Карина Шаинян

Желтоглаз

Баба Шура была недовольна. В углу валялся выпотрошенный рюкзак, на спинке стула висел бинокль, а за столом сидела долгожданная, сто лет не приезжавшая двоюродная внучка – и требовала, чтоб ее срочно, вот прямо сейчас познакомили с каким-нибудь охотником. Или лесником. Ну или не важно с кем – лишь бы знал тайгу и согласен был сводить. Внучка размахивала руками и несла, на взгляд бабы Шуры, сущую чепуху.

– Тебе все бы по кустам портки рвать, – говорила баба Шура.

– Ба, ну я же не просто так, мне для диплома нужно, – в который раз повторяла Нина, прихлебывая молоко, и снова начинала: про мышей, про филинов, которые подолгу живут на одном месте и поэтому полезны для изучения мышей, и про какие-то пищевые привычки – то ли мышей, то ли филинов. И сама она была похожа на встрепанную мышь. Баба Шура сидела напротив, подперев щеку, и, хмурясь, перебирала знакомцев, которым можно было бы доверить внучку.

Со двора донесся звонкий лай, и баба Шура, глянув в окно, сказала:

– Вот разве что Санька-сосед…

«Ну, Муха, Муха, своих не узнаешь?» – проворчали за дверью, и на пороге появился крепкий низкорослый Саня. Маленькие бледные глазки вцепились в Нину.

– День добрый… Нинка, что ли? Выросла-то как! Чем занимаешься?

– Зоолог она… Мышам хвосты крутит, – вмешалась баба Шура.

– Вона как… – ухмыльнулся сосед. – Так заходи в гости, у меня мышей полный сарай, поизучаешь.

Нина терпеливо вздохнула.

– А вы охотник, да?

– А чего? – мохнатые брови Сани тревожно задвигались.

– Вы знаете, где здесь филины живут?

– Зачем тебе филины, если ты по мышам?

– Долго объяснять, я вам потом расскажу. Так что?

Саня поскреб под распахнутым воротом, пожевал губами.

– А что же, видел пару. Чертовы Пальцы на старом горельнике, знаешь?

– Горельнике?

– Пожар был, давно. Лет пятьдесят, может, больше. Дед пацаном был. Там еще Чертовы Пальцы. На скалах и угнездились. Какое место, такие и птицы… – Саня сплюнул.

Нина задумчиво отломила хлебную корочку. С одной стороны – гнездо может оказаться совсем молодым; с другой – если эти филины пережили пожар… Да. Может оказаться очень интересно…

– Далеко?

– Часов пять ходу, и все в горку, – насмешливо прищурился Саня. – Мне завтра мимо идти – глухаря пострелять собираюсь. Ныть не будешь – отведу.

***

Бьется огонь в очаге, сытый, добрый. Терпкие запахи ткутся в травяные пучки под потолком, сажа от печеных корней пачкает пальцы. Время шуршит в ладонях старой Са, тонкими струйками течет в уши Нани, плетется сухими бесцветными линиями.

– Зовется он Желтоглаз. Найдешь его в мертвом лесу, там, где скалы порвали небо, и из дыры сочится тоска. Днем эти скалы на земле стоят, ночью в небо поднимаются, чтоб никто не залез. У Желтоглаза тело птичье, а голова звериная, ни спины, ни живота нет, лицо в любую сторону смотрит. На крыльях носит тишину, кричит так, что душа съеживается и плачет. Ночью кормится, днем сторожит, телом ход загораживает. По правое крыло у него наше, по левое – чужое. Кости от съеденного складывает в судьбы – наши направо, чужие налево. Иногда путает, чужие кости на нашу сторону бросает – тогда появляется жизнь, в которой есть странное.

Пойди и узнай, Нани, пойди и узнай, набери красок. Принесешь в руках прошлое, разноцветное, зримое, отдашь старой Са – она тебе из него время сошьет, будешь в своем времени ходить, станешь взрослой. Огонь слушаться станет, мужчины в глаза начнут смотреть, еду из своих рук сможешь давать. Всего лишь – пойди да узнай, каким был мертвый лес до того, как умер. Только помни про Подглядевшего, помни, отчего погиб лес.

Шепчет старая Са, тянет нити…

***

– Так значит, в объедках птичьих ковыряться собралась?

– Ну да, – улыбнулась Нина, стряхивая хвоинки с куска сала. Болтал мелкий ручей, прозрачная вода цвета чая звенела об гальку. И пахло чаем, брусникой, теплым медовым ветром с полян. Хотелось лечь, подставить нос солнечным лучам и слушать, как шуршит в корнях мышь – или бурундук? Просто слушать, не думая об изменениях популяции, зависимости этих изменений от среды, определении вида мыши по тонким, обглоданным птицами и временем косточкам и прочих дипломных вещах. Ковыряться в птичьих объедках. Нина дожевала последний сочный, пропитанный чесноком кусочек и растянулась на теплой сухой хвое. Саня с довольным вздохом потянул из пачки «беломорину».

– Вот ты зоолог, да? В зверье разбираешься? А знаешь, почему филин в темноте видит?

– Почему? – улыбнулась Нина.

– А у него глаза огненные, он себе глазами дорогу освещает, а ежели что, так и поджечь может… – Нина прикусила губу, чтобы не рассмеяться, Саня заметил и буркнул: – Думаешь, вру… Деда моего двоюродного видала?

Нина кивнула. Утром, собравшись, она заглянула в соседский двор и наткнулась на невероятно древнего, трясущегося старика, – костистое лицо, пегие волосы, дрожащий в вечном испуге рот. «А лазать туда… нех! Нех туда лазать!» – брызгал слюной старик. Сухие птичьи пальцы вцепились в Нинин рукав. «Огонь кругом, понимашь? Кругом огонь!» Нина отступила, но из избы уже выскочил Саня, схватил деда под локоть, успокаивающе забормотал. Старик обмяк, позволил увести себя в дом. «Ты не забаивайся, дед просто у нас на голову больной маленько, а так добрый, не обидит», – буркнул потом Саня, и Нина постаралась поскорее выкинуть происшествие из головы.

– Ну так вот… – Саня старательно обмял папиросу, закурил. – Они с братаном, с моим родным дедом, значит, пошли куропатку пострелять, да сдуру под Чертовыми Пальцами заночевали. Как филины заухали, так у них сердце в пятки ушло – а деваться некуда, не уходить же потемну. Всю ночь у костра тряслись, спать не ложились, – известно, филин к несчастью кричит. А как рассвело, им обидно стало, что птица на испуг взяла. Ну и полезли на скалы – гнездо искать. Чего хотели – сами не знают, может, птенца домой притащить, может так, друг перед другом хвалились. Дед-то приотстал, а брат его шустрей оказался – нашел щель, где филины жили, заглянул туда. Дед к нему бросился, да не успел, повезло ему… Филин-то от шума проснулся и глаза открыл. Не любит, когда в доме тревожат… Ну и поджег.

Саня бросил окурок в ручей и замолчал.

– Поджег? – переспросила Нина.

– Поджег. Промахнулся маленько, кедру запалил, от нее все и занялось. Дед говорит, горело – жуть как. Как выбрались, сами не помнят. А братан его так и не оклемался, вон сколько лет прошло, а так и ходит напуганный, трясется.

Саня собрал остатки еды, сложил в рюкзак, закинул на спину карабин. Нина поднялась, зачерпнула пару горстей из ручья. У воды был ягодный привкус, и вся она была пропитана солнцем.

Дальше шли молча. Скоро лес отступил, и начался горельник – серебряные мертвые кедры торчали из зарослей черемухи, жимолости, молодой березы. Кое-где у корней еще видны были старые угли. Тропа уводила в сторону от скал, пришлось продираться напрямую – через кусты, через поваленные бревна. Наконец выбрались на ровную площадку под самыми Чертовыми Пальцами. Здесь росла корявая, чудом уцелевшая лиственница, под ней чернело костровище, и рядом журчал невидимый в траве ручеек. Нина сбросила рюкзак и огляделась.

– Костер разжечь сумеешь? – спросил Саня. – Не забоишься одна ночевать? А то смотри, еще не поздно со мной дальше пойти…

Нина покачала головой, заворожено глядя на черные скалы. Саня потоптался рядом, не решаясь уйти. На душе у него было неспокойно. Сам он ночевать на горельнике не любил.

– Завтра ближе к обеду за тобой приду, – сказал он. – Ну ты это… В гнездо само не заглядывай, лады?

Нина серьезно кивнула. Достала потрепанный полевой блокнот, бинокль, пристроилась поудобнее в траве. До сумерек надо было высмотреть гнездо.

***

– Подглядевший сам уже не знает, зачем в нору полез, – шепчет старая Са. – От тоски под скалами голову потерял, всю ночь от криков Желтоглазого плакал, а как утро пришло, захотел мягкое, пуховое потрогать, руки, от слез замерзшие, согреть. Забыл, что не дано никому в дырку между нашим и чужим смотреть, что для того Желтоглаз и получился, чтоб не смотрел никто. Забыл, что Желтоглаз днем сторожит. Сунулся в нору, Желтоглаз на него и глянул – чего хотел? Кто позвал? А зрачки у него – уголь тысячелетний, а вокруг зрачков – пламя жарче солнца. Поджег разум Подглядевшему, спалил дотла. А разум, умирая в пламени, подумал, что лес горит, – и так громко кричал, умирая, так крепко верил в лесной пожар, что деревья все разом высохли. С тех пор там лишь кусты да бурелом…

Растекается по языку сладость – Нани кусает печеный корень, скрипит подгоревшая кожица на зубах, а под ней белое, горячее. Щекочет ладони трава, рыжие иголки сплелись узором – хитрым, хрупким, не разгадать даже старой Са. Зато лежать на них – мягко, пахнет вкусно, отцом пахнет, домом после дальней дороги. Скоро Нани в мертвый лес приведут, а пока можно и про нору, Желтоглазом хранимую, помечтать: вот бы заглянуть! Вот бы посмотреть хоть одним глазком, что на той стороне! Или свою судьбу среди хрупких косточек найти, узнать, что она не такая, как у всех, не обычная, что будет в ней странное, что путь интересным окажется.

Душа у Нани в животе вертится, нетерпеливая, любопытная, ладошки потирает так, что разуму горячо. И мертвый лес не пугает, и скалы кажутся маленькими, не достанут до неба, не порвут! А ночь – что ночь… Уши зажать, чтоб Желтоглаза не слушать, огонь покормить, чтоб тени разбежались – хорошо будет, вот увидишь, добрая Са, не плачь обо мне! Днем вернешься – я тебе прошлое дам хорошее, прочное, чтобы ты мне время сшила…

Са ушла, тревожно качая головой. Нани присела серой мышкой под лиственницей – ждет, когда со скалы упадет серая бесшумная тень, а с неба – солнце.

***

Растаяла протянувшаяся у подножия скал полоска тумана, бледного, как рассветное небо. Нина с сожалением выключила фотоаппарат и перешла через ручей. На другом берегу начался курумник, приходилось то осторожно пробираться, то прыгать с камня на камень. Голова слегка гудела – заснуть ночью так и не удалось. Иногда Нине казалось, что филин летает совсем рядом – черная тень в черном небе. От глухого уханья было не по себе, и Нина обрадовалась, когда его сменили нахальные вопли кедровок. «Буду потом на факультете рассказывать, как одна на Чертовых Пальцах ночевала», – усмехнулась она про себя. Подняла голову, высматривая примеченные вечером ориентиры. Похоже, она стояла прямо под гнездом. Несколькими метрами выше дрожали цветки дикого барбариса – вчера Нине показалось, что филин вылетел прямо из колючего куста. Присев на корточки, она заглянула в сырую щель между камнями.

Кости заполняли расщелину почти до половины – вперемешку с сухими листьями и веточками, мягкими перьями и хвоинками, совсем тонкие, изъеденные временем, ослепительно-белые, серые с зеленым налетом, и совсем свежие, с присохшими ошметками мяса, с торчащими перламутровыми жилками. Нина прикинула глубину щели. Получалось – гнезду намного больше пятидесяти лет. Повезло.

Сделав несколько кадров, Нина натянула перчатки и принялась за работу. Рядом лежало уже несколько свертков, испещренных пометками, когда под колючей веткой мелькнуло разноцветное пятно.

Нина замерла, непонимающе глядя на кости – обыкновенные кости обыкновенных, изученных вдоль и поперек мелких грызунов, довольно свежие еще – на одной виднелся кусочек мяса, – и сверкающие всеми цветами радуги. Потянула из рюкзака фотоаппарат, несколько раз нажала на спуск и задумчиво оглядела скалу. Скала была старая, надежная, вся в выступах и трещинах.

Цепляясь за шершавый камень, Нина поползла к цветущему кусту. «Хоть кусочек шкурки найти», – стучало в висках.

***

Рассветные сумерки осторожно пробирались между сухими стволами, сиреневый свет трогал лицо, ел соль, засохшую на щеках. Стрекотали первые птицы, прогоняли крики Желтоглаза. Тревожные запахи ночи уходили, и Нани, улыбаясь сквозь остатки слез, впитывала горько-сладкий аромат утренней травы. Потягиваясь, смотрела, как медленно опускается на землю скала, как затягивается солнечными лучами рваная дыра, оставленная в небе каменным клыком.

Найти гнездо Желтоглаза было легко – он так часто смотрел на куст, загораживающий выход из норы, что на колючих ветках остались золотистые цветы – следы его взгляда. Пробежав по камням, Нани нашла заветную трещину – ровно под норой лежали сброшенные Желтоглазом кости, алые, золотые, синие. Нани присела, разглядывая, читая узор, впитывая краски. Контуры, нарисованные старой Са, заполнялись, ложились в ладони цветными пятнами. Нани рассмеялась от удовольствия – время получалось красивое, яркое, стройное. Поскрипывал мертвый лес за спиной, серебряные стволы покрывались мощными складками коры, и уже сыпалась с мягким шорохом призрачная хвоя.

Нани провела пальцем по костяному узору и вздрогнула: среди обычных костей несколько светились ослепительным, ярким белым – как солнце в полуденном небе, как снег, не тронутый солнцем. Не веря своим глазам, Нани еще раз вчиталась в узор.

Желтые цветы тревожно смотрели на нее, качались, предупреждая, когда она карабкалась по скале к дырке, но Нани не обращала на них внимания. Кости из чужого мира были сложены в ее судьбу. Желтоглаз ошибся, перепутал, – а значит, он не посмеет помешать ей хоть одним глазком взглянуть на ту сторону.

***

Желтоглаз иногда путает, кости не на ту сторону бросает. Затем и сторожит – чтобы глупые люди, чужой судьбой приманенные, на другую сторону не лезли. Пропустить никак нельзя – от того у Желтоглаза ни спины, ни живота нет, голова в любую сторону смотрит. От того и ошибается, что ни зада у него, ни переда… Сам ошибается, сам исправляет.

Вот опять – зашуршали, как серые мыши, вкусные мыши. С обеих сторон в нору ползут, неймется им. Посмотрел одной в душу – зачем? Куда лезешь? Не знаешь, что нельзя? Посмотрел другой. Запищали мыши, заплакали – не любят, когда Желтоглаз в душу смотрит, пугаются. Слишком жаркий взгляд у Желтоглаза – мышам не вытерпеть. Не лезут больше, не подсматривают. Можно дальше дремать, телом дыру загораживать…

***

Нина успела только заметить, как засветились отраженным светом филиньи глаза. За спиной грохнуло, и в спину ударило жаром. «Поджег», – нервно хохотнула она, вспомнив Санины байки, и, покрепче умостившись на скале, оглянулась. Увиденное стерло улыбку: несколько сухих кедров горели гигантскими свечами; внизу в клубах тяжелого дыма чернели, скручивались листья кустарника. Пламя быстро распространялось, окружая скалу. Паника полоснула по нервам раскаленным жгутом, на секунду показалось, что спасения не будет, и лесной пожар сожрет не только тело, но и душу, и разум, и даже воспоминания о Нине сгорят, превратятся в угли. Жар становился все сильней, казалось, она сама уже горит изнутри, спаленная взглядом филина. Мелькнул перед глазами Санин дед – трясущаяся, слюнявая от вечного ужаса развалина. Нина до боли прикусила губу, из последних сил давя страх. Рванувшись, она выскочила на вершину, надеясь спуститься на другую сторону Чертовых Пальцев.

Едкий дым поднимался от травы, и чудовищными факелами пылали остовы уже однажды сгоревших кедров. Спускаться было некуда – лес горел со всех сторон. «Да почему же так?!» – подумала Нина. Коленки подкосились, она со всхлипом опустилась на камень и тут же с криком подскочила, задев что-то живое. На камне, скорчившись и обхватив себя руками, сидела девушка. Она мерно раскачивалась, и сквозь гул и треск пламени Нина услышала отчаянные рыдания, больше похожие на вой. Девчонка вцеплялась ногтями в плечи, прятала голову в колени – как будто мучаясь от невыносимой боли. «Обгорела!» – с ужасом подумала Нина, и тут девушка встала, и, подняв заплаканное, но чистое лицо к небу, шагнула к краю скалы.

Страх отпустил, уступив место злости. Нина схватила девчонку за рукав, поворачивая к себе, и изо всех сил влепила пощечину. Зажмуренные мокрые глаза изумленно раскрылись.

– Мы пересидим здесь, на скале! – проорала Нина. – Будем ждать, пока не прогорит! – девица молчала, и Нина потянула ее подальше от края. Вовремя – огонь добрался до подножия Чертовых Пальцев; уцепившийся за камни кедр вспыхнул, выбросив столб пламени. Девушки поспешно отступили, и Нина испуганно провела рукой по лицу, проверяя, цели ли ресницы.

– Переждем, – повторила Нина. – Только не закатывай истерику, – поспешно добавила она, видя, как девчонка снова складывается пополам, – подумаешь, лесной пожар!

– Пожар? – заговорила наконец подруга по несчастью. – Деревья горят?

Нина, не удержавшись, фыркнула.

– Еще горят кусты и трава. А ты что думала?

– Я думала – Желтоглаз сжег мою душу. Но я с тобой говорю – значит, она цела.

Нина скептически подняла брови, но, вспомнив недавний собственный приступ паники, промолчала.

***

Слезились глаза, и дышала она нехорошо, со всхлипами, а потом начала кашлять так, что не удержалась на ногах, кашель подбрасывал тело, и скребли пальцы, пытаясь зацепиться за камень. Нани сидела рядом, обнимала за плечи, вытирала с горящего лица пот. А потом рядом вспыхнуло еще одно дерево, и волосы девушки затрещали, сворачиваясь белесыми комочками. Каждый раз, когда она выдыхала, Нани казалось, что вместе с воздухом выходит душа.

– Я не могу больше, – прошептала Нина и снова зашлась в кашле. – Мы сгорим или задохнемся, – губы Нины тряслись. Нани отерла пот с ее лба и снова поразилась тому, какой он горячий. Жар от горящих деревьев был ей безразличен – как любой огонь, вспыхнувший сам по себе, он не был ни добрым, ни злым, а значит, не мог тронуть ее душу. Но этот же жар поедал тело Нины. Она захрипела, и Нани стало страшно. Она потрясла девушку за плечо и наклонилась к самому уху – горячему, красному.

– Пожара нет.

Нина молчала – ее грудь ходила ходуном, все силы тратились на то, чтобы дышать, и Нани снова заговорила:

– Пожара нет. Ты мне сказала, что горят деревья, и я тебе поверила. На самом деле это душа – это Желтоглаз на нее посмотрел, он сторожит, а зрачки у него – уголь, а вокруг – пламя жарче солнца… – Нани торопливо плела сети слов, разбрасывала мокрые слова, дула прохладными словами, вязала холодные узоры из Нининых волос.

***

Над костровищем еще курился дымок. Саня сбросил рюкзак, уложил в корнях карабин, выхлебал остывший чай из котелка. Присел, стягивая осточертевшие сапоги. По лицу стекал пот, солнце жарило вовсю. Саня со стоном удовольствия сунул горящие ноги в ручей и огляделся. На вершине скалы виднелся тонкий девичий силуэт. «Ишь куда залезла, коза, – усмехнулся Саня. – Уффф… Жара – аж в глазах двоится». Он неохотно поднялся и, сложив ладони рупором, проорал:

– Нинка! Слезай, обедать будем!

Фигурка вздрогнула и нерешительно застыла на краю. «Да слезай уж, насмотришься еще», – проворчал Саня и принялся разводить костер.

Content

Карина Шаинян
Желтоглаз