Карина Шаинян

Партизан и все-все-все

День

Однажды партизан решил стать писателем. Его спросили ехидно:

– Что, лавры Пушкина покоя не дают? Или ты хочешь заронить в души людей – что-нибудь возвышенное?

– Нет, мне лавры не нравятся – они очень сильно пахнут… У меня от них голова болит и уши чешутся. А ронять что-нибудь – как уронишь, если оно такое возвышенное? Его уронишь – так оно, пожалуй, еще вверх полетит, прямо в физиономию…

– Так зачем же тебе быть писателем?

– А хрен его знает, – ответил партизан и от смутной тоски заплакал…

* * *

А поплакав, сказал себе: «Иди в горы. Иди в избушку, где живут трое братьев. Они пьют и охотятся на невинных зверушек, охотятся и пьют, и пасут коней под облаками и над облаками, и ни одна зараза не пыталась заронить в их души чего-нибудь – ничего не роняли в их души всякие сволочи. Один из них – умный, второй – буйный, а третий – задумчивый. И неужели умный не скажет тебе, зачем? И буйный – неужели не даст тебе сил и веселья? А задумчивый – он все время думает, и от этого всегда печален – неужели не скажет тебе, о чем ты пишешь?»

И партизан ушел в горы и нашел избушку. Там была кровать, и печка, и окно, и фляга без дна, полная загадочно-мутной браги из красной смородины, и кусты этой смородины вокруг избушки – чтобы не надо было бояться и тосковать, думая о том, что у фляги есть дно; и еще кусты – и на каждой ветке по пять листьев, пять резных длинных листьев, дарящих свободу каждому, кто ее захочет…

* * *

Партизан спал между Умным братом и Буйным братом, обняв одного за шею, а второго – тоже за что-то обняв. А Задумчивый брат пошел искать траву. Шел по звездам, глядя в небо и прижав к сердцу компас.

Вдруг избушку залило светом, и в дверях появился Порядочный человек. Он пришел, чтобы побеседовать с братьями, заронить им в души зерна добра и купить мяса невинно убиенных зверюшек.

– Привет, – сказал партизан, слегка просыпаясь.

– Привет, – ответил Порядочный человек. – Зачем ты так часто ходишь в эту избушку, партизан? Чтобы выпить?

– Нет, я просто люблю…

– Кого ты любишь? Одного из братьев?

– Нет, всех троих… – ответил партизан и опустил глаза.

– Надеюсь, твоя любовь чиста, партизан.

– Не знаю, – засмущался партизан, – вряд ли… я все время чем-то запачкан… Откуда уж взяться чистой любви…

– Значит, со всеми тремя ты предаешься блуду? – возмутился Порядочный человек.

– Наверное, я чему-то предаюсь, – совсем засмущался партизан, – и даже, наверное, в чем-то погрязаю… – от застенчивости партизан заплел две косички и нацепил сверху кокошник, – но ведь это так… просто – люблю…

– Ты не прав, партизан – ты и правда в чем-то погрязаешь, – почему ты не можешь любить их чистой и светлой любовью?

– Это как? – испуганно спросил партизан.

– Как это – как? – озадачился Порядочный человек, – вот как ты любишь родителей?

– Я не помню, – ответил партизан и загрустил, – я их потерял, когда мы переплывали Татарский пролив… Татары натравили на них своих дрессированных белых медведей, а потом съели, поливая татарским соусом. И все это – не выплывая из Татарского пролива…

– Хорошо, партизан, – ты только не плачь, хорошо, – но зверюшек? Невинных зверюшек ты можешь возлюбить чистой любовью?

– Могу, – обрадовался партизан, – они такие пушистые… особенно зайчики… но они слишком быстро бегают, лошадок с собачками я больше люблю… Особенно лошадок… они такие сильные и нежные…

– А почему ты остался спать с братьями, а не со мной? – обиженно спросила лошадка, заглядывая в окно.

Порядочный человек закричал, стукнул партизана кокошником по туловищу и убежал в лес.

* * *

Задумчивый брат стоял за спиной у великого французского живописца Ван Гога и наблюдал, как он пишет пейзаж с кустами красной смородины.

– Левее бери, левее! – подсказывал Задумчивый брат.

А великий французский живописец Ван Гог только усмехался и просил забить еще косячок.

– Фигня какая-то получилась, а не картина! – сказал Задумчивый брат. – Говорил – левее бери!

– Это похоже на виноград, а не смородину, – заметил Умный брат.

А Буйный брат рассмеялся и ушел целоваться с девушками.

– Ну и что, что виноград, – вздохнул Ван Гог, – зато красный…

Выкурил последний косяк и исчез.

* * *

Однажды партизан решил написать сказку. Такую, чтобы все радовались, читая ее, а дети становились умными и добрыми.

Партизан очень старался. Он выводил буквы самым красивым почерком, а на полях нарисовал виньетки из дубовых листьев и полевых цветов. И конец у сказки был замечательный – просто залюбуешься. Почти все буковки в сказке были раскрашены в зеленый цвет, а в конце – в розовый.

Когда краска подсохла, партизан пошел в избушку. По дороге все восхищались и кричали:

– Ах, посмотрите, какую красивую сказку написал партизан! Просто залюбуешься! И какими чудесными розовыми буковками написано!

А дети падали на обочины и пускали пузыри, становясь умными и добрыми.

– Больше так не пиши, – сказал Умный брат. А Буйный выстрелил из карабина и ушел в сторону монгольской границы. А Задумчивый брат закурил косяк и выкинул в окно мешок сахара и пять ложек.

Партизан отобрал у Задумчивого брата косяк, побрызгал на детей дихлофосом, а потом подобрал куски сахара и стрелял ими из рогатки по пролетающим мимо птичкам.

Вечер

Партизан пришел в избушку и увидел там длинноволосого человека. Он сидел на лавочке, вытянув ноги через всю комнату, и пил виски, а братья стояли вокруг него, слегка пританцовывая.

– Так я и знал, что он живой, – сказал Умный брат.

– Он вошел через заднюю дверь, – объяснил Буйный брат.

– Но ведь у вас только одна дверь! – удивился партизан.

– Оказывается, их много, – ответил Задумчивый брат.

– Привет, я люблю тебя, – сказал длинноволосый партизану.

Партизан поцеловал его и засмущался.

– А что он здесь делает? – спросил партизан, чтобы никто не заметил, как они целуются.

– Шаманит. Это шаман по имени Джим. Видишь, как по-шамански сидит?

– Да, – согласился партизан, присмотревшись, – очень по-шамански сидит.

Джим грустно улыбнулся и поклонился пробегавшей мимо ящерице.

А потом сказал: «Люблю кухни», и ласково погладил печку. Печка выгнулась и замурлыкала, а Джим вышел на улицу, расстегнул ширинку и улетел. Партизан махал вслед рукой, пока Джим не растворился среди звезд. Умный брат сказал, что хочет жить на улице любви, Буйный брат попросил зажечь огонь, а Задумчивый брат все чесал печку за ухом…

* * *

Как-то раз в избушку приехал Психолог. Нацедил кружку из фляги, выпил и говорит:

– А вот сейчас я про вас все узнаю!

– Как это ты про нас все узнаешь? – удивились братья, а партизан встал и тихо вылез в окно, перевернув по дороге две кастрюли.

– А вот так! – сказал Психолог и достал карандаши и бумагу. – А ну-ка, придумайте и нарисуйте мне неизвестное животное!

– Мы придумаем, нам не жалко, – ответил Умный брат.

– Только ты не узнавай про нас ничего, ладно? – вежливо попросил Буйный и дружелюбно взмахнул карабином.

– Нет уж, я узнаю! Я все узнаю! – и Психолог мерзко рассмеялся.

– По рисункам? – удивился Задумчивый.

– Именно по рисункам! – кровожадно улыбнулся Психолог.

Отобрал рисунки, поднял с полу окурок гаванской сигары. Сидит, курит и все-все про братьев узнаёт…

Умный брат лег на кровать и затосковал. Буйный брат выстрелил в потолок и тоже затосковал. А Задумчивый брат присел на лавочку и начал листать книжку с картинками. Увидел на одной из картинок маленького ослика. И так ему стало жалко этого ослика, что он такой серый и пушистый, и с длинным хвостом… Сидит Задумчивый брат и плачет… Высморкается, плюнет на картинку и опять плачет. А потом пошел к Психологу и спросил: «А это кто нарисовал? тоже дурак?»

* * *

– Хочу лихорадки и восторга, – сказал партизан, – хочу, чтобы что-то изменилось, – он отмахнулся от севшей на плечо стрекозы, – чтобы вздрогнули довольные и возрадовались отчаявшиеся… Чтобы – проснулись заснувшие и задумались всезнающие… Чтобы мужчины плакали, смеялись и хныкали, а девушки дарили цветы и падали в обморок.

Умный брат улыбнулся и закурил косяк, Буйный брат почистил карабин, а Задумчивый тихо замычал под нос что-то из Битлз.

Партизан влез на трибуну.

– Этот мир пора менять! – крикнул партизан. – Вы слишком довольны… Вы слишком нормальны… Вы слишком трусливы… Будьте собой и любите друг друга! Сдайте в утиль ложных пророков! Не слушайте никого, кроме своего сердца… Станьте свободны!

И все закричали: «Как он прав! Давайте быть собой и любить друг друга! Надо наконец стать свободными и не слушать никаких пророков…»

А девушки старательно срисовывали штормовку партизана, чтобы сшить себе такую же. «Вот эта дырка на рукаве – так пикантно! Это, можно сказать, вдохновенно!» – говорили они друг другу.

Потом все занялись своими делами, приговаривая: «Вот дает партизан! Это круто! Обязательно расскажем своим знакомым».

Когда все ушли, Умный брат разобрал трибуну на дрова. Буйный брат догнал отставших зрителей и разбил об их головы гитару, но они ничего не заметили. Задумчивый брат написал на стене: «Да здравствует великая партизанская революция» и швырял в надпись яйца дикого индюка.

А партизан заплакал и ушел в горы.

* * *

Идет по горам, вытирает нос рукавом. Поднялся на перевал, а там сидит Бог и спирт пьет. Прямо так пьет, не разбавляя… Выпьет флакончик, отбросит его вниз и скажет: «Это есть хорошо…» И следующий открывает.

Партизан сначала смутился, глаза отвел… Потом набрался храбрости, подошел поближе.

– Я был не прав, Бог, – сказал партизан и вздохнул, – этот мир прекрасен, и не надо ничего менять… Это бесполезно и не нужно никому, кроме раздолбаев вроде меня… и даже раздолбаям вроде меня – не нужно. Нет ничего нового и не будет.

– Не будет, – согласился Бог, – я уже закончил творить. И не путайся у меня под ногами – зачем тебе восторг и лихорадка? Лучше выпей спирту…

Партизан выпил и подумал: «Вот Бог – рядом, сидит и пьет. Так спроси у него. Спроси у него что-нибудь умное».

– Все-таки не понимаю, Бог, почему ты именно так создал мир? – спросил партизан. – По каким эстетическим принципам?

– Тебе что, не нравится? – обиделся Бог.

– Да нет, нравится… очень даже нравится…

– А чего тогда выпендриваешься? Эстетические принципы ему подавай…

– Да я так, – застеснялся партизан, – я только узнать хотел… Если нет никаких эстетических принципов – то, значит, и не надо… я понимаю…

И от смущения задергал пятками и опрокинул последний флакон спирта.

«Если есть что-то на этой земле благородное и наполненное… чем? ну, скажем, божественным, если есть какие-то ВЫСШИЕ вещи… наполненные… ну да, божественным, то зачем – так бездарно растрачивать эти вещи? Зачем я живу на этом свете, если я последнее возвышенное – могу опрокинуть, дрыгнув пяткой? Даже если – от смущения и священного трепета?»

И так эта мысль стала тяжела партизану, что он утратил все свои порывы и закачался от горя…

Бог тоже загрустил.

– Надо сгонять в аптеку № 42, там спирт всегда есть. Полетели? А по дороге будем размышлять о возвышенном – я всегда так делаю по дороге в аптеку № 42…

Рванулся партизан ввысь, замахал руками, но зацепился капюшоном за тур, в который туристы записки складывают. А Бог рассмеялся игриво и улетел. Только крикнул откуда-то сверху: «Догоняй!» да божественными ягодицами сверкнул…

«Как я тебя догоню», – подумал партизан, – «я столько не выпил… Лучше здесь на туре останусь висеть и думать о возвышенном…»

* * *

Висит партизан на перевале, думает. Мимо проходят туристы – смотрят с открытыми ртами. Иногда кто-нибудь храбрый подходит: «Может, снять вас отсюда?» А партизан грустно-грустно отвечает: «Иди ты на… Не видишь, я о возвышенном думаю?» И туристы уходят. Потом темнеет. Приходят кони. Топчутся вокруг, фыркают, косят глазом. Самый храбрый спрашивает: «Может, тебя еще куда отвезти размышлять о возвышенном?»

Приходят туристы на следующий перевал, а там опять зацепившийся партизан висит. Самый умный спрашивает:

– А что вы здесь, собственно говоря, делаете?

– А я здесь так, шляюсь…

А когда туристы ушли, партизан достал из тура портрет Че Гевары, пририсовал ему фиолетовым карандашом усы, берет раскрасил в розовый горошек и пошел шляться дальше.

Ночь

Партизану приснилось, что он живет в бутылке Клейна. Она была из очень прочного стекла, а горлышко открывалось в черную дыру. В нее оказалось удобно швырять окурки и пустые бутылки, а стекло было очень прозрачным. Разговаривать оно не мешало. А когда кто-то подходил слишком близко, партизан отбегал в центр, и, сидя на краю черной дыры, скалил зубы. Иногда партизан боялся, что отбежит слишком далеко или выкурит слишком много травы и свалится внутрь. Тогда он вставал на четвереньки и пытался рассмотреть, что там – в черной дыре? Но быстро пугался и отскакивал.

Бывало и так, что партизан сам бросался навстречу какому-нибудь человеку, но рано или поздно врезался в стекло головой. Это было очень больно, и он снова полз к черной дыре и сидел на самом краю, болтая ногами, смеясь и незаметно почесывая шишки.

* * *

И проснувшись, партизан сказал братьям:

– У нашей фляги есть дно, и Джим давно мертв, а цветы вянут, когда их срывают, чтобы подарить. И это правильно – так и должно быть, все должно быть печально – но любви в этом мире тоже нет…

– Мы тебя любим, партизан.

– Я вам не верю.

– Ты говорил, что любишь нас.

– Я наврал.

«Как будто кто-то укусил за душу, – подумал партизан, – вцепился зубами в душу – и понимаешь, что отогнать этого кого-то – невозможно, потому что этот кто-то – это ты… Почему так больно? Как будто – ударился обо что-то невидимое, но твердое. Я сам построил эту стеклянную стену – но почему я сам – не могу разрушить ее?»

– Мне больно, – сказал партизан.

– Хватит хныкать, – ответил Умный брат. Буйный брат подставил партизану подножку, потрепал по голове и вышел в окно. А Задумчивый брат залез под кровать и загрустил…

Партизан потер шишку, вышел из избушки и засмеялся.

– Вот видишь, а ты говорил – больно, – сказал Умный брат, проходя мимо.

– Я притворялся, – ответил партизан, – ни капельки ни больно.

Потом партизан взял краски, нарисовал вокруг ссадины розовые и желтые цветочки и пошел гулять. И все говорили: «Смотрите, какой веселый партизан!»

* * *

А когда партизан вернулся, он увидел, что братья – далеко, как будто он смотрит на них в перевернутый бинокль.

– Почему вы так далеко? – спросил партизан.

– Мы рядом, – удивленно ответил Умный брат.

– Зачем вы ушли от меня?

– Мы не уходили, вот они мы, – улыбнулся Буйный брат.

– А может, это я от вас ушел?

Задумчивый брат кивнул и отвернулся.

– Как смешно, что вы так далеко, – сказал партизан, – мне до слез смешно… – он взял из рук Буйного брата карабин, выстрелил себе в сердце и ушел на перевал.

И когда он поднялся на перевал, Бог уже допивал спирт.

– Почему братья ушли от меня? – спросил партизан.

– Ты смеялся над ними, и они ушли, – ответил Бог, – ты боялся их – и ушел сам… Не приставай ко мне с глупыми вопросами – видишь, спирт кончается, а до аптеки № 42 далеко… Не лезь ко мне со своей глупой тоской, не трахай мне мозги – я выше этого. Лучше подумай о чем-нибудь божественном – тебе станет легче.

И улетел, не крикнув «Догоняй!», даже не сверкнув ничем на прощание.

А партизан попробовал думать о божественном, но не смог. Попробовал просто подумать – но тоже не смог. Сел на кучу флаконов из-под спирта и заплакал.

И плакал, пока ему в ухо не задышали сильно и горячо. Он поднял голову – и увидел, что вокруг стоят кони, переминаются с ноги на ногу, ласково машут хвостами.

– Я смеюсь над теми, кого люблю, – сказал партизан коням, – я смеюсь над братьями, потому что люблю… и – убегаю – потому что люблю… Если я не буду смеяться и подойду слишком близко – меня разорвет на кусочки, а девушки подумают, что это такие розовые бумажки, и будут писать на этих кусочках любовные романы… Вы понимаете?

И кони кивали головами и трясли гривами.

Утро

А потом было похмелье – за все солнечные дни, и за все горячечные вечера, и за все пьяные ночи. Руки тряслись от сделанного, и сказанное тошнотой понималось к горлу, а в ушах танцевал чечетку какой-то тип в смокинге и с приторной мордой. Партизан укусил чечеточника за ногу и ушел на перевал, перешагнув через иссохшие мумии братьев, раскиданные на полу.

Бог снова сидел на том же месте.

– Аптека № 42 закрыта, – сказал Бог умирающим голосом, подняв налитые кровью и слезами глаза.

– А ведь тебе тоже хреново, Бог.

– Мне нет никакого дела до этого мира. Он слишком несовершенен. Как может быть совершенным мир, где по утрам нельзя добыть спирта? Так, использованный холст, детские забавы. Теперь мне все равно. Я сижу и размышляю о возвышенном.

– Тебе тоже хреново, Бог, – повторил партизан.

– Да, – ответил Бог и заплакал. А потом – отвесил партизану подзатыльник.

– Я увидел твой мир, – сказал партизан, – и ужаснулся, и возлюбил его, и блевал с него, и снова – любил. Поэтому – так плохо. И тебе плохо – поэтому…

А Бог отвесил партизану еще один подзатыльник и отшатнулся удивленно.

– Почему ты смеешься, партизан?

– Если я не буду смеяться, я подохну от боли и тоски.

И партизан снова рассмеялся дико и безобразно.

– Да иди ты, – сказал Бог и вышвырнул партизана в черную дыру.

А сам вытер нос шелковым платочком, повернулся к миру задницей и сел размышлять о возвышенном.

Но почему-то все время оглядывался через левое плечо.

Content

Карина Шаинян
Партизан и все-все-все

День

Вечер

Ночь

Утро