Карина Шаинян

Горшечник

5 И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился.

6 Первосвященники, взяв сребреники, сказали: непозволительно положить их в сокровищницу церковную, потому что это цена крови.

7 Сделав же совещание, купили на них землю горшечника, для погребения странников,

– …а меня приставили за могилами ухаживать, охохонюшки… Так с тех пор и живу при кладбище. А горшки не забросил, глина на кладбище хорошая больно. Да вот сейчас принесу показать.

«Сегодня не мой день, – подумал Миша, глядя, как свихнувшийся старик ковыляет к дому. – И вчера не мой был».

Хотя – еще повезло, что вышел на эту деревню. Кто бы мог подумать, что под Москвой можно так основательно заблудиться? Слишком увлекся вечерними тенями, узорными ветками на фоне огненно-шелкового неба, завертелся по лесу в поисках самого лучшего кадра – и оказался в темноте без фонарика, не представляя, куда идти. Ночевать пришлось в лесу, скорчившись под деревом и прижимая к животу драгоценную сумку с аппаратурой. Проснулся на рассвете, стуча зубами, и побрел по еле заметной тропинке. Повезло. Мог и дальше в лес забрести. А так – выпал на пыльную грунтовку, а потом – и деревня нашлась, и автобусная остановка… Теперь все было хорошо, только вот очень хотелось – пить, есть и умыться. И чтоб поскорее пришел автобус, который привезет обратно в цивилизованные места. Да и религиозный фанатик под боком напрягал.

Миша еще раз с надеждой посмотрел вверх по улице, потоптался вокруг столба, обозначавшего остановку, и снова уселся на обшарпанную лавку. Было жарко, пахло сложными деревенскими ароматами, а с близкого кладбища иногда тянуло чем-то сухим и древним, напоминающим о пустыне и верблюжьей колючке. Миша вздохнул и посмотрел на часы. Расписание на столбе, похоже, врало, и когда теперь будет автобус – неизвестно.

Можно, конечно, пойти поснимать. На кладбище могут получиться интересные кадры – сухие, пыльные, серо-желтые. Миша внимательно посмотрел на условную оградку, уже прикидывая подходящие точки. Нет. Во-первых, страшно пропустить автобус. Даже думать не хочется про то, как идти потом пешком по такой жаре. А во-вторых, лениво и жарко.

Миша вздохнул, заглянул в сумку. На дне помутневшей пластиковой бутылки болталось со стакан воды. Хватит до ближайшего ларька, чтобы не умереть от жажды, а вот умыться уже не получится. Он вспомнил про сумасшедшего старика. Надо было воды попросить. Больше не у кого – деревня, похоже, вымерла. Слишком тихо, слишком пыльно. Слишком много трещин в выбеленных стенах домов. И слишком много заколоченных окон.

Порыв горячего ветра протащил по обочине колючую ветку, швырнул в лицо горсть песка. Мишу передернуло. Как будто и не Подмосковье, а правда – пустыня какая-то. Песок и глина. Не хватает только верблюдов на горизонте. Или хотя бы автобуса…

Миша снова прищурился, высматривая пыльное облако. Начинала болеть голова, и он отхлебнул тепловатой воды. От жары все плыло. Думалось о странниках в библейской пустыне – как они долгие дни идут по пескам, умирая от жажды. И все только для того, чтобы добраться до кладбища, охраняемого неприятным стариком, и стать когда-нибудь материалом для нового горшка. «А кладбище-то великовато будет для такой деревушки», – мрачно подумал он.

– Так для странников же, – проблеяли под ухом, – странников-то много…

Миша нервно оглянулся. Старик, о котором он почти забыл, стоял рядом – невообразимо древний, пыльный, тронь – раскрошится. Костлявые руки сжимали кривобокий глиняный горшок.

– Вот возьми, – Миша замотал головой, и старик подвинулся ближе, дыша сухой плесенью. Миша тоскливо заозирался, ища спасения.

– Бери-бери, – старик ткнул горшок Мише в руки. Пористая глина оставляла на пальцах неприятный налет.

– Полезная вещь, – наставительно сказал старик, и Миша смирился.

– Сколько я вам должен? – печально спросил он, вертя горшок в руках. Старик насупился.

– Так, так бери, потом разберемся.

– Что значит – потом? – удивленно спросил Миша. Старик только махнул рукой, мрачнея на глазах.

Вдалеке задребезжало. Миша с надеждой повернулся на звук и увидел пыльное облачко. Сквозь пыль уже можно было разглядеть разбитый велосипед и мужичка в серой кепке, явного аборигена, маленького, лопоухого и довольного.

– Автобус ждешь, – удовлетворенно сказал велосипедист, притормаживая рядом с Мишей.

– Угу, – согласился Миша и вопросительно взглянул на мужичка.

– А не будет автобуса, – сообщил абориген, – отменили. За ненадобностью.

Миша горестно покивал. Мог бы и сам догадаться…

– А до станции сколько?

– Семнадцать километров, часа за три дотелепаешь, – оптимистично ответил мужичок, – поторопиться бы надо, электричка через три с половиной, а следующая только ночью.

Миша резво поднялся, закидывая сумку на плечо и сжимая в руках дурацкий горшок. Абориген смерил его внимательным взглядом.

– Слышь, – сказал он, перекидывая ногу через раму, – ты только сюда второй раз не ходи.

– Да на фига мне? – удивился Миша.

– Вот и не ходи, – отрезал абориген и с дребезжаньем отъехал.

Миша оглянулся было, чтоб попрощаться со стариком, но тот уже брел к дому, маленький и сгорбленный. Горшок в руках мешал. Мишу так и подмывало аккуратно поставить его на лавку и слинять, но он не решился – почему-то стало стыдно. Поставил горшок на плечо, придерживая сумку, и заторопился вслед за велосипедистом.

***

Очень хотелось пить. Рот запекся коркой из пересохшей слюны и пыли, в глазах рябило. Надежда на ларек или магазинчик давно испарилась – вокруг были только пересохшие холмистые поля, которые явно тянулись до самой станции. Надежды на попутку тоже не было – с тех пор как Миша вышел на эту дорогу, по ней не проехало ни одной машины. Не считать же машиной развалюху-велосипед…

Миша присел под пересохшим кустом, покрытым фестонами рыжей глины. Пот заливал лицо, оставляя грязные разводы, жидкая тень куста не спасала от жары. «Во попал», – пробормотал Миша с нервным смешком. Поставил горшок рядом на землю. Здесь ему и место. Еще такую тяжесть с собой тащить. Как же хочется пить…

В горшке что-то глухо стукнуло. Миша досадливо пнул посудину ногой и замер: из упавшего горшка вывалилась бутылка. Обыкновенная, пластиковая, на пол-литра. Вся в мелких прозрачных капельках.

Не веря глазам, Миша осторожно взял бутылку в руку. Засмеялся, прижимая к щеке, наслаждаясь мокрой прохладой. «Ну дед, ну дает!», – пробормотал, нетерпеливо откручивая пробку. Вода была холодная, вкусная, – наверное, колодезная.

Миша облизнул мокрые губы, не удержавшись, глотнул еще раз и снова зашагал по дороге. Под мышкой он сжимал горшок – теперь он казался милым напоминанием о смешном приключении, а его тяжесть и кривые бока говорили о ручной работе и настоящести, превращая уродливую посудину в редкий сувенир.

Поля наконец-то закончились, уступив место сначала дачам с огородами, а потом и вполне городским пятиэтажкам. Появился асфальт, забегали машины. Миша спросил дорогу к станции, небрежно скользнул взглядом по ларьку и напрягся: впереди, заглушая редкие машины, стремительно нарастал рев электрички. Миша покрепче перехватил горшок и побежал, хватая ртом горячий воздух.

– Билетики, пожалуйста, – сказала контролерша, монументально нависая над блаженно развалившимся на лавке Мишей. Он зажмурился, надеясь, что тетка пройдет мимо, но сверху снова попросили билетики, уже более настойчиво.

– Я не успел купить, – буркнул Миша, отворачиваясь к окну.

– А я не знаю, успели – не успели, билетик показывайте.

– Нету у меня билетика, – выдавил Миша, – я на вокзале заплачу.

– А я не знаю, где вы там заплатите, – голос тетки становился все громче, предвещая скандал, – откуда я знаю? Ваш билетик, пожалуйста.

Миша тихо, беспомощно зарычал.

– Нету билетика, – удовлетворенно констатировала тетка.

– Я на вокзале заплачу. Там же турникеты, как я, по-вашему, выйду?

– А я не знаю, как вы там выйдете. Нету билетика – придется высаживаться.

Миша обреченно посмотрел в окно. Мелькали овраги, заросшие сухим бурьяном, и хилые березы. Высаживаться не хотелось.

– Да вы поймите! – раздраженно повернулся он к тетке, взмахнув рукой. Ударился костяшками об горшок и зашипел, сунув ушибленные пальцы в рот, а второй рукой пытаясь поймать сбитую посудину.

– Да вот же билетик, – обрадовалась тетка, ловко подхватывая бумажку, плавно вылетевшую из опрокинутого горшка, – и зачем было задерживать?

Она почеркала на билете, сунула его обратно и повернулась к сиденьям напротив.

– Ваши билетики, – донеслось до Миши.

Электричка, резво грохоча, неслась к Москве. Миша посасывал сбитые костяшки и с подозрением смотрел на горшок. «Ну, дает дед», – вертелось в голове.

***

Чадила старая керосиновая лампа. Горшечник отодвинул в сторону кружку с чаем и уставился в окно. За окном была душная жаркая ночь и кладбище, заброшенное, заросшее бурьяном. Как всегда, казалось – что-то там шевелится, что-то происходит. Горшечник нервно задернул ветхую занавеску и вернулся к столу. Потянул из ящика увесистый кожаный мешочек. Присел, завороженно глядя на него.

На этот раз должно получиться – парень забрел в эти места совершенно случайно. Старик осторожно развязал тесемки, вспоминая молодое растерянное лицо странника. С этим получится. Бог не может быть так жесток. Мучения горшечника скоро кончатся, он чувствовал это, он верил. Проверять еще рано, наверное. Но вдруг – уже?

Зажмурившись, горшечник перевернул мешок над столом. Глухо звякнул металл, дробно застучал по пластику. Старик долго глядел на тридцать монет, рассыпанных по столу. В тусклом свете керосиновой лампы они казались почти черными. «Серебро от времени чернеет», – сказал себе горшечник и с уже тающей надеждой взял одну монету. По пальцам неприятно, липко мазнуло. Он отшвырнул сребреник и с отвращением вытер руку об штаны. На пальцах остались бурые пятна.

– А рано еще проверять, побольше времени-то нужно, – мрачно себе сказал горшечник, чувствуя, как в который раз в уставших глазах закипают слезы.

Они пришли в полдень, в такую жару, что даже ящерицы попрятались в камнях. Отшвырнули с дороги верного пса, вздумавшего было тявкнуть. Заполнили собой маленькую хижину горшечника – стало тесно в груди и дыхание прервалось от дурного предчувствия.

– Мы покупаем твою землю, горшечник, – сказал первосвященник. Два стражника стояли за его спиной, настороженные и злые. – Вот тебе тридцать сребреников.

– Я не хочу, – ответил горшечник, – или ты думаешь, что я не слышал, что говорят в городе?

Ему только рассмеялись в лицо.

– Я не возьму эти деньги, на них кровь, – прошептал горшечник, и стражник молча и страшно ткнул его кулаком в лицо. Горшечник упал, плача и не зная еще, от чего он плачет. Первосвященник со стражниками ушли, бросив к его ногам мешочек с деньгами, а горшечник еще долго лежал на полу, мучаясь от жары и боли в разбитом лице, и слушал неведомые голоса, звучащие прямо в голове. Голоса ругали. Голоса проклинали. Голоса учили.

– И вот – да, струсил и за это проклят, – прошептал старик, сгребая монеты в мешок, – взял кровавые деньги и проклят. Но на этот раз получится, обязательно получится, меня простят.

За окном шуршало. Горшечник подтащил лампу к кровати, поплотнее укутался с шерстяное одеяло, и, вздрагивая от страха, погасил свет. «Теперь все кончится», – прошептал он и натянул одеяло на голову, чтобы не слышать шорохи.

***

«…еду выдает самую простую – хлеб, соленый сыр, часто почему-то маслины, хотя я их терпеть не могу – но иногда приходится съедать, когда не наедаюсь остальным. Если попросить хавку, сидя дома или в гостинице – не даст. Только в пути, и только, если есть хочется так, что уже невмоготу.

Из питья дает только воду в бутылках без этикетки. Впрочем, ничто не мешает вскипятить ее и сделать чай или кофе. Заварку не дает, надо брать с собой.

Иногда работает как компас – как бы тянет в нужном направлении, например, к самой дешевой гостинице (если в городе) или к ближайшему населенному пункту.

Билеты дает только самые дешевые. Если на самолет – то эконом-класс, если в поезде есть общий вагон – то в него. Но это терпимо. Если до места, куда я хочу, общественный транспорт не ходит – дает билет до ближайшего пункта, потом наводит на нужную попутку (как бы слегка пульсирует, похоже на игру «холодно-горячо») или на нужного человека, способного объяснить, как добираться дальше.

Визу дает, если нет возможности получить ее на границе.

Видимо, каким-то образом отводит жулье. По крайней мере, со всякими разводками и кидаловом, о которых предупреждают, я ни разу не сталкивался. Отводит ли опасности – не проверял. Если, например, попасть с ним в зону военного конфликта – поможет ли? Не знаю. Почему-то кажется, что да. Может быть, стоит рискнуть и проверить. Рвануть, например, куда-нибудь в Конго».

– Ну что тебе сказать, – Леха отложил распечатку и отхлебнул пива, – суховато как-то. И финала еще нет.

Миша дернулся было ответить, но Леха остановил его величественным жестом:

– Только не пиши, как явился этот дед весь в синих молниях и потребовал в уплату бессмертную душу. Не надо, а?

– Именно этого я и боюсь, – мрачно ответил Миша.

– Не надо, – посоветовал Леха и ухмыльнулся: – Вот уж не знал, что ты начал сказочки пописывать… а мы-то думали – чего это тебя уже год на пиво не дозваться…

– Сказочки? – вскинулся Миша. – Хотел бы я, чтобы это было сказочками… – он пробежался по комнате и упал в кресло, сжимая голову. – Так и знал, что не поверишь.

– Совсем обалдел. Конечно, не поверю.

– Я еще и с работы уволился, – невпопад ответил Миша. Леха нахмурился. – А вот, – тоже сказочки, по-твоему?

Миша резко выдвинул ящик стола и швырнул на колени приятелю несколько увесистых бумажных пакетов.

– Смотри. И здесь – только лучшие.

Леха настороженно раскрыл верхний пакет и вытащил пачку фотографий. На глянцевой бумаге рвались в небо мохнатые горы, бушевала темнокожая, пестрая толпа, сверкали позолотой храмы, мрачно грозили средневековые замки, плескались карельские озера и тропические моря, сгибалась под ветром тайга и извивались щупальца джунглей.

– Сказочки? – иронично спросил Миша. Леха только промычал в ответ, перебирая снимки.

– Я это никому не показывал. И не рассказывал. Ты первый, – Миша налил в стакан пива и залпом отпил половину. – Я боюсь, понимаешь? Дед за горшок не взял ни копейки, – а что он может потребовать потом? Бабки? Душу? Или вообще – остаток жизни? Когда он появится и что попросит? Веришь – он мне по ночам снится… приходит в виде мумии и пытается задушить…

Леха сочувственно покивал, завороженно рассматривая снимок пустыни – бесконечные пески и белый город на горизонте.

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю. Вернее, знаю. Поеду к этому деду и напрямую спрошу. Не могу больше, болтаюсь, как говно в проруби… Хоть узнаю, чего ему надо.

– Рискованно, – мрачно ответил Леха. И с подозрением спросил: – А ты меня не разыгрываешь?

Миша только фыркнул.

– Набрать фоток… сложно, конечно, но можно… купить где-нибудь… сочинить сказочку… а, Мишань? – Леха хитро заулыбался, – разыгрываешь, а?

– Да ну тебя к черту, – с досадой ответил Миша и снова припал к стакану, – не хочешь – не верь. Я завтра поеду. А ты не хочешь – не верь. Просто, если что – будешь знать.

Миша вздохнул, прошелся по комнате.

– Классные фоты, – сказал Леха, открывая новый пакет. – Где все-таки взял?

– Да ну тебя, – отмахнулся Миша, – вон в ящике пленки лежат, между прочим.

Леха пожал плечами и встал.

– Ладно, пора мне, – сказал он, хлопая Мишку по плечу, – ты так не увлекайся больше своей писаниной, ладно?

– Иди-иди, – раздраженно ответил Миша, – ты только звякни мне на следующей неделе… если что – телефон родителей знаешь… скажешь им.

– Эк тебя плющит, – уважительно ответил Леха и осторожно прикрыл дверь.

***

«Интересно, здесь всегда такая жара, или это мне так везет?», – подумал Миша, подходя к покосившемуся дому. Ветер гнал с кладбища сухую землю, и, как в прошлый раз, страшно хотелось умыться. А еще – было просто страшно. Подумалось, что еще не поздно развернуться и уйти – даже если старик уже заметил его, то догнать не сможет.

Но мучиться кошмарами в ожидании неизвестной расплаты было еще страшнее. Миша вдохнул побольше воздуха и постучал. Через минуту он застучал громче, а еще через минуту уже барабанил в дверь кулаками и кричал. Но в ответ не услышал даже шороха.

Миша с облегчением отошел от дома и присел на знакомую лавку у остановки. Он честно пришел. Он честно хотел расплатиться. Не удалось – кто же в этом виноват? Сумасшедшего старика не оказалось дома. Все просто.

Миша улыбнулся, вставая. Предстояло топать по жаре семнадцать километров, но это его не расстраивало. Страхи ушли, оставив лишь любопытство. Миша внимательно посмотрел на дом, примечая распахнутые ставни и приоткрытую форточку на маленьком окне. По уму надо было уходить, но Миша догадывался – любопытство будет глодать его не меньше страха.

Он медленно подошел к дому. Под окном, как нарочно, лежал старый потрескавшийся чурбан. Искушение было слишком велико, и Миша, оглядевшись по сторонам, сунул руку в форточку, пытаясь дотянуться до шпингалета.

Простая, пыльная, какая-то пересушенная комната. Стол, деревянная табуретка, шкаф. Кровать с серым одеялом. Миша отступил к окну, обливаясь холодным потом. Под одеялом мелко трясся кто-то маленький и тощий. Теперь Миша слышал тихое, отчаянное хныканье, похожее на мерное жужжание мухи.

Сглотнув и уговаривая себя быть готовым ко всему, Миша подошел к кровати и сдернул одеяло.

Знакомый дед ничком лежал на кровати, пряча голову под руками, и тихо ныл.

– Что с вами? – шепотом спросил Миша, отступая.

Дед покосился из-под руки мутным глазом и подскочил, как на пружинах. Перекошенное лицо тряслось.

– Зачем сюда пришел? – заорал старик, наступая на Мишу и брызгая слюной. – Зачем влез? Вот я милицию!

– Извините, – пробормотал Миша, пятясь, – я заплатить хотел…

– Кто просил? Зачем пришел? Кто тебя звал сюда, пса паршивого?

– Не кричите на меня! – запальчиво крикнул Миша. – Я честный человек, я за горшок заплатить пришел!

– Кто просил? Я тебя просил – платить? Я тебе сказал сразу – не надо платить! Бесплатно! Халява! Так тебе понятно, ослу? Не надо! Никак! Никогда! Пожалуйста… – протянул старик, горбясь и хныкая.

Миша замотал головой, неуверенно улыбаясь.

– Совсем бесплатно? Вообще? – он ошарашенно огляделся и спросил, понизив голос: – И душу брать не будете?

– Уйди отсюда, сын мула! Зачем мне твоя душа? – сварливо ответил старик, слегка успокаиваясь.

– Спасибо, – с чувством ответил Миша, – огромное спа…

– Не смей благодарить меня! – завизжал горшечник, снова наступая. – Нельзя! Изыди!

«Совсем рехнулся», – подумал Миша, осторожно пятясь в сени и кивая.

– ЕГО тогда никто не благодарил! И меня нельзя! Опять, опять… – ныл старик. Миша осторожно открыл дверь и вышел на крыльцо. Спустился по скрипучим ступенькам, едва не споткнувшись об ржавую лопату. И уже снизу, радостно и растерянно улыбаясь, сказал:

– Я вам навек благодарен, не забуду никогда, – старик отчаянно завыл, выдирая остатки волос, и Миша, поспешно бросив еще одно «Спасибо», бросился к дороге. «Что делать, Бог мой, что делать? Опять! Опять!» – неслось в спину. В голове шумело, и Миша не слышал торопливые шаги. «Я не позволю тебе», – прошипели вдруг сзади, повеяло сухой плесенью, и, обернувшись, Миша успел только увидеть огромную ржавую лопату, летящую с неба прямо ему в лицо.

Горшечник отбросил лопату, хватаясь за голову. Молодой странник лежал перед ним в пыли, и в его глазах, обращенных в небо, застыло удивление. «Опять, опять не получилось», – простонал старик, подбирая лопату и пытаясь стереть с нее кровь рукавом. В голове тихо шелестело, – снова оживали голоса. Горшечник съежился и зажмурился, надеясь остановить их, но голоса были неумолимы, шелест под черепом нарастал, превращаясь в нестройный хор.

– Глупец! Глупец! – кричали голоса. Горшечник вжимал голову в плечи и затыкал уши пальцами, катаясь в пыли, но голоса не унимались, называли его ослом, паршивым псом и олухом, каких свет еще не видел. Потом из хора голосов выделился один, ласковый и приятный.

– Иди, делай новый горшок, старик, – посоветовал он. – Через три дня мимо пройдет новый путник. Сердце его черно, а память коротка. Попробуй с ним.

Горшечник подхватил лопату и бросился к кладбищу. Иссохшую землю копать трудно, но он еще силен. А глины, которая останется после того, как он засыплет могилу, как раз хватит на новый горшок.

Content

Карина Шаинян
Горшечник