Ким Стенли Робинсон

Черный воздух

Они отправлялись из Лиссабона с развевающимися флагами и блестящими на солнце медными кулевринами, священники звучно благословили отплытие именем Господа, солдаты в броне стояли плечом к плечу вдоль всего борта от носа до кормы, а моряки, облепившие ванты махали оставшимся на берегу горожанам, которые, бросив работу, пришли на холм посмотреть на корабли, и, заполняя выжженную солнцем дорогу, и глазели на Армаду, Великую и Славнейшую Армаду, отправлявшуюся, чтобы подчинить еретическую Англию Божественной Воле. Такое количество кораблей в одном месте больше не соберется никогда.

К сожалению, в течение месяца с момента отплытия, не меняя угол даже на градус, дул северо-восточный ветер, и в конце этого месяца Армада была не ближе к Англии, чем Иберия[1]. Кроме того, прижимистые португальские бондари сделали бочки для Армады из сырой древесины, и, когда повара открыли запасы, мясо сгнило, а вода заросла тиной. Поэтому они сделали остановку в порту Ла-Корунья, где несколько сотен солдат и моряков выпрыгнули за борт и уплыли к испанскому берегу, и больше их никто не видел. Ещё несколько сотен умерли от болезней, поэтому дон Алонсо Перес де Гусман эль Буэно, седьмой герцог Медины-Сидонии и адмирал Армады, также лежащий в постели по причине болезни, оторвался от сочинения своего ежедневного отчета Филиппу Второму и приказал солдатам сойти на берег и привести крестьян, чтобы те помогли управлять кораблями.

Одно из сошедших на берег подразделений остановилось во францисканском монастыре на окраине Коруньи, что вызвало оживление среди мальчишек, которые там жили, и попросили о помощи послушников, ожидавших вступления в орден. Хотя им это не нравилось, но монахи не могли возражать против законных требований, и все не успевшие принять постриг поступили на флот.

Одним из этих мальчиков, которых разобрали по разным кораблям, был Мануэль Карлос Агадир Тетуан. Ему было семнадцать, он родился в Марокко, в семье выходцев из Западной Африки, взятых в рабство арабами. В своей короткой жизни он успел пожить в Тетуане, прибрежном городе Марокко, в Гибралтаре, на Балеарике, Сицилии и в Лиссабоне. Он работал в поле и чистил конюшни, он помогал плести веревки и делать кожаную одежду, он работал официантом в харчевне. После того как его мать умерла от оспы, а его отец утонул, он попрошайничал на улицах и площадях Ла-Коруньи, последнего порта, в который заходил корабль с его отцом, пока в пятнадцать лет об него не споткнулся монах-францисканец, когда он спал в парке, поговорил с ним и приютил в монастыре.

Мануэль ещё плакал, когда солдаты привели его на борт «Ла Лавии», левантийского галеона водоизмещением около тысячи тонн. Лоцман корабля, некто Лаегр, взял его под свою ответственность и повел вниз. Лаегр был ирландцем, покинувшим страну в основном из-за своей работы, но также и из ненависти англичан, которые управляли Ирландией. Он был крупным человеком весом с кабана и руками толщиной с корабельную нок-рею. Когда он увидел опечаленного Мануэля, он показал, что ему не чужда доброта, он грубой рукой потрепал Мануэля по шее и сказал на правильном испанском, но с заметным акцентом: «Малыш, перестань распускать сопли, мы собираемся победить этих чертовых англичан, и, когда мы это сделаем, святые отцы в твоем монастыре выберут тебя аббатом. А перед этим десяток английских девушек упадут к твоим ногам и будут умолять о ласках твоих черных рук, будь уверен. Хватит уже плакать. Я покажу тебе твою койку и подожду, пока мы не выйдем в море, чтобы показать тебе твою вахту. Я собираюсь сделать тебя марсовым, все негры — хорошие марсовые».

Лаегр с легкостью протиснулся через дверь, которая была ему по пояс, как ласка, ныряющая в одну из своих крошечных нор. Рука шириной в половину дверного проема высунулась и втащила Мануэля во тьму. Перепугавшись, он чуть не свалился с широкой лестницы, но сумел удержаться от падения на Лаегра. Далеко внизу несколько солдат стояли и смеялись над ним. Мануэль никогда не бывал на судне большем, чем сицилийский корабль береговой охраны, а большая часть его пребывания в море пришлась на прибрежные галеоны, поэтому широкая палуба под ним, расчерченная полосами желтого солнечного света, падающими через большие, как церковные витражи, открытые орудийные порты, и уставленная бочками, тюками, бухтами канатов и сотней чем-то занятых людей, казалась ему чудом.

— Святая Анна, спаси меня, — сказал он, с трудом сознавая, что он на корабле. Даже в его монастыре не было такой большой комнаты, как та, в которую он спускался.

— Давай, сюда к нам, — нетерпеливо позвал Лаегр.

Когда они спустились на эту гигантскую палубу, они не остановились, а пошли ещё ниже в душную комнату вчетверо меньшего размера, освещенную узкими лучами солнечного света, просачивавшегося сквозь щели в потолке.

— Здесь ты будешь спать, — сказал Лаегр, указывая в темный угол палубы, рядом с массивным дубовым бортом корабля. Кто-то задвигался, в темноте неожиданно появились два глаза, и чей-то низкий голос спросил: «Ещё один юнец, которого никто не может найти в темноте?»

— Заткнись, Хуан. Гляди, парень, эти веревки отделяют твою койку от остальных, чтобы ты не наваливался на соседей, когда мы выйдем в море.

— Похоже на гроб с крышкой.

— Заткнись, Хуан.

После того как штурман выяснил, какая именно из коек будет принадлежать Мануэлю, тот упал на неё и опять начал плакать. Он был длиннее, чем койка, а перегородки, установленные на палубе, были побиты и все в занозах. Люди вокруг него спали или разговаривали друг с другом, не обращая внимания на Мануэля. Цепочка его медальона сдавила шею, и он, поправляя его, вспомнил молитву.

По словам монахов, его ангелом-хранителем была Святая Анна, мать святой девы-Марии и бабушка Иисуса. У него был маленький деревянный медальон с нарисованным на нём её изображением, который ему дал аббат Алонсо. Он сжимал медальон в руке и всматривался в крошечные коричневые точки, которые были её глазами.

— Пожалуйста, святая Анна, — молился он про себя, — забери меня домой с этого корабля. Забери меня домой, — он сжал его с такой силой, что край деревяшки оставил красную полосу на его ладони. Прошло немало времени до того, как он уснул…

Два дня спустя самая удачливая Великая и Славнейшая Непобедимая Армада снова вышла из Коруньи, в этот раз не было ни флагов, ни толп зрителей, ни облаков ладана, стелющихся по ветру. Бог послал им хороший западный ветер, и они двинулись на север. Суда были построены по плану, придуманному военными, и двинулись в строгом порядке, покачиваясь на волнах, — сначала галеасы, затем суда снабжения и большие галеоны по обоим флангам. Тысячи моряков свисали с сотен мачт, производя величественное, незабываемое впечатление, они были похожи на рощу белых деревьев на широком синем поле.

Вместе с остальными Мануэль был очарован видом. На «Ла Лавии» жило четыре сотни людей, а чтобы управлять кораблем, было достаточно тридцати, поэтому все три сотни солдат стояли на юте, глазея на флот, а моряки не занятые на вахте и бодрствующие делали тоже самое, но только на баке.

Моряцкие обязанности Мануэля были простыми. Он стоял около левого борта с середине судна, рядом с креплением концов парусов грот-мачты и большого латинского паруса фок-мачты. Мануэль и ещё пять человек, следуя инструкциям Лаегра, натягивали или ослабляли эти канаты. Вязали узлы другие люди, поэтому его работа сводилась к натягиванию каната, когда ему приказывали. Его работа могла быть более интересной, но планы Лаегра сделать его марсовым, как остальных африканцев на борту, потерпели фиаско. Но не потому, что Лаегр не пытался. «Бог создал вас, африканцев, более ловкими, чтобы вы могли забираться на деревья, иначе бы вас съели львы, верно?» Но, карабкаясь по вантам грот-марса за марокканцем по имени Хабидин, Мануэлю показалось, что он плывет в пространстве, почти касаясь низких облаков, над бесконечно далеким морем, усеянном кораблями. Добравшись уже почти до вершины, он так вцепился в такелаж, что снять его смогли только впятером. Недовольный Лаегр слегка, чтобы не покалечить, ударил его тростью и оттолкнул его к левому борту. «Ты, должно быть, загоревший сицилиец». Так он и был назначен на этот пост.

Несмотря на эту историю, он поладил с командой. Не с солдатами, они были грубы и надменны по отношению к морякам, те, в свою очередь, старались не попадаться им на глаза, не желая получать пинки и слушать оскорбления. Три четверти людей на борту были настроены враждебно и оставались чужаками. Моряки, напротив, сплотились вместе. Это была смесь наций, собранная со всего Средиземноморья, и Мануэль, несмотря на то что он был новеньким, не выделялся. Они были едины в своем недовольстве и презрении к солдатам.

— Те герои не смогут завоевать остров Уайт, если мы не доставим их туда, — говорил Хуан.

Сначала Мануэль познакомился с соседями на своей вахте, потом с соседями по койке. Поскольку он говорил на испанском и португальском, а также немного по-арабски, сицилийски, на латыни и знал марокканский диалект, он мог общаться со всеми в своем углу на нижней палубе. Однажды его попросили переводить для марокканцев, он несколько раз разрешал чужие споры, и он быстро соображал и иногда переводил не вполне верно, если это могло помочь разрешению спора. Хуан, в беседе с Лаегром отпускавший ехидные замечания по поводу появления Мануэля, оказался единственным чистокровным испанцем в кубрике. Он любил поговорить и пожаловаться Мануэлю и всем остальным: «Я воевал с Эль Драко[2] раньше, в Индии, — хвастался он. — Нам очень повезет, если мы одолеем этих дьяволов. Попомните мои слова, нам их никогда не одолеть».

Приятели Мануэля на главной палубе были более сердечны, ему нравилось дежурить с ними и тренироваться под пристальным вниманием Лаегра. Эти люди называли его Марсовый или Скалолаз и шутили над его неумением вязать морские узлы, которые очень быстро развязывались. Эти узлы стали причиной нескольких ударов тростью Лаегра, но на борту были моряки и похуже, а лоцман не желал ему зла.

Жизнь в условиях постоянных изменений научила Мануэля приспосабливаться, и он быстро адаптировался к корабельному распорядку. Лаегр или Пиетро, старший поста Мануэля, будили его криком. Он поднимался на орудийную палубу, всегда заполненную солдатами, а оттуда по широкой лестнице ещё выше, на свежий воздух. Только там Мануэль мог быть уверен — день сейчас или ночь. Первую неделю выход из мрака нижней палубы под солнечным свет, туда где есть ветер и чистый соленый воздух, был невыразимым наслаждением, но, по мере их продвижения на север, становилось слишком холодно, чтобы чувствовать себя наверху комфортно. Когда их вахта заканчивалась, его приятели топали на камбуз, где получали свои бисквиты, воду и вино. Иногда повар убивал одну из коз или цыпленка и делал суп. Впрочем, обычно это были только бисквиты, ещё не успевшие затвердеть в своих бочках. Команда была этим очень недовольна.

— Бисквиты вкуснее всего, когда они твердые, как дерево, и изгрызены червями, — объяснял Мануэлю Хабидин.

— Как ты их ешь? — спросил Мануэль.

— Надо стучать куском бисквита по столу, пока черви не выпадут. Впрочем, их можно есть и с червями, — Все засмеялись и Мануэль подумал, что Хабидин шутит, но это было не так.

— Я ненавижу эту рыхлую дрянь, — сказал Пиетро по-португальски. Мануэль перевел на марокканский арабский двум молчаливым африканцам, и согласился по-испански, что это тяжело для желудка.

— Самое плохое, — сказал он, — это то, что некоторые одни части зачерствели, а другие остались мягкими.

— Мягкую часть забыли приготовить.

— Нет, это черви.

Вскоре Мануэль сошелся с соседями. По мере продвижения на север марокканцы начали сильно страдать от холода. После вахты они спускались на нижнюю палубу, и их темная кожа была вся в пупырышках, напоминая ниву после уборки урожая. Их губы и ногти были синего цвета, зубы стучали как кастаньеты в праздничном оркестре, и им приходилось целый час греться, чтобы уснуть. Кроме того, усилилось волнение в Атлантике, и люди, которым приходилось напяливать всю имеющуюся у них одежду, перекатывались на своих деревянных топчанах, несмотря на заграждения. Поэтому марокканцы, а потом и все остальные на нижней палубе, спали тесно прижавшись друг к другу. Когда они так лежали, корабельная качка могла прижать их к балкам, но не могла сдвинуть. Готовность Мануэля лежать с краю, упираясь в ограждение, улучшила отношение к нему. Все были согласны, что так спать было мягче.

Наверное, он заболел из-за своих рук. Хотя дух его укреплялся по мере продвижения на север, его плоть слабела. От ежедневной работы с грубыми пеньковыми веревками кожа на его ладонях растрескалась, да и соль, вместе со щепками, кнехтами и неудобными колодками также оставили на них свои отметины, поэтому в конце первой недели ему приходилось обматывать свои руки полосами ткани, оторванными от низа своей рубашки. Когда он волновался, его руки начинали болезненно пульсировать в такт его сердцу, и он решил, что заразился лихорадкой через раны на ладонях.

Все началось с желудка, он не мог ничего есть. От вида бисквитов и супа его выворачивало, лихорадка усилилась, он высох и ослаб. Немало времени он провел в уборной, сражаясь с дизентерией.

— Ты отравился бисквитами, — сказал ему Хуан, — как я, когда был в Индии. Это случается, когда ешь свежие бисквиты. Они вполне могли положить в те бочки свежее тесто.

Соседи Мануэля по койки известили Лаегра о его состоянии, и Лаегр отправил его в госпиталь, расположенный на нижней палубе на корме судна в широкой комнате, которую больные делили с рудерпостом, большим гладким деревянным брусом, проходившим через комнату сверху вниз. Все остальные люди там были тяжело больны. Мануэлю было плохо, когда его, зеленого от морской болезни, положили на тюфяк, и он очень боялся пахнущего гнилью госпиталя. Человек на тюфяке рядом с ним был без сознания и перекатывался в такт качке судна. В низкой комнате горело три свечи, которые не столько освещали комнату, сколько наполняли её тенями. Один из монахов-доминиканцев, брат Люциан, давал ему горячую воду и обтирал лицо. Они немного поговорили, и монах исповедовал Мануэля, так как может выслушать только очень праведный монах. Никто другой не заботился о госпитале. Монахи на борту избегали госпиталя, и старались духовно окормлять только солдат и офицеров. Все знали, что брат Люциан совершает богослужения для команды, и это сделало его известным среди матросов.

Лихорадка Мануэля усиливалась, он не мог есть. Шли дни, и, когда он пришел в себя, вокруг него лежали совершенно другие люди. Он начал верить, что скоро умрет, и был в отчаянии, поскольку стал членом Самой Удачливой Непобедимой Армады против своей воли.

— Зачем мы здесь? — вопрошал он монаха ломким голосом. — Почему мы не можем дать англичанам возможность попасть в ад, если им так хочется?

— Армада нужна не только для победы над еретиками-англичанами, — сказал Люциан. Он придвинул свечу ближе к своей книге, не Библии, а какой-то тоненькой маленькой книжечке, которую он прятал в складках одежды. На потемневших балках и прикрепленных к ним досках лежали тени, а рудерпост громко скрипел своим кожаным воротником при каждом повороте: — Бог посылает нам испытание. Послушай:

«Я полагаю, священный огонь внутри нас позволяет обходиться без вычурных ритуалов. Таково мое мнение о церемониях. Я тот, кто закаляет золото в печи. Когда люди проходят испытание огнем, их души начинают сиять золотом и выглядят как языки пламени: тогда перед вами предстанет Господь и узрите вы Его в сиянии, которое есть свет вашей души».

— Помни это и будь сильным. Выпей воды — давай, ты же не хочешь прогневить Бога? Это тоже часть испытания.

Мануэль выпил, его стошнило. Казалось в его теле пылает огонь, вырывающийся из его ладоней. Он утратил счет дням, он забыл обо всем, кроме самого себя и брата Люциана.

— Я никогда не хотел покидать монастырь, — говорил он монаху, — хотя я никогда не думал, что останусь там навсегда. Я никогда не оставался надолго на одном месте. Монастырь был мне приютом, но не домом. Я пока не нашел свой дом. Говорят, в Англии есть лед, я видел снег в каталонских горах, отец, мы вернемся домой? Я хочу всего лишь вернуться домой и стать монахом, как вы.

— Мы вернемся домой. Кем ты станешь, известно только Богу. У Него есть на тебя планы. А теперь спи. Спи.

Вскоре из-за лихорадка его ребра стали выступать из груди так же, как пальцы выступают из кулака. Он едва мог ходить. Узкое лицо Люциана появилось из темноты, четкое как воспоминание:

— Выпей этот суп. Несомненно, Господу угодно, чтобы ты ел.

— Спасибо тебе, Святая Анна, за твое заступничество, — прохрипел Мануэль. Он с жадностью выпил суп. — Я хочу вернуться на свою койку.

— Потерпи.

Его вывели на палубу. Он держался за перила и опоры, поэтому прогулка напоминала парение. Лаегр и его приятели с удовольствием поздравили его. В мире царствовал синий цвет, вокруг шумели волны, толкая друг друга, бежали на восток тяжелые облака, сумевшие протиснуться между ними лучи солнца блестели на воде. Его освободили от дежурств, но он простоял на своем посту столько, сколько смог. Он начинал верить, что победил болезнь. Конечно, он ещё не совсем восстановился, он не мог есть твердую пищу, особенно бисквиты, его диета состояла из супа и вина. Он чувствовал слабость и чрезвычайную легкость в мыслях. Но он стоял на палубе, на свежем воздухе, он верил, что от этого ему станет лучше, поэтому он простоял там столько, сколько мог. Когда стало видно английский берег, он тоже стоял на палубе. Возбужденные солдаты стали кричать и показывать в ту сторону, и тогда Лаегр приказал Геккону забраться на мачту. Мануэль уже настолько привык к морю, что низкий берег, поднимающийся слева по курсу, казался невозможным, нарушающим водную гладь, словно вода прямо сейчас отступает, а из воды поднимаются холмы, ещё абсолютно мокрые и покрытые ещё живыми морскими обитателями. Это и была Англия.

Через несколько дней они встретились с первыми английскими кораблями, более быстрыми чем испанские галеоны, но гораздо меньшими по размеру. Они не могли остановить продвижение Армады так же, как мухи не могут остановить продвижение стада коров. Волнение усилилось, смена ритма качки мешала Мануэлю стоять. Один раз он ударился головой и потом ещё раз, пытаясь удержать равновесие при вызванной волнами жесткой качке, содрал с кистей коросту. Однажды утром он не смог встать, он лежал в темноте на своей койке, а его приятели приносили ему суп в чашке. Он пролежал несколько дней и начал опять беспокоиться о скорой смерти. Это закончилось тем, что Лаегр и Люциан вместе спустились вниз.

— Сейчас тебе придется встать, — объявил Лаегр. — Мы уже час как воюем, и ты нам нужен. У нас есть работа, с которой ты справишься.

— Тебе надо только подносить стрелкам горящие фитили, — сказал брат Люциан, помогая Мануэлю подняться на ноги. — Господь поможет тебе.

— Господу придется мне помочь, — сказал Мануэль. Он видел души двух этих людей, мерцающие над их головами: маленькие тройные язычки призрачного пламени, вырывающиеся из их волос и освещающие их лица. — Золото моей души должно очиститься и засиять как огонь, — добавил Мануэль.

— Замолчи, — нахмурив брови, сказал Люциан, и Мануэль понял, что о том, что брат Люциан ему читал, другим рассказывать не следует.

Поднявшись, Мануэль заметил, что сейчас он видит воздух, тот светился красным. Они были на границе океана красного воздуха и океана синей воды. Когда они выдыхали, воздух становился чуть более красным, люди выдыхали струйки воздуха, как лошади, выдыхающие пар из ноздрей морозным утром, только этот был красным. Мануэль смотрел и смотрел, наслаждаясь новыми возможностями, которыми Господь одарил его.

— Иди сюда, — сказал Лаегр, грубо ведя его по палубе. — Этот бочонок с фитилями — твой. Это запальный шнур, ясно? — Рядом с балкой стоял бочонок, который до краев заполняла плотно свернутая бухта веревки. Один конец шнура свешивался через край, он горел, распространяя вокруг себя темный пурпур. Мануэль кивнул: «Фитили».

— Вот, держи нож. Надо отрезать части примерно такой длины и поджигать их от того, который уже горит. Потом передавай куски стрелкам, которые к тебе подходят, или подноси им сам, если они просят об этом. Но не отдавай все горящие куски. Понимаешь?

Мануэль кивнул, показывая, что он понял, и головокружительно осел за бочкой. В нескольких футах от него через порт выстрелила одна из больших пушек. Орудийный расчет позвал его. На другом конце палубы стояли его напарники. Кричащие от возбуждения солдаты выстроились на носу и на корме и сверкали панцирями, как ракушка на солнце. Через орудийный порт Мануэль видел часть английского побережья.

Лаегр пришел посмотреть, как у него дела: «Смотри, не отрежь себе пальцы. Посмотри туда. Это остров Уайт. Я уверен, что адмирал собирается обойти его и захватить, чтобы использовать как нашу базу для атаки на саму Англию. С такой армией и флотом они не смогут скинуть нас в море. Это хороший план».

Но события развевались не так, как думалось Лаегру. Армада обходила остров Уайт с востока, большим полумесяцем пятью широкими рядами кораблей. Исполняя маневр, идущие впереди галеасы встретили жесткое сопротивление английских кораблей, не сравнимое ни с чем до этого. Из кораблей вырывались белые клубы дыма, быстро окрашивавшиеся красным. Все это сопровождалось громким шумом.

Потом корабли Эль Драко обошли южную оконечность острова и «Ла Лавия» неожиданно оказалась в центре сражения. Солдаты вопили и стреляли из своих аркебуз, а большая пушка позади Мануэля с грохотом отскочила назад, отчего его отбросило на переборку. Но почти перестал слышать. Запальные шнуры неожиданно оказались нужны всем вокруг, он резал шнур и поджигал их один от другого. Пушечные ядра пролетали над его головой, оставляя разводы в кровавом тумане. Покрытые сажей люди хватали запальные шнуры и мчались к своим пушкам, петляя между катающимися по палубе тюками. Мануэль видел большие, как грейпфруты, пушечные ядра, летящие к ним с английских кораблей, но со свистом пролетавшие мимо. И ещё он видел вытянутые язычки пламени, светящиеся над головами людей.

Потом через порт влетело пушечное ядро, оно сшибло с лафета пушку, а обслугу разбросало по палубе. Мануэль поднялся на ноги и с ужасом увидел, как исчезают язычки пламени лежащих на палубе артиллеристов, теперь он ясно видел их головы, и теперь это были просто тела, куски изломанной плоти, разбросанные по неструганым доскам палубы. Он, всхлипывая, попытался поднять одного артиллериста, у которого кровь шла только из ушей. Лаегр ударил его тростью.

— Продолжай нарезать шнур! Ты уже ничем не сможешь им помочь! — Поэтому Мануэль, тяжело вздыхая, трясущимися руками резал шнур на куски и поджигал их. В это время вокруг рявкали пушки, солдаты наверху с громкими криками умирали под железным градом, а красный воздух то и дело прорезали пушечные ядра.

За несколько следующих дней он участвовал в нескольких битвах вроде этой, пока Армада шла от острова Уайт на север по Ла Маншу. Его лихорадка не мешала ему спать, и по ночам Мануэль помогал раненым на палубе, помогал им спуститься и делал им компрессы, хотя его трясло не меньше. Вечером он ел бисквиты и выпивал свою чашу вина и шел к своему бочонку с запальным шнуром в ожидании следующего сражения. Будучи самым крупным кораблем на левом фланге, «Ла Лавия» всегда становилась главной целью англичан. На третий день брам-рей грот-мачты упал на его старый пост, убив Ханана и Пиетро. Мануэль через всю палубу кинулся им помогать. Он отвел контуженного Хуана вниз на койку и вернулся на среднюю палубу. Вокруг него по палубе были разбросаны люди, но ему было уже все равно. Он, почти ничего не видя, носился в красном тумане, носил куски запального шнура артиллеристам, которых осталось уже так мало, что они не могли позволить себе посылать человека. Он помогал раненым внизу в похожем на филиале преисподней госпитале, он помогал перебрасывать за борт мертвых, молясь за каждого из них, он помогал солдатам, прячущимся за фальшбортами, ожидавшим, когда англичане подойдут на дистанцию выстрела из аркебузы. Теперь на средней палубе только и было слышно: «Мануэль, запал сюда! Мануэль, воды! Мануэль, помоги!» — переполняемый энергией Мануэль спешил всем помочь.

Он был настолько погружен в эту беготню, что в пылу чуть не пронесся мимо своей покровительницы, Святой Анны, которая неожиданно возникла в углу рядом с его бочонком. Он с испугом посмотрел на неё.

— Бабушка! — крикнул он. — Вы не должны быть здесь, тут опасно.

— Коль ты помогаешь другим, я здесь чтобы помочь тебе, — ответила она. Сквозь багрянистую дымку она указала на один из английских кораблей. Мануэль увидел клуб дыма, вырвавшийся из его борта, а из дыма вылетело пушечное ядро, попавшее в дугу прямо над ватерлинией. Он видел это ясно, словно оливку, брошенную в него через комнату: круглый черный шар лениво полз и по мере приближения становился все больше. Теперь Мануэль видел, что оно летит в него и попадет прямо ему в сердце.

— Э… Святая Анна, — позвал он, надеясь привлечь внимание святой. Но она сама уже все видела, легко коснувшись его лба, невидимая для солдат, воспарила на грот-марс. Мануэль чувствовал её, глядя при этом на приближающееся ядро. От её прикосновения с конца грот-реи свалился балансир, изменивший направление полета ядра, отбросивший его в корпус, куда оно и врезалось, до половины уйдя в толстое дерево. Мануэль с открытым ртом уставился на черную полусферу. Он помахал Святой Анне, та махнула ему в ответ и улетела ввысь, прямо в багровые облака. Мануэль преклонил колени и поблагодарил в молитве её и Христа, за то что послал её, а затем вернулся к своей работе.

Через день или два — Мануэль и сам не был уверен, понятие времени стало для него чем-то иллюзорным и, что ещё важнее, утратило смысл, Армада стала на якоре у Калаис Роадс, в виду фламандского берега. Впервые с тех пор как они покинули Корунью, «Ла Лавия» стояла спокойно, и, слушая ночь, Мануэль почувствовал, что корабль звучит: поскрипывание дерева, переговоры команды, в том числе и с соседних кораблей. Он быстро выпил свою порцию воды с вином и пошел по нижней палубе, разговаривая с ранеными и помогая, когда это было нужно, убирать обломки. Многие люди хотели, чтобы он к ним прикоснулся: то, что он прошел все переделки без единого ранения, не осталось незамеченным. Он не отказывал им и, если они просили, произносил молитву. Сразу после этого он поднялся на палубу. С юго-запада дул легкий бриз, мягко качавший судно. Впервые за неделю воздух не был пронизан красным, Мануэль видел звезды и костры далеко на фламандском берегу, похожие на звезды, упавшие с неба и догорающие на земле.

Лаегр хромал туда-сюда по средней палубе, аккуратно перешагивая через куски порванного такелажа.

— Лаегр, ты ранен? — спросил Мануэль.

Лаегр что-то проворчал в ответ. Мануэль пристроился за ним. Вскоре Лаегр остановился и сказал:

— Они говорят, что ты святой, потому что ты последние несколько дней бегаешь по всей палубе и до сих пор не получил ни одной царапины. Но я скажу, что ты просто дурак и поэтому ничего не боишься. А дуракам везет. В этом наше проклятие. Те, кто учит правила и играет по ним, получают ранение — иногда именно потому, что делают вещи, которые должны их защитить. А слепые идиоты, лезущие в самое пекло, выходят через него без единой царапины.

— Твоя нога, — Мануэль следил за тростью Лаегра.

— Я не знаю, что с ней случилось, — хмыкнул Лаегр.

Под фонарем Мануэль остановился и посмотрел Лаегру в глаза.

— Святая Анна появилась и отвела пушечное ядро, летевшее с неба прямо в меня. Она зачем-то спасла мне жизнь.

— Нет, — Лаегр стукнул своей тростью по палубе. — Твоя лихорадка свела тебя с ума, малыш.

— Я могу показать тебе ядро, — сказал Мануэль. — Оно застряло в борту.

Лаегр опять стукнул тростью.

Мануэль, огорченный словами Лаегра и его хромотой, уставился на землю Фландрии. Там он увидел что-то непонятное.

— Лаегр?

— Что? — голос Лаегра донесся уже с другого борта.

— Что-то яркое… быть может души всех англичан разом… — его голос дрожал.

— Что?

— Что-то идет на нас. Идите сюда, мастер.

Тук, тук, тук. Мануэль услышал прерывистое, свистящее дыхание Лаегра, потом тот тихо выругался.

— Брандеры, — Лаегр завопил во всю мощь легких. — Брандеры! Подъем!

Через минуту на корабле царил бардак, повсюду бегали солдаты.

— Пошли со мной, — сказал Лаегр Мануэлю, тот пошел за штурманом на нос, где уходил под воду якорный канат. Где-то на полдороге Лаегр подобрал алебарду и вручил её Мануэлю со словами: «Руби канат».

— Но, мастер, мы потеряем якорь.

— Те брандеры слишком большие, они не остановятся, а если они начинены порохом, то они взорвутся и убьют нас всех. Руби канат.

Мануэль начал рубить толстый, похожий на ствол небольшого дерева канат. Он рубил и рубил, но перерезанной оказалась только одна из прядей, тогда Лаегр отобрал алебарду и начал работать сам, он стоял неуклюже, стараясь не опираться всем весом на поврежденную ногу. Они услышали голос капитана корабля: «Рубите якорный канат».

Лаегр только рассмеялся.

Канат треснул, и их понесло течением. Но брандеры наступали им на пятки. В адском свете Мануэль видел английских моряков, разгуливающих по горящей палубе, проходящих прямо сквозь пламя, как саламандры или демоны. Несомненно, они дьяволы! Языки пламени, вздымавшиеся над восемью брандерами, демонстрировали демоническую сущность англичан, в каждом языке желтого пламени горел глаз английского демона, высматривающий Армаду, некоторые из них отрывались от зарева, бушевавшего над кораблями, тщетно пытаясь долететь до «Ла Лавии» и поджечь её. Мануэль удерживал эти угли своим деревянным медальоном и жестом, который в его детстве на Сицилии защищались от сглаза. Тем временем корабли эскадры освободились и дрейфовали на волнах, сталкиваясь друг с другом в попытке уйти от брандеров. Капитаны и офицеры злобно кричали на соседей, но без толку. В темноте и без якорей корабли не смогли построиться, и всю ночь их сносило в Северное море. В тот раз аккуратные фаланги Армады оказались сломаны, и восстановиться они уже не смогли.

Когда все закончилось, «Ла Лавия» стояла под парусом в Северном море, в то время как офицеры пытались понять, какие суда стоят вокруг и что приказывает Медина Сидония. Мануэль и Хуан стояли в середине судна рядом со всеми. Хуан качал головой:

— Когда-то в Португалии я делал пробки. Там, в Ла-Манше, мы были как пробка, мы затыкали собой горлышко бутылки. И пока мы его затыкали, все было нормально, горлышко становилось все уже и уже, и англичане не могли достать нас. А теперь они нас выдавили в бутылку. Мы плаваем в самой гуще. И нам уже не выбраться из этой бутылки.

— Во всяком случае не через горлышко, — согласился кто-то.

— Вообще никак.

— Господь направит нас домой, — сказал Мануэль.

Хуан покачал головой.

Вместо того, чтобы идти обратно в Канал, адмирал Медина Сидония решил, что Армада должна обойти вокруг Шотландии и потом направиться домой. Лаегра на один день вызвали на флагман, чтобы тот помог определить маршрут, так как он был знаком с севером лучше испанских моряков.

Побитый флот направился прочь от яркого солнца, дальше в Северное море. После ночи брандеров Медина Сидония начал восстанавливать дисциплину с удвоенной силой. Через несколько дней люди, пережившие несколько битв в Ла-Манше, были приговорены к повешению на нок-рее из-за капитана, позволившему своему кораблю выйти вперед адмиральского флагмана, что было строго запрещено. Этот перемещался по всей эскадре, чтобы все экипажи могли посмотреть на труп непокорного капитана, болтающийся на рее.

Мануэль смотрел на все это с отвращением. После смерти человек становился всего лишь мешком с костями, и он никак не мог найти в облаках душу того капитана. Возможно, она погрузилась в море и двигалась в ад. Это было последнее путешествие, дорога в один конец. Странно, что бог не сделал послежизнь более явной.

Поэтому «Ла Лавия», как и весь флот, аккуратно следовала за флагманом. Они двигались дальше и дальше на север, в царство холода. Иногда, когда они выходили на палубу по утрам, покрытый инеем такелаж в бледном свете утра сверкал, как бриллианты. Иногда они словно плыли под серебряным небом в море из молока. Порой океан становился иссиня-черным, а небо светло-голубым и таким прозрачным, что Мануэль хотел только пережить это плавание и вернуться домой. До сих пор у него не было ни одного приступа лихорадки. Он вспоминал ночи, когда он сгорал в горячечном бреду, с нежностью, почти как свой родной дом на побережье северной Африки.

Все страдали от холода. Начался падеж скота, поэтому суп раздавать перестали, а камбуз закрыли. Адмирал урезал рационы всем, включая себя, эта голодовка уложила его в постель до конца плавания. Морякам, которым приходилось тянуть мокрый или замерзший канат, приходилось тяжелее. Мануэль, стоя в очереди за положенной парой бисквитов и одной большой чашкой вина с водой, их дневным рационом, видел вокруг угрюмые лица и решил, что они будут плыть на север, пока солнце не перестанет всходить, и они не окажутся в мире ледяной смерти, на северном полюсе, где нет Господа, там они остановятся и все разом умрут. В самом деле, ветры несли их вдоль побережья Норвегии, а повернуть побитые ядрами громадины на запад было едва ли возможно.

Когда все успокоилось, в трюме «Ла Лавии» нашли несколько новых течей, и люди, истощенные поворотом корабля на обратный курс, сменяли людей, которые выкачивали воду из трюмов. Пинты вина и пинты воды в день было не достаточно. Люди умирали. Дизентерия, холод, малейшие ушибы, все это быстро сводило в могилу.

Как-то раз Мануэль опять стал видеть воздух. Теперь он был густо-синим, гораздо темнее того, что выдыхали люди, поэтому они все плыли в темно-синем тумане, в котором терялись горящие короны их душ. Все раненые люди в госпитале умерли. Многие из них в последние минуты своей жизни звали Мануэля, он держал их за руку, касался их лба и, когда их души улетали прочь от их головы как последние язычки пламени из углей умирающего костра, он молился за них. Теперь все люди были слишком слабы, чтобы пойти и позвать его, поэтому он сам приходил и стоял рядом в их последний час. Два человека восстанавливались после дизентерии, поэтому его присутствие требовалось ещё чаще. Сам капитан попросил о прикосновении Мануэля, когда заболел, но он все равно умер, как и все.

Однажды утром Мануэль с Лаегром стояли около переборки посреди судна. Было холодно и облачно, море было цвета стекла. Солдаты, чтобы сэкономить воду, выводили на палубу своих лошадей и заставляли их прыгать за борт.

— Это следовало сделать, как только мы вышли из Пролива, — сказал Лаегр. — Уменьшится расход воды.

— Я и не знал, что на борту есть лошади, — сказал Мануэль.

Лаегр коротко усмехнулся:

— Малыш, ты полон неожиданностей. Один сюрприз за другим.

Они видели неуклюжие прыжки лошадей, их вращающиеся глаза, расширенные ноздри, из которых вырывались облака синего пара. Их неловкие попытки плыть…

— С другой стороны, мы могли бы пустить их на мясо, — сказал Лаегр.

— Конина?

— Оно не может быть слишком плохим.

Все лошади исчезли, сменив синий воздух на голубую воду: «Это жестоко», — сказал Мануэль.

— В штилевой полосе они могут проплыть целый час, — сказал Лаегр, — так гуманнее, — Он показал на запад: — Видишь те высокие облака?

— Да.

— Они стоят напротив Оркнейских островов. Оркнейских или Шетландских, я не вполне уверен. Будет интересно посмотреть, смогут ли эти дураки провести то, что осталось от корабля через эти проливы, ничего не потопив. — Осматриваясь, Мануэль смог увидеть только дюжину или около того кораблей, возможно, остальная часть Армады уже ушла вперед и скрылась за горизонтом. Он перестал сомневаться в том, что сказал Лаегр, естественно, что их проход через северную оконечность Британских островов будет задачей Лаегра; в этот самый момент глаза Лаегра округлились, как у лошади, и он повалился на палубу. Мануэль и несколько других моряков отнесли его вниз, в госпиталь.

— Это нога, — сказал брат Люциан. — Его голень сломана, и нога начала гнить. Он должен позволить мне её ампутировать.

Около полудня Лаегр пришел в сознание. Не покидавший его все это время Мануэль держал его руку, но Лаегр нахмурился и вырвал её.

— Послушай, — с трудом сказал Лаегр. Его душа была похожа на синюю шапку, покрывавшую его перепутанные волосы с проседью. — Я собираюсь научить тебя словам, которые могут тебе пригодиться позже, — сказал он медленно: — Tor conaloc an dhia. — Мануэль повторил за ним. — Скажи это опять, — Мануэль повторял все по слогам раз за разом, как католический монах. Лаегр кивнул:

— Tor conaloc an naom dhia[3]. Хорошо. Всегда помни эти слова, — после этого он уставился на потолочные балки, игнорируя вопросы Мануэля. Эмоции сменялись на его лице как тени, одна за другой. Наконец он оторвал взгляд от бесконечности и посмотрел на Мануэля. — Прикоснись ко мне, мальчик.

Мануэль положил ему руку на лоб, и Лаегр, напоследок ехидно улыбнувшись, закрыл глаза. Его голубая корона метнулась вверх, прошла сквозь доски палубы и исчезла.

Его похоронили тем же вечером, в туманном, адски коричневом закате. Брат Люциан прочитал короткую отходную, так тихо, что никто ничего не смог разобрать, а Мануэль прижимал обратную сторону своего медальона к холодной руке Лаегра, пока на ней не остался отпечаток Христа. Потом его выкинули за борт. Мануэль смотрел со спокойствием, которое удивило его самого. Всего несколько недель назад, когда его товарищей разрывало на части, он кричал от ярости и боли, теперь же он с непонятным ему спокойствием смотрел, как человек, который учил его и защищал, погружается в ледяную воду и исчезает.

Парой дней позже Мануэль сидел в стороне от своих товарищей, которые спали кучей, как слепые котята. Он смотрел на синее пламя, мерцающее над истощенной плотью, смотрел без эмоций и без причины. Он устал.

Брат Люциан заглянул в узкий дверной проем и позвал:

— Мануэль! Ты здесь?

— Да.

— Иди за мной.

— Куда мы идем? — Мануэль встал и пошел за ним.

Брат Люциан покачал головой:

— Время. — И прибавил ещё что-то по-гречески. В руке он нес потайной фонарь со свечой, в свете которого они нашли люк, ведущий на нижние палубы.

Койка Мануэля, хотя она и располагалась под орудийной палубой, была выше самой низкой палубы на судне. «Ла Лавия» была гораздо больше, чем казалось. Под кубриком были ещё три палубы, они были ниже уровня воды и там не было окон. Здесь, в вечном полумраке, хранились бочки с водой и бисквитами, орудийные ядра, канаты и прочие запасы. Они прошли мимо порохового погреба, где приходилось носить тапочки, чтобы искра от обуви не взорвала корабль. Они нашли люк за которым была лестница вниз. С каждым уровнем проходы становились уже, и им уже приходилось нагибаться. Когда они спустились ещё раз, Мануэль изумился, он думал, что они уже достигли нижней палубы или даже ниже, но Люциан знал дорогу. Они спускались по лабиринту влажных темных деревянных коридоров. Мануэль давно потерялся и от страха цепко держал Люциана за руку, боясь бесследно сгинуть в этой тьме. Наконец они подошли к двери, намертво закрывавшая им путь. Люциан постучал в дверь, прошептал что-то, и дверь открылась. Неожиданный свет ослепил Мануэля.

После узких проходов, комната, в которую они вошли, казалась очень большой. В этой комнате на самом нижнем уровне складывали тросы. После встречи с брандерами на «Ла Лавии» их почти не осталось, а то, что осталось было, разложено по углам комнаты. Сейчас она была освещена свечами, вставленных в маленькие железные канделябры, прибитые гвоздями к боковым балкам. На полу стояла вода, в которой каждый огонек свечи отражался маленьким кругом белого света. Изогнутые стены блестели из-за сочившейся влаги. В центре комнаты стояла коробка, накрытая куском полотна. Коробку окружало несколько человек: солдат, один из младших офицеров и несколько моряков, которых Мануэль знал только в лицо. Прозрачные язычки синего пламени придавали всему синеватый оттенок.

— Мы готовы, Отец, — сказал один из людей. Монах подвел Мануэль к пятну рядом с коробкой, а остальные встали вокруг него. Рядом с дальней стеной, рядом с щелью, в том месте, где пол встречался со стеной, Мануэль увидел двух больших крыс. У них были мерцающие коричневые ореолы, они, встревоженные неожиданным вторжением, нервничали и шевелили усиками. Мануэль нахмурил брови, и одна из крыс плюхнулась в воду, покрывающую пол, и поднырнула под стену. Её хвост, снующий туда-сюда, как маленькая змея, показал Мануэлю все её естество. Другая крыса стояла на земле и, нагло сощурив свои маленькие яркие глазки, ответила на недоброжелательность Мануэля прямым взглядом.

Стоя рядом с коробкой, Люциан оглядел собравшихся и начал читать нараспев на латыни. Мануэль понял начало:

— Я верую в Господа нашего, Отца Всемогущего, создателя Небес и Земли, и всех вещей, видимых и невидимых… — Далее Люциан читал громко, но успокаивающе, вопрошающе, но гордо. После завершения литургии он взял другую книгу, меньшего размера, он принес её с собой, и зачитал на немецком:

— Знай, Израэль, все то, что люди зовут жизнью и смертью сродни белым и черным каплям, нанизанным на нить, и эта постоянно изменяющаяся нить — моя бессмертная душа, связующая бесконечную цепь маленьких жизней и маленьких смертей.

— Ветер сбивает корабль с курса, как только он выходит в море: мысли делают человеческий разум острее.

— Воистину! Придет день, когда свет вечный успокоит все ветра, изгонит все отвратительные жидкости во тьму и все люди будут освящены чистым светом, истекающим из короны.

Пока Люциан это читал, солдат медленно двигался по комнате. Сперва он поставил на коробку тарелку с нарезанным бисквитом, зачерствевшим после нескольких месяцев в море. Кто-то взял на себя труд порезать его на части, и потом сделал из них такие тонкие облатки, что они по цвету стали как мед и почти просвечивали. Дырки от червей делали их похожими на старые монеты, в которых просверлили дырки и расплющили, чтобы сделать их них украшения.

Следующий солдат вынул из-за коробки пустую стеклянную бутыль с отрезанной вершиной, похожей в таком виде на чашу. Взяв флягу в другую руку, он до половины наполнил миску ужасным вином, остававшимся на «Ла Лавии». Положив флягу на место, он передавал чашу по кругу, пока монах продолжал молитву. У всех на руках были порезы, которые больше или меньше кровоточили, и каждый человек держал кровоточащую руку над чашей-бутылью, ожидая, пока в неё упадет капля их крови, пока вино не стало таким темным, что Мануэлю, видевшему все в синем свете, казалось темно-фиолетовым.

Солдат поставил бутыль на коробку рядом с блюдом с кусочками бисквита. Брат Люциан закончил чтение, посмотрел на коробку и перечитал последнее предложение:

— О, светильники огненные! Озарите потаенные уголки разума, согрейте и покажите путь тем, кого вы любите, чтобы мы смогли вернуться к вам. — Он, держа в руке тарелку, по кругу обошел комнату, вкладывая всем в рот ломтики бисквита. — Это плоть Христа. Плоть Христа, данная вам.

Мануэль положил ломтик бисквита в рот и начал его жевать. Он наконец он понял, что происходит. Это были поминки, служба по Лаегру, служба по всем ним, ведь все они уже были приговорены. За влажной стеной комнаты было глубокое море, давящее на доски, давящее на него. В конечном счете море поглотит их всех, они все утонут, станут кормом для рыб, а после их кости украсят дно океана, где Господь бывает редко. Мануэль с трудом разжевал бисквит и проглотил его. Когда брат Люциан поднял чашу, приложил её к своим губам, сказав перед этим: «Кровь Христа пролилась за тебя», — Мануэль остановил его. Он принял бутыль из рук монаха. Солдат вышел вперед, но Люциан заставил его отступить. Потом монах преклонил колени перед Мануэлем, перекрестил себя, слева направо, в православном стиле. Мануэль сказал:

— Ты кровь Христа, — и поднес чашу к губам Люциана, чтобы он мог пить.

Он повторил это со всеми, не обойдя и солдата. «Ты Христос». Все они впервые принимали причастие, и некоторые из них с трудом могли глотать. Когда все выпили, Мануэль приложил чашу к своим губам и допил остатки.

— В книге брата Люциана сказано, что путь живущим освещает огненная корона, и что все мы станем подобны Богу. И так и есть. Мы выпили и теперь мы — Господь. Узрите. — Он указал на оставшуюся крысу, теперь стоящую на задних лапах, умываясь передними, отчего казалось, что она молится, её круглые блестящие глазки остановились на Мануэле. — Даже звери это знают. — От отломил кусочек бисквита и нагнулся, предлагая его крысе. Крыса взяла его в свои лапы и стала есть. Это доказывало идею Мануэля. Выпрямившись Мануэль почувствовал, что кровь ударила ему в голову. На всех головах сверкали, вздымаясь над головами и облизывая потолочные балки, огненные короны, они заполняли комнату светом.

— Он здесь! — крикнул Мануэль. — Он прикоснулся к нам своим светом, смотрите! — он приложил каждому руку ко лбу и увидел, что их глаза расширились, когда они изумленно увидели горящие души соседей, как они стали показывать пальцем на головы товарищей. Они все, объятые ярким белым светом, обнимали друг друга со слезами на глазах и широко улыбались в глубине бороды. Свет свечей танцевал на полу тысячами отражений. Крыса испугалась, нырнула под стенку, но они все смеялись и смеялись.

Мануэль обнял монаха, глаза того сияли радостью.

— Это поможет, — сказал Мануэль, когда все опять успокоились. — Господь приведет нас домой.

На верхнюю палубу они возвращались, как мальчики, игравшие в хорошо знакомой пещере.

Армада прошла Оркнейские острова без Лаегра, хотя у некоторых кораблей были проблемы. Потом они вышли в северную Атлантику, где валы были выше, впадины глубже, а палубу «Ла Лавии» постоянно заливало водой.

С юго-запада дул сильный, непрекращающийся ветер, и через три недели они были не ближе к Испании, чем когда они только прошли Оркнейские острова. Атмосфера как на «Ла Лавии», так и во всем флоте была удручающая. На «Ла Лавии» ежедневно умирали люди, их перебрасывали через борт без каких-либо церемоний, только с отпечатком медальона Мануэля на руке. Смерть сделала нехватку еды и воды менее острой, но она все ещё была. Команда на «Ла Лавии» теперь состояла в основном из солдат, напоминавших призраков. Не хватало людей, чтобы качать помпы, в Атлантике каждый день находили новые течи в уже и без того дырявом корпусе. Вода стала набираться в таких количествах, что капитан, начинавший плавание третьим помощником, решил, что им следует идти прямо в Испанию, не отклоняясь к плохо известному западному побережью Ирландии. Такое же решение было принято капитанами ещё нескольких поврежденных судов. Перед поворотом они сообщили свое решение основным силам, направлявшимся западнее. Со своего больничного ложа Медина Сидония дал свое согласие, и «Ла Лавия» направилась на юг.

К сожалению, после того как они повернул на юг с северо-запада, пришел шторм. Они ничего не могли сделать. «Ла Лавия» ковыляла по волнам, её волна за волной накатывались на неё, пока остатки корабля не выбросило на мель в районе западного побережья Ирландии.

Это был конец, и все это знали. Мануэль видел это по тому, что воздух стал черным. Облака были похожи на тысячи английских пушечных ядер, десятками перекатывающихся прямо над мачтами и при столкновении рождающих молнию, бьющую в море. Воздух под ними был черным, как бездна, только менее плотный: плотный, как вода, ветер яростно завывал в мачтах. Кто-то мельком увидел подветренный берег, но Мануэль не мог увидеть его во мраке. Люди в страхе кричали, стало хорошо видно, что западное побережье Ирландии представляло собой отвесные скалы. Это был конец.

Мануэль не испытывал ничего кроме восхищения третьим помощником-капитаном, который, надев шлем, приказал наблюдателям на мачте искать гавань в утесах, куда они бы смогли пристать. Но Мануэль, как и многие другие люди, проигнорировал команды помощника оставаться местах, была очевидна бессмысленность этого. По всему кораблю одни обнимались на прощание, другие съеживались от страха под лестницей. Многие подходили к Мануэлю и просили о прикосновении, и Мануэль касался их лба, сердито расхаживая по баку. Как только Мануэль их касался, некоторые души некоторых сразу улетали на небо, а кое-кто бросался за борт и, ударяясь об воду, становился дельфином, но Мануэль едва ли замечал эти события, он усердно молился, громогласно обращаясь к небесам:

— Господи, за что нам этот шторм? Сперва нам мешал северный ветер, именно из-за него я и оказался здесь. Значит такова была Твоя воля, Ты привел меня сюда, но зачем, зачем, зачем? Хуан мертв и Лаегр мертв, и Пиетро мертв, и Хабидин мертв, а вскоре и мы все будем мертвы. Зачем все это? Это неправильно. Ты обещал, что мы вернемся нас домой. — В ярости он взял нож для резки запального шнура, спустился на полузатопленную среднюю палубу и пошел к грот-мачте. Он глубоко воткнул нож в дерево, нанеся удар вдоль волокна. — Получай! Я презираю Тебя и насланный Тобой шторм!

— Нет, это богохульство, — сказал Лаегр, когда Мануэль выдернул нож из мачты и бросил его за борт. — Ты знаешь, что означает удар по мачте. Делать это в такой шторм — значит оскорблять Бога, Бога много более старого, чем Иисус и много более могущественного.

— Что-то новенькое по части богохульства, — сказал Мануэль.

— Ты, говоря такое, ещё спрашиваешь, почему ты до сих пор бредишь призраками? Тебе следует быть более внимательным.

Он поднял взгляд и увидел Святую Анну, с грот-марса отдающую приказы третьему помощнику.

— Ты слышала, что сказал Лаегр? — крикнул он ей. Но она его не услышала.

— Помнишь слова, которым я учил тебя? — продолжал приставать Лаегр.

— Конечно. Не беспокой меня сейчас, Лаегр, я скоро тоже стану призраком и присоединюсь к тебе. — Лаегр отступил назад, но Мануэль решил задать вопрос: — Лаегр, почему нас так наказывают? Мы же паладины Господа, правда? Я не понимаю.

Лаегр улыбнулся и повернулся спиной, и Мануэль увидел, что у того выросли крылья, крылья с белоснежно-белыми перьями, светящимися в черном воздухе. Он сжал руку Мануэля.

— Ты знаешь все, что знаю я. — Несколько раз взмахнув крыльями, он отбыл, легко, как чайка, летя на восток сквозь черный воздух.

С помощью святой Анны третий помощник сумел провести корабль сквозь рифы в довольно большую гавань. Другие корабли Армады тоже были там, когда «Ла Лавия» только подползала к берегу, их уже выбросило на широкий берег. Киль чиркнул дно, и судно сразу же стало рассыпаться. Волны перехлестывали через борт, Мануэль поднялся на нос, теперь наклоненный вниз из-за сломанной фок-мачты. Грот-мачта упала за борт, фальшборт корабля раскололся, как деревянная бадья, и вода заливалась прямо на глазах. Среди плавающей древесины Мануэль увидел одну доску, в которой застряло пушечное ядро, несомненно то самое, которое летело в него и отраженное Святой Анной. Вспомнив, что Анна уже спасала ему жизнь, Мануэль умолк и стал ждать, когда она появится. Пляж был всего в нескольких корпусах, едва видимый в густом воздухе, Мануэль, как и большинство команды, не умел плавать, он упорно высматривал Святую Анну. В это время на палубу вышел брат Люциан в своей черной робе. Перекрикивая черный ветер, брат Люциан вопил:

— Если мы будем держаться за доски, нас вынесет на берег.

— Иди вперед, — крикнул ему Мануэль. — Я жду Святую Анну. Монах пожал плечами. Ветер поднял полы его робы, и Мануэль увидел, что Люциан пытается спасти корабельное литургическое золото, которое было примотано на пояснице священника. Люциан прошел к перилам и перепрыгнул на бревно, которое волна несла прочь от судна. Он не сумел ухватиться за круглое бревно и немедленно пошел на дно.

Нос уже ушел под воду, пенящийся поток почти заливал палубу. Большинство людей покинули останки корабля, доверив свою жизнь тому или другому куску дерева. Но Мануэль все ещё ждал. Он уже начинал волноваться, когда увидел святую Праматерь, которая стояла среди тел на едва видимом пляже и махала ему рукой. Она вошла в полосу прибоя, и он все понял.

— Конечно, Христос нас не оставил. Я пойду до берега, как Он сделал когда-то. — Он попробовал поверхность воды одной ногой, она казалась немного, ну, слабой, но, конечно, она его выдержит, это будет похоже на пол их ныне уничтоженной часовни, поверхность воды будет покрыта твердой божественной волей. Поэтому Мануэль уверенно взошел на следующую волну, когда та проходила мимо носа, и глубоко погрузился в соленую воду.

— Эй! — отплевываясь завопил он, когда вынырнул на поверхность. — Эй!

На этот раз Святая Анна не ответила, вокруг него была просто холодная соленая вода. Он начал тонуть, пытаясь вспомнить, как он учился плавать в то время, когда он был ребенком, его отец взял его на пляж в Марокко, чтобы показать шхуну пилигримов, отплывающую в Мекку. Сложно было найти что-то менее похожее на ирландское побережье, чем тот безоблачный, горячий, золотистый пляж, но он и его отец плескались на мелководье в теплой воде, гоняясь за лимонами. Его отец бросал лимоны туда, где поглубже, где они болтались, чуть выглядывая из воды, а потом Мануэль плыл, смеясь и колотя по воде, и приносил их обратно.

Мануэль четко помнил те лимоны, когда, кашляя и отфыркиваясь, боролся с течением, чтобы вынырнуть из этого ледяного супа ещё раз. Лимоны болтались в зеленой воде, бугристые и продолговатые, цвета солнца на рассвете… они доброжелательно болтались прямо под поверхностью, то и дело показываются тут и там. Мануэль представил, что он — лимон, одновременно он пытался вспомнить, как плавать по-собачьи, это позволило бы ему выбраться на мелководье. Оттолкнуться руками. Это не помогло. Волны подталкивали его, как лимон, в сторону берега. Он нащупал ногами дно и встал. Воды было только до пояса. Очередная волна ударила сзади, и он опять потерял дно. «Нечестно!» — подумал он. Его локоть уперся в песок, он развернулся и снова встал. В этот раз на колени. Он видел коварные волны, как они выходят из темноты, и с трудом шел сквозь них к покрытому кучами водорослей галечному пляжу.

По всему пляжу лежали моряки, его товарищи, пережившие кораблекрушение. Но вокруг них были солдаты. Английские солдаты, на лошадях и пешком. Они (Мануэль застонал, увидев это) обрушили мечи и дубины на истощенных людей, разбросанных по берегу.

— Нет! — закричал Мануэль. — Нет! — Но это было так. — О, Господи! — взмолился он, садясь. Вокруг, по всему пляжу, солдаты убивали его братьев, разбивая их хрупкие, как скорлупка, черепа, их мозги разлетались вокруг. Мануэль ударил своим онемевшим кулаками песок. Переполненный ужасом от увиденного, он наблюдал, как всадники уходили в непроглядную тьму. Они шли по пляжу в его направлении.

— Я должен стать невидимым, — решил он. — Святая Анна сделает меня невидимым. — Но вспомнив, как он собирался пойти по воде, решил помочь чуду: он чуть-чуть прополз по пляжу и зарылся в достаточно большую кучу водорослей. Конечно, он и без неё станет невидимым, но укрытие из мха ему не помешает. Размышляя об этом, он дрожал, пока все его тело не онемело, как руки чуть раньше.

Когда он проснулся, уже солдаты ушли. Его товарищи лежали тут и там по всему пляжу, как белый плавник, вороны и волки уже ими лакомились. Он с трудом двигался. За полчаса он смог только поднять голову, ещё через полчаса он выбрался из кучи морских водорослей. А потом он уснул.

Когда он очнулся, то обнаружил себя рядом с большим старым бревном, до блеска отполированным годами и песком. Воздух снова был чист. Он присутствовал, Мануэль его вдыхал и выдыхал, но он его больше не видел. Солнца не было видно, но было утро и шторм закончился. Каждое движение тела требовало от Мануэля больших усилий и приносило ему новый опыт. Он видел насквозь свою кожу, ставшую теперь соленой. Он потерял всю одежду, остался только изорванный кусок брюк на пояснице. Напряжением воли он заставил себя пошевелить рукой и указательным пальцем неуклюже прикоснулся к дереву. Он мог его чувствовать. Он был жив.

Его рука упала обратно на песок. В том месте, где он прикоснулся, дерево изменилось, там было яркое зеленое пятно на серебряном фоне. Тонкий зеленый побег пророс из этой точки и потянулся к солнцу, по мере того, как он становился толще, из него вырастали листья, под восхищенным взглядом Мануэля пророс и распустился бутон: белая роза, блестящая росой в слабом утреннем свете.

Он сумел встать и, укрывшись водорослями, пройти с четверть мили от берега, когда он встретил людей. Если быть точным, то их было трое, двое мужчин и женщина. Мануэль не смог бы придумать более дико выглядящих людей: у мужчин были бороды, которые они никогда не стригли, и руки как у Лаегра. Женщина выглядела в точности как его миниатюрный портрет Святой Анны, но, когда она подошла ближе, он увидел, что она грязная, у неё гнилые зубы, а её кожа была пятнистой, как брюхо собаки. Он никогда раньше не видел таких веснушек, и он глазел на них и на неё саму, а в это время женщина и её спутники смотрели на него. Он их боялся.

— Пожалуйста, спрячь меня от англичан, — попросил он. При слове «англичане» люди нахмурились и закивали головами. Они стали говорить на неизвестном языке.

— Помогите мне, — сказал он. — Я не понимаю, что вы говорите. Помогите мне. — Он повторил это на испанском, португальском, сицилийском и арабском. Люди, казалось, разозлились. Он попробовал латынь, и тогда они сделали шаг назад. — Я верю в Господа, Отца всемогущего, Создателя Земли и Небес, всего видимого и невидимого. — Он немного истерично рассмеялся. — Особенно невидимого. — Он схватил свой медальон и показал им крест. Они осмотрели его, явно пребывая в растерянности.

— Tor conaloc an dhia, — не думая, сказал он. Вся четверка подскочила. Потом двое встали по бокам и подняли его. Они стали расспрашивать его, размахивая свободными руками. Женщина улыбнулась, и Мануэль увидел, что она была молода. Он повторил эту фразу, и они опять начали говорить с ним.

— Спасибо, Лаегр, — сказал он. — Спасибо тебе, Анна. Анна, — сказал он девушке и потянулся к ней. Она вскрикнула и отступила назад. Он повторил фразу. Люди подняли его, поскольку он уже не мог ходить, и понесли его через вереск. Он улыбнулся и поцеловал обоих мужчин в щеку, они засмеялись, и он снова повторил магическую фразу, начал засыпать, улыбнулся, повторил фразу. Tor conaloc an dhia. Девушка отбросила мокрые волосы с его глаз, Мануэль почувствовал прикосновение и почувствовал, как внутри него начинает расти что-то светлое.

— Ради всего святого, будьте милосердны.

1982

Перевод: © Дмитрий Кулаков.

Примечания

1

Иберия — одно из названий Пиренейского полуострова. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Эль Драко — сэр Френсис Дрейк

3

Др. ирландский: «Да святится в веках имя Тора».

Content

Ким Стенли Робинсон
Черный воздух

Примечания