявление

Я не могу не ответить оратору, который только что покинул трибуну[138], и хочу сказать ему, насколько спор, в котором он противостоит мне и правительству, носит принципиальный характер.

Меня поражает та странная концепция, которой придерживается этот оратор относительно сути правительства Республики. Он заявляет: «В столь важном вопросе, как ассигнования на национальную оборону, правительство считает свои действия необходимыми. Собрание таковыми их не считает. Правительству остается лишь подчиниться».

Такой же вопрос возник вчера по поводу государственных служащих, а позавчера — в связи с национализацией кредитной системы. Завтра то же самое произойдет с любым другим пунктом правительственной программы.

Такой режим, при котором правит само Собрание, — а оно, по сути, добивается именно этого, — концептуально возможен, но правительство придерживается иной концепции. Я никогда не скрывал от вас этого, принимая из ваших рук полномочия, которыми вы меня великодушно наделили. Я не скрывал от вас условий своего согласия на то, чтобы взять на себя ответственность за создание правительства и за руководство его работой. Вы все тому свидетели.

Да, существует две концепции, и они непримиримы.

Кстати, вскоре в Собрании на эту тему начнется дискуссия, на которой меня не будет. Это случится уже завтра, перед всей страной, когда вы приступите к обсуждению Конституции. И этот вопрос придется решать.

Что мы хотим иметь: правительство, которое управляет, или всесильное Собрание, которое поручает правительству исполнять свою волю? Второй вариант даст нам режим, опыт которого нам известен, да и не только нам.

Лично я уверен, что такой режим не отвечает ни нуждам страны, в которой мы живем, ни требованиям периода, который мы переживаем. Этот период насыщен проблемами столь сложными, столь взрывоопасными и неотложными, что решить их в рамках намечающегося конституционного порядка вряд ли удастся.

На какой же формуле нам, в таком случае, следует остановиться? Я говорю это не себе, а вам, и я тороплюсь это сделать, пока у меня есть еще для этого возможность.

На мой взгляд, после всех проделанных нами экспериментов время диктует нам формулу правительства, которое одно — я подчеркиваю: одно! — берет на себе всю полноту исполнительной власти.

Если Собрание или Собрания лишают правительство всех или части средств, которые оно считает необходимыми для осуществления функций исполнительной власти, такое правительство — увы! — должно ретироваться. Его место займет другое правительство. Что, судя по всему, и должно произойти…

Письмо генерала де Голля Франциску Гэ, государственному министру, исполняющему обязанности министра иностранных дел

Париж, 4 января 1946

Мой дорогой друг!

Перед отъездом в Антиб я упустил из вида настоятельную необходимость переговорить с вами относительно очень важного вопроса о Ливане.

Министерство иностранных дел втянуло нас в так называемое соглашение с англичанами, которое выглядит скорее как обман.

В настоящее время пешки передвигаются с единственной целью завершить партию в пользу англичан, которые добиваются нашего полного ухода из Сирии и Ливана, оставаясь при этом в роли хозяев в Палестине, Ираке, Трансиордании и Египте.

(…)

Я категорически дезавуирую предложения, которые получены от нашего посольства в Лондоне по телеграфу 3 января.

Я требую, чтобы в мое отсутствие не было принято никаких новых решений в этом исключительно важном вопросе.

С дружеским приветом.

Письмо генерала де Голля председателю Национального учредительного собрания

Париж, 20 января 1946

Господин Председатель!

Буду вам очень признателен, если вы соблаговолите довести до сведения Национального Учредительного собрания мое решение сложить с себя полномочия Председателя временного правительства Республики.

С того самого дня, когда я взял на себя груз ответственности, чтобы привести страну к освобождению, победе и независимости, я знал, что моя миссия закончится, как только будет избрано собрание национальных представителей и политические партии смогут, таким образом, сами заняться своими делами.

Если я согласился остаться во главе правительства после 13 ноября 1945, то только в ответ на единодушный призыв Национального Учредительного собрания и только ради необходимости обеспечить преемственность перехода. Сегодня такой переход совершился.

С другой стороны, пройдя через тяжелые испытания, Франция не находится в угрожающем положении. Конечно, тягот и невзгод еще немало, как немало и серьезных проблем. Но, в целом, жизнь французов налаживается, хозяйственная деятельность возрождается, мы сохранили свою территорию, мы вернулись в Индокитай, общественный порядок не нарушается. Во внешних делах, несмотря на еще существующие причины для беспокойства, нашей независимости ничто не угрожает, мы стоим на Рейне, мы заняли место в первых рядах всемирной организации и не где-нибудь, а в Париже соберется весной первый конгресс мира.

Уходя, я искренне желаю тем, кто придет на смену правительству, которое мне выпала честь возглавлять, успехов в выполнении многочисленных задач во имя окончательного решения судеб нашей страны.

Примите, господин Председатель, заверение в моем высоком к вам уважении.

Письмо г-на Феликса Гуэна, председателя Национального учредительного собрания, генералу де Голлю

Париж, 21 января 1946

Господин Председатель!

Имею честь подтвердить получение вашего письма, в котором вы просите меня довести до сведения Национального Учредительного собрания ваше решение сложить с себя полномочия Председателя временного правительства Республики.

В соответствии с вашим пожеланием я сообщу об этом Собранию на ближайшем же заседании.

Представителям Нации хорошо известны ваши высокие чувства достоинства и бескорыстия, которые движут каждым вашим действием, чтобы не принять во внимание важные причины, продиктовавшие вам ваше решение. Это не помешает им, однако, испытать сожаление по поводу того, что они больше не увидят во главе судеб страны человека, всегда пользовавшегося их полным доверием.

Собрание — я в этом уверен — желало бы, чтобы все еще стоящие перед нами огромные задачи были решены под руководством Великого Француза, который, заявив о себе в полный голос в черные дни Перемирия, привел Родину к освобождению и победе.

Сейчас, когда вы добровольно покидаете высокую должность, полученную вами из рук народных представителей, я уверен, что выражу их волю, еще раз передав вам их наилучшие пожелания и признательность всей страны.

Примите, господин Председатель, заверение в моем высоком к вам уважении.

Письмо г-на Эдмона Мишле, министра армий, генералу де Голлю, в Марли

Париж, 8 апреля 1946

Мой Генерал!

Председатель правительства Гуэн неоднократно просил меня представить ему проект декрета, определяющего ваше армейское звание, которое я, естественно, хотел бы видеть самым высоким.

Прежде чем дать ответ главе правительства, я хотел бы знать ваше мнение относительно целесообразности такого решения. Нельзя, в самом деле, допустить, чтобы оно — таково, по крайней мере, мое мнение — было истолковано как ваше удаление от активной деятельности, под чем я никогда не поставлю своей подписи.

Если бы у вас появилась возможность принять меня и изложить по этому вопросу вашу точку зрения, я был бы несказанно рад.

Прошу вас, мой Генерал, принять заверение, что я по-прежнему остаюсь вам искренне предан.

Письмо генерала де Голля г-ну Эдмону Мишле, министру армий

Марли, 12 апреля 1946

Мой дорогой Министр!

Отвечаю на ваше письмо от 8 апреля.

Начиная с 18 июня 1940, дня, когда я вышел из рядов кадровой армии, чтобы вступить на совершенно необычный путь, произошло столько различных по своему характеру и масштабам событий, что «упорядочить» беспрецедентное положение нет никакой возможности.

К тому же, не было никакой нужды менять хоть что-то в этой ситуации, которая продолжалась как великое испытание пять лет, семь месяцев и три дня. Любое «административное решение», которое было бы принято сегодня, выглядело бы странным и даже смешным.

Единственной оправданной мерой было бы оставить все как есть. Придет смерть и устранит это затруднение, если, конечно, оно действительно существует.

Примите, мой дорогой Министр, заверение в моих самых лучших к вам чувствах.

Речь генерала де Голля в Байё 16 июня 1946

В нашей героической и истерзанной Нормандии город Байё и его окрестности были свидетелями величайших исторических событий. И они доказали, что были достойны этих событий. Именно здесь попавшие в катастрофу четыре года до этого Франция и ее союзники ступили на путь, который привел их к окончательной победе. Именно здесь подвиг тех, кто не склонил головы, послужил примером для начавшегося 18 июня 1940 объединения национальных сил и возрождения французской армии. Этот подвиг стал символом борьбы за правое дело.

И именно здесь, на древней земле предков, вновь появилось наше государство! Государство законное, поскольку основанное на национальных интересах и чувствах; государство суверенное, поскольку его самостоятельность завоевывалась в победоносной битве за свободу, в то время как порабощение создавало лишь видимость государственности; государство, сохранившее свои права, свое достоинство, свой авторитет вопреки попыткам отречения и заигрываниями с врагом; государство, огражденное от иностранного вмешательства; государство, сумевшее объединить вокруг себя Нацию и Империю, сплотить все силы Родины и Французского Союза, добиться вместе с союзниками окончательной победы, вести на равных диалог с другими великими державами мира, сохранить внутри страны общественный порядок, обеспечить торжество правосудия и приступить к восстановлению разрушенного хозяйства.

Это великое дело не могло быть совершено в рамках прежних государственных институтов, поскольку они не отвечали национальным интересам и сами отвернулись от них в водовороте событий. Ждать от них спасения было бессмысленно, и оно должно было прийти с другой стороны.

Прежде всего, его принесла стихийно вырвавшаяся из глубин нации элита, которая, поднявшись выше любых классовых и партийных пристрастий, посвятила себя борьбе за освобождение, величие и обновление Франции. Понимание своего морального превосходства, восприятие самопожертвования и подвига как святого дела, желание первым откликнуться на рискованное и опасное поручение, презрительное отношение к суете, амбициям и интригам, непреклонная вера в силу и умение своей мощной, скрытой от чужих глаз организации и такая же вера в победу и счастливое будущее Родины — таков психологический портрет этой элиты, которая начала с нуля и ценой огромных жертв повела за собой всю Империю и всю Францию.

Но она ничего не смогла бы сделать без поддержки широких масс французского народа. В своем инстинктивном желании выжить и победить народ видел в катастрофе 1940 лишь трагический эпизод мировой войны, на переднем крае которой оказалась Франция. Если многие временно согнулись под грузом обстоятельств, то тех, кто сознательно пошел за новой властью, насчитывалась жалкая кучка. Никогда Франция не принимала врага за друга и не сомневалась, что спасение может принести только меч свободы. По мере того как в клочья разлеталась паутина лжи, глубинные чувства народа обретали свою реальную форму. Повсюду, где появлялся Лотарингский крест[139], рушилось строение фиктивной власти, которая формально имела конституционную основу. Это подтверждало ту истину, что юридически и фактически государственная власть является таковой лишь в том случае, если выражает высшие интересы нации и опирается на доверие граждан. Возводить здание государственных учреждений на другой основе значит строить на песке и рисковать, что это здание вновь рухнет при первом же из тех кризисов, которые в силу природы вещей так часто потрясают нашу страну.

Вот почему после освобождения и спасения страны в результате одержанной победы, после восстановления национального единства первостепенной и неотложной задачей стало создание новых государственных институтов Франции. Как только для этого появилась возможность, французскому народу было предложено избрать депутатов Учредительного собрания с ограничением их полномочий определенными рамками и с сохранением последнего слова за самим народом. Затем, когда парламентский поезд стал на рельсы, мы сами покинули сцену, и не только для того, чтобы не вовлекать в партийную борьбу то достояние, которое в силу обстоятельств мы собой символизировали и которое, на деле, принадлежит всему народу, но и для того, чтобы никакое влияние человека, продолжающего руководить государством, не могло исказить волю законодателей.

Однако Франция и Французский Союз все еще ждут Конституцию, которая создается для них и которую они могли бы принять с легким сердцем. Но, если, с одной стороны, приходится сожалеть, что конституционное здание еще не воздвигнуто, то, с другой стороны, каждый согласится, что лучше несколько подождать добротного результата, чем стать обладателем быстро сделанного, но малопригодного товара.

За период времени, равный менее чем двум человеческим жизням, Франция семь раз подвергалась вторжению и тринадцать раз меняла свой строй, и бедой всему — наш злосчастный темперамент. В ходе многочисленных пережитых потрясений в нашем обществе накопился яд, который подпитывает нашу древнюю галльскую склонность к раздорам и спорам. Последние выпавшие на нашу долю неимоверные испытания лишь усугубили положение. Сегодняшняя ситуация в мире, где за противоположными идеологиями скрывается противоборство двух великих держав, между которыми оказались мы, запрещает нам прибегать в нашей внутренней политической борьбе к разжиганию страстей. Короче говоря, партийное соперничество становится у нас основополагающим фактором, который все ставит под сомнение и затмевает нередко высшие интересы нации. Это очевидный факт. Он связан с нашим национальным характером, с перипетиями нашей Истории, с нашими сегодняшними потрясениями. И во имя будущего страны и демократии наши государственные институты должны не забывать об этом и быть начеку, с тем чтобы обеспечить уважение к законам, сплоченность правительств, эффективную работу административных органов, авторитет и силу государства.

Дело в том, что смута и беспорядки в государстве неизбежно порождают у граждан неуважение к институтам власти. И тогда достаточно малейшего повода, чтобы возникла угроза диктатуры. Это тем более верно для механической, во многом, организации современного общества, которое все более желает и требует четкого руководства и хорошо отлаженной работы всех частей государственного механизма. Как и почему ушли у нас в небытие Первая, Вторая и Третья Республики? Как случилось, что итальянская демократия, Веймарская республика в Германии, испанская Республика уступили место режимам, название которых нам хорошо известно? А ведь диктатура — это не что иное, как большая авантюра. Конечно, вначале все представляется в розовом свете. Энтузиазм одних и молчание других, жесткий навязанный сверху порядок, яркие декорации, целенаправленная пропаганда придают диктатуре на первом этапе динамизм, который явно выигрывает в сравнении с предшествующим периодом анархии. Но диктатура обречена все доводить до крайности. По мере того как граждане устают от принуждений, начинают тосковать по свободе, диктаторский режим должен любой ценой предлагать им в качестве компенсации новые и все более впечатляющие успехи. Нация превращается в машину, хозяин которой с остервенением жмет на педаль акселератора. Идет ли речь о внутренних или внешних делах, цели, усилия, риск — все переходит грань допустимого. С каждым новым шагом внутри страны и вне ее возникают многочисленные новые препятствия. Наконец пружина лопается, и огромная машина летит в пропасть, сея смерть и разрушения. Нация сломлена и оказывается в еще более плачевном положении, чем до начала чудовищной авантюры.

Сказанного вполне достаточно, чтобы понять, насколько нашим новым демократическим институтам необходимо фактом своего собственного существования уравновесить нашу постоянную политическую неуживчивость. Для нас, к тому же, в том мире и в том веке, в котором мы пребываем, это вопрос жизни и смерти, ибо на карту поставлены благополучие, независимость и само существование Франции и Французского Союза. Конечно, суть демократии в том и заключается, чтобы различные общественные течения могли высказывать свои точки зрения и пытаться путем избирательной системы придать деятельности исполнительной и законодательной власти то направление, которое соответствует их взглядам. Но, вместе с тем, демократические принципы и опыт требуют, чтобы все ветви власти — и исполнительная, и законодательная, и судебная — были четко разграничены и полностью уравновешены и чтобы над возможной политической несогласованностью верховенствовал национальный арбитр, способный обеспечить дух преемственности в условиях существования разношерстных по партийному составу правительств.

Всем ясно и всеми признано, что окончательное принятие законов и утверждение бюджета относятся к компетенции Национального собрания, избранного всеобщим и прямым голосованием. Но как первая и единственная инстанция, Собрание вполне может что-то проглядеть, упустить в пылу дебатов. Необходимо, следовательно, чтобы существовало еще одно собрание, которое избиралось бы и формировалось иным способом и могло бы гласно обсудить работу, проделанную первым собранием, внести дополнения, предложить собственные проекты. Если основные направления общей политики естественно отражены в деятельности Палаты депутатов, то жизнь на местах, так же естественно, имеет свои особенности и право на самовыражение. Это относится и к метрополии, и еще в большей степени к заморским территориям, которые привязаны к Французскому Союзу самыми разнообразными формами отношений. Это относится к Саару, который в результате нашей победы — и не в первый раз — заявляет о своей тяге к Франции. 110 миллионов мужчин и женщин, живущих в мире под французским флагом, должны быть связаны федеративными узами. Время внесет свои поправки в это федеративное устройство, но наша новая Конституция должна положить ему начало и создать условия для его развития.

Все подводит нас, таким образом, к образованию второй Палаты, в которую своих избранников пошлют муниципальные и генеральные советы. Такая Палата дополнит первую, предлагая ей либо пересмотреть принятые ею акты, либо включить в свою повестку новые законопроекты, и внесет, тем самым, в законотворческий процесс административный элемент, который чисто политическая по своей сути первая Палата несомненно будет стремиться отодвинуть на второй план. Вполне естественным будет включить во вторую Палату представителей экономических, семейных, творческих организаций, чтобы страна могла быть в курсе всего происходящего во всех сферах жизни общества. Это второе Собрание, объединив свои усилия с членами местных собраний заморских территорий, смогло бы образовать Большой совет Французского Союза для обсуждения специфических для него законов и проблем: бюджет Союза, международные связи, оборонные вопросы, экономика, средства сообщения и т. д.

Само собой разумеется, что исполнительная власть не может быть производным от Парламента, состоящего из двух Палат и занимающегося законотворческой деятельностью. В противном случае все закончится таким смешением функций и полномочий, в котором правительство очень скоро станет не более чем механическим объединением партийных делегаций. Конечно, в переживаемый нами переходный период избрание Председателя временного правительства Национальным Учредительным собранием было необходимостью, поскольку иного способа назначения просто не существовало. Но это была временная мера. Единство, сплоченность и внутренняя дисциплина правительства должны признаваться священным достоянием Франции, иначе страна окажется в руках беспомощного и некомпетентного исполнительного органа. Но как можно на длительный срок обеспечить это единство, эту сплоченность и эту дисциплину, если исполнительная власть исходит из другой власти, которую, к тому же, ей надлежит уравновешивать, и если каждый из членов правительства, коллективно ответственного перед национальным парламентом, занимает свой пост в качестве уполномоченного своей партии?

Иными словами, исполнительная власть должна назначаться Главой Государства, стоящего над партиями, избираемого коллегией, в которую несомненно войдет Парламент, но которая по своему составу будет более широкой, с тем чтобы иметь право наделить Президента Республики также и полномочиями Президента Французского Союза. Именно Глава Государства должен путем подбора людей соединить общие интересы с доминирующим в Парламенте направлением. Именно ему должно принадлежать право назначать министров и прежде всего Премьер-министра, который руководит политикой и работой Правительства. Глава Государства должен утверждать законы и издавать декреты, поскольку они налагают ответственность перед Государством на всех граждан. Он должен председательствовать на заседаниях Правительства, обеспечивая своим влиянием ту преемственность, без которой нация обойтись не может. Он должен выполнять функции арбитра в случае политических разногласий либо обычным путем в ходе заседаний Совета министров, либо, в моменты серьезных конфликтов, призывая страну высказать путем голосования свое суверенное мнение. А если над Родиной нависнет угроза, он должен выступить в роли гаранта ее национальной независимости и соблюдения заключенных Францией договоров.

Когда-то греки спрашивали у мудреца Солона: «Какая Конституция самая лучшая?» Солон отвечал: «Скажите мне сначала, о каком народе и о каком времени идет речь?» Сегодня речь идет о французском народе и о народах Французского Союза и об очень трудном и опасном времени. Будем такими, какие мы есть, и примем время таким, какое оно есть. Несмотря на огромные трудности, мы должны преуспеть в глубоком обновлении страны, которое принесет каждому французу и каждой француженке больше благ, больше безопасности, больше радости и сделает нас более многочисленными, более сильными и более доброжелательными друг к другу. Мы должны сохранить свободу, которую вновь обрели с таким большим трудом. Мы должны позаботиться о судьбе Франции, которой предстоит преодолеть на своем пути, как и на пути к прочному миру, многочисленные преграды. Мы должны поделиться с братьям и-землянами всеми нашими лучшими качествами, чтобы помочь нашей старой несчастной Земле-Матери. Будем же более прозорливыми и более настойчивыми как в выработке, так и в соблюдении норм своей собственной общественной жизни, которые послужат нашему объединению, вместо того чтобы заниматься поисками, как мы это постоянно делаем, поводов для раскола. Вся наша История — это череда трагедий, когда мы разобщены, и великих взлетов, когда мы, как свободная нация, объединены под эгидой сильного государства.

Письмо Венсана Ориоля, президента Республики, генералу де Голлю, в Коломбэ-ле-Дёз-Эглиз

Париж, 18 января 1947

Мой дорогой Генерал!

Будучи призванным на пост главы государства волей оказавшего мне доверие Парламента, я осознаю ту высокую честь, которая на меня возложена по руководству работой республиканских учреждений, свободно избранных народом.

Но прежде чем приступить к выполнению этой высокой миссии, я обращаю свои мысли к Великому Французу и передаю ему признательность всей нации за то, что в самые черные дни он с мужественной прозорливостью разбудил патриотический дух народа, вселил в него пламенные надежды и, вернув ему его суверенные права, возглавил возрожденную Республику.

Я хочу также заверить вас, что сделаю все от меня зависящее ради продолжения легендарного дела французского Сопротивления.

Несмотря на ваши опасения, я убежден, что демократия преодолеет все преграды. Любое начало связано с трудностями. Мы справимся с ними, благодаря твердой уверенности нашего народа, мудрости его избранников, нашей глубокой вере в демократию. Именно эти качества нашего народа всегда поддерживали вас в ваших усилиях и помогли вам освободить землю Франции и возродить ее независимость.

Выражая эту надежду и желая, чтобы вы разделили ее со мной, прошу вас принять и прочее.

Письмо генерала де Голля г-ну Венсану Ориолю

Коломбэ-ле-дёз-Эглиз, 20 января 1947

Мой дорогой Президент!

Я глубоко тронут — поверьте мне — теми чувствами, которые вы соблаговолили так любезно мне выразить, приступая к выполнению своих высоких функций. Я особенно ценю ваше обещание постараться продолжить дело Сопротивления. Суть этого великого дела — в победе Франции и Французского Союза, обретших единство. Несомненно, долг Франции заключается в том, чтобы воспользоваться его плодами.

Как и вы, я убежден, что демократия преодолеет, в конечном итоге, все преграды. В тяжелые годы нам удалось сделать так, что она смела все препятствия. Она, безусловно, одержит верх и над всеми другими трудностями, если наступит время, когда государство, благодаря своим институтам власти и своим людям, покончит с раздорами и выполнит свой долг служения исключительно общим интересам.

Моя вера во французский народ убеждает меня, что в конце концов мы сможем достичь этой главной цели, от которой, как нам говорят об этом пятнадцать веков нашей нелегкой Истории, зависит все остальное.

Прошу принять и прочее.

Основная библиография

ТРУДЫ СОВРЕМЕННИКОВ ДЕ ГОЛЛЯ

Астье Э. д'. 7 раз по 7 дней. М., 1961.

Астье Э. д'. Боги и люди. 1943–1944. М., 1962.

Бийу Ф. Когда мы были министрами. М., 1974.

Гренье Ф. Вот как это было. М., 1963.

Дюкло Ж. Будущее демократии. М., 1963.

Дюкло Ж. Голлизм, технократия, корпоративизм. М., 1964.

Дюкло Ж. Мемуары Т. 1–3. М., 1974–1976.

Коньо Ж. Избранный путь. М., 1980.

Терез М. Избранные произведения. Т. 1–2. М., 1959.

Терез М. Избранные произведения. Статьи и речи. 1930–1964. М., 1966.

Эррио Э. Из прошлого. Между двумя войнами. 1914–1936. М., 1958.

Эррио Э. Эпизоды. 1940–1944. М., 1961.

ТРУДЫ О ДЕ ГОЛЛЕ

Антюхина-Московченко В.И. Шарль де Голль и Советский Союз. М., 1990.

Арзаканян М.Ц. Де Голль и голлисты на пути к власти. М., 1990.

Ибрашев Ж.У. Политическая концепция Шарля де Голля. Алма-Ата, 1971.

Шарль де Голль. К 100-летию со дня рождения. Французский ежегодник. 1988. М., 1990.

Шарль де Голль. К 110-летию со дня рождения. М., 2000.

Арзаканян М.Ц. Генерал де Голль на пути к власти. М., 2001.

Молчанов Н.Н. Генерал де Голль. М. 1973; 1986; 1988; 2003.

Уильямс Ч. Последний великий француз. Жизнь генерала де Голля. М., 2003.

МОНОГРАФИИ

Верт А. Франция. 1940–1955. М., 1959.

Киссельгоф И. С. история Франции в годы Второй мировой войны. М.,1975.

Ланда Р. Г. Национально-освободительное движение в Алжире (1939–1962). М., 1962.

Ланда Р.Г. Кризис колониального режима в Алжире. 1931–1954. М., 1980.

Молчанов Н.Н. Внешняя полтика Франции. 1944–1954. М., 1959.

Смирнов В. П. «Странная война» и поражение Франции. М., 1963.

Смирнов В.П. Движение Сопротивления во Франции в годы Второй мировой войны. М., 1974.

Челышев И.А. СССР — Франция. Трудные годы 1938–1941. М., 1999.

Приложения

Радиообращение премьер-министра У. Черчилля — «Конец войны в Европе» — 8 мая 1945

8 мая 1945

Выступление по радио на канале ВВС, Лондон

Вчера утром, в 2:41 утра, генерал Йодль как представитель немецкого Верховного командования, и гранд-адмирал Дениц, назначенные руководителями Германии, подписали акт безоговорочной капитуляции всех германских сухопутных, морских и воздушных сил войскам Экспедиционных сил союзников, а так же Верховному командованию Советских вооруженных сил.

Генерал Бедель Смит, начальник штаба вооруженных сил союзников и генерал Франсуа Севе подписали документ от имени главнокомандующего вооруженными силами союзников, и генерал Суслопаров подписал от имени русского командования.

Сегодня это соглашение будет ратифицировано и подтверждено в Берлине где командующий военно-воздушными силами союзников, заместитель главнокомандующего союзнических сил маршал Тэддер и генерал де Латр де Тассини подпишут его от имени генерала Эйзенхауэра. Маршал Жуков подпишет его от имени русского Верховного командования. С немецкой стороны представителем командования будет фельдмаршал Кейтель, Верховный главнокомандующий немецкими сухопутными, морскими и воздушными силами.

Боевые действия официально прекратятся через минуту после полночи сегодня (вторник 8 мая), однако в интересах спасения жизней директива «прекращение огня» еще вчера была передана по всему фронту, и наши дорогие острова в Проливе так же будут освобождены сегодня.

Немцы в ряде мест до сих пор оказывают сопротивление русским войскам, однако если они продолжат это делать после сегодняшней полуночи, они лишат себя защиты со стороны военного права и будут атакованы войсками союзников. Не удивительно, что на таком широком фронте и при существующем беспорядке в рядах врага подчинение приказам немецкого главнокомандования не происходит немедленно. Однако, по нашему мнению и по мнению наших военных советников, нет никаких причин скрывать от народа факт, сообщенный нам генералом Эйзенхауэром, подписанной в Реймсе безоговорочной капитуляции, а так же нет причин, запрещающих нам праздновать сегодняшний и завтрашний дни как дни Победы в Европе.

Сегодня, возможно, мы больше будем думать о себе. А завтра мы должны отдать должное нашим русским товарищам, чья отвага на полях сражений стала одним из важнейших слагаемых нашей общей победы.

Война с Германией, таким образом, подходит к концу. После нескольких лет интенсивной подготовки Германия обрушилась на Польшу в начале сентября 1939. Во исполнение наших обязательств перед Польшей, и в соглашении с Республикой Франция, Великобритания, Британская Империя и Содружество Наций объявили войну грязному агрессору. После того как доблестная Франция была повержена мы, силами острова и силами нашей объединенной Империи в течении целого года продолжали борьбу без всякой поддержки со стороны до тех пор пока в битву не вступила военная мощь Советского Союза и, позднее, огромные силы и средства Соединенных Штатов Америки.

В конце концов практически весь мир объединился на борьбу со злодеями, которые сейчас повержены. Сердца всех людей на нашем острове и во всей Британской империи сейчас переполняет благодарность нашим величественным союзникам.

Сейчас мы можем себе позволить короткую передышку радости, однако не будем забывать, что нам еще предстоит много дел. Вероломная и алчная Япония еще не покорена. Раны, которые она нанесла Великобритании, Соединенным Штатам и другим странам, и ее отвратительные жестокости взывают к справедливости и возмездию. Все наши силы и средства сейчас мы должны посвятить этой нашей задаче. Вперед, Британия! Да здравствует дело свободы! Боже, храни короля!

Акт о военной капитуляции германских вооруженных сил

1. Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени Германского Верховного Командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в настоящее время под немецким командованием, Верховному Главнокомандованию Красной Армии и одновременно Верховному Командованию Союзных экспедиционных сил.

2. Германское Верховное Командование немедленно издаст приказы всем немецким командующим сухопутными, морскими и воздушными силами и всем силам, находящимся под германским командованием, прекратить военные действия в 23–01 часа по центральноевропейскому времени 8 мая 1945 года, остаться на своих местах, где они находятся в это время, и полностью разоружиться, передав все их оружие и военное имущество местным союзным командующим или офицерам, выделенным представителями Союзного Верховного Командования, не разрушать и не причинять никаких повреждений пароходам, судам и самолетам, их двигателям, корпусам и оборудованию, а также машинам, вооружению, аппаратам и всем вообще военно-техническим средствам ведения войны.

3. Германское Верховное Командование немедленно выделит соответствующих командиров и обеспечит выполнение всех дальнейших приказов, изданных Верховным Главнокомандованием Красной Армии и Верховным Командованием Союзных экспедиционных сил.

4. Этот акт не будет являться препятствием к замене его другим генеральным документом о капитуляции, заключенным Объединенными нациями или от их имени, применимым к Германии и германским вооруженным силам в целом.

5. В случае, если немецкое Верховное Командование или какие-либо вооруженные силы, находящиеся под его командованием, не будут действовать в соответствии с этим актом о капитуляции, Верховное Командование Красной Армии, а также Верховное Командование Союзных экспедиционных сил предпримут такие карательные меры или другие действия, которые они сочтут необходимыми.

6. Этот акт составлен на русском, английском и немецком языках. Только русский и английский тексты являются аутентичными.

Подписано 8 мая 1945 года в г. Берлине.

От имени Германского Верховного Командования: Кейтель, Фридебург, Штумпф

в присутствии:

По уполномочию Верховного Главнокомандования Красной Армии Маршала Советского Союза Г. Жукова

По уполномочию Верховного Командующего экспедиционными силами союзников главного Маршала авиации Теддера

При подписании также присутствовали в качестве свидетелей:

Командующий стратегическими воздушными силами США генерал Спаатс

Главнокомандующий французской армией генерал Делатр де Тассиньи

Последнее сообщение верховного главнокомандования вермахта от 9 мая 1945

Из ставки гросс-адмирала (Деница)

Верховное главнокомандование вооруженных сил сообщает:

В Восточной Пруссии германские войска во вторник до последней возможности удерживали устье Вислы и западную часть косы Фрише Нерунг. Особенно отличилась 7-я пехотная дивизия. За ее образцовые действия командир дивизии генерал фон Заукен награжден дубовыми листьями с мечами и бриллиантами к Рыцарскому кресту Железного креста.

Главные силы нашей группы армий в Курляндии, в течение многих месяцев под командованием генерала пехоты Хильперта оказывавшие сильное сопротивление превосходящим советским танковым и пехотным соединениям и мужественно выдержавшие шесть крупных сражений, покрыли себя бессмертной славой. Эта группа армий отклонила любую преждевременную капитуляцию. Уцелевшие самолеты в образцовом порядке доставили на Запад раненых и отцов семейств. Офицеры и штабы остались со своими войсками. В полночь в соответствии с принятыми нами условиями (капитуляции) любые военные действия и любые передвижения войск были прекращены.

Защитники Бреслау (ныне Вроцлав), которые в течение двух месяцев отбивали все советские атаки, после героического сопротивления в последний момент уступили вражескому превосходству.

На Юго-Восточном и Восточном фронтах все штабы главных соединений вплоть до Дрездена получили приказ прекратить огонь. Восстанию чехов почти во всей Богемии и Моравии удалось помешать выполнению условий капитуляции и нашим связям в этом районе. Сведений о группах армий Лёра, Рендулича и Шёрнера штаб верховного главнокомандования до сих пор еще не получил.

Сражающиеся далеко от фатерланда защитники опорных пунктов на побережье Атлантического океана, войска в Норвегии и гарнизоны на островах Эгейского моря, соблюдая повиновение и дисциплину, поддержали честь германского солдата.

Итак, начиная с полуночи оружие на всех фронтах смолкло. По приказу гросс-адмирала вермахт прекратил ставшую бессмысленной борьбу. Тем самым закончилось почти шестилетнее героическое единоборство. Оно принесло нам великие победы, но и тяжелые поражения. Германский вермахт под конец с почетом уступил огромному превосходству противника в силах. Германский солдат, верный своей присяге, отдавая себя до конца своему народу, свершил то, что не забудется в веках. Тыл до последнего момента поддерживал его изо всех своих сил, неся при этом тяжелейшие жертвы. Неповторимые свершения фронта и тыла найдут свою окончательную оценку в последующем справедливом приговоре истории.

Даже противник не сможет отказать в своем уважении славным деяниям и жертвам германских солдат на земле, на воде и в воздухе. Поэтому каждый солдат может честно и гордо выпустить из рук свое оружие и в эти тяжелейшие часы нашей истории храбро и уверенно обратиться к труду ради вечной жизни нашего народа.

В этот час вермахт чтит память своих погибших солдат. Погибшие обязывают нас к безоговорочной верности, повиновению и дисциплине по отношению к истекающему кровью многочисленных ран фатерланду.

Обращение рейхсканцлера Адольфа Гитлера по случаю 25-летней годовщины обнародования программы национал-социалистической партии — 24 февраля 1945

Осознание моего долга и мои труды не позволяют мне оставить штаб-квартиру, сейчас, когда отмечается 25-летие с того дня, когда фундаментальная программа нашего движения была провозглашена в Мюнхене.

Предначертания того вечера 24-го февраля вероятно только сегодня совершенно ясно предстают перед нами в своем ужасном значении. Столь различные враги уже тогда были едины в тотальной борьбе против германского народа в той же мере, что и сегодня.

Неестественный альянс между эксплуатирующим капитализмом и разрушающим большевизмом, который сейчас грозит миру полной катастрофой был тем врагом, которому мы бросили перчатку 24 февраля 1920 во имя существования нашей нации. Так же, как и в те годы, очевидная противоречивость сотрудничества столь противоположных сил была лишь выражением желаний, присущих исключительно подстрекателям и спекулянтам. Международное еврейство долго использовало обе формы для уничтожения свободы и благосостояния наций.

Тем не менее, существует огромная разница между Германией в 1920 году и Германией в 1945. Германия в 1920 была полностью парализована, сегодняшняя Германия защищается с предельным фанатизмом. Социальный строй в 1920 был обречен на разрушение. Сегодня мы имеем непоколебимое общество.

Если прежняя Германия обладала лишь малой толикой воли к сопротивлению, вдохновляющей сегодняшнюю Германию, она бы никогда не сдалась. Если бы германский народ сегодня обладал лишь частью прежней слабости, он бы давно прекратил свое существование. День 24 февраля 1920 позже будет определен, как величайшая веха в истории человечества. Без германской национал-социалистической перестройки сегодня не было бы ни Германской империи, ни германского народа.

Провидение немилосердно к слабым нациям и признает право на существование только за славными и сильными нациями. Факт в том, что национал-социалистическое движение добилось успеха в 1933, придя к власти законным образом, после тринадцати суровых лет упорной и тяжелой борьбы, которая зачастую казалась безнадежной.

Кто смеет отрицать, что даже самой сильной воли не хватило бы, чтобы бросить вызов угрожающей нам сейчас дьявольской коалиции — без успешного перевооружения, проведенного после национал-социалистической революции? Никто, кроме дурацких буржуа не верит, что вал с Востока не обрушился бы (на нас), если бы Германия защищалась от него международными законами вместо пушек, танков и самолетов.

Как нашествие гуннов нельзя было отразить набожными пожеланиями или честными предупреждениями, как нельзя было отразить дипломатическими уловками постоянные — в течение столетий — набеги на нашу страну с юго-востока, когда монголы разрушали старинные памятники культуры, так и эта опасность не может быть преодолена правом самим по себе, но лишь силой, поддерживающей это право.

Право само по себе — это лишь долг оберегать жизнь, доверенную нам Создателем мира. Это священное право самосохранения. Удастся ли нам сохранить себя, целиком зависит от степени наших усилий и готовности приносить любые жертвы ради сохранения жизни в будущем.

Мощь Аттилы была сломлена не на заседании Лиги Наций, а на поле битвы. Большевизм будет разбит не досужими разговорами в Женеве, а исключительно нашей волей к победе и силой нашего оружия.

Мы все знаем, как тяжела эта борьба. Наши потери — ничто по сравнению с теми потерями, которые будут, если мы добьемся успеха в этой борьбе.

Некоторые районы восточной части Германии сейчас под большевиками. Страдания, причиняемые нашим женщинам, детям и мужчинам этой еврейской чумой — самая ужасная участь, которую только может вообразить человек.

Этих еврейско-большевистских убийц наций и их западноевропейских и американских подстрекателей можно остановить только одним способом: напрягая все силы с чрезвычайным фанатизмом и упорной стойкостью, которые в тяжелые времена милосердный Бог дает людям для защиты их жизней.

Все, кто дадут слабину, будут сокрушены и истлеют. Так же, как когда-то трусливые буржуазные партии компромиссами накликали большевистскую волну, а потом были ею же смыты, так и сейчас исчезнут все те буржуазные государства, чьи тупые представители думают, что они могут заключить соглашение с дьяволом, лелея надежду перехитрить хитроумного сатану. Сейчас происходит ужасное повторение того, что происходило внутри Германии, теперь это происходит на гигантском мировом поле нынешней войны. Но также, как прежде мы одолели узколобые мелкобуржуазные партии и побили врагов-большевиков, чтобы создать национал-социалистическое государство, ныне мы одержим победу над смесью буржуазно-демократических концепций и увенчаем эту победу уничтожением большевизма!

Так же, как однажды соглашательские буржуазные партии были смыты большевистским валом, так же сегодня исчезают все буржуазные государства. Их дезинформированные представители полагают, что могут заключить соглашение с дьяволом в надежде перехитрить его. Это ужасное повторение случившегося когда-то в Германии, но в глобальном масштабе. Так же, как тогда мы сокрушили врага — большевиков, несмотря на мелкобуржуазный партикуляризм, и основали национал-социалистическое государство.

Величайший король в нашей истории, Фридрих II, был принуждаем к уступкам превосходством мировой коалиции и только благодаря его героическому духу было создано ядро грядущей империи и он в конце концов остался победителем.

Все народы, чьи государственные деятели заключили договор с большевистским дьяволом, рано или поздно станут его жертвами. Но не сомневайтесь, что национал-социалистическая Германия будет бороться до конца, и конец придет в этом году, когда произойдет исторический поворотный момент. Никакая сила в мире не ослабит наши сердца!

Наши враги разрушили так много красивого и святого, что нам остается жить только одним — надо воссоздать государство, которое восстановит то, что они разрушили. Поэтому наш долг сохранить свободу германской нации во имя будущего; не допустить того, чтобы германских рабочих увозили в Сибирь, а мобилизовать их для восстановления во имя нашего народа. То, что выносит наша Родина — ужасно, задачи фронта — сверхчеловеческие, но если весь народ преодолеет эти страдания, Провидение не откажет нам в праве на выживание.

Мы страдали так много, что это лишь закалило нас в фанатической ненависти. Наших врагов в тысячи раз больше и они — разрушители вечной культуры, уничтожители человечества. Из мук родится святость, дабы противостоять сим разрушителям существования нашего со всей силой Господней, данной нам — и сокрушить их наконец! За двухтысячелетнюю историю наш народ боролся за выживание столько раз, что мы, без сомнения, преодолеем и нынешние тяжкие времена.

Если тыл продолжит выполнять свой долг, и даже сделает больше того; если солдат на фронте возьмет пример с отважного тыла и не пожалеет жизни за родную землю, тогда весь мир, атакуя нас, будет разрушен. Если фронт и тыл будут едины в стремлении уничтожить тех, кто отвергает закон самосохранения, трусов, саботажников, — тогда нация будет спасена! Тогда эта борьба завершится победой Германии и мы гордо насладимся нашей счастливой судьбой.

Когда эта война закончится, мы передадим победу в руки молодого поколения. Эта молодежь — наибольшая драгоценность Германии. Она будет примером для всех будущих поколений. Она — результат национал-социалистического образования и вызова, брошенного в Мюнхене 25 лет назад.

Моя собственная жизнь имеет ценность только для того, чтобы непоколебимо руководить нацией, восстанавливая и усиливая наши фронты для мести и атак, создать новейшее оружие и задействовать его, чтобы укрепить дух нашего сопротивления и, если необходимо, то, как и раньше, устранять всех вредителей, которые не желают сохранять нашу государственность или даже выступают против нее.

Я недавно прочел в британской газете, что Союзники намереваются уничтожить мой Бергхоф. Я почти сожалею, что этого уже не случилось, потому что моя личная собственность не более ценна, чем собственность других немцев.

Я буду счастлив — насколько это возможно — перенести все то же, что переносят другие. Единственная вещь, которую я не способен перенести, это слабость моей нации.

Однако, меня наполняет счастьем и гордостью убеждение, что германский народ в величайшей беде показывает столь твердый характер. За эти недели и месяцы каждый немец помнит свой личный долг — пожертвовать всем ради сохранения германской нации на века.

Тот, кто страдает, должен знать, что многие немцы потеряли больше, чем он. Наша жизнь должна служить только одной задаче — восполнить потери, нанесенные нашей нации интернациональными еврейскими преступниками и их прихвостнями. Мы должны непоколебимо, до самого последнего вздоха, думать только о Германии. Мужчина за мужчиной, женщина за женщиной, в городах и селах, мы будем жить лишь ради избавления нашей нации от этих бедствий, восстановления германской культуры, как и ее национал-социалистической жизни.

Наш зарок — никогда не прекращать трудиться ради истинного народного единения, далекого от любой классовой идеологии, твердо веря, что вечные ценности нашей нации, это ее лучшие сыновья и дочери, которых, независимо от происхождения и положения в обществе дал нам Бог и которые должны получить образование и работу.

Двадцать пять лет назад я предсказал победу нашего движения. Сегодня, преисполненный, как всегда, веры в нашу нацию, я предсказываю окончательную победу германской расы!

Речь премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля в Фултоне, штат Миссури, США, 5 марта 1946

Я был рад прибыть в Вестминистрский Колледж сегодня в полдень и получить поздравления в связи с присвоением мне степени.

Название «Вестминистр» так или иначе знакомо мне. Я, кажется, слышал его раньше. В другом Вестминстере я получил большую часть моего образования в политике, диалектике, риторике, и других вещах. Фактически это родственные учреждения.

Это большая честь, возможно почти уникальная, для частного лица быть представленным академической аудитории Президентом Соединенных Штатов. Оторвавшись от своих тяжелых обязанностей, Президент преодолел тысячу миль, чтобы присутствовать на нашей встрече здесь сегодня и дать мне возможность обратиться к этой родственной нации, а также к населению моей страны и возможно некоторых других стран тоже.

Президент сказал Вам, что это является его желанием, я уверен, что и вашим, чтобы я дал мою истинную и верную оценку этому беспокойному и трудному времени. Я, конечно, воспользуюсь этой свободой, и я чувствую, что имею право делать так, потому что любые частные амбиции, любые дикие мечты, которые я лелеял в свои молодые годы, короче говоря, сбылись.

Позвольте мне, однако, прояснить, что я не имею никакой официальной миссии или статуса любого вида, и говорю только за себя лично. Я не являюсь никем иным, как сам собой. Я могу поэтому, опираясь на свой жизненный опыт, позволить себе высказать мое мнение по проблемам, которые окружают нас на другой день после нашей абсолютной победы, и попробовать удостовериться в том, что сила, которая была получена ценой многих жертв и страданий, должна быть сохранена для будущей славы и безопасности человечества.

Соединенные Штаты стоят сейчас на вершине мировой мощи. Это — торжественный момент для Американской демократии. С этой мощью должна сочетаться страшная ответственность за будущее. Если вы посмотрите вокруг себя, вы должны ощущать не только чувство выполненной обязанности, но и беспокойство, боязнь не потерять достигнутое. Возможности наши теперь ясны и понятны для обеих наших стран. Если будем отклонять или игнорировать это или растрачивать по мелочам, впоследствии получим справедливые упреки. Необходимо, чтобы постоянство мнения, настойчивость в достижении цели и великая простота решения должны управлять поведением англоговорящих народов в мире, как они делали это во время войны. Мы должны, и я верю, что мы будем соблюдать это серьезное требование.

Когда Американские военные подходят к некоторой серьезной ситуации они имеют привычку писать во главе их директивы слова «Полная стратегическая концепция». Это мудро, так как это ведет к ясности мысли. Что тогда является полной стратегической концепцией, которую мы должны провозгласить сегодня? Это ничто иное, как безопасность и благосостояние, свобода и прогресс для всех домов и семей, для всех мужчин и женщин во всех странах. И здесь я говорю особенно о мириадах домов или семей, в которых добытчик заработной платы борется против проблем и трудностей жизни, охраняет жену и детей от нужды и лишений и воспитывает в семье страх перед Богом, а также в других этических концепциях, имеющих большое значение.

Чтобы обеспечить безопасность этим бесчисленным домам и семьям, необходимо оградить их от двух гигантских мародеров, войны и тирании. Все мы знаем ужасные беспорядки, в которых обычное семейство погружается, когда проклятие войны нависает над кормильцем и его семьей.

Ужасное крушение Европы, со всей исчезающей красотой, и большей части Азии стоит у нас в глазах. Когда проекты злых людей или агрессивные помыслы могущественных государств разбивают на части структуру цивилизованного общества, скромные простые люди поставлены перед трудностями, с которыми они не могут справляться. Для них все искажено, все нарушено, стерто в порошок.

Стоя здесь в этот тихий полдень, я с дрожью думаю, что случилось с миллионами людей и что еще может случиться в этот период, когда голод приходит на землю.

Невозможно вычислить то, что я называю «the unestimated sum of human pain» — «неоцененная сумма человеческой боли». Наша высшая задача и обязанность состоит в защите всех людей от ужасов и бедствий новой войны. Мы все согласны с этим. Наши американские военные коллеги, объявив их «полную стратегическую концепцию» и вычислив имеющиеся ресурсы, всегда переходят к следующему шагу — а именно, методу. Мировая организация, созданная с главной целью — для предотвращения войны — преемница Лиги Наций, с решающим дополнением в виде США уже работает. (…)

Прежде, чем мы откажемся от твердых гарантии национальных вооружений, т. е. от гонки вооружений, мы должны убедиться, что наш храм построен не на зыбучих песках или болоте, а на камне. Любой может видеть, что наша дорога будет трудной и долгой, но если мы будем сплоченными, как это было во время двух мировых войн — хотя увы не очень в промежутке между ними — я не могу сомневаться, что мы достигнем нашей общей цели в конце концов.

Я предлагаю, однако, определенное практическое предложение. Суды и судьи могут быть созданы, но они не могут функционировать без шерифов и констеблей. Организация Объединенных Наций должна быть немедленно оснащена Международными вооруженными силами. В этом вопросе мы можем действовать постепенно, но начать немедленно. Я предлагаю, чтобы каждое государство предоставило определенное количество авиационных эскадр на службу мировой организации. Эти части были бы обучены и подготавливались в их собственной стране, но перемещались из одной страны в другую. Они носили бы униформу их собственных стран, но с различными значками. Они не требовались бы, чтобы действовать против их собственной нации, но в других отношениях подчинялись Мировой организации. Это могло бы быть начато в скромных масштабах и росло по мере роста доверия. Я желал видеть это выполненным после первой мировой войны, и я искренне полагаю, что это можно сделать немедленно.

Было бы однако неправильно и неблагоразумно, чтобы вручить секретное знание или опыт атомной бомбы, который имеют Соединенные Штаты, Великобритания, и Канада, организации, которая все еще в младенческом возрасте. Это было бы преступное безумие, чтобы бросить это по течению в этот все еще взволнованный и не объединенный мир. Люди всех стран спокойно спят в своих кроватях, потому что эти знания и опыт по большей части находятся в Американских руках.

Я не думаю, что мы бы спали так крепко, имея противоположную ситуацию, когда этим смертельным фактором монопольно обладали бы некоторые коммунистические или неофашистские государства. Это обстоятельство было бы ими использовано для того, чтобы навязать тоталитарные системы свободному демократическому миру с ужасными последствиями. Видит бог, что это не должно произойти, и мы имеем по крайней мере некоторое время для укрепления нашего дома, прежде, чем мы столкнемся с этой опасностью, и даже тогда, когда никакие усилия не помогут, мы все еще должны обладать огромным превосходством, чтобы использовать это в качестве устрашения.

В конечном счете, когда необходимое братство людей будет верно реализовано и воплощено в мировой организации со всеми необходимыми практическими гарантиями, чтобы делать это эффективным, эти полномочия были бы конечно предоставлены мировой организации.

Теперь я подхожу ко второй опасности из тех, которые угрожают дому, и обычным людям — а именно, тирании. Мы не можем быть слепы к факту, что привилегии, которыми наслаждается каждый гражданин Британской Империи, не имеют силы в значительном числе стран, некоторые из которых являются очень мощными. В этих странах контроль за людьми осуществляется всемогущими полицейскими ведомствами.

Власть государства осуществляется без ограничения или диктаторами или компактными олигархиями, действующими через привилегированную часть населения и политическую полицию. Это — не наша обязанность в это время, когда трудностей так много, вмешиваться насильственно во внутренние дела стран, которые мы не победили в войне. Но мы не должны прекращать бесстрашно проповедовать принципы свободы и прав человека, которые являются достижением англоговорящего мира и которые через Magna Carta, Билль о правах и английский общий закон находят их наиболее известное выражение в Американской Декларации Независимости.

Все это означает, что люди любой страны должны иметь конституционные права, свободные выборы, с секретным избирательным бюллетенем, чтобы выбирать или изменить характер или форму правительства, которое ими правит; это свобода слова и мысли, это суды, независимые от исполнителя, несмещаемые любой стороной, которые должны управлять законами, которые получили широкое согласие большинства или освящены традициями. Свобода должна быть в каждом доме. Вот сообщение Британских и Американских народов к Человечеству.

Я указал две больших опасности которые угрожают людям: война и тирания. Я еще не говорил о бедности и лишениях, которые вызывают во многих случаях беспокойство. Но если опасности войны и тирании удалены, нет сомнения, что наука и сотрудничество в последующие годы, ведущие к миру, приведут к увеличению благосостояния.

Теперь, в этот грустный и торжественный момент, мы погружены в голод и бедствие, которые являются последствиями нашей громадной борьбы; но это пройдет и может пройти быстро, и нет причин, мешающих этому, кроме человеческого безумия или сверхчеловеческого преступления. (…)

Продолжая обсуждать метод реализации нашей полной стратегической концепции, я пребываю в затруднении, зачем я сюда приехал и о чем мне тут говорить.

Ни уверенность в предотвращение войны, ни непрерывное повышение уровня мировой организации не будет получено без братского объединения англоговорящих народов. Это означает особые отношения между Британским Содружеством наций и США.

Это не общие фразы, и я сейчас уточню. Братская ассоциация требует не только возрастающей дружбы и взаимного понимания между нашими двумя обширными, но родственными системами общества, но и близких отношений между нашими военными советниками, общего изучения потенциальных опасностей, оружия и инструкций, и обмена чиновниками и студентами в технических колледжах, разработки средств обслуживания для взаимной безопасности, объединенного использования всех военно-морских и воздушных баз. Это, возможно, удвоило бы подвижность американских морской и воздушной сил. Это было бы усилением британских сил Империи, и это бы привело к экономии финансов. Мы используем вместе большое количество островов; их число может быть увеличено в ближайшем будущем. Соединенные Штаты имеют постоянное соглашение о защите с доминионом Канады, которая так предана Британскому Содружеству наций.

Это соглашение более эффективно, чем многие формальные союзы. Этот принцип должен быть расширен на все Британское Содружество наций с полной взаимностью.

Таким образом, во всех Случаях, и только таким образом, мы будем в безопасности. В конечном счете, я чувствую, мы можем подойти к принципу общего гражданства, но оставим судьбе решение этого вопроса.

Имеется однако важный вопрос, который мы должны задать. Будут ли особые отношения между Соединенными Штатами и Британским Содружеством наций в противоречии с лояльностью к Мировой Организации? Я отвечаю, что наоборот это, вероятно, единственное средство для достижения организацией полной высоты и силы. Пример тому особые отношения между Соединенными Штатами и Канадой, которые я только что упомянул, а также специальные отношения между Соединенными Штатами и Южноамериканскими республиками. Мы, британцы, 20 лет имеем соглашение относительно сотрудничества и взаимной помощи с Советской Россией.

Я соглашаюсь с г-м Бевином, министром иностранных дел Великобритании, что мы заинтересованы в соглашении на 50 лет. Мы стремимся к взаимной помощи и сотрудничеству. Британцы имеют союз с Португалией, который имел плодотворные результаты в критические моменты в последней войне.

Ни один из этих договоров не противоречит общему интересу мирового соглашения, или всемирной организации, напротив, они помогают этому. Особые отношения между членами Объединенных Нации, которые не имеют никакого агрессивного пункта против любой другой страны, которые не замышляют никакого проекта, несовместимого с Уставом Организации Объединенных Наций, не являются вредными, являются выгодными и, поскольку я верю в это, обязательными.

Я говорил ранее о Храме Мира. Рабочие всех стран должны строить этот храм. Если двое из рабочих знают друг друга особенно хорошо, и они старые друзья, если их семейства сроднились, и если они имеют «веру в цель друг друга, надежду в будущее друг друга и милосердие к недостаткам друг друга» — чтобы указать некоторые хорошие слова, которые я читал здесь на днях — почему не может быть так, что они будут работать вместе над общей задачей как друзья и партнеры? Почему не могут они принимать участие в совместной работе?

Действительно, они должны делать так что бы этот храм не был построен, или, построенный, он смог разрушиться, и мы доказали снова, что ничему не научились и будем идти и учиться снова в течение дополнительного времени в школе войны, несравнимо более строгой, чем та, которую мы только что закончили.

Темные века могут вернуться, каменный век может вернуться на сверкающих крыльях науки, и то, что могло бы теперь быть ливнем неизмеримых материальных благ для человечества, может принести полное разрушение. Остерегайтесь, я говорю; времени может быть мало.

Не позволяйте себе дрейфовать по жизни, пока не поздно. Если имеется какая — либо братская ассоциация, подобная мной описанной, со всей дополнительной силой и безопасностью, которую обе наши страны могут гарантировать, удостоверьтесь, что этот великий факт известен миру, и что он содействует стабилизации основ мира. Имеется дорога мудрости. Предотвратить лучше, чем исправить.

Тень упала на место действия, в последнее время освещенное победой союзников. Ни кто не знает, что Советская Россия и коммунистическая международная организация намерены делать в непосредственном будущем, или каковы пределы их экспансии и тенденции обращения в свою веру. Я испытываю сильный восторг и уважение к храбрым русским людям и к моему боевому товарищу, Маршалу Сталину. Имеется глубокое сочувствие и доброжелательность в Англии — я не сомневаюсь в этом — ко всем русским людям и решение стойко добиваться, несмотря на множество различий и проблем, установления долгой дружбы. Мы понимаем потребность России в безопасности ее западных границ удалением всей возможности немецкой агрессии. Мы приветствуем Россию на ее законном месте среди ведущих наций мира. Мы приветствуем ее флаг в морях.

Прежде всего, мы приветствуем постоянные, частые и возрастающие контакты между русскими людьми и нашими собственными людьми с обеих сторон Атлантики. Это — моя обязанность, однако, я уверен, что вы бы желали, чтобы я предъявил факты так, как я их вижу, о существующем положения в Европе.

От Штеттина на Балтике до Триеста в Адриатике, железный занавес протянулся поперек континента. По ту сторону воображаемой линии все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы. Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София, все эти известные города и поселения вокруг них находятся в том, что я должен называть Советской сферой, и все подчинено, в той или иной форме, не только Советскому влиянию, но очень сильному и, во многих случаях, чрезвычайно сильному контролю Москвы. Только Афины — Греция с бессмертной красотой — является свободной в выборе будущего под британским, американским и французским наблюдением. Контролируемое русскими польское правительство было поощрено делать большие и неправомерные нападки на Германию, и массовые изгнания миллионов немцев в масштабе, печальном и невообразимом, теперь имеют место. Коммунистические партии, которые были очень небольшие во всех восточных государствах Европы, дорвались до власти повсюду и получили неограниченный тоталитарный контроль. Полицейские правительства преобладают в почти каждом случае, и пока, кроме Чехословакии, нигде нет никакой подлинной демократии.

Турция и Персия также глубоко встревожены и обеспокоены требованиями, которые предъявляет к ним московское правительство. Русские сделали попытку в Берлине создать коммунистическую партию в их зоне оккупации Германии, особо поддерживая группу левых немецких лидеров. В конце борьбы в прошлом июне, Американские и Британские армии освободили западные районы, в соответствии с ранее достигнутым соглашением, на глубину в некоторых местах до 150 миль и на фронте почти 400 миль, чтобы позволить нашим российским союзникам занимать эту обширную дополнительную территорию, которую западные демократические государства захватили.

Если теперь Советское правительство попытается отдельно создать про — коммунистическую Германию в их зоне, это причинит новые серьезные трудности в Британской и Американской зонах, и разделит побежденных немцев между Советами и Западными демократическими государствами.

Любые выводы могут быть сделаны из этих фактов — и факты таковы: это, конечно, не та освобожденная Европа, за которую мы боролись.

Это не то, что необходимо для постоянного мира.

Безопасность мира требует нового единства в Европе, от которого никакая нация не должна быть в стороне. Из-за ссор между сильными расами в Европе происходили все войны, как в прошлое время, так и та мировая война, свидетелями которой мы были.

Дважды в нашей жизни мы видели как США, против их желания и их традиций, против аргументов, силу которых невозможно постичь, втянутыми непреодолимыми силами в эти войны, чтобы гарантировать победу хорошего над плохим, но только после того, как произошли ужасная резня и разрушения. Дважды Соединенные Штаты были вынуждены посылать несколько миллионов молодых людей через Атлантику, чтобы найти войну; но теперь война может найти любую нацию, везде, где можно, между сумраком и рассветом. Конечно мы должны работать с сознательной целью для великого умиротворения Европы, в пределах структуры Организации Объединенных Наций и в соответствии с Уставом. То, что я чувствую — открытая причина политики очень большой важности. (…)

Будущее Италии находится в равновесии.

Снова нельзя воображать восстановленную Европу без сильной Франции. Всю мою сознательную жизнь я работал для сильной Франции и я никогда не терял веру в ее судьбу, даже в самые темные часы. Я не буду терять веру теперь. Однако, в большом числе стран, далеких от Российских границ и во всем мире, коммунистические пятые колонны дестабилизируют и работают в полном единстве и абсолютном повиновении к указам, которые они получают от коммунистического центра. Кроме этого, в Британском Содружестве наций и в Соединенных Штатах, где коммунизм еще в младенчестве, коммунистические партии или пятые колонны составляют возрастающий вызов и опасность Христианской Цивилизации.

Это мрачные факты для всех, чтобы рассказывать о них на другой день после победы, полученной великим братством по оружию и по стремлению к свободе и демократии; но мы должны их знать, чтобы не стоять спокойно, когда еще есть время что — то сделать.

Беспокоит также перспектива на Дальнем Востоке и особенно в Манчжурии. Соглашение, которое было сделано в Ялте, к которому я был причастен, было чрезвычайно благоприятно Советской России, но это происходило во время, когда никто не мог бы сказать, что немецкая война продлится все лето и осень 1945, и что Японская война, как ожидалось, будет длиться еще 18 месяцев после конца немецкой войны. В этой стране вы все так хорошо осведомлены относительно Дальнего Востока, и такие преданные друзья Китая, что нет нужды разглагольствовать далее на эту тему.

Я чувствовал себя обязанным изображать тень, которая, как на Западе, так и на Востоке, падает на мир. Я был высоким министром во время Версальского Соглашения и близким другом Г. Ллойд Джорджа, который был главой Британской делегации в Версале. Я самостоятельно не соглашался со многими вещами, которые видел, но у меня осталось очень сильное впечатление об этой ситуации, и я нахожу болезненным сопоставлять это с тем, что преобладает теперь. В те дни имелись высокие надежды и безграничная уверенность, что войны закончены, и что Лига Наций стала всемогущей. Я не вижу и не чувствую той же самой уверенности или даже тех же самых надежд в измученном мире в настоящее время.

Я уверен, что наша судьба все еще в наших собственных руках и что в наших силах спасти будущее, что я чувствую, что я обязан говорить об этом всегда, когда я имею случай и возможность делать это. Я не верю, что Советская Россия желает войны. Что их желания являются плодами войны и неопределенного расширения их мощи и доктрины. Но что мы должны рассмотреть сегодня, в то время как еще осталось время — это постоянное предотвращение войны и учреждение условий свободы и демократии как быстро, насколько это возможно во всех странах. Наши трудности и опасности не исчезнут, если мы закроем наши глаза на них. Они не исчезнут от простого ожидания того, что должно случиться; и не будут удалены политикой успокоения. Необходимо урегулирование, и чем дольше это будет отсрочено, тем труднее это будет и тем больше возрастет опасность.

От того, что я видел наших русских друзей и союзников во время войны, я убежден, что не имеется ничего, чем они восхищаются так много как сила, и не имеется ничего, что они уважают меньше, чем слабость, особенно военная слабость. Для этой причины старая доктрина равновесия сил необоснована.

Если Западные демократические государства стоят вместе в строгом соблюдении принципов Устава Организации Объединенных Наций, их влияние для содействия тем принципам будет огромно, и никто не сможет помешать им.

Если, однако, они будут разделены или будут колебаться в выполнении их обязанностей и если эти важные годы пройдут без пользы, тогда, действительно, катастрофа может сокрушить нас всех.

Последний раз, когда я видел это, и кричал громко моим собственным соотечественникам и миру, но никто не обратил внимания. До 1933 или даже 1935, Германия могла быть спасена от ужасной судьбы, которая постигла ее и мы все могли быть спасены от бедствий, которые Гитлер принес свободному человечеству. Никогда не имелось войны во всей истории, которую легче было предотвратить своевременными действиями, чем та, которая только что опустошила такие большие области земного шара.

Это могло бы быть предотвращено, по моему глубокому убеждению, без единого выстрела, и Германии могла бы быть сегодня мощной, преуспевающей и великой; но никто не слушал, и одного за другим нас всех всосало в ужасный водоворот. Мы, конечно, не должны позволить, чтобы это случилось снова. Только теперь, в 1946, может быть достигнуто хорошее понимание по всем пунктам с Россией под общей властью Организации Объединенных Наций и обслуживанием этого хорошего понимания спустя многие мирные годы, в соответствии с мировым инструментом, поддержанным всей силой англоговорящего мира и всех его образований.

Имеется решение, которое я с уважением предлагаю вам в этом обращении, которому я дал название «Движущие силы мира».

Не позволяйте ни одному человеку недооценивать прочную власть Британской Империи. Потому что Вы видите 46 миллионов на нашем острове, обеспокоенных поставками продовольствия, которого они выращивают только половину, даже в военное время, или потому что мы имеем трудности в перепрофилировании наших отраслей промышленности и экспорта торговли после шести лет страстных военных усилий. Не предполагайте, что мы не пройдем через эти темные годы лишений, поскольку мы перенесли годы великой агонии, через половину нынешнего столетия. Вы не видите волю 70 или 80 миллионов Британцев распространенных по миру и объединенный в защите наших традиций, нашего жизненного пути и строящих мировую дорогу которую Вы и мы поддерживаете.

Если население англоговорящих наций Содружества объединится с США во всем, что такое сотрудничество подразумевает: в воздухе, в море, на всем протяжении земного шара и в науке и в промышленности, и в моральной силе, то не будет никакого изменения случайного равновесия сил, чтобы ввести в искушение впадать в амбиции или авантюры. Напротив, будет иметься повышенная гарантия безопасности.

Если мы будем искренне придерживаться Устава Организации Объединенных Наций и идти вперед с уравновешенной и трезвой силой, не стремящейся ни к каким землям или сокровищам, не стремящейся ни к какому контролю мыслей людей; если вся британская мораль и материальные силы и убеждения будут соединены с вашей собственной братской ассоциацией, высокие пути будущего будут ясными не только для нас, но для всех, не только в течение нашего времени, но и в течение грядущих столетий.

Устав международного военного трибунала для суда и наказания главных военных преступников европейских стран Оси

(Лондон, 8 августа 1945)

I. Организация Международного Военного Трибунала

II. Юрисдикция и общие принципы

III. Комитет по расследованию дел и обвинению главных военных преступников

IV. Процессуальные гарантии для подсудимых

V. Права Трибунала и судебное заседание

VI. Приговор

VII. Расходы

I. Организация Международного Военного Трибунала

Статья 1

В соответствии с Соглашением, заключенным 8 августа 1945 года между Правительствами Союза Советских Социалистических Республик, Соединенных Штатов Америки и Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и Временным Правительством Французской Республики, учреждается Международный Военный Трибунал (в дальнейшем именуемый «Трибунал») для справедливого и быстрого суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси.

Статья 2

Трибунал состоит из 4 членов и их заместителей. Каждая из Подписавшихся Сторон назначает по одному члену и одному заместителю. Заместители будут, поскольку они могут, присутствовать на всех заседаниях Трибунала. В случае болезни кого-либо из членов Трибунала или невозможности для него нести свои обязанности по какой-либо другой причине его место занимает его заместитель.

Статья 3

Ни Трибунал, ни его члены, ни их заместители не могут быть отведены обвинителем, подсудимыми или зашитой. Каждая из Подписавшихся Сторон может заменить назначенного ею члена Трибунала или его заместителя по болезни или по другим уважительным причинам. Во время судебного процесса член Трибунала может быть заменен только его заместителем.

Статья 4

a) Для наличия кворума необходимо присутствие всех четырех членов Трибунала или заместителей, заменяющих отсутствующих членов Трибунала.

b) Члены Трибунала до начала судебного процесса договариваются между собой о выборе одного из их числа председателем; председатель выполняет свои обязанности в течение этого судебного процесса или так, как будет решено голосами не менее трех членов Трибунала. Устанавливается принцип очередности председательствования на последующих судебных процессах. Однако, если заседание Трибунала происходит на территории одной из четырех Подписавшихся Сторон, то председательствует представитель этой Стороны в Трибунале.

c) За исключением вышеуказанного, решения принимаются Трибуналом большинством голосов, а при разделении голосов голос председательствующего является решающим; однако признание виновности и определение наказания выносятся всегда большинством голосов не менее 3 членов Трибунала.

Статья 5

В случае необходимости и в зависимости от количества требующих рассмотрения дел могут быть учреждены другие трибуналы; порядок учреждения, функции и процедура каждого из трибуналов будут тождественны и будут регулироваться настоящим Уставом.

II. Юрисдикция и общие принципы

Статья 6

Трибунал, учрежденный Соглашением, упомянутым в статье 1 настоящего Устава для суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси, имеет право судить и наказывать лиц, которые, действуя в интересах европейских стран оси индивидуально или в качестве членов организации, совершили любое из следующих преступлений.

Следующие действия или любые из них являются преступлениями, подлежащими юрисдикции Трибунала и влекущими за собой индивидуальную ответственность:

a) преступления против мира, а именно: планирование, подготовка, развязывание или ведение агрессивной войны или войны в нарушение международных договоров, соглашений или заверений, или участие в общем плане или заговоре, направленных к осуществлению любого из вышеизложенных действий;

b) военные преступления, а именно: нарушения законов или обычаев войны. К этим нарушениям относятся убийства, истязания или увод в рабство или для других целей гражданского населения оккупированной территории; убийства или истязания военнопленных или лиц, находящихся в море; убийства заложников; ограбление общественной или частной собственности; бессмысленное разрушение городов или деревень; разорение, не оправданное военной необходимостью, и другие преступления;

О военных преступлениях см. также Дополнительный протокол к Женевским конвенциям, от 12 августа 1949 года, касающийся защиты жертв международных вооруженных конфликтов (Протокол I)

c) преступления против человечности, а именно: убийства, истребление, порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные в отношении гражданского населения до или во время войны, или преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам в целях осуществления или в связи с любым преступлением, подлежащим юрисдикции Трибунала, независимо от того, являлись ли эти действия нарушением внутреннего права страны, где они были совершены, или нет.

Руководители, организаторы, подстрекатели и пособники, участвовавшие в составлении или в осуществлении общего плана или заговора, направленного к совершению любых из вышеупомянутых преступлений, несут ответственность за все действия, совершенные любыми лицами в целях осуществления такого плана.

Статья 7

Должностное положение подсудимых, их положение в качестве глав государства или ответственных чиновников различных правительственных ведомств не должно рассматриваться как основание к освобождению от ответственности или смягчению наказания.

Статья 8

Тот факт, что подсудимый действовал по распоряжению правительства или приказу начальника, не освобождает его от ответственности, но может рассматриваться как довод для смягчения наказания, если Трибунал признает, что этого требуют интересы правосудия.

Статья 9

При рассмотрении дела о любом отдельном члене той или иной группы или организации Трибунал может (в связи с любым действием, за которое это лицо будет осуждено) признать, что группа или организация, членом которой подсудимый являлся, была преступной организацией.

После получения обвинительного акта Трибунал сделает такое объявление, какое он найдет нужным, о том, что обвинение намеревается ходатайствовать перед Трибуналом о вынесении определения о признании организации преступной. Любой член организации будет вправе обратиться в Трибунал за разрешением быть выслушанным Трибуналом по вопросу о преступном характере организации. Трибунал будет вправе удовлетворить или отклонить эту просьбу. В случае удовлетворения такой просьбы Трибунал может определить, каким образом эти лица будут представлены и выслушаны.

Статья 10

Если Трибунал признает ту или иную группу или организацию преступной, компетентные национальные власти каждой из Подписавшихся Сторон имеют право привлекать к суду национальных, военных или оккупационных трибуналов за принадлежность к этой группе или организации. В этих случаях преступный характер группы или организации считается доказанным и не может подвергаться оспариванию.

Статья 11

Любое лицо, осужденное Международным Военным Трибуналом, может обвиняться на суде национального, военного или оккупационного трибунала, упомянутого в статье 10 настоящего Устава, в совершении другого преступления, помимо принадлежности к преступной группе или организации; по осуждении такой трибунал может наложить на это лицо новое наказание в дополнение к тому, которое было наложено Международным Военным Трибуналом за участие в преступной деятельности этой группы или организации.

Статья 12

Трибунал вправе рассматривать дела лиц, обвиняемых в преступлениях, предусмотренных статьей 6 настоящего Устава, в отсутствие обвиняемых, или обвиняемый не разыскан, или если Трибунал по любым основаниям признает необходимым в интересах правосудия слушать дело заочно.

Статья 13

Трибунал устанавливает регламент своей работы. Этот регламент не должен противоречить положениям настоящего Устава.

III. Комитет по расследованию дел и обвинению главных военных преступников

Статья 14

Каждая из Подписавшихся Сторон назначит главного обвинителя для расследования дел и обвинения главных военных преступников.

Главные обвинители будут действовать в качестве Комитета для следующих целей:

a) согласования плана индивидуальной работы каждого из главных обвинителей и их штата;

b) окончательного определения лиц, подлежащих суду Трибунала;

c) составления и рекомендации Трибуналу для его утверждения проекта регламента его работы, предусмотренного статьей 13 настоящего Устава. Трибунал вправе утвердить с поправками или без поправок или вовсе отвергнуть этот регламент.

Во всех вышеуказанных случаях Комитет принимает решения большинством голосов; Комитет выделяет из своего состава председателя, как это будет удобно и в соответствии с принципом очередности. Однако при разделении голосов по вопросу об определении лиц, подлежащих суду Трибунала, или преступлений, в которых они будут обвиняться, будет принято предложение той стороны, которая предложила предать обвиняемого суду или предъявить ему определенные обвинения.

Статья 15

Главные обвинители, действуя индивидуально и в сотрудничестве друг с другом, выполняют следующие обязанности:

a) расследуют, собирают и представляют до или во время судебного процесса все необходимые доказательства;

О доказательствах см. статьи 19–21 настоящего Устава

b) подготовляют обвинительный акт для утверждения Комитетом в соответствии с п. «с» статьи 14;

c) производят предварительный допрос всех необходимых свидетелей и подсудимых;

d) выступают в качестве обвинителей на суде;

e) назначают уполномоченных для выполнения таких обязанностей, какие будут им поручены;

О производят другие действия, которые окажутся необходимыми в целях подготовки дела и производства суда. Устанавливается, что ни один свидетель или подсудимый, содержащийся под стражей какой-либо из Подписавшихся Сторон, не будет взят из-под власти этой Стороны без ее согласия.

IV. Процессуальные гарантии для подсудимых

Статья 16

Для обеспечения справедливого суда над подсудимыми устанавливается следующий порядок:

a) в обвинительный акт включаются все подробности, детально излагающие обвинение против подсудимого. Копии обвинительного акта и всех документов, направляемых вместе с обвинительным актом, переведенные на язык, который подсудимый понимает, передаются ему заблаговременно до начала суда;

b) при любом предварительном допросе и на суде подсудимый имеет право давать любые объяснения по обстоятельствам выдвинутых против него обвинений;

c) предварительный допрос подсудимого и судебное заседание будут вестись или переводиться на язык, который подсудимый понимает;

d) подсудимый имеет право защищаться на суде лично или при помощи защитника;

e) подсудимый имеет право лично или через защитника представлять на суде доказательства в свою защиту и подвергать перекрестному допросу любого свидетеля, вызванного обвинением.

У. Права Трибунала и судебное заседание

Статья 17

Трибунал имеет право:

a) вызывать свидетелей на суд, требовать их присутствия и показаний и задавать им вопросы;

b) допрашивать подсудимого;

c) требовать предъявления документов и других материалов, используемых как доказательства;

d) приводить к присяге свидетелей;

e) назначать должностных лиц для выполнения указанных Трибуналом задач, включая собирание доказательств по полномочию Трибунала.

Статья 18

Трибунал должен:

a) строго ограничивать судебное разбирательство быстрым рассмотрением вопросов, связанных с обвинением;

b) принимать строгие меры для предотвращения любых выступлений, которые могут вызвать неоправдываемую задержку процесса, исключать какие бы то ни было не относящиеся к делу вопросы и заявления;

c) принимать решительные меры во всех случаях неподчинения требованиям суда и налагать надлежащие взыскания, включая лишение любого подсудимого или его защитника права присутствовать на всех или некоторых заседаниях, однако без ущерба для расследования обвинений.

Статья 19

Трибунал не должен быть связан формальностями в использовании доказательств. Он устанавливает и применяет возможно более быструю и не осложненную формальностями процедуру и допускает любые доказательства, которые, по его мнению, имеют доказательную силу.

Статья 20

Трибунал может потребовать, чтобы ему сообщили о характере любых доказательств перед тем, как они будут представлены, с тем чтобы Трибунал мог определить, относятся ли они к делу.

Статья 21

Трибунал не будет требовать доказательств общеизвестных фактов и будет считать их доказанными. Трибунал также будет принимать без доказательств официальные правительственные документы и доклады Объединенных Наций, включая акты и документы комитетов, созданных в различных союзных странах для расследования военных преступлений, протоколы и приговоры военных или других трибуналов каждой из Объединенных Наций.

Статья 22

Постоянное местонахождение Трибунала — Берлин. Первые заседания членов Трибунала и Главных Обвинителей состоятся также в Берлине, в том месте, которое будет определено Контрольным Советом в Германии. Первый процесс состоится в Нюрнберге, а последующие процессы состоятся в местах по определению Трибунала.

Статья 23

В каждом судебном процессе участвуют один или несколько главных обвинителей. Функции главного обвинителя могут выполняться им лично, или любым лицом, или лицами по его полномочию. Функции защитника могут выполняться по ходатайству подсудимого любым адвокатом, имеющим право выступать на суде в его родной стране, или любым другим лицом, которое будет специально уполномочено на это Трибуналом.

Статья 24

Судебное заседание проходит в следующем порядке:

a) оглашается обвинительный акт на суде;

b) Трибунал опрашивает подсудимых, признают ли они себя виновными;

c) обвинитель произносит вступительную речь;

d) Трибунал опрашивает обвинителей и защитников, имеются ли у них и какие ходатайства о — представлении доказательств, после чего Трибунал выносит определение по этим ходатайствам;

e) допрашиваются свидетели обвинения, а затем свидетели защиты, после чего обвинители или защитники представляют такие доказательства в опровержение доказательств, представленных другой стороной, какие Трибунал признает допустимыми;

f) Трибунал может в любое время задавать любые вопросы любому из свидетелей и подсудимых;

g) обвинение и защита допрашивают и могут подвергать перекрестному допросу любого свидетеля и любого подсудимого, который дает показания;

h) защитник произносит защитительную речь;

1) обвинитель произносит обвинительную речь;

j) каждый из подсудимых вправе выступать с последним словом;

k) Трибунал выносит приговор.

Статья 25

Все официальные документы представляются и все судебные заседания ведутся на русском, английском и французском языках и на языке подсудимого. На язык той страны, в которой заседает Трибунал, может быть переведена такая часть протоколов судебного заседания, какую Трибунал признает желательной в интересах правосудия и общественного мнения.

VI. Приговор

Статья 26

Приговор Трибунала должен содержать мотивы, на основании которых он вынесен; приговор является окончательным и не подлежит пересмотру.

Статья 27

Трибунал имеет право приговорить виновного к смертной казни или другому наказанию, которое Трибунал признает справедливым.

Статья 28

Трибунал вправе в дополнение к определенному им наказанию постановить об отобрании у осужденного награбленного имущества и распорядиться о передаче этого имущества Контрольному Совету в Германии.

Статья 29

В случае осуждения приговор приводится в исполнение согласно приказу Контрольного Совета в Германии; Контрольный Совет может в любое время смягчить или каким-либо образом изменить приговор, но не может повысить наказание. Если после осуждения подсудимого и вынесения приговора Контрольный Совет получит новые доказательства, которые, по его мнению, дают основание для возбуждения нового обвинения против подсудимого, он сообщит об этих доказательствах Комитету, учрежденному в соответствии со статьей 14 настоящего Устава. Комитет поступит, как он найдет нужным в интересах правосудия.

VII. Расходы

Статья 30

Расходы по содержанию Трибунала и проведению судебных процессов будут покрываться Подписавшимися Сторонами за счет фондов, выделенных на содержание Контрольного Совета в Германии.

Соглашение между правительствами Союза Советских Социалистических Республик, Соединенных Штатов Америки и Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и временным правительством Французской Республики о судебном преследовании и наказании главных военных преступников европейских стран Оси (Лондон, 8 августа 1945)

Принимая во внимание, что Объединенные Нации неоднократно заявляли о своем намерении совершить правосудие над военными преступниками; и принимая во внимание, что в Московской Декларации от 30 октября 1943 года об ответственности гитлеровцев за совершаемые зверства было заявлено, что те германские офицеры и солдаты и члены нацистской партии, которые были ответственны за зверства и преступления или добровольно принимали в них участие, будут отосланы в страны, в которых были совершены их отвратительные действия, для того, чтобы они могли быть судимы и наказаны в соответствии с законами этих освобожденных стран и свободных правительств, которые будут там созданы; и принимая во внимание, что было заявлено, что эта Декларация не затрагивает вопроса о главных преступниках, преступления которых не связаны с определенным географическим местом и которые будут наказаны совместным решением правительств союзников; в настоящее время Правительства Союза Советских Социалистических Республик, Соединенных Штатов Америки и Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и Временное Правительство Французской Республики (в дальнейшем именуемые «Подписавшимися Сторонами»), действуя в интересах всех Объединенных Наций и в лице своих должным образом уполномоченных представителей, заключили нижеследующее соглашение:

Статья 1

Учредить после консультации с Контрольным Советом в Германии Международный Военный Трибунал для суда над военными преступниками, преступления которых не связаны с определенным географическим местом, независимо от того, будут ли они обвиняться индивидуально, или в качестве членов организаций или групп, или в том и другом качестве.

Статья 2

Организация, юрисдикция и функции Международного Военного Трибунала определяются в прилагаемом к настоящему Соглашению Уставе который составляет неотъемлемую часть этого Соглашения.

Статья 3

Каждая из Подписавшихся Сторон предпримет необходимые меры, чтобы предоставить для расследования обвинений и суда главных военных преступников, содержащихся у них под стражей и подлежащих суду Международного Военного Трибунала. Подписавшиеся Стороны также предпримут максимальные усилия, чтобы предоставить для расследования обвинений и суда Международного Военного Трибунала тех главных военных преступников, которые не находятся на территории какой-либо из Подписавшихся Сторон.

Статья 4

Ничто в настоящем Соглашении не умаляет установленных Московской Декларацией положений о возвращении военных преступников в страны, где ими были совершены преступления.

Статья 5

Любое из Правительств Объединенных Наций может присоединиться к настоящему Соглашению, оповестив дипломатическим путем Правительство Соединенного Королевства, которое в каждом отдельном случае сообщит об этом другим подписавшимся и присоединившимся правительствам.

Статья 6

Ничто в настоящем Соглашении не умаляет компетенции и не ограничивает прав национальных или оккупационных судов, которые уже созданы или будут созданы на любой союзной территории или в Германии для суда над военными преступниками.

Статья 7

Настоящее Соглашение вступает в силу в день его подписания и остается в силе в течение года, а затем продолжает действовать при условии, что любая из Подписавшихся Сторон имеет право за месяц сообщить дипломатическим путем о своем намерении прекратить Соглашение. Такое прекращение Соглашения не умаляет значения любых действий, уже совершенных, или любых решений, уже принятых в соответствии с настоящим Соглашением. В удостоверение чего нижеподписавшиеся подписали настоящее Соглашение.

Составлено в Лондоне 8 августа 1945 года в 4 экземплярах, каждый на русском, английском и французском языках. Каждый текст имеет одинаковую силу.

Хронология второй мировой войны. Разгром третьего рейха. 1945 год

1945.01.01 Начало наступления германских войск в Эльзасе (операция «Северный ветер»).

1945.01.02 Отражение советскими войсками контрударов германских войск, пытавшихся деблокировать группировку в Будапеште (2–26 января).

1945.01.03 Начало наступления войск 1-й американской армии на северном фасе арденнского выступа.

1945.01.04 Контрудар гитлеровских войск в Арденнах, в районе города Бастонь.

1945.01.05 Признание Советским правительством Временного правительства Польской республики.

1945.01.05 Форсирование немецкими войсками Рейна в районе Страсбурга и вступление их в город Оффендорф.

1945.01.06 Обращение премьер-министра Великобритании к Верховному Главнокомандующему Вооруженными Силами СССР с просьбой оказать срочную помощь в связи с наступлением немецких войск в Арденнах.

1945.01.07 Ответ Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР премьер-министру Великобритании об открытии широких наступательных действий на советско-германском фронте во второй половине января.

1945.01.12 Висло-Одерская операция войск 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов (12 января — 3 февраля).

1945.01.12 Наступление войск 4-го и 2-го Украинских фронтов в Западных Карпатах (до февраля).

1945.01.13 Восточно-Прусская операция войск 2-го, 3-го Белорусских и части сил 1-го Прибалтийского фронтов (13 января — 25 апреля).

1945.01.15 Войска 1-го Украинского фронта освободили город Кельце.

1945.01.16 Войска 1-го Белорусского фронта освободили город Радом.

1945.01.17 Войска 1-го Белорусского фронта совместно с 1-й армией Войска Польского освободили столицу Польши Варшаву.

1945.01.17 Окружение американскими войсками германских войск в районе Уффализа.

1945.01.18 Постановления ГКО «О плане производства и ремонта танков, самоходных артиллерийских установок, дизелей и поставки танковых запасных частей Красной Армии на I квартал 1945 г.», «О плане добычи угля и сланца на I квартал и январь 1945 г. по Наркомуглю и мерах по материально-техническому обеспечению угольной промышленности», «О плане нагрузки и выработки электроэнергии на I квартал 1945 г. и плане распределения электроэнергии на январь 1945 г», «О мероприятиях по развитию добычи угля и новом шахтном строительстве в Печорском угольном бассейне в 1945 г.».

1945.01.19 Войска 3-го Белорусского фронта освободили город Тильзит.

1945.01.19 Войска 1-го Белорусского фронта освободили город Лодзь.

1945.01.19 Войска 1-го Украинского фронта освободили город Краков.

1945.01.19 Войска 4-го Украинского фронта освободили город Кошице.

1945.01.19 Войска 2-го Белорусского фронта освободили город Млава.

1945.01.20 Подписание в Москве соглашения о перемирии между СССР, США и Великобританией с одной стороны и Венгрией — с другой.

1945.01.20 Начало наступления французских войск в Эльзасе, в районе Кальмара.

1945.01.20 Официальное вступление Ф. Рузвельта в должность президента США на четвертый срок.

1945.01.21 Войска 3-го Белорусского фронта освободили город Гумбиннен.

1945.01.21 Войска 2-го Белорусского фронта освободили город Танненберг.

1945.01.22 Войска 3-го Белорусского фронта освободили город Инстербург.

1945.01.22 Войска 2-го Белорусского фронта освободили город Алленштейн.

1945.01.23 Войска 1-го Белорусского фронта окружили группировку немецких войск в Познани.

1945.01.26 Войска 2-го Белорусского фронта вышли на побережье Балтийского моря отсекли главные силы восточно-прусской группировки нацистских войск от центральных районов Германии.

1945.01.26 Указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении Ленинграда орденом Ленина» за выдающиеся заслуги трудящихся города перед Родиной в борьбе с немецкими захватчиками в трудных условиях блокады.

1945.01.27 Войска 1-го Украинского фронта освободили узников нацистского концентрационного лагеря в Освенциме.

1945.01.28 Войска 1-го Прибалтийского фронта освободили город Клайпеда и завершили освобождение от нацистских захватчиков Литовской ССР.

1945.01.28 Войска 1-го Украинского фронта освободили город Катовице.

1945.01.29 Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о Государственном народнохозяйственном плане на первый квартал 1945 г.

1945.01.29 Постановления ГКО «О плане производства самолетов и авиационных моторов на первый квартал 1945 года», «О мероприятиях по материально-техническому обеспечению предприятий черной металлургии в I квартале 1945 г.», «О мерах помощи предприятиям цветной металлургии в I квартале 1945 года».

1945.01.3 °Cовещание Объединенного комитета начальников штабов вооруженных сил США и Великобритании на острове Мальта (30 января — 2 февраля).

1945.01.31 Войска 3-го Белорусского фронта освободили город Хейльсберг.

1945.02.01 Войска 2-го Белорусского фронта освободили город Торунь.

1945.02.01 Объединенный комитет начальников штабов вооруженных сил США и Великобритании утвердил план военных действий в Западной Европе.

1945.02.02 Французские войска освободили город Кальмар.

1945.02.04 Открылась Крымская конференция глав правительств СССР, США и Великобритании (4–11 февраля).

1945.02.06 Постановление СНК СССР «О мерах по дальнейшему развитию индивидуального и коллективного огородничества рабочих и служащих».

1945.02.06 I Всемирная профсоюзная конференция в Лондоне, принявшая решение об образовании Всемирной федерации профсоюзов (6–17 февраля).

1945.02.08 Постановление СНК СССР «О развитии сельской электрификации».

1945.02.08 Объявление Парагваем войны Германии.

1945.02.08 Нижне-Силезская операция войск 1-го Украинского фронта. 8 февраля — 10. марта — Наступление американо-английских войск на западном фронте и выход их на реку Рейн (8–24 февраля).

1945.02.09 Объявление Эквадором войны Германии.

1945.02.09 Американо-английские войска завершили освобождение Эльзаса. 10 февраля — 4 апреля — Восточно-Померанская операция войск 2-го и 1-го Белорусских фонтов

1945.02.12 Объявление Перу войны Германии и Японии.

1945.02.13 Войска 2-го и 3-го Украинских фронтов освободили столицу Венгрии Будапешт.

1945.02.14 Войска 1-го Белорусского фронта ликвидировали группировку германских войск, окруженную в городе Шнейдемюль.

1945.02.14 Объявление Чили войны Германии. 15 февраля — объявление Уругваем войны Германии и Японии.

1945.02.16 Объявление Венесуэлой войны Германии и Японии.

1945.02.17 Войска 3-го Белорусского фронта освободили город Мельзак.

1945.02.17 Решение СНК СССР об оказании помощи в восстановлении столицы Польши Варшавы.

1945.02.20 Постановление ГКО о военных трофеях на территории Польши», согласно которому все промышленные объекты с оборудованием и сырьем передавались польским властям.

1945.02.23 Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О государственном плане развития сельского хозяйства на 1945 год».

1945.02.23 Войска 1-го Белорусского фронта уничтожили группировку германских войск в городе Познань.

1945.02.23 Объявление Турцией войны Германии и Японии.

1945.02.24 Объявление Египтом войны Германии Японии.

1945.02.26 Объявление Ливаном войны Германии и Японии.

1945.02.27 Объявление Сирией войны Германии и Японии.

1945.02.28 Объявление Саудовской. Аравией войны Германии и Японии. 1 марта — Американо-английские войска заняли город Трир, вышли к Рейну близ Дюссельдорфа.

1945.02.28 Переименование Народно-освободительной армии Югославии (НОАЮ) в Югославскую армию, Военно-морского флота НОАЮ — в Югославский ВМФ.

1945.03.02 Выход американских войск к реке Рейн в районах городов Нейс и Крефельд.

1945.03.04 Войска 2-го Белорусского фронта вышли на побережье Балтийского моря и освободили город Кёзлин.

1945.03.04 Официальное заявление правительства Финляндии о состоянии войны с Германией с 15 сентября 1944.

1945.03.06 Образование в Румынии правительства Народно-демократического фронта во главе с Петру Гроза.

1945.03.06 Американские войска заняли город Кёльн.

1945.03.06 Балатонская оборонительная операция войск 3-го Украинского фронта (6–15 марта).

1945.03.07 Сформирование Временного народного правительства Демократической Федеративной Югославии во главе с И. Броз Тито.

1945.03.07 Американские войска форсировали реку Рейн в районе города Ремаген. 8 марта — Установление дипломатических и консульских отношений между СССР и Доминиканской Республикой. — Американские войска заняли город Бонн.

1945.03.09 I национальный конгресс комитетов Отечественного фронта Болгарии (9–12 марта).

1945.03.10 Началась Моравска-Остравская операция войск 4-го Украинского фронта (10 марта — 5 мая).

1945.03.11 Совещание руководителей Итальянской коммунистической партии в Милане; на котором решался вопрос о подготовке восстания в Северной Италии (11–12 марта).

1945.03.14 Установление дипломатических отношений между СССР и Венесуэлой.

1945.03.15 Началась Верхне-Силезская операция войск 1-го Украинского фронта (15–31 марта).

1945.03.16 Началась Венская операция войск 3-го и левого крыла 2-го Украинских фронтов (16 марта — 15 апреля).

1945.03.17 Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о Государственном народнохозяйственном плане на второй квартал 1945.

1945.03.18 1-я армия Войска Польского и соединения советских войск завершили разгром нацистского гарнизона Кольберга и освободили город.

1945.03.19 Американские войска заняли города Кобленц и Вормс.

1945.03.20 Войска 1-го Украинского фронта завершили ликвидацию группировки германских войск юго-западнее Оппельна

1945.03.22 Войска 3-го Украинского фронта освободили город Секешфехервар.

1945.03.23 Правительство Румынии приняло закон об аграрной реформе.

1945.03.23 Войска 3-го Украинского фронта освободили город Веспрем.

1945.03.23 Наступление американо-английских войск в Руре (23 марта — 17 апреля).

1945.03.25 Постановление СНК СССР «О государственном плане восстановления и развития народного хозяйства на 1945 г.».

1945.03.25 Войска 2-го Украинского фронта освободили город Банска-Бистрица. Американские войска вступили в город Дармштадт.

1945.03.25 Началась Братиславско-Брновская операция войск 2-го Украинского фронта (25 марта — 5 мая).

1945.03.26 В Москве открылся XIII пленум ВЦСПС, принявший постановление об улучшении работы профсоюзных организаций по удовлетворению бытовых нужд рабочих и служащих» (26–30 марта).

1945.03.27 Объявление Аргентиной войны Германии и Японии.

1945.03.28 Войска 2-го Белорусского фронта освободили город Гдыня.

1945.03.28 Войска 2-го Украинского фронта освободили города Дьёр и Комаром. 29 марта — Войска 3-го Белорусского фронта завершили разгром группировки нацистских войск юго-западнее Кёнигсберга.

1945.03.28 Войска 3-го Украинского фронта освободили города Капувар и Сомбатхей.

1945.03.28 Американские войска заняли город Франкфурт-на-Майне.

1945.03.30 Войска 2-го Белорусского фронта освободили город Данциг. Войска 2-го Украинского фронта освободили города Комарно и Нове-Замки.

1945.03.31 Войска 1-го Украинского фронта освободили город Ратибор.

1945.04.01 Войска 1-го Украинского фронта завершили ликвидацию гарнизона германских войск, окруженного в крепости Глогау.

1945.04.01 Войска 2-го Украинского фронта освободили город Трнава.

1945.04.01 Войска 3-го Украинского фронта освободили город Шопрон.

1945.04.01 Американские войска завершили окружение рурской группировки германских войск.

1945.04.02 Войска 3-го Украинского фронта с участием 1-й болгарской армии освободили город Надьканижа.

1945.04.02 Установление дипломатических отношений между СССР и Бразилией.

1945.04.03 Войска 2-го Украинского фронта с участием 4-й румынской армии освободили город Кремница.

1945.04.03 Английские войска вступили в город Мюнстер.

1945.04.03 Французские войска овладели городом Карлсруэ.

1945.04.04 Войска 2-го Украинского фронта освободили столицу Словакии Братиславу.

1945.04.04 Войска 2-го и 3-го Украинских фронтов завершили освобождение Венгрии от германских оккупантов.

1945.04.04 Сформирование правительства Национального фронта чеков и словаков.

1945.04.05 Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о Государственном плане развития животноводства в колхозах и совхозах на 1945 год.

1945.04.05 Войска 4-го Украинского фронта совместно с 1-м чехословацким армейским корпусом освободили город Ружомберок.

1945.04.05 Провозглашение в городе Кошице программы Национального фронта Чехословакии.

1945.04.05 Политбюро ЦК Коммунистической партии Германии приняло директивы о работе немецких антифашистов на территории Германии, освобожденной Советской Армией.

1945.04.06 Американо-английские войска вступили в города Линген, Эйзенах и Вюрцбург.

1945.04.06 Югославские войска освободили город Сараево.

1945.04.09 Войска 3-го Белорусского фронта штурмом овладели городом-крепостью Кёнигсберг.

1945.04.09 Американо-английские войска начали наступление в Северной Италии.

1945.04.10 Руководство Итальянской коммунистической партии разослало «Директиву N 16», призывавшую к вооруженному восстанию в оккупированной германскими войсками части Италии.

1945.04.11 Подписание в Москве Договора о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между СССР и Югославией.

1945.04.12 Постановление ГКО о плане производства самолетов и авиационных моторов на второй квартал 1945.

1945.04.12 Американские войска вступили в города Эрфурт и Веймар.

1945.04.12 Кончина президента США Ф. Рузвельта. Вступление на пост президента Г. Трумэна.

1945.04.13 Постановления ГКО о мероприятиях по восстановлению угольной промышленности Донбасса, о плане добычи нефти и выработке нефтепродуктов во втором квартале 1945.

1945.04.13 Войска 3-го и 2-го Украинских фронтов освободили столицу Австрии Вену.

1945.04.16 Конгресс США принял поправку к закону о ленд-лизе, согласно которой Великобритании запрещалось использовать фонды ленд-лиза для послевоенного восстановления экономики.

1945.04.16 Началась Берлинская операция войск 2-го и 1-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов (16 апреля — 8 мая).

1945.04.18 Установление дипломатических отношений между СССР и Боливией.

1945.04.18 Американо-английские войска овладели городами Магдебург и Дюссельдорф. Нацистские войска, окруженные в Руре, прекратили сопротивление.

1945.04.19 Установление дипломатических отношений между СССР и Гватемалой.

1945.04.19 Американские войска заняли город Лейпциг.

1945.04.19 Восставшие итальянские патриоты освободили город Болонья.

1945.04.20 Директива Ставки ВГК о доведении до войск знаков и сигналов для опознавания при встрече советских и американо-английских войск.

1945.04.20 Французские войска заняли город Штутгарт.

1945.04.21 Подписание в Москве Договора о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между СССР и Польшей.

1945.04.23 Начало восстания итальянских патриотов в Генуе.

1945.04.24 в Румынии принят закон, по которому были преданы суду военные преступники и лица, виновные в бедствиях страны.

1945.04.24 XI сессия Верховного Совета СССР первого созыва, на которой был принят Закон о Государственном бюджете Союза Советских Социалистических Республик на 1945 год (24–27 апреля).

1945.04.24 Войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов ликвидировали франкфуртско-губенскую группировку германских войск, окруженную южнее Берлина (24 апреля — 1 мая).

1945.04.25 Войска 3-го Белорусского фронта освободили город Пиллау.

1945.04.25 Встреча советских и американских войск на реке Эльба в районе Торгау.

1945.04.25 Начало восстания итальянских патриотов в городах Милан и Турни. Освобождение восставшими патриотами города Генуя.

1945.04.25 Открылась Конференция Объединенных Наций в Сан-Франциско. Принятие Устава Организации Объединенных Наций (25 апреля — 26 июня).

1945.04.26 Войска 2-го Белорусского фронта освободили город Штеттин. Войска 2-го Украинского фронта освободили город Брно.

1945.04.26 Американо-английские войска вступили в город Бремен.

1945.04.26 Итальянские повстанцы освободили город Милан.

1945.04.27 Войска 1-го Белорусского фронта освободили город Потсдам.

1945.04.27 Первое заседание Временного правительства Австрии во главе с К. Реннером, на котором был утвержден текст декларации о независимости страны.

1945.04.28 Американо-английские войска заняли город Аугсбург.

1945.04.28 Итальянские повстанцы освободили города Турин, Верона, Падуя и Венеция.

1945.04.29 Признание Советским правительством Временного правительства Австрии

1945.04.29 Подписание акта о капитуляции германских вооруженных сил в Северной Италии.

1945.04.3 °Cоветские воины водрузили Знамя Победы над рейхстагом в Берлине.

1945.04.30 Войска 4-го Украинского фронта освободили город Моравска-Острава.

1945.04.30 Американские войска вступили в Мюнхен.

1945.05.01 Утверждение Европейской консультативной комиссией Соглашения о контрольном механизме в Германии.

1945.05.02 Войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов завершили разгром окруженной группировки в Берлине и овладели столицей гитлеровской Германии.

1945.05.02 Английские войска вступили в город Любек.

1945.05.02 Югославские войска освободили город Триест.

1945.05.03 Английские войска вступили в город Гамбург.

1945.05.04 Подписание акта о капитуляции германских вооруженных сил перед американо-английскими войсками в Северо-Западной Германии, Голландии, Шлезвиг-Гольштейне и Дании.

1945.05.05 Подписание акта о капитуляции германских вооруженных сил перед американо-английскими войсками на южном участке западного фронта — в Баварии и западной части Австрии.

1945.05.05 Началось Вооруженное антифашистское восстание в столице Чехословакии Праге (5–9 мая).

1945.05.06 Началась Пражская операция войск 1, 4 и 2-го Украинских фронтов (6–11 мая).

1945.05.06 Войска 1-го Украинского фронта завершили ликвидацию окруженной группировки гитлеровских войск в районе Бреслау.

1945.05.08 Подписание в Карлсхорсте (пригород Берлина) Акта о безоговорочной капитуляции нацистской Германии.

1945.05.08 Указ Президиума Верховного Совета СССР об объявлении дня 9 мая Праздником Победы.

1945.05.08 Войска 1-го Украинского фронта освободили город Дрезден.

1945.05.08 Югославские войска освободили город Загреб.

1945.05.09 Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

1945.05.09 Советские войска совместно с чешскими повстанцами освободили столицу Чехословакии Прагу.

1945.05.09 Советские войска освободили датский остров Борнхольм. Капитуляция германской группы армий «Курляндия» перед советскими войсками.

1945.05.09 Капитуляция гитлеровских Войск перед советскими войсками юго-восточнее Данцига и на косе Хель.

1945.05.09 Югославские войска освободили город Любляна.

1945.05.15 Завершение освобождения территории Югославии от нацистских оккупантов.

1945.05.16 Восстановление дипломатических отношений между СССР и Данией.

1945.05.23 Постановление ГКО об оказании продовольственной помощи населению Венгрии.

1945.05.26 Постановление ГКО «О мероприятиях по перестройке промышленности в связи с сокращением производства вооружения».

1945.05.26 Переговоры в Москве представителя президента США Г. Гопкинса с членами Советского правительства (26 мая — 6 июня).

1945.06.05 Подписание в Берлине декларации о поражении Германии и принятии на себя верховной власти в отношении Германии правительствами СССР, США, Великобритании и Временным правительством Французской республики.

1945.06.06 Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

1945.06.09 Указы Президиума Верховного Совета СССР об учреждении медалей «За освобождение Белграда», «За освобождение Варшавы», «За освобождение Праги», «За взятие Будапешта», «За взятие Кёнигсберга», «За взятие Вены», «За взятие Берлина».

1945.06.11 Обращение ЦК Коммунистической партии Германии к немецкому народу с воззванием — программой действий по созданию антифашистской демократической Германии.

1945.06.16 Установление дипломатических и консульских отношений между СССР и Эквадором.

1945.06.21 Постановление СНК СССР о восстановлении на промышленных предприятиях цехов по производству товаров широкого потребления.

1945.06.22 XII сессия Верховного Совета СССР первого созыва, принявшая Закон о демобилизации старших возрастов личного состава действующей армии (22–23 июня).

1945.06.24 Парад Победы в Москве на Красной площади

1945.06.28 Образование Правительства национального единства Польской республики.

1945.07.04 Принятие Европейской консультативной комиссией Соглашения о контрольном механизме в Австрии.

1945.07.04 Вступление американских и английских войск в Берлин в соответствии с соглашением о разделе «Большого Берлина» на секторы союзной оккупации.

1945.07.06 Признание правительствами США и Великобритании Правительства национального единства Польской республики.

1945.07.09 Принятие Европейской консультативной комиссией Соглашения о зонах оккупации в Австрии и об управлении городом Вена.

1945.07.17 Открылась Потсдамская конференция глав правительств СССР, США и Великобритании (17 июля — 2 августа).

1945.07.27 Образование в Великобритании лейбористского правительства во главе с К. Эттли.

1945.07. — 08. Создание контрольного аппарата союзников в зонах оккупации Германии.

1945.08.06 Восстановление дипломатических отношений СССР с Румынией и Финляндией.

1945.08.08 Учреждение Международного военного трибунала для суда над главными военными преступниками.

1945.08.14 Восстановление дипломатических отношений между СССР и Болгарией.

1945.09.25 Восстановление дипломатических отношений между СССР и Венгрией.

1945.11.20 Начало Нюрнбергского процесса над главными немецкими военными преступниками, который закончился 1 октября 1946.

1945.12.16 Конференция министров иностранных дел СССР, США и Великобритании в Москве. Подготовка мирных договоров с Италией, Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией (16–26 декабря).

Примечания

1

Французские внутренние силы (ФВС), так назывались с 1944 все вооруженные отряды французского Сопротивления, ведущие борьбу за освобождение Франции от оккупантов. — Прим. пер.

2

Дьетельм Андре (1896–1954), участник движения Сопротивления, финансовый инспектор, присоединился к генералу де Голлю в Лондоне, военный министр в правительстве Французской республики в 1944–1946. — Прим. ред.

3

Жакино Луи (1898–1993), доктор юридических наук, государственный министр, ответственный за Сахару, участник движения Сопротивления, член Алжирского Временного правительства, депутат от Мааса в 1932–1973,с 1945 председатель генерального совета Маас, в 1967–1970 президент национального Комитета по освоению территории. — Прим. ред.

4

Жакоби Поль (1896–1951), радикал-социалист, министр заморских территорий Франции до ноября 1945, затем деятель народного образования. — Прим. ред.

5

Бийу Франсуа (1903–1978), деятель французского рабочего движения, с 1920 член Французской компартии (ФКП), с 1926 член ЦК ФКП, в 1928–1930 генеральный секретарь ЦК комсомола Франции, с 1937 член Политбюро ФКП; с 1936 депутат парламента. В 1939 арестован и осужден на 5 лет каторжных работ, в 1943 освобожден, член Французского комитета национального освобождения; участник Сан-Францисской конференции 1945, в 1944–1947 член правительства, занимал посты министра здравоохранения, экономики, реконструкции и благоустройства городов, национальной обороны. В 1950–1956 активный деятель ФКП; в 1955 стал политическим директором еженедельника ЦК ФКП «Франснувель» («France Nouvelle»). — Прим. ред.

6

Леперк Эме (1889–1944), инженер, герой Первой мировой войны, кавалер ордена Почетного легиона, в 1919–1923 работал в крупной металлургической компании «Шнайдер и С°» в Чехословакии, в 1923–1929 директор Европейского финансового и промышленного союза в Чехословакии, до 1939 исполнительный директор концерна тяжелого машиностроения «Шкода», участник Второй мировой войны, после капитуляции Франции — член правительства, с 1943 выступает против депортации рабочей силы в Германии и переходит к активной оппозиции правительству, присоединяется к движению Сопротивления; в 1943–1944 командующий Французскими внутренними силами, член бюро Парижского комитета Освобождения, арестован Гестапо март-август 1944, в 1944 — министр финансов в правительстве де Голля. Погиб в автокатастрофе. — Прим. ред.

7

Тийон Шарль (1897–1993), рабочий, в 1919 после мятежа французского флота на Черном море осужден на 5 лет каторжных работ в Марокко, в 1921 амнистирован, член Французской коммунистической партии (ФКП) и Единой Всеобщей конфедерации труда, с 1932 — член ЦК ФКП, участник Гражданской войны в Испании (1936–1939), во время Второй мировой войны был одним из организаторов французских партизан, в 1944–1947 министр авиации, член двух Учредительных собраний (1945, 1946), в 1945–1952 руководитель Движения сторонников за мир, в 1952–1957 исключен из ФКП, протестовал против вторжения СССР в Чехословакию и критиковал сталинский режим, с 1970 вышел из состава ФКП. — Прим. ред.

8

Лакост Робер (1898–1989), юрист, член административной комиссии Единой Всеобщей конфедерации труда, во время Второй мировой войны участник группы Сопротивления «Освобождение Севера», потом член политического комитета группы «Освобождение Юга», в 1944 член Французского комитета национального освобождения на территории Франции, министр промышленности во Временном правительстве генерала де Голля, член двух Учредительных собраний, до 1950 министр индустрии, в 1954 и 1955 — вице-президент Национального собрания, в 1956 — министр финансов и экономики, с февраля 1956 — министр колоний и заморских территорий (до 1958). В Алжирском кризисе выступал за сохранение колониальной зависимости Алжира от Франции, в 1962 и' 1967 переизбран в Национальное собрание Франции, в 1974–1979 вице-президент регионального Совета Аквитании. — Прим. ред.

9

Танги-Прижан Франсуа-Пьер (1909–1970), в 1944–1945 министр сельского хозяйства во временном правительстве Шарля де Голля, в 1945–1947 министр сельского хозяйства и снабжения в кабинетах де Голля, Гуэна, Бидо, Блюма и Рамадье. — Прим. ред.

10

Лоран Огюстен (1896–1990), социалист, участник Первой мировой войны 1914–1918, противник политики Даладье, в 1940–1941 член группы Сопротивления «Освобождение Севера», в 1942 присоединяется к Сражающейся Франции, в 1944 — председатель Комитета освобождения, в 1944–1945 министр почт и телеграфов во Временном правительстве де Голля, с 1955 по 1971 мэр города Лилля, до 1977 — член муниципального совета Лилля. — Прим. ред.

11

Тетжен Пьер-Анри (1908–1980), преподаватель права, член народно-демократической партии, в 1940 арестован, бежал и присоединился к движению Сопротивления, в сентябре 1944 министр информации, в 1945–1946 министр юстиции, неоднократно министр Четвертой Республики: министр обороны (1947–1948), министр информации и государственного управления (1949–1950), министр заморских территорий (1955–1956), вице-президент Государственного совета (1947–1948, 1953–1954), в 1976–1980 в составе Европейского суда по правам человека 1976–1980. — Прим. ред.

12

Фарж Ив (1899–1953), французский общественный и политический деятель, один из руководителей французского и международного Движения сторонников мира. Публицист, писатель, художник. Во время оккупации Франции в 1940–1944 активный участник Сопротивления, один из руководителей «Франтирер», в 1943 возглавил Комитет по координации и действиям против угона французов в Германию, в 1944 был назначен подпольным комиссаром Республики в округе Рона-Альпы, в 1946 — министр снабжения; в 1948 один из организаторов французского движения в защиту мира, председатель Национального совета мира Франции (основан в 1950) и член Всемирного Совета Мира и его Бюро со времени создания (1950). — Прим. ред.

13

Обрак Реймон (1914), деятель французского Сопротивления, в 1940 в Лионе один из создателей группы «Освобождение Юга», член штаба подпольной армии генерала Делестрэна, действующей на территории Франции, в 1943–1944 арестован, присоединился к генералу де Голлю в Лондоне, затем в Алжире, в 1944–1945 комиссар республики в Марселе, в 1945–1948 входил в министерство Восстановления и занимался восстановлением мостов и шоссейных дорог. — Прим. ред.

14

Берто Пьер (1907–1986), доктор филологии, в 1934–1935 работал на радио, в 1937–1938 министр народного образования, в 1939 мобилизован как военный переводчик, в 1940 работает в Министерстве информации (ведет радиопередачи на немецком языке), с 1941 участник движения Сопротивления, организовал собственную группу в южной оккупированной зоне, в 1941–1943 в заключении, в августе 1944 принимает участие в освобождении Тулузы, куда направлен в качестве представителя Временного правительства генерала де Голля. В 1947–1948 префект Роны, в 1949–1951 шеф Сыскной полиции, в 1953–1955 сенатор Судана, с 1958 на преподавательской работе. — Прим. ред.

15

Кассу Жан (1897–1986), французский поэт, прозаик, литературовед, искусствовед, участник движения Сопротивления почти с первых дней его возникновения, долгое время находился в заключении в нацистских лагерях и тюрьмах. Там он создал свои стихи, составившие сборник «33 сонета, написанные в одиночной камере», изданный в 1944 нелегально под псевдонимом Жан Нуар, — один из самых ярких и трагических поэтических памятников французского Сопротивления. После войны был главным хранителем Музея современного искусства в Париже (1946–1965). — Прим. ред.

16

Раванель (Ашер) Серж (1920), участник движения Сопротивления с 1941, позднее возглавляет собственную группу и в 1942 присоединился к группе «Освобождение Юга», дважды был арестован администрацией режима Виши в 1942 и 1943: зимой 1942–1943 содействовал объединению трех ветвей Сопротивления, руководил диверсионными отрядами и группами на оккупированной территории; его группа безуспешно пыталась освободить из застенков Гестапо Жана Мулэна и спасла Реймона Обрака. В 1944 направлен в Тулузу как глава регионального Комитета освобождения, позднее назначен руководителем всех региональных вооруженных сил Сопротивления, которые были объединены во Французские внутренние силы, в августе 1944 стал командующим военным округом Тулузы, в 1950 вышел в отставку, после 1983 работал в Министерстве заморских департаментов. — Прим. ред.

17

Колле Филиберт (1895–1945), французский генерал, в 1941 командующий конной бригадой в Сирии, в 1943–1945 главнокомандующий подразделением Мекне в Марокко, в 1944–1945 военный губернатор Тулузы, в 1945 командующий на пиренейской границе. — Прим. ред.

18

Фельтен Морис (1883–1975), кардинал, в 1927–1932 епископ Труа, с 1935 епископ Бордо, в 1949–1975 архиепископ Парижский, в 1951–1965 активный сторонник международного движения за мир. — Прим. ред.

19

Гамбетта Леон Мишель (1838–1882), французский политический и государственный деятель, адвокат; в годы Второй империи выдвинулся как один из лидеров левого крыла буржуазных республиканцев, прославившийся как организатор национальной обороны во время франко-прусской войны 1870–1871; после подавления Парижской Коммуны вернулся в мае 1871 во Францию, выступал за амнистию коммунарам, в 1879–1881 председатель палаты депутатов, в 1881–1882 премьер-министр и министр иностранных дел. — Прим. пер.

20

Шеванс-Бертен Морис (1910–1996), деятель движения Сопротивления в метрополии, с 1940 член группы «Борьба», получил звание генерала за героические усилия во время освобождения Франции. — Прим. ред.

21

Существует два департамента — Шаранта и Морская Шаранта. — Прим. пер.

22

Пен Пьер (1898–1972), участник Первой мировой войны, с 1922 работал военным инженером, в 1926–1930 работал в качестве иностранного специалиста при правительстве Мадагаскара, в 1930–1933 главный инженер при правительстве Эфиопии, в 1939 мобилизован как офицер колониальной армии, принимал участие в битве за Францию в 1940, противник капитуляции, присоединился к движению Сопротивления, в 1941 возглавил свою группу, в 1943–1944 глава Французских внутренних сил, с апреля по июнь 1944 в заключении, бежал, назначен представителем временного правительства в департаменте Сен-Каптен, в 1946–1952 управляющий немецкой федеральной земли Баден, с 1953 работает в составе ООН, в 1960 советник при правительстве Монако. — Прим. ред.

23

Клозон Франсис-Луи (1910–1998), доктор юридических наук, с 1932 в Министерстве финансов, в 1938–1939 работал в фонде Рокфеллера в США, в 1939 был мобилизован в Нью-Йорке, в 1940 присоединился к «Свободной Франции», в 1942 комиссар финансов «Свободной Франции», в 1943 осуществил три миссии на территории Франции: с 5 апреля по 20 мая 1943 налаживал контакты с подпольными группами Сопротивления в оккупированной зоне, с 15 августа 1943 по 10 мая 1944 от имени Французского комитета национального освобождения создал группы Сопротивления во многих крупных городах Франции, с июля по август 1944 работал в южной оккупированной зоне, в 1944–1946 комиссар правительства в департаменте Нор — Па-де-Кале, в 1946–1961 генеральный директор и учредитель Национального Института Статистических и Экономических Исследований, в 1969–1976 президент Общества взаимопомощи участников движения Сопротивления, до 1991 президент ассоциации Международного технического обмена и консультаций. — Прим. ред.

24

Льенар Ашилль (1884–1973), кардинал с 1934, в 1929–1939 епископ Лилля, в 1940 поддержал маршала Петена, поскольку тот заявлял о создании прокатолического государства, однако резко выступал против оккупационного режима, отправки французов на работы в Германию и отмены свободных профсоюзов. — Прим. ред.

25

Бурдо де Фонтеней Анри (1900–1969), адвокат, участник Первой мировой войны, в 1928–1944 член коллегии адвокатов, в 1939 мобилизован, в 1940 присоединился к движению Сопротивления, в 1944 комиссар Республики в Руане, член Парижского комитета национального освобождения, с 1946 директор Национальной административной школы, с 1963 — государственный советник, член французской Комиссии по воспитанию, науке и культуре при ЮНЕСКО и Национального центра научных исследований. — Прим. ред.

26

В этом городе похоронен Шарль де Голль. — Прим. пер.

27

Части марокканских войск, примерно соответствующие пехотному батальону. — Прим. пер.

28

Сюар Эммануил Селестин (1974–1949), кардинал с 1935, архиепископ Парижский в 1940–1944, поддерживал режим Виши, находился в резкой конфронтации с генералом де Голлем, тем не менее выступал против высылки евреев и отправки французов на работы в Германию, негласно организовал многих священнослужителей, которые в числе рабочих отправлялись в Германию на принудительные работы с тем, чтобы поддержать паству в тяжелых испытаниях. — Прим. ред.

29

Дюамель Жорж (1884–1966), французский писатель, член Французской академии (1935), представитель унанимизма; пацифистски осуждал Первую мировую войну, отвергал революционное переустройство общества, осуждал колониальные войны, в очерке «На руинах морали: Орадур-сюр-Глан» резко осуждал доктрину нацизма, оставил мемуары «Моя жизнь при свете дня» (т. 1–5, 1945–1953). — Прим. пер.

30

Лебрен Альбер (1871–1950), французский политический деятель, последний президент Третьей республики. — Прим. ред.

31

Броссе Диего (1898–1944), французский военный деятель, участник Первой мировой войны, с 1922 служил во Французских колониальных войсках, в 1939 мобилизован как военный врач, его резкое несогласие с политикой высшего командования привело к вынужденной командировке в Боготу в качестве профессора Высшего военного училища, в 1940 присоединился к «Свободной Франции, сражался в Ливии, Триполитании, Тунисе, с 1943 командующий 1-м подразделением вооруженных сил Сражающейся Франции», в 1944 участвовал в высадке войск антигитлеровской коалиции в Италии, в августе 1944 сражался в Южной Франции. — Прим. ред.

32

Визе Фридрих (1892–1975), немецкий генерал, участник Первой мировой войны, в 1940–1942 командир 39-го полка, в 1942–1943 командующий 26-м подразделением, в 1943–1944 главнокомандующий XXXV корпусом, в 1944 командующий 19-й армией, сражающейся во Франции, в 1944–1945 в запасе. — Прим. ред.

33

На горе Мон-Валерьен во время оккупации немцы расстреливали участников Сопротивления. — Прим. пер.

34

В последнюю минуту (лат.). — Прим. пер.

35

Ронкалли Анджело Джузеппе (1881–1963), Папа Римский Иоанн XXIII в 1958–1963, взойдя на папский престол, выступал за мир и мирное сосуществование государств с различными социальными системами; дипломат Ватикана, исполнял обязанности папского нунция (посланника) в Болгарии (с 1925), Греции, Турции (с 1935) и Франции (с 1944). — Прим. ред.

36

Город в Юго-Западном Китае. Во время войны с Японией с 1938 по 1946 был временной столицей Китая. — Прим. пер.

37

Местоположение Министерства иностранных дел Франции. — Прим. пер.

38

Загородная резиденция премьер-министра Великобритании. — Прим. пер.

39

Польский комитет национального освобождения, располагавшийся до освобождения Варшавы в Люблине и преобразованный в декабре 1944 во Временное правительство Польши. — Прим. пер.

40

Св. Николай считается покровителем детей; по преданию, оживил трех умерших детей. — Прим. пер.

41

Антонов Алексей Иннокентьевич (1896–1962), советский генерал армии (1943), член КПСС с 1928, участник Первой мировой войны, с 1919 в Гражданской войне на Южном фронте, с 1937 начальник штаба военного округа, в 1938–1940 на преподавательской работе; во время Второй мировой войны штабной работник — с августа 1941 начальник штаба Южного, Северо-Кавказского и Закавказского фронтов и Черноморской группы войск, с декабря 1942 первый заместитель начальника Генштаба, с февраля 1945 начальник Генерального штаба, участник Ялтинской и Потсдамской конференций, в 1948–1954 первый заместитель и командующий войсками Закавказского военного округа, с 1955 начальник штаба Объединенных Вооруженных Сил стран Варшавского договора. — Прим. ред.

42

Имеется в виду особняк МИДа с залами для приемов и переговоров. — Прим. пер.

43

Деканозов Владимир Георгиевич (1898–1953), один из руководителей органов государственной безопасности, комиссар государственной безопасности 3-го ранга, с 1921 занимал руководящие должности в Азербайджанской, Грузинской и Закавказской ЧК, с 1928 начальник 2-го отделения Секретного отдела полпредства ОГПУ по ЗСФСР, с 1936 переведен в СНК Грузии, где стал наркомом пищевой промышленности, а с 1937 одновременно заместитель председателя СНК Грузии; в 1937–1950 депутат Верховного Совета СССР, с 1938 в Главном управлении государственной безопасности, в 1939 заместитель наркома в Наркомате иностранных дел СССР, в 1941–1952 член ЦК ВКП(б). В 1947 заместитель начальника Главного управления советского имущества за границей при Совете министров СССР, после ареста в 1953 Берии арестован, специальным судебным присутствием Верховного суда СССР 23.12.1953 приговорен к смертной казни, расстрелян. — Прим. пер.

44

Лозовский (настоящая фамилия и имя — Дридзо Соломон Абрамович) (1878–1952), советский государственный и партийный деятель, доктор исторических наук (1939), участник революции 1905–1907, участник Первой мировой войны 1914–1918, в 1939–1946 заместитель наркома, затем заместитель министра иностранных дел СССР, член ВНИК и ЦИК СССР, депутат Верховного Совета СССР 1-го и 2-го созывов. — Прим. пер.

45

Толбухин Федор Иванович (1894–1949), военачальник, Маршал Советского Союза (1944), Герой Советского Союза (1965, посмертно). В Великую Отечественную войну начальник штаба ряда фронтов, командующий армиями, Южным, 4-м Украинским и 3-м Украинским фронтами. В 1945–1947 главнокомандующий Южной группой войск. — Прим. пер.

46

Блок Жан-Ришар (1884–1947), французский писатель и общественный деятель, участник Первой мировой войны, сторонник Октябрьской социалистической революции в России, член Французской коммунистической партии (с 1921), с 1923 совместно с Ролланом руководил журналом «Europe», путешествовал в Африку и на Ближний Восток, участник движения Сопротивления во Второй мировой войне, в 1941 приезжал в СССР, после войны — член Совета Французской Республики; сборники «Карнавал умер» 1920, «Судьба века» 1931, роман «Сибилла» 1932, антифашистская книга «Испания! Испания!» 1936. — Прим. ред.

47

«Линия Керзона», условное название линии, проходившей через Гродно — Яловку — Немиров — Брест-Литовск — Дорогуск — Устилуг, восточнее Грубешова, через Крылов и далее западнее Равы-Русской, восточнее Перемышля до Карпат, которая была рекомендована в декабре 1919 Верховным советом Антанты в качестве восточной границы Польши. Получила свое название по имени британского министра иностранных дел Джорджа Керзона. — Прим. пер.

48

Андерс Владислав (1892–1970), польский генерал, в 1941–1942 командовал Польской армией, сформированной для борьбы против фашистской Германии на территории Советского Союза; в августе 1941 были сформированы штаб армии в Бузулуке, 5-я пехотная дивизия в Татищеве, 6-я пехотная дивизия в Тоцком, запасной полк в поселке Колтубановский. В феврале 1942 Польская армия была переброшена в район Ташкента, в августе 1942 по договоренности советской и польской сторон выведена в Иран. В 1943–1944 командовал польским корпусом в войсках союзников в Италии, в 1945 — польскими войсками в Западной Европе; после Второй мировой войны — один из лидеров ультраконсервативного крыла эмиграции. — Прим. ред.

49

Надьбаньяи Хорти Миклош (1868–1957), фашистский диктатор Венгрии в 1920–1944, участник Первой мировой войны, в 1914–1918 командир крейсера, в 1918 контр-адмирал, главнокомандующий австро-венгерского флота, руководил подавлением Которского восстания 1918. В 1919 — военный министр правительства в Сегеде, затем главнокомандующий национальной армией, после падения Венгерской советской республики 1919 осуществлял белый террор. В 1941 вверг страну в войну против СССР на стороне нацистской Германии, в 1944 с его согласия войска нацистской Германии оккупировали Венгрию, 15.10.1944 передал власть Ференцу Салаши и выехал в Германию, был интернирован в Баварии, с 1949 жил в Португалии. — Прим. пер.

50

Михайлович Драголюб (Дража) (1893–1946), сербский генерал (1942), возглавлявший контрреволюционные профашистские формирования четников в Сербии в 1941–1945, в 1925–1928 офицер Генштаба, в 1928–1934 заместитель начальника и начальник дивизий в югославской армии, в 1934 военный атташе в Болгарии, в 1936 — в Чехословакии; после оккупации Югославии войсками нацистской Германии начал формировать, в основном из монархических элементов, отряды четников. В январе 1942 он был назначен военным министром югославского эмигрантского правительства в Лондоне, вступил в контакте марионеточным правительством Недича в Сербии, а также с представителями Германии и Италии, в 1944–1946 скрывался, в 1946 арестован и казнен по приговору народного суда Югославии как военный преступник. — Прим. пер.

51

Берут Болеслав (1892–1956), польский политический и государственный деятель, с 1912 участвовал в революционном движении, с 1918 член компартии Польши (КПП), во время оккупации Польши во Второй мировой войне один из организаторов борьбы за национальное освобождение. Входил в руководство возникшей в 1942 Польской рабочей партии (ПРП), в 1944–1947 был избран председателем Крайовой Рады Народовой, в 1947–1952 президент Польской Республики и председатель Государственного совета, в 1952–1954 председатель Совета Министров ПНР. С сентября 1948 генеральный секретарь ЦК ПРП, с декабря 1948 член Политбюро ЦК и председатель ЦК Польской объединенной рабочей партии (ПОРП). — Прим. ред.

52

Высший орган судебной и политической власти в древних Афинах. — Прим. пер.

53

Фуше Кристиан (1911–1974), доктор политологии и права, с 1940 присоединяется к генералу де Голлю в Лондоне, участвует в кампаниях в Ливии, в августе 1944 секретарь французского посольства в Москве, в 1944–1945 в Варшаве, затем консул Франции в Калькутте, в 1951–1955 депутат от Парижа, в 1954–1955 министр по делам Марокко и Туниса, будучи верховным комиссаром в Алжире, участвует в создании Эвианских соглашений (19 марта 1962), возглавлял комитет по изучению перспектив создания европейского политического союза, неоднократно министр народного образования (1962–1967), с 1971 в отставке. — Прим. ред.

54

Бюффон Жорж Луи Леклерк де (1707–1788). французский естествоиспытатель, с 1739 директор Ботанического сада в Париже. Основные труды: «Естественная история» (1749–1788) о классификации видов с учетом идеи эволюционного развития живой природы; «Теория Земли» (1749) содержит гипотезу образования и развития земного тара и его поверхности; «Рассуждение о стиле» (1753) о форме изложения научных вопросов и философских теорий. — Прим. ред.

55

Имеется в виду Французская коммунистическая партия (ФКП). — Прим. ред.

56

Ориоль Венсан (1884–1966). французский государственный и политический деятель, с 1914 депутат парламента от социалистической партии (СФИО), в 1919–1939 секретарь парламентской группы СФИО, в 1924–1925 председатель финансовой комиссии палаты депутатов, в 1936–1938 занимал различные министерские посты, выступал против режима Виши, с 1943 присоединился к Сражающейся Франции в Лондоне. В 1946–1947 председатель 1-го и 2-го Учредительных собраний, а затем Национального собрания, в 1947–1954 президент Французской Республики, поддерживал вступление Франции в НАТО (1949) и «Европейское объединение угля и стали» (1951), в 1959 член Конституционного совета, с 1954 почетный председатель Международной ассоциации бывших фронтовиков. — Прим. ред.

57

Поль-БонкурЖозеф (1873–1972), французский политический и государственный деятель, в 1911 министр труда, в 1909–1914 и в 1919–1931 депутат парламента, в 1931–1940 сенатор, в 1916–1931 член Социалистической партии, в 1931–1938 один из лидеров социалистов-республиканцев, в 1932 военный министр, в 1932–1933 премьер-министр и министр иностранных дел, в 1933–1934 и 1938 министр иностранных дел, в 1936 государственный министр. В 1932–1936 постоянный представитель Франции в Лиге Наций. В 1930-е годы выступал за организацию отпора германской агрессии, в 1940 возражал против перемирия с фашистской Германией и передачи власти маршалу Петену, в 1944 стал членом Консультативной ассамблеи (в Алжире). Представлял Францию на международной конференции в Сан-Франциско (1945). В 1946–1948 сенатор. — Прим. ред.

58

Дюкло Морис (1906–1981), французский военный и государственный деятель, в 1926–1928 вступил в колониальную армию, мобилизован в 1939, в 1940 участвовал в битве при Нарвике, участник движения Сопротивления, член БСРА, выполнял секретные миссии на территории оккупированной Франции по организации саботажа на предприятиях, разрушению железнодорожного сообщения и теле — радиокоммуникаций, в 1943 члены его семьи были арестованы Гестапо и погибли в концентрационных лагерях в Германии; участвовал в высадке союзников в Нормандии, принимал участие в военных кампаниях в Бельгии, Голландии, Германии, в 1945 демобилизован, переехал в Аргентину. — Прим. ред.

59

Ланьель Жозеф (1889–1975), французский государственный деятель, участник Первой мировой войны, делегат в Национальное собрание в 1932, в 1940 заместитель государственного секретаря в правительстве Поля Рейно, не поддержал правительство Виши, участник движения Сопротивления, один из создателей и член Национального Совета Сопротивления, член Временной совещательной ассамблеи и двух Учредительных собраний, в 1953 глава правительства и неоднократно министр в правительствах Четвертой республики. — Прим. ред.

60

Имеется в виду французский маршал (с 1918) Анри Филипп Петен (1856–1951). — Прим. пер.

61

Представитель метрополии в колониях. — Прим. пер.

62

Т.е. Оси, Axis. — OCR.

63

Мок Жюль (1893–1985), французский политический деятель, член Социалистической партии, в правительствах Четвертой республики министр внутренних дел (1947–1950 и 1958) и министр национальной обороны (1950–1951), член делегации Франции на сессиях ООН (1947–1960), ее постоянным представителем в Комиссии по разоружению (1951–1961). — Прим. ред.

64

Теддер Артур Вильям (1890–1967), британский маршал Королевских ВВС, пэр Англии, барон (с 1946), с 1913 в армии, участник Первой мировой войны, в 1936–1938 служил на Дальнем Востоке, участник Второй мировой войны, в 1941 командовал воздушными операциями на Ближнем Востоке, в 1942 взял под контроль все военно-воздушные операции союзников в Северной Африке и Италии (1943), в 1944 представитель командующего Союзническими вооруженными силами генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра и командующий воздушными операциями союзников в Западной Европе, один из руководителей высадкой союзнических сил в Нормандии 6 июня 1944, способствовал поражению немецких армий на Западном фронте, в 1946–1950 начальник штаба ВВС, в 1950–1951 член Военного комитета НАТО и британской военной миссии в Вашингтоне, с 1951 в отставке. — Прим. ред.

65

Корнильон-Молинье Эдуард (1899–1963), французский военачальник, генерал авиации, участник Первой мировой войны, в 1939 мобилизован, участник движения Сопротивления, с 13 июня по 5 ноября 1957 министр юстиции. — Прим. ред.

66

Гарбе Пьер (1903–1980), французский военный, генерал, закончил военное училище Сан-Сир в 1922, служил в колониальной армии в Марокко (1924), в 1926 подавлял Рифское восстание, в 1926–1931 и в 1933–1938 служил в Китае, в 1938 — в Чаде, участник движения Сопротивления, в 1941–1942 сражался на Ближнем Востоке (в Сирии, Египте и Киренаике), в 1943 сражался в Тунисе, в 1944 участвовал в высадке союзнических сил в Италии, к июню 1944 его подразделение вышло к Провансу, освободило Тулон и долину Роны, в начале 1945 его армия вошла в Эльзас, в 1947 военный губернатор Мадагаскара, в 1948 — французских территорий в Индийском океане, в 1951 главнокомандующий французскими войсками в Тунисе, с 1956 военный советник при министре заморских территорий, помощник инспектора колониальных войск. В 1957–1960 штатный член Высшего Военного Совета, в 1959 военный губернатор Парижа, в 1960 уволился в запас. — Прим. ред.

67

Крерар Гарри (1888–1965), канадский военный деятель, участник Первой мировой войны, во время Второй мировой войны командующий 1-й канадской армией, воевал в 1944 в Италии, участвовал в высадке союзников в Нормандии в 1944, в 1945 — в освобождении Нидерландов, с 1946 в отставке. — Прим. ред.

68

Демпси Милес Кристофер (1896–1969), британский генерал, участник Перовой мировой войны, воевал в Ираке в 1919–1920, во время Второй мировой войны сражался в Дюнкерке в 1940, в 1943 в Италии и на Сицилии, в 1944–1945 командующий 2-й армией в Нормандии и на северо-западе Европы, в 1945 командующий 14-й армией в Сингапуре и Малайи, в 1945–1946 главнокомандующий союзническими силами в Юго-Восточной Азии, в 1946–1947 главнокомандующий британскими силами на Ближнем Востоке, с 1947 в отставке. — Прим. ред.

69

Ходжес Льюис Макдоналд (1918), британский генерал, участник Второй мировой войны, в 1944–1945 воевал в Юго-Восточной Азии, в 1945–1947 в Палестине, в 1948–1950 служил в Министерстве военно-воздушных сил и в Министерстве обороны, в 1961–1963 офицер ВВС в администрации британских вооруженных сил на Ближнем Востоке, в 1964–1965 служил в Высшем штабе вооруженных сил НАТО в Европе, в 1965–1968 и в 1970–1973 в Министерстве обороны, в 1973–1976 представитель Главнокомандующего вооруженными силами НАТО в Центральной Европе, с 1976 в отставке. — Прим. ред.

70

Карпаптье Марсель Морис (1895–1977), французский военный деятель, в 1936 военный атташе в Бразилии, командующий подразделением французских войск в Сирии, в 1937 командующий французскими вооруженными силами в Леванте, в 1940–1941 главнокомандующий в Северной Африке, в 1943–1944 командующий Французским экспедиционным корпусом в Италии, в 1944–1945 командующий 2-м марокканским подразделением во Франции, в 1945–1946 командующий 15-м военным округом во Франции, в 1946–1949 главнокомандующий в Тунисе, в 1949–1950 главнокомандующий в Индокитае, в 1951–1952 представитель Главнокомандующего вооруженными силами НАТО в Европе, в 1956 генерал-инспектор вооруженных сил НАТО в Центральной Европе. — Прим. ред.

71

Сюдр Эме (1890 —?), французский военный деятель, командир 1-й Свободной французской бронированной бригады, представитель главнокомандующего 1-м бронированным подразделением, в 1945 главнокомандующий 1-м бронированным подразделением. — Прим. ред.

72

Беделл-Смит Уолтер (1896–1961), генерал США, с 1917 в армии, участник Первой мировой войны, служил в главном штабе под командованием генерала Джорджа Маршалла, с февраля 1942 госсекретарь США, в 1943 руководитель штаба Эйзенхауэра, после 1945 посол США в СССР, директор ЦРУ. — Прим. ред.

73

Милбурн Фрэнк (1892–1962), генерал США, в 1941–1942 помощник командующего 6-м подразделением, в 1942–1944 командующий 83-м подразделением, в 1945 главнокомандующий XXI корпусом в северо-западной Европе, в 1949–1950 представитель Главнокомандующего американскими вооруженными силами в Европе, в 1950–1951 командующий 1-м корпусом в Корее, с 1952 в отставке. — Прим. ред.

74

Шайе Клод Филипп Арман (?-?), французский генерал, командующий артиллерией 1-й армии, командующий артиллерийским корпусом Французского экспедиционного корпуса в Италии. — Прим. ред.

75

Дромар Робер Анри Эжен (1894 —?), французский генерал, командующий инженерным корпусом во Французском экспедиционном корпусе в Италии, командующий инженерным корпусом 1-й армии, в 1948 инспектор инженерных войск, с 1954 в отставке. — Прим. ред.

76

Д'Ансельм Андре Мари Мартель (1891–1957), французский генерал, в 1940 командир 18-го полка, глава военной администрации армии Сопротивления, в 1945 помощник командующего французскими вооруженными силами в Австрии. — Прим. ред.

77

Молль Мари Эжен Эме (1895–1978), французский генерал, командир 8-о марокканского полка, в 1942–1945 командующий 2-м марокканским подразделением, в 1945 командующий 25-й горной бригадой, в 1945–1946 командующий 27-й альпийской дивизией, в 1946 командующий французскими оккупационными силами в Австрии, в 1949–1951 главнокомандующий в Тунисе, в 1952–1954 командующий 9-м военным округом. — Прим. ред.

78

Дойен Поль Андрэ (1881–1974), французский генерал, в 1939–1940 командующий 27-м подразделением, в 1940 командующий 18-м корпусом, в 1941–1942 глава французской комиссии по перемирию в Висбадене, в 1942 арестован, в 1945 командующий подразделением Альпийской армии. — Прим. ред.

79

Мордан Эжен (1885–1959), французский генерал, в 1939–1940 командующий 16-м подразделением, в 1942 главнокомандующий французскими вооруженными силами в Индокитае, главнокомандующий во время войны в Индокитае (1945–1954). — Прим. ред.

80

Эме Жорж-Альбер (1889–1950), французский генерал, в 1939–1940 командир 3-го подразделения пехоты колониальных войск, в 1940 командующий 10-м подразделением, в 1942 командующий подразделением французских войск в Тонкине (Индокитай). — Прим. ред.

81

Блэзо Роже Шарль Андре Анри (1895–1981), французский генерал, командующий 1-м моторизованным подразделением колониальных войск, командующий 9-м подразделением колониальных войск, офицер связи высшего командования союзников в Юго-Восточной Азии, в 1945 командующий Французским экспедиционным корпусом на Востоке. — Прим. ред.

82

Алессандри Марсель Жан Мари (1895–1968), французский генерал, в 1942–1945 командир 5-го полка Французского Иностранного Легиона, главнокомандующий французскими вооруженными силами в Индокитае. — Прим. ред.

83

Сабатье Камилл Анж Габриэль (1892 —?), французский генерал, военный губернатор Ханоя (Индокитай), в 1942 командующий французскими войсками в Индокитае. — Прим. ред.

84

Модель Вальтер (1891–1945), немецкий полководец, генерал-фельдмаршал, участник Первой мировой войны, с 1938 начальник штаба 1 армейско-го корпуса, в 1940 командир 3-й танковой дивизии, сражался на Восточном фронте против СССР, в 1943 командующий 9-й армией, в 1944 командующий группой армий «Север», в конце 1944 командующий группой армий «Б» и «Д» на Западном фронте, потерпел поражение в Арденнской операции 1945, покончил с собой. — Прим. ред.

85

Шевийон Андре Клод (1895–1953), французский генерал, в 1939–1940 начальник штаба XV корпуса, командир 3-го пехотного Алжирского подразделения, в 1946 командующий французскими вооруженными силами в Северной Африке, в 1951–1953 военный инспектор французских вооруженных сил в Северной Африке. — Прим. ред.

86

В последний момент (лат.) — Прим. пер.

87

Дениц Карл (1891–1980), немецкий военно-морской деятель, гросс-адмирал (1943). В 1936–1943 командующий подводным флотом, с 30 января 1943 главнокомандующий ВМФ. 1 мая 1945, согласно завещанию Гитлера, сменил его на посту рейхсканцлера и верховного главнокомандующего и 2–5 мая сформировал новое «имперское правительство» в Мюрвике-Фленсбурге. Пытался частичной капитуляцией перед западными державами сохранить остатки войск, отходивших с Восточного фронта. 23 мая арестован английскими властями и в октябре 1946 приговорен Международным военным трибуналом в Нюрнберге к 10 годам тюрьмы как военный преступник. В 1956 освобожден. — Прим. ред.

88

Йодль Альфред (1890–1946), генерал-полковник (1944) немецко-фашистской армии, участник Первой мировой войны, затем служил на штабных должностях в рейхсвере, был начальником отдела обороны страны. С августа 1939 по май 1945 начальник штаба оперативного руководства вооруженных сил фашистской Германии, главный советник Гитлера по всем оперативно-стратегическим вопросам; в конце войны деятельность его ограничивалась западными театрами войны. 7 мая 1945 по поручению адмирала Деница подписал в Реймсе акт об общей капитуляции германских вооруженных сил перед западными союзниками. Был привлечен к суду как военный преступник, 1 октября 1946 приговорен Международным военным трибуналом в Нюрнберге к смертной казни и повешен. — Прим. ред.

89

Севез Франсис Адольф Лоран (1891–1948), французский генерал, командир 13-го Алжирского полка, в 1942–1943 глава штаба французских войск в Северной Африке, в 1943–1944 главнокомандующий 4-м марокканским подразделением в Италии, в 1944–1945 представитель начальника штаба Национальной обороны, в 1946–1948 представитель Главнокомандующего французскими вооруженными силами в Германии, в 1946 погиб в автомобильной катастрофе. — Прим. ред.

90

Де Гаспери Альчиде (1881–1954), итальянский политический и государственный деятель, в 1919–1926 член Национального совета католической итальянской Народной партии, в 1923–1926 ее секретарь, в 1921 депутат парламента, участник Авентинского блока, в 1930–1944 секретарь Ватиканской библиотеки, в 1944–1946 политический секретарь Христианско-демократической партии, в 1946–1953 председатель Национального совета этой партии, в 1945–1953 председатель Совета министров Италии. — Прим. ред.

91

Сарагат Джузеппе (1898–1988), политический и государственный деятель Италии, в 1922 вступил в Унитарную социалистическую партию, в 1925 в руководстве партии, в 1926–1943 в эмиграции в Австрии, затем во Франции, в 1944 член исполкома Итальянской социалистической партии, член правительства Бономи, в 1945–1946 посол во Франции, в 1946–1947 председатель Учредительного собрания, с 1947 основал Социалистическую партию итальянских трудящихся, в 1947–1949 и в 1954–1957 заместитель премьер-министра, в 1963–1964 министр иностранных дел, в 1964–1971 президент Италии. — Прим. ред.

92

Куатли Шукри (1891–1967), государственный и политический деятель Сирии, в 1908–1915 один из руководителей общества «Молодая Аравия», выступавшего против турецкого владычества, в 1920–1924, после французской оккупации Сирии, в эмиграции в Египте, в 1925–1927 участвовал в национально-освободительном восстании, после его подавления в 1927–1931 в эмиграции в Ираке, генеральный секретарь партии Национальный блок, выступавшей за независимость Сирии, с 1936 депутат парламента, в 1943–1949 президент Сирии, в 1949–1955 после военного переворота в эмиграции в Египте, в 1955–1958 президент Сирии, с 1961 в эмиграции в Ливане, где и умер. — Прим. ред.

93

Пэйджет Бернард Чарльз Тольвер (1887–1961), британский генерал, в 1926–1929 преподаватель в военном училище в Британии, в 1932–1934 преподаватель в военном училище в провинции Кветта в Индии, в 1934–1936 начальник штаба 1-го военного округа, в 1936–1937 командир бригады Кветты в Индии, в 1937 командующий вооруженными силами в штате Белуджистан, в 1939–1940 командующий 18-й дивизией в Норвегии, в 1940–1941 начальник штаба внутренних войск, в 1941–1942 командующий Юго-Восточной армейской группой, в 1942–1943 главнокомандующий внутренних войск, в 1943–1944 главнокомандующий 21-й армейской группой, в 1944–1946 главнокомандующий на Ближнем Востоке, с 1946 в отставке. — Прим. ред.

94

Олива-Роже Франсуа Фернан Мишель (? —?), бригадный генерал, участник Второй мировой войны, деятель движения Сопротивления, военный губернатор Сирии. — Прим. ред.

95

Григг Эдвард Вильям Маклей (1879–1955), британский политический и государственный деятель, с 1945 виконт Олтринчем, с 21 ноября 1944 по 27 июля 1945 британский государственный министр на Ближнем Востоке. — Прим. ред.

96

Пиллоу Джеральд Артур (1896–1964), британский генерал, в 1941–1942 командир 197-й бригады, в 1944–1945 начальник штаба войск на Ближнем Востоке, в 1945 командующий 9-й армией, в 1945–1946 командующий британскими войсками в Северном Леванте, с 1947 в отставке. — Прим. ред.

97

Горс Жорж (1915–2002), французский государственный деятель, профессор литературы, в июне 1940 присоединился к движению генерала де Голля, в 1940–1943 выполнял дипломатические миссии для «Свободной Франции» в СССР и на Ближнем Востоке, с 1943 член временного правительства в Алжире, в 1945–1951 депутат от Вандеи, посол и государственный секретарь в правительствах Мишеля Дебре и Жоржа Помпиду. — Прим. ред.

98

Чунцин с октября 1938, после захвата японскими войсками Ханькоу, где с конца 1937 находилось национальное правительство, до начала 1946 являлся временной столицей Китая. — Прим. ред.

99

Система опеки. — Прим. пер.

100

В последний момент (лат.). — Прим. ред.

101

Питт Уильям Младший (1759–1806), государственный деятель Великобритании, изучал юридические науки, в 1781 избран в парламент, лидер «новых тори», в 1782–1783 министр финансов, в 1783–1801 и в 1804–1806 премьер-министр, в 1784 поставил управление Индией под правительственный контроль, способствовал развязыванию русско-турецкой войны 1787–1791 и русско-шведской войны 1788–1790, один из организаторов антифранцузской коалиции в 1798–1805. Борьбу с Францией — главным соперником Великобритании — считал важнейшей целью своей жизни. — Прим. ред.

102

Способ существования (лат.). — Прим. ред.

103

Лаффон Эмиль (1907–1958), французский политический деятель, юрист, член Парижской коллегии адвокатов, в 1938 первый секретарь Коллегии адвокатов-стажеров, в 1939 мобилизован, противник капитуляции 1940, на юге Франции в свободной зоне вступил в движение Сопротивления, в 1942 присоединился в Лондоне к Шарлю де Голлю, в 1943 возвратился с секретной миссией по реорганизации Сопротивления внутри страны во Францию, член Национального совета Сопротивления, в 1945 служил в Министерстве внутренних дел, затем глава французской оккупационной администрации в Германии до 1947, с 1952 в отставке. — Прим. ред.

104

Гранваль Жильбер (1904–1981), французский государственный деятель, в 1945–1952 военный губернатор Саара (с 1948 — верховный комиссар), в 1952–1955 посол Франции в ФРГ, в 1962–1966 министр труда, в 1966–1972 президент компании морских перевозок и член административного совета марсельского порта, с 1971 председатель Союза лейбористов. — Прим. ред.

105

Блуэ Жан Клод Луи Виктор (1897 —?), французский генерал, участник Второй мировой войны, начальник штаба 2-го корпуса, военный губернатор Пфальца. — Прим. ред.

106

Бирнс Джеймс Френсис (1879–1972), американский политик, в 1911–1925 член Палаты представителей от Демократической партии, в 1931–1941 сенатор от штата Южная Каролина, в 1941–1942 верховный судья Высшего федерального суда в Вашингтоне, в 1943–1945 глава ведомства по мобилизации в вооруженные силы США, участник Ялтинской и Потсдамской конференций, в 1945–1947 госсекретарь США, 1951–1955 губернатор Южной Каролины. — Прим. ред.

107

Сомервелл Бреон (1892–1955), американской генерал, в 1941–1942 помощник начальника военного департамента при Генеральном штабе, в 1942–1944 командующий вспомогательными войсками, с 1948 в отставке. — Прим. ред.

108

Автор ошибочно называет Джеймса Бирнса Джозефом. — Прим. пер.

109

Руководство, управление (англ.) — Прим. ред.

110

Ведемейер Альберт (1896–1960), американский генерал, в 1942–1943 помощник начальника департамента военных действий при Генеральном штабе, в 1943–1944 представитель начальника штаба войска в Юго-Восточной Азии, в 1944–1946 главнокомандующий на американском театре военных действий в Китае, в 1944–1945 начальник штаба Чан Кайши, в 1946–1947 командующий 2-й армией, в 1947–1948 начальник штаба департамента военных действий, в 1948–1951 командующий 6-й армией, с 1951 в отставке. — Прим. ред.

111

Ла Гвардиа Фиорелло Генри (1882–1947), американский государственный деятель, конгрессмен (1917, 1919, 1923–1933), мэр Нью-Йорка (1933–1945). Один из аэропортов Нью-Йорка носит его имя. — Прим. ред.

112

Кинг Уильям Лайон Макензи (1874–1950), государственный деятель Канады. В 1909–1911 министр труда. В 1919–1948 лидер Либеральной партии Канады. Премьер-министра 1921–1926, 1926–1930 и 1935–1948. В 1942 правительство Макензи Кинга установило дипломатические отношения с СССР; в послевоенный период оно пошло на резкое ухудшение советско-канадских отношений. В основе его внешнеполитической концепции лежала идея ослабления зависимости Канады от Великобритании и всемерного укрепления ее связей с США. — Прим. ред.

113

Сен-Лоран Луи Стивен (1882–1973), премьер-министр Канады. Окончил колледж Сент-Чарлз (Шербрук) и Лавальский университет в Квебеке, в 1914 стал профессором права Лавальского университета, занимался адвокатской практикой. Был президентом Канадской юридической ассоциации (1930–1932). В 1941–1946 и 1948 входил в правительство как министр юстиции и генеральный прокурор. В 1942 и 1945 входил в парламент, представляя Восточный Квебек. В 1946–1948 занимал пост министра иностранных дел, представлял Канаду на международных конференциях и в ООН. Способствовал принятию Канады в НАТО. В 1948 стал лидером Либеральной партии, а 15 ноября 1948 сменил Макензи Кинга на посту премьер-министра (до 1957). В период его правления Ньюфаундленд был формально присоединен к Канаде, канадские военные подразделения входили в войска НАТО в Европе и участвовали в боевых действиях в Корее. — Прим. ред.

114

«Истикляль», политическая партия в Марокко; создана в 1943; активно участвовала в борьбе за независимость, в 1956–1959, 1960–1963 партия правительственного большинства. В 1959 от «Истикляль» откололось левое крыло (Национальный союз народных сил). — Прим. ред.

115

Обуано Филипп (1899–1961), вице-адмирал, соратник Шарля де Голля, в 1943 командовал военно-морскими силами Сражающейся Франции. — Прим. ред.

116

Полное название организации «Вьетнам док-лап донг-минь» — «Лига борьбы за независимость Вьетнама»; сокращенно «Вьетминь». — Прим. ред.

117

Зиап Во Нгуен (1911), политический и военный деятель ДРВ, с 1930 член Партии трудящихся Вьетнама (до 1951 — Коммунистическая партия Индокитая), один из создателей Вьетнамской народной армии в 1944; принимал активное участие в Августовской революции 1945 во Вьетнаме, являлся членом Национального комитета освобождения Вьетнама, был министром внутренних дел ДРВ; с 1946 министр национальной обороны ДРВ, с 1947 главнокомандующий Вьетнамской народной армии, с 1955 одновременно заместитель премьер-министра ДРВ. — Прим. ред.

118

Члены партии «Народно-республиканское движение» (МРП). — Прим. ред.

119

Должность, равнозначная заместителю премьер-министра. — Прим. ред.

120

По следующим департаментам: Иль и Вилен, Эр, Кальвадос, Сарта, Орн, Майенн, Морбиан, Кот-дю-Нор, Атлантическая Луара, Вандея, Мен и Луара.

121

Презрительная кличка немцев. — Прим. пер.

122

Отрывок из отчета в газете «Лез Аллоброж» от 25.9.44.

123

Отчет заседания Генеральной ассамблеи в городе Валанс, газета «Лез Аллоброж» от 25.9.44. Текст Резолюции, принятой голосованием Комитетами освобождения департаментов Эна, Верхние Альпы, Ардеш, Дром, Изер, Луара, Рона, Сона и Луара, Савойя, Верхняя Савойя.

124

Бономи Иваноэ (1873–1951), итальянский политический деятель. В 1943–1944 возглавлял Комитет национального освобождения в Риме, с июня 1944 по июнь 1945 был премьер-министром Италии. — Прим. пер.

125

Бадольо Пьетро (1871–1956), итальянский политический и военный деятель. Участвовал в государственном перевороте 1943, приведшем к падению диктатуры Муссолини, после чего был назначен премьер-министром. Его правительство подписало договор о военном перемирии с союзниками и 13 октября 1943 объявило войну Германии. — Прим. пер.

126

Я забыл упомянуть Китай.

127

Société Nationale des Chemins de Fer Francais — Национальное объединение железных дорог Франции. — Прим. пер.

128

Именно это во время своей великой инфляции немцы называли «повышение нищеты».

129

Святая Женевьева — покровительница Парижа с тех времен, когда поддержала дух его защитников во время осады города гуннами во главе с Аттилой в 45. — Прим. пер.

130

Само собой разумеется, что пресловутые «соглашения», заключенные Дарланом с генералом Кларком и адмиралом Каннингхэмом, были и остаются недействительными.

131

Абец Отто (1903–1958), немецкий политический деятель. Был послан во Францию с пропагандистскими целями, наладил связи с прогерманскими кругами, был выслан из страны, но после поражения Франции вернулся в качестве посла. — Прим. ред.

132

Гофер Аидреас (1767–1810), австрийский крестьянин, поднявший восстание против французского и баварского засилья. — Прим. ред.

133

11 ноября 1945 Франция воздавала должное памяти жертв двух войн. Гробы с телами пятнадцати воинов, погибших в последней войне, были торжественно доставлены в Париж к Триумфальной арке на площади «Этуаль» и расположены вокруг могилы Неизвестного солдата перед тем, как быть захороненными в каземате форта Мон-Валерьен. — Прим. составителя.

134

Генеральный секретарь Социалистической партии. — Прим. составителя.

135

«Фигаро», от 20 ноября 1945.

136

На заседании 13 ноября 1945.

137

Речь идет о г-не Альбере Газье. — Прим. составителя.

138

Речь идет о г-не Андре Филипе. — Прим. составителя.

139

Лотарингский крест, средневековый христианский и геральдический символ. Был предложен в качестве эмблемы организации «Свободная Франция» при ее создании в Лондоне в 1940 Тьери д'Аржанлье, носившим в то время звание капитана III ранга, ставшим затем адмиралом, бывшим до службы в военно-морских силах монахом отцом Людовиком. — Прим. ред.

Content

Шарль де Голль
Военные мемуары — Спасение 1944–1946

Глава первая Освобождение

Глава вторая Возвращение ранга

Глава третья Порядок

Глава четвертая Победа

Глава пятая Разлад

Глава шестая Раздор

Глава седьмая Уход

Документы

Освобождение

Ода Поля Клоделя генералу де Голлю Сентябрь 1944

Письмо генерала де Голля главнокомандующему союзными войсками генералу Эйзенхауэру Париж, 6 сентября 1944

Отчет генералу де Голлю высокопоставленного чиновника, совершившего поездку на юг Франции Тулуза, 6 сентября 1944

Письмо «полковника Ришелье», командующего Французскими внутренними силами Западного района, на имя «генерала Маллере-Жуенвилля», «начальника национального штаба Французских внутренних сил» (ставшее известным генералу де Голлю) Ренн, 6 сентября 1944

Телеграмма генерала Жиро генералу де Голлю в Париж Мазагран, 7 сентября 1944

Телеграмма генерала Катру, министра по делам Северной Африки, генералу де Голлю в Париж Алжир, 7 сентября 1944

Коммюнике председателя правительства Париж, 8 сентября 1944

Речь, произнесенная генералом де Голлем во дворце Шайо 12 сентября 1944

Коммюнике, напечатанное в газете «Информасьон» Париж, 13 сентября 1944

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю (Перевод) 13 сентября 1944

Нота, направленная американскому, британскому и советскому правительствам временным правительством Французской Республики Париж, 14 сентября 1944

Декрет от 19 сентября 1944 об организации Французских внутренних сил

Декрет от 20 сентября 1944 о статусе Французских внутренних сил

Телеграмма Роже Гарро, посла в Советском Союзе, адресованная правительству в Париж Москва, 21 сентября 1944

Телеграмма Рене Массильи, посла в Великобритании, адресованная правительству в Париж Лондон, 27 сентября 1944

Отчет генералу де Голлю высокопоставленного чиновника, направленного в командировку в Юго-Восточный регион 28 сентября 1944

Письмо генерала де Голля Адриену Тиксье, министру внутренних дел Париж, 4 октября 1944

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру в Версаль Париж, 10 октября 1944

Телеграмма генерала Печкофф, посла в Китае, адресованная правительству в Париж Чунцин, 11 октября 1944

Отчет, направленный генералу де Голлю адмиралом Фенаром, начальником военной и морской миссии в Соединенных Штатах Вашингтон, 12 октября 1944

Список членов Национальной Консультативной ассамблеи в Париже (Декрет от 14 октября 1944)

Телеграмма Анри Оппено, посла в Соединенных Штатах, адресованная правительству в Париж Вашингтон, 16 октября 1944

Отчет генерала Жуэна генералу де Голлю о вооружении французских войск американцами Париж, 16 октября 1944

Письмо генерала де Голля Андре Дьетельму, министру по военным делам Париж, 16 октября 1944

Телеграмма Мориса Тореза генералу де Голлю в Париж Москва, 19 октября 1944

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю (Перевод) Версаль, 21 октября 1944

Телеграмма Рене Массильи, посла в Великобритании, адресованная правительству в Париж Лондон, 21 октября 1944

Телеграмма-циркуляр Жоржа Бидо, министра иностранных дел, адресованная дипломатическим представительствам за рубежом Париж, 24 октября 1944

Коммюнике канцелярии правительства Париж, 25 октября 1944

Выдержки из пресс-конференции генерала де Голля в Париже 25 октября 1944

Правительственное коммюнике по поводу армейских группировок Париж, 28 октября 1944

Речь, произнесенная генералом де Голлем на Консультативной ассамблее 9 ноября 1944

Возвращение ранга

Телеграмма Рене Массильи, посла в Великобритании, адресованная правительству в Париж Лондон, 31 октября 1944

Телеграмма Рене Массильи, адресованная правительству в Париж Лондон, 1 ноября 1944

Протокольная запись беседы генерала де Голля с г-ном Уинстоном Черчиллем, составленная секретариатом, на которой присутствовали гг. Жорж Бидо и Энтони Иден, улица Сен-Доминик, 11 ноября 1944

Речь, произнесенная генералом де Голлем 11 ноября 1944 в честь гг. Черчилля и Идена

Ответная речь г. Уинстона Черчилля

Ответная речь г. Энтони Идена

Телеграмма Роже Гарро, посла в Советском Союзе, на имя правительства в Париж Москва, 11 ноября 1944

Правительственное коммюнике Париж, 14 ноября 1944

Телеграмма Роже Гарро, посла в Советском Союзе, на имя правительства в Париж Москва, 16 ноября 1944

Телеграмма г. Уинстона Черчилля генералу де Голлю (Перевод) Лондон, 16 ноября 1944

Служебная записка, составленная Роже Гарро, послом Франции, по итогам встречи генерала де Голля с маршалом Сталиным в Кремле 2 декабря 1944 в 21 ч

Служебная записка по ратификации (составленная Роже Гарро и Морисом Дежаном)

Протокольная запись беседы генерала де Голля с маршалом Сталиным в Кремле 6 декабря 1944 в 18 часов, составленная Роже Гарро и Морисом Дежаном

Служебная записка, составленная Морисом Дежаном по итогам переговоров генерала де Голля с г-ном Богомоловым в посольстве Франции 7 декабря 1944

Протокольная запись переговоров генерала де Голля и маршала Сталина в Кремле 8 декабря 1944, составленная Роже Гарро

Служебная записка, составленная Роже Гарро по итогам визитов, нанесенных генералу де Голлю в посольстве Франции 9 декабря 1944 гг. Берутом, Осубка-Моравским, генералом Рола-Зимерским и др., главными представителями польского комитета национального освобождения

Совместное коммюнике французской и советской делегаций Москва, 10 декабря 1944 (5 часов утра)

Письмо г-на Т. В. Суня, министра иностранных дел Китая, генералу де Голлю в Париж Чунцин, 15 декабря 1944

Речь, произнесенная генералом де Голлем на Консультативной ассамблее 21 декабря 1944

Меморандум, направленный американскому, британскому и русскому правительствам французским правительством 15 января 1945

Служебная записка генерала де Голля министру иностранных дел Париж, 17 января 1945

Служебная записка, составленная секретариатом генерала де Голля, по итогам его переговоров с г-ном Гарри Хопкинсом, специальным посланником президента Рузвельта улица Сен-Доминик, 27 января 1945

Порядок

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 14 октября 1944

Отчет о переговорах по поводу импортных поставок, адресованный генералу де Голлю министерством иностранных дел Париж, 9 ноября 1944

Постановление от 18 ноября 1944 об учреждении Высшего суда

От имени временного правительства Французской Республики: министр юстиции Франсуа де Ментоп Постановление от 13 декабря 1944 об учреждении национальных угольных шахт департаментов Нор и Па-де-Кале

Общий отчет об экономическом положении Франции, направленный на имя генерала де Голля соответствующими министрами (национальной экономики, производства, сельского хозяйства, транспорта, снабжения) Париж, 15 декабря 1944

Письмо генерала де Голля министрам юстиции, внутренних дел и по военным делам Париж, 30 декабря 1944

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 31 декабря 1944

Письмо Андре Тиксье, министра внутренних дел, генералу де Голлю Париж, 8 января 1945

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 17 января 1945

Письмо Пьера Мендес-Франса, министра национальной экономики, генералу де Голлю Париж, 18 января 1945

Речь, произнесенная генералом де Голлем по случаю торжественного открытия Парижского университета 22 января 1945

Постановление об учреждении комитетов предприятий от 22 февраля 1945

Отчет Рене Плевена, министра финансов, направленный генералу де Голлю Париж, 24 февраля 1945

Речь, произнесенная генералом де Голлем на Консультативной ассамблее 2 марта 1945

Декрет от 4 марта 1945 о создании Верховного комитета по делам населения и семьи

Заявление правительства республики относительно Индокитая 24 марта 1945

Письмо Пьера Мендес-Франса, министра национальной экономики, генералу де Голлю Париж, 2 апреля 1945

Письмо генерала де Голля Андре Тиксье, министру внутренних дел Париж, 12 апреля 1945

Речь, произнесенная генералом де Голлем на площади Ратуши в Париже 2 апреля 1945

Победа

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру Париж, 21 сентября 1944

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю (Перевод) 25 сентября 1944

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю (Перевод) 25 сентября 1944

Письмо генерала де Голля генералу Делаттру де Тассиньи, командующему 1-й армией Париж, 7 октября 1944

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру Париж, 13 октября 1944

Приказ генерала де Голля о назначении генерала де Лармина Париж, 14 октября 1944

Распоряжение генерала де Голля Париж, 16 октября 1944

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру де Тассиньи Париж, 19 ноября 1944

Коммюнике канцелярии правительства Париж, 20 ноября 1944

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру де Тассиньи Париж, 20 ноября 1944

Телеграмма губернатора Меца генерала Доди генералу де Голлю Мец, 23 ноября 1944

Телеграмма Г. Во-Сен-Сира, посла Франции в Швеции Стокгольм, 12 декабря 1944

Распоряжение генерала де Голля об обороне территории в северо-восточном районе Париж, 26 декабря 1944

Распоряжение генерала де Голля о службе действия в Индокитае Париж, 26 декабря 1944

Инструктивное письмо командующего 6-й группой армий генерала Деверса генералу Делаттру (Перевод) КП в Виттеле, 26 декабря 1944

Письмо генерала де Голля генералу Делаттру де Тассиньи Париж, 1 января 1945

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру Париж, 1 января 1945

Телеграмма генерала Жуэна, начальника штаба национальной обороны, генералу Делаттру де Тассиньи Париж, 2 января 1945

Письмо генерала Делаттра де Тассиньи генералу Деверсу, командующему 6-й группой армий (сообщенное в качестве рапорта генералу де Голлю) КП в Монбельяре, 2 января 1945

Телеграмма генерала де Голля президенту Рузвельту Париж, 2 января 1945

Сообщение г-на Даффа Купера генералу де Голлю 2 января 1945

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру Париж, 3 января 1945 (утро)

Телеграмма генерала Делаттра генералу де Голлю КП в Монбельяре, 3 января 1945 (утро)

Письмо генерала Делаттра генералу де Голлю КП в Монбельяре, 3 января 1945 (утро)

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру Париж, 3 января (утро)

Телеграмма мэра Страсбура Шарля Фрея генералу де Голлю Страсбур, 3 января 1945

Телеграмма генерала Делаттра генералу де Голлю КП в Мопбельяре, 3 января 1945 (вечер)

Коммюнике канцелярии правительства Париж, 4 января 1945

Телеграмма генерала Деверса генералу Делаттру (переданная последним генералу де Голлю) (Перевод) 4 января 1945

Изложение доклада, сделанного генералу де Голлю губернатором Лангладом по возвращении из Индокитая Париж, 15 января 1945

Письмо генерала Делаттра генералу де Голлю КП, 18 января 1945

Циркулярное письмо генерала де Голля министру иностранных дел, военному министру, министрам военно-морского флота и военно-воздушных сил, министрам финансов, внутренних дел, производства, общественных работ и транспорта Париж, 26 января 1945

Инструкции генерала де Голля генералу Дуайену, командующему альпийской армейской группой Париж, 21 февраля 1945

Телеграмма генерала де Голля генералу Мордану, генеральному представителю в Индокитае Париж, 21 февраля 1945

Телеграмма генерала де Голля генералу Мордану, в Индокитай Париж, 10 марта 1945

Коммюнике канцелярии правительства Париж, 10 марта 1945

Речь генерала де Голля, произнесенная по радио 14 марта 1945

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру Париж, 29 марта 1945

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю (Перевод) 28 апреля 1945

Приказ генерала де Голля генералу Дуайену, командующему альпийской армейской группой Париж, 29 апреля 1945

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру Париж, 1 мая 1945

Телеграмма генерала де Голля Рене Массигли, послу в Лондоне и представителю Франции в «Лондонской европейской комиссии» Париж, 1 мая 1945

Телеграмма президента Трумэна генералу де Голлю (Перевод) Вашингтон, 2 мая 1945

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю (Перевод) 2 мая 1945

Телеграмма послам Франции в Лондоне, Вашингтоне и Москве Париж, 3 мая 1945

Телеграмма генерала де Голля президенту Трумэну, в Вашингтон Париж, 4 мая 1945

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру Париж, 7 мая 1945

Выступление генерала де Голля по радио 8 мая 1945

Речь, произнесенная генералом де Голлем 15 мая 1945 в Консультативной ассамблее

Раздор

Записка генерала де Голля министру иностранных дел и военному министру по вопросу об оккупации Германии Париж, 10 апреля 1945

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с д-ром Ивэттом, министром иностранных дел Австралии, 16 апреля 1945

Письмо генерала де Голля Жоржу Бидо, министру иностранных дел Париж, 17 апреля 1945

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с г-ном Даффом Купером, 27 апреля 1945

Телеграмма генерала де Голля Жоржу Бидо, в Сан-Франциско Париж, 28 апреля 1945

Письмо генерала де Голля Луи Жакино, министру морского флота Париж, 30 апреля 1945

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с г-ном Даффом Купером, 30 апреля 1945

Записка генерала де Голля Жюлю Жанненэ, министру без портфеля, исполняющему обязанности министра иностранных дел Париж, 4 мая 1945

Послание г-на У. Черчилля генералу де Голлю (Перевод) Лондон, 5 мая 1945

Послание генерала де Голля г-ну У. Черчиллю Париж, 6 мая 1945

Коммюнике канцелярии правительства Париж, 6 мая 1945

Телеграмма генерала де Голля Жоржу Бидо, в Сан-Франциско Париж, 9 мая 1945

Письмо Жоржа Бидо генералу де Голлю Сан-Франциско, 10 мая 1945

Записка генерала де Голля Жюлю Жанненэ, министру без портфеля, исполняющему обязанности министра иностранных дел Париж, 12 мая 1945

Телеграмма генерала де Голля генералу Делаттру де Тассиньи, командующему 1-й французской армией Париж, 13 мая 1945

Телеграмма генерала де Голля Анри Боннэ, послу в Соединенных Штатах Париж, 29 мая 1945

Личное послание генерала де Голля президенту Трумэну Париж, 29 мая 1945

Сообщение из Бейрута 29 мая 1945

Телеграмма генерала Бене, генерального и полномочного представителя в Леванте, правительству, в Париж 29 мая 1945

Послание г-на Черчилля генералу де Голлю (Перевод) Лондон, 31 мая 1945

Послание президента Трумэна генералу де Голлю (Перевод) Вашингтон, 1 июня 1945

Телеграмма генерала де Голля президенту Трумэну Париж, 1 июня 1945

Телеграмма генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут Париж, 1 июня 1945 (3 ч. 00 м.)

Телеграмма генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут Париж, 1 июня (15 ч. 30 м.)

Коммюнике канцелярии правительства Париж, 1 июня 1945

Выдержки из пресс-конференции генерала де Голля в Париже, 2 июня 1945

Телеграмма генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут Париж, 2 июня 1945

Телеграмма генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут Париж, 3 июня 1945

Телеграмма генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут Париж, 4 июня 1945

Письмо генерала Бене генералу де Голлю Бейрут, 4 июня 1945

Послание генерала де Голля маршалу Сталину Париж, 2 июня 1945

Послание маршала Сталина генералу де Голлю (Перевод) Москва, 4 июня 1945

Нота г-на Джефферсона Кэффри, посла Соединенных Штатов, Жоржу Бидо, министру иностранных дел (Перевод) Париж, 6 июня 1945

Коммюнике, опубликованное агентством Франс-Пресс и предварительно одобренное генералом де Голлем Париж, 6 июня 1945

Послание президента Трумэна генералу де Голлю (Перевод) Вашингтон, 7 июня 1945

Послание генерала де Голля президенту Трумэну Париж, 7 июня 1945

Письмо генерала де Голля Жоржу Бидо Париж, 20 июня 1945

Послание генерала де Голля президенту Трумэну Париж, 28 июня 1945

Письмо генерала де Голля генералу Делаттру, в Линдау Париж, 3 июля 1945

Послание президента Трумэна генералу де Голлю (Перевод) Вашингтон, 3 июля 1945

Послание генерала де Голля президенту Трумэну Париж, 5 июля 1945

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с г-ном Сарагатом, послом Италии, 16 июля 1945

Письмо г-на Джефферсона Кэффри, посла Соединенных Штатов, генералу де Голлю (Перевод) Париж, 17 июля 1945

Письмо генерала де Голля генералу Делаттру Париж, 24 июля 1945

Письмо генерала Делаттра генералу де Голлю КП в Линдау, 25 июля 1945

Письмо генерала де Голля генералу Бене, в Бейрут Париж, 1 августа 1945

Телеграмма короля Георга VI генералу де Голлю Лондон, 15 августа 1945

Телеграмма генерала де Голля королю Георгу VI Париж, 15 августа 1945

Решения, принятые генералом де Голлем в Комитете национальной обороны по вопросу об Индокитае Париж, 17 августа 1945

Послание генерала де Голля в Индокитай Париж, 19 августа 1945

Приказ генерала де Голля генералу Жуэну, начальнику штаба национальной обороны Париж, 19 августа 1945

Запись переговоров генерала де Голля с президентом Трумэном, сделанная Анри Боннэ, 22 августа 1945

Запись переговоров генерала де Голля с президентом Трумэном, сделанная Анри Боннэ, 24 августа 1945

Доклад, представленный французскому правительству послом в Соединенных Штатах Анри Боннэ Вашингтон, 23 августа 1945

Записка генерала де Голля для министерства иностранных дел (передана Жоржу Бидо) Париж, 7 сентября 1945

Заявление генерала де Голля парижскому корреспонденту газеты «Таймс», 10 сентября 1945

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с г-ном Сарагатом, послом Италии, 12 сентября 1945

Запись беседы генерала де Голля, сделанная его канцелярией, с г-ном Т. В. Сунгом, председателем исполнительного юаня Китайской республики, 19 сентября 1945

Письмо генерала де Голля Андре Дьетельму, военному министру Париж, 27 сентября 1945

Письмо генерала де Голля Жоржу Бидо, в Лондон Париж, 1 октября 1945

Телеграмма адмирала д'Аржанлье, верховного комиссара в Индокитае Чандернагор, 7 октября 1945

Коммюнике канцелярии правительства Париж, 12 октября 1945

Разлад

Письмо генерала де Голля генералу Эйзенхауэру, главнокомандующему союзнических войск в Германии Париж, 17 мая 1945

Письмо генерала Эйзенхауэра генералу де Голлю (Перевод) Генштаб, 19 мая 1945

Телеграмма генерала де Голля королю Георгу VI, президенту Трумэну и генералиссимусу Сталину Париж, 22 мая 1945

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 24 мая 1945

Письмо Адриена Тиксье, министра внутренних дел, генералу де Голлю Париж, 3 июня, 1945

Постановление, принятое генералом де Голлем на заседании Комитета национальной обороны 4 июня 1945

Постановление о национализации воздушного транспорта от 26 июня 1945

Речь, произнесенная по радио генералом де Голлем 12 июля 1945

Речь, произнесенная генералом де Голлем на заседании Консультативной ассамблеи 29 июля 1945

Заключение временной Консультативной ассамблеи по проекту постановления и проекту закона о выборах Учредительной ассамблеи и временному регламенту работы государственных органов 29 июля 1945

Речь, произнесенная генералом де Голлем в городе Бетюн 11 августа 1945

Письмо г-на Лео Т. Кроули, управляющего «ленд-лизом», Жану Монне (Перевод) Вашингтон, 18 августа 1945

Резолюция, принятая 23 августа 1945 года общим собранием партии радикальных социалистов, социалистической и коммунистической партий в бюро всеобщей организации труда

Письмо Леона Жуо, генерального секретаря всеобщей конфедерации труда, к генералу де Голлю Париж, 1 сентября 1945

Письмо генерала де Голля Леону Жуо Париж, 1 сентября 1945

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 4 сентября 1945

Рапорт на имя генерала де Голля от министра внутренних дел по вопросу состояния общественного мнения в различных регионах Париж, 11 сентября 1945

Коммюнике президиума совета министров по поводу порядка голосования Париж, 12 сентября 1945

Постановление об организации службы социального обеспечения от 4 октября 1945

Постановление о подготовке, наборе и статусе некоторых категорий государственных служащих, учреждении управления государственной администрации, постоянном совете гражданской администрации и создании национальной школы администрации

Постановление об учреждении Бюро нефтяной промышленности от 12 октября 1945

Письмо генерала де Голля Пьеру-Анри Тетжену, министру юстиции Париж, 12 октября 1945

Письмо Пьера-Анри Тетжена генералу де Голлю Париж, 13 октября 1945

Речь, произнесенная генералом де Голлем по радио 17 октября 1945

Уход

Речь генерала де Голля у триумфальной арки на площади «Этуаль» 11 ноября 1945

Заявление генерала де Голля, 13 ноября 1945

Письмо Венсана Ориоля генералу де Голлю Париж, 15 ноября 1945

Письмо генерала де Голля председателю Национального учредительного собрания Париж, 16 ноября 1945

Выступление генерала де Голля по радио 17 ноября 1945

Искушение Пилата

Коммюнике канцелярии правительства

Речь генерала де Голля в Национальном учредительном собрании 23 ноября 1945

Предложения относительно плана модернизации и оснащения, направленные генералу де Голлю г-ном Жаном Моннэ, верховным комиссаром по делам планирования, и одобренные председателем правительства Париж, 4 декабря 1945

Франко-британские соглашения, заключенные в Лондоне по вопросу о Леванте, 13 декабря 1945

Инструкции генерала де Голля относительно выполнения франко-британских соглашений от 13 декабря 1945 по вопросу о Леванте

Записка генерала де Голля Жоржу Бидо, министру иностранных дел Париж, 24 декабря 1945

Телеграмма генерала де Голля генералу Лармина, французскому представителю в комиссии по выполнению соглашений от 13 декабря Париж, 29 декабря 1945

Телеграмма генерала Лармина генералу де Голлю Бейрут, 31 декабря 1945

Заявления генерала де Голля, сделанные в Учредительном собрании 31 декабря 1945 и 1 января 1946

Письмо генерала де Голля Франциску Гэ, государственному министру, исполняющему обязанности министра иностранных дел Париж, 4 января 1946

Письмо генерала де Голля председателю Национального учредительного собрания Париж, 20 января 1946

Письмо г-на Феликса Гуэна, председателя Национального учредительного собрания, генералу де Голлю Париж, 21 января 1946

Письмо г-на Эдмона Мишле, министра армий, генералу де Голлю, в Марли Париж, 8 апреля 1946

Письмо генерала де Голля г-ну Эдмону Мишле, министру армий Марли, 12 апреля 1946

Речь генерала де Голля в Байё 16 июня 1946

Письмо Венсана Ориоля, президента Республики, генералу де Голлю, в Коломбэ-ле-Дёз-Эглиз Париж, 18 января 1947

Письмо генерала де Голля г-ну Венсану Ориолю Коломбэ-ле-дёз-Эглиз, 20 января 1947

Основная библиография

Приложения

Радиообращение премьер-министра У. Черчилля — «Конец войны в Европе» — 8 мая 1945 8 мая 1945 Выступление по радио на канале ВВС, Лондон

Акт о военной капитуляции германских вооруженных сил

Последнее сообщение верховного главнокомандования вермахта от 9 мая 1945

Обращение рейхсканцлера Адольфа Гитлера по случаю 25-летней годовщины обнародования программы национал-социалистической партии — 24 февраля 1945

Речь премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля в Фултоне, штат Миссури, США, 5 марта 1946

Устав международного военного трибунала для суда и наказания главных военных преступников европейских стран Оси (Лондон, 8 августа 1945)

Соглашение между правительствами Союза Советских Социалистических Республик, Соединенных Штатов Америки и Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и временным правительством Французской Республики о судебном преследовании и наказании главных военных преступников европейских стран Оси (Лондон, 8 августа 1945)

Хронология второй мировой войны. Разгром третьего рейха. 1945 год

Примечания