Z – значит Зомби (сборник)

сост. Андрей Синицын

От составителя

27 июня 2013 года «Война миров Z» добралась до России. Лавина живых мертвецов, сметая все на своем пути, устремилась на улицы городов и проселочные дороги. Враг оказался повсюду. Весь мир в одночасье изменился. Человек, укушенный зомби, превращался в безжалостного каннибала. Выбора не оставалось: только снести монстру башку, не задумываясь о том, кто перед тобой. Пусть даже это бывший друг или близкий, любимый человек. Иначе окажешься по ту сторону…

По счастью, все это пока происходит только на экранах кинотеатров, где демонстрируется фильм, снятый по бестселлеру Макса Брукса. Роман «Война миров Z» увидел свет осенью 2006 года, и тут же за его экранизацию разгорелась борьба между продюсерскими компаниями Леонардо ДиКаприо и Брэда Питта. Победил последний, и теперь его лицо красуется на афишах.

Роман, рисующий историю Войны Z, представляет собой набор интервью, которые представитель ООН берет у выживших свидетелей событий. Перед читателем предстает галерея людей различных национальностей (война охватила все без исключения регионы) и различных социальных слоев (от политиков и военачальников до простых обывателей). Из этих рассказов складывается масштабная картина произошедшего. Писателя прежде всего интересуют человеческие судьбы. Во введении вымышленный рассказчик пишет: «Разве для будущих поколений хронология и статистика потерь важнее воспоминаний отдельных людей, не так сильно отличающихся от них самих? Разве, исключив человеческий фактор, мы не рискуем отдалиться от истории, которая может, упаси боже, однажды повториться? И, в конце концов, разве не человеческий фактор – единственное различие между нами и противником, которого мы теперь называем «живыми мертвецами»?»

Однако роман Брукса – это не просто психологически достоверный хоррор. Демонстрируя солидный багаж знаний в области геополитики, Макс Брукс пытается показать, как Война Z происходит в той или иной стране. Как борется со страшной болезнью та или иная нация, каковы последствия этой борьбы? Что ждет людей после победы? И вот здесь автор допускает досадный промах. События в России и Украине поданы с точки зрения устаревших стереотипов: тут и Осетия, и реставрация монархии, и применение в войне танков Т-34 и «катюш».

Сборник «Z – значит зомби» является попыткой показать, «как все было на самом деле». Как повели бы себя наши люди, если бы лавина живых мертвецов действительно устремилась на улицы российских городов.

И последнее. Когда мир охватила страшная болезнь, то наиболее вероятным ее источником посчитали Китай. Поверьте, это отнюдь не так.

Андрей Синицын

Михаил Тырин

Мутная вода

Пролог

В кабинете пахло сухой пылью и гуталином. Лучи майского утреннего солнца нарезали пространство на строгие геометрические доли.

– Вы меня слушаете, товарищ Вешенка?

Евграф Антонович вздрогнул и отвел глаза от ярких солнечных ромбов на полу.

– Да-да, внимательно слушаю…

Хозяин кабинета прошелся мимо, повесив в воздухе едва уловимый след одеколона. Он был крупный и неторопливый. Говорил с мягким восточным акцентом. Надет на нем был военный френч без знаков различия. Впрочем, и без них было видно, что человек этот – большая птица. Не меньше чем генерал. А может – чуть ли не нарком.

– Мы вас очень ценим, товарищ Вешенка, – продолжал он. – Еще бы! В такие-то годы – и уже профессор, светило медицины и биологии, ученый с мировым именем…

– Не с мировым… – не сдержался Евграф Антонович. – В мире меня вряд ли знают.

– Захотим – и узнают! – весело сказал генерал. – Мигом узнают, да так, что сами ахнут. Только нам с вами это пока не совсем нужно, – он остановился, глядя в окно. И негромко добавил: – Совсем не нужно это нам.

Вешенка кисло усмехнулся.

– Так я продолжаю наш разговор… – словно спохватился генерал. – Чему нас научили уроки наших военных операций последних лет? Тому, что советский солдат – это герой. Он – человек своей родины и своей партии, это определяет и его бытие, и сознание. Да! Сколько примеров, когда простые бойцы нашей славной армии шли против пулеметов, против танков и пушек, не думая о себе, думая только о долге.

– Да, товарищ… э-э, – поспешно кивнул Вешенка. – Совершенно согласен.

– Одно маленькое досадное обстоятельство, – произнес генерал, не обращая внимания на собеседника. – Оно в том, что пуля – дура! Пуля или осколок – ерунда размером с ноготь – может убить героя, который, быть может, всего один шаг не дошел до своей цели. Который вот-вот готов выполнить важный приказ, решить исход войсковой операции, спасти сотни жизней, приблизить победу… Обидно это, товарищ Вешенка.

– Обидно. Так точно.

– Никуда это не годится, вот что я думаю. И что же, вся ваша медицина и биология так и будет на это равнодушно взирать? – генерал обернулся и в упор посмотрел на Вешенку.

– Почему же равнодушно взирать? – Евграфа Антоновича вдруг пробила испарина. – Мы работаем, мы лечим раненых, ищем новые пути…

– Э-э, не там вы ищете свои пути, товарищ профессор. Я совсем не о том вам говорю. Вы читали материалы по проекту «Ливингватер», которые наша разведка доставила из Кайзенбурга?

– Да, я посмотрел… собственно, мне дали всего полчаса, я едва успел пролистать. Очень интересные опыты, да и вообще доктор фон Штольц весьма уважаемый ученый, но, должен признаться…

– Так вот, товарищ Вешенка, – нетерпеливо прервал его генерал. – Эти интересные опыты навели нас на интересные мысли. Вот представьте – идет боец, несет тротил, чтобы взорвать вражеский мост. Вдруг ему в грудь попадает пуля! Но он не падает, не умирает! Он принимает пилюлю – и снова живой. Пусть ненадолго, пусть на пять минут. Но их хватит, чтобы закончить задание! Этого вполне достаточно. Представьте, насколько скорей победит армия, в которой солдаты не валятся от первой же пули, а продолжают идти вперед. Представили?

– Я вас понял. Я все понял, – закивал Вешенка, вытирая рукавом вспотевший лоб. – Но и вы поймите, опыты с боевыми симуляторами – палка о двух концах! Проблема в том, что растормаживание нервно-мышечной сигнальной парадигмы ведет к потере…

– Э-э, не надо мне сейчас ничего рассказывать! – с досадой отмахнулся генерал. – Ты попробуй! Ты сделай! А вот потом – расскажешь. Хорошо и подробно расскажешь.

– Я… вы… Я не совсем понимаю… Сколько у меня времени на подготовку?

– Завтра и начнете, – пожал плечами генерал. – Материалы фон Штольца получите под роспись утром.

– Завтра?!! Но это невозможно! Нужно ведь сдать дела, подготовить лабораторию, оборудование, собрать научную группу, провести ряд ученых советов…

– Никаких советов, товарищ Вешенка, – холодно отчеканил генерал и отвернулся к окну. – А о делах своих не беспокойтесь. И лаборатория уже есть.

– Что за лаборатория? – тихо поинтересовался Евграф Антонович. – При каком институте?

– Ни при каком. Сама по себе. Есть, знаете ли, старая усадьба в городке Маклинске, там до прошлого года спецбольница была. Больница уже переехала, а место для наших задач – роскошное. И ученая группа у вас там будет. Хорошие люди, умные, правда, оступились в свое время…

Вешенка помолчал, потом развел руками – он просто не знал, что сказать.

– Вы ведь коммунист, товарищ профессор? – спросил генерал.

– Так точно. С тридцать девятого года.

– Знаю. Поэтому и согласия вашего не спрашиваю. Сделайте для партии то, в чем она нуждается. А партия для вас и так немало сделала.

Он подошел к телефону и вызвал помощника.

– Отведите товарища профессора в секретариат, – велел он появившемуся в дверях лейтенанту. – Товарищ профессор хочет немедленно подписать кое-какие документы…

1

Трошин спрыгнул с подножки вагона и сразу, словно в горячую воду, окунулся в суматошную, шумную, пропахшую соляркой атмосферу, которой городок Маклинск жил последние четыре года.

Привокзальная площадь была полна – только в противовес дачникам с тележками тут народ был в основном рабочий, серьезный, деловитый. Вдоль полотна, поднимая пыль, шла колонна натруженных МАЗов-самосвалов, груженных песком. У привокзального гастронома урчали, испуская сизые дымки, три фургона с солдатами-строителями. Трещали трактора, лязгали гусеницами экскаваторы, сновало туда-сюда озабоченное начальство с папками и портфелями. Начальства было много.

Трошин в своей выцветшей штормовке, потертых черных брюках, заправленных в резиновые сапоги, с рюкзаком вписывался в этот кипучий мир почти идеально. Он подошел к пыльному уазику и постучал по стойке двери, привлекая внимание дремлющего водителя.

– День добрый, – он подмигнул усатому шоферу в клетчатой кепке. – А где я тут руководство могу найти?

– А это смотря какое руководство, – шофер неспешно потянулся за пачкой «Ватры», чиркнул спичкой, выпустил облако терпкого дыма. – Районное – оно в исполкоме, три квартала отсюда и налево через сквер. Строительное – в бывшей школе механизаторов, это вот туда с полкилометра, по улице Мира. У них там временный штаб…

– Строительное – это какое? – уточнил Трошин.

– Трестовское, «Гидрострой». А какое надо-то? Тут еще и военное есть, но оно за городом, в лагерях…

– Нет-нет, военного не надо. «Гидрострой» как раз и нужен. Значит, говоришь, полкилометра туда?

– Меньше, пожалуй. Иди, не перепутаешь. Там еще памятник стоит, такой, с голубями…

Найти школу механизаторов не составило труда – почти все общественные заведения в городке стояли на центральной улице. Правда, «памятник с голубями» оказался гипсовой статуей на тему счастливого отрочества, но это не сбило с пути.

Трошин поднялся в приемную и представился. Насупленная секретарша сказала, что – да, их предупредили – звонили из облисполкома, но начальника управления нет – уехал с товарищами из Госплана смотреть какие-то участки под переселение. И зама нет – с утра на объекте.

Из приемной Трошина направили почему-то в инженерную группу. Тамошний руководитель – толстый пожилой дядька с мохнатыми бровями – долго вертел в руках предписание с московскими печатями и силился понять, что же от него надо.

– Так вы из санконтроля? – произнес он наконец.

– Точно так, – кивнул Трошин. – Старший государственный инспектор, Трошин Сергей Владиленович.

– Минздрав, что ли?

– Нет, Главное управление гидротехнических сооружений.

– А что вам надо-то? Уже двадцать раз все проверяли! Люди отселены, строения ликвидированы, лесные массивы вырублены – все давно подготовлено. Тем более в Плетеневке, это ж десять километров от дамбы, там вода поднимется дай бог на полтора метра.

– Торфяники интересуют. Есть опасение, что они рано или поздно поплывут. А вы не хуже меня знаете, что будет, если такой плавучий остров подтянет к водосбросу.

– Ну, вам видней, конечно, – хмыкнул главный инженер. – Поздновато только спохватились. Вода уже поднялась.

– Не поздновато. Делаем очередной замер в соответствии с общим планом исследований.

– Дело ваше… надо вам – измеряйте сколько влезет. Я-то чем могу помочь?

– Руководство обещало содействие в виде транспорта и проводника. Я тут в первый раз, а точки замеров нужно определить с максимальной привязкой к плану…

– Транспорт вам… – толстяк глубоко вздохнул, всем своим видом показывая: «Свалился ты на мою голову со своими замерами». Поразмышляв с минуту, он сообщил: – Дам вам машину – до самого места добраться. Там вас встретит Василий Андреевич, я позвоню в сельсовет – его предупредят.

– Василий Андреевич – это кто, ваш работник?

– Нет, он обходчик из лесничества. Сейчас помогает временной администрации по организационной части. Сам местный, коренной, территорию знает как свою ладонь.

Он взял телефон и какое-то время договаривался насчет машины. Судя по всему, задача вышла непростая – весь транспорт был нарасхват. Наконец он бросил трубку, отдуваясь.

– Будет вам машина. Минут через пятнадцать газик подъедет, можете подождать во дворе, – инженер отвернулся, давая понять, что более тратить время на непрошеного гостя не намерен.

– Одну минутку, – Трошин извлек из рюкзака планшет и расстелил перед инженером карту. – Вы не могли бы примерно отметить зоны затопления на сегодняшний момент.

– Хм… – толстяк с недоумением уставился на маленькую, чуть ли не туристическую карту. – Сейчас посмотрим…

Он послюнявил химический карандаш, поскреб им затылок и наконец уверенно очертил на карте неровный овал.

– Вот это – очертания берегов будущего водохранилища, так сказать, окончательные. А сегодня… – он прищурился, еще больше склонившись над картой. – Сегодня вода примерно где-то здесь… – теперь из-под его руки вышла мелкая, но более замысловатая фигура, похожая на размазанную кляксу. – Но это очень приблизительно.

Трошин глянул на карту. Брови его удивленно изогнулись.

– Простите, не понял… я думал, вода должна пойти вот так… – он отобрал карандаш у инженера и нарисовал свою версию. – Был же план…

– Правильно думали, – вздохнул толстяк. – Был план. Только планировать тут мало, надо считать. Секции до паводка забетонировать не успели – пришлось отводить русло и временно упирать в насыпную плотину, вот тут, видите? Плюс – дожди, промоины на глине пошли – тут, тут и здесь. Вот и смотрите сами, что в итоге получается…

– Черт… – едва слышно пробормотал Трошин, но с вопросами больше не полез.

Через двадцать минут он забрался в кабину обещанного газика и устроил рядом рюкзак.

– Проверяющий что ли? – поинтересовался шофер, кусая спичку.

– Вроде того.

– Я сразу понял. Вас, командировочных, за версту видать.

– А это плохо?

– Да мне все равно.

Машина выбралась из городка и поползла по грунтовке, напрочь разбитой тяжелой техникой. Машин было много, и двигаться приходилось медленно. То и дело газик останавливался, пропуская «Татры»-самосвалы с песком.

– С карьера идут, – проговорил шофер. – Плотину засыпать.

– Я думал, уж все засыпали, – хмыкнул Трошин.

– Ага, засыпали… – фыркнул шофер. – По весне вода поднялась, такой тут пердимонокль начался! Чуть не смыло всех этих гидростроевцев с их тракторами. Они давай скорей-скорей земляную плотину латать. А откосы бетонировать никто и не собирался. Они ее насыпают, вода ее обратно размывает. Да еще и профиль русла не рассчитали с запасом, а тут – ливни в верховьях. И потекло, поехало. Вот так и бьются. У нас ведь все через задний рукав…

– Много деревень под затопление пошло?

– Да не знаю, может, двадцать, тридцать… Не особо много, у нас тут не Днепрогэс какой-нибудь… До моего села вообще полсотни верст, мне эти дела до фонаря. Говорят, поджигальщики тут кудряво зарабатывают. Один дом – двадцать пять рублей, поди плохо.

– Какие поджигальщики?

– Из санитарной очистки. Которые дно готовят. Приходят в деревню – там, к слову скажем, полсотни домов. Бензином побрызгал, факел бросил – вся работа. Вот и умножай.

Газик в очередной раз встал, пропуская колонну грузовиков с узлами, чемоданами и сундуками – пожитками, которые последние переселенцы увозили на новое место. Колонна шла медленно, рывками – пробираться по разбитой перегруженной колее тяжело было всем.

– Такая была дорога – никакого асфальта не надо! – высказал шофер и плюнул своей спичкой в окно. – Все побили своими самосвалами, черти! Хорошо хоть лесовозы сюда не пустили. Какой-то умный человек додумал весь вал на местах оставлять и в плоты вязать. Вода поднимется – сплавщики все соберут.

– Да ладно, – хмыкнул Трошин. – Этой дороге все равно жить недолго осталось.

– Эт-да…

Между тем рядом притормозила желтая «Нива» с помятым крылом. Из салона летели звуки радио: «Все могут короли, все могут короли…».

– Митрич! – в окно высунулась веселая молодая физиономия с рыжим пушком на подбородке. – Здорово!

– Здорово, Саня, – откликнулся шофер Трошина. – Как жизнь молодая?

– Жисть – только держисть! Скажи-ка, Митрич, возле балки дорогу не подмыло еще?

Трошин вдруг разглядел, что на задних местах «Нивы» сидят солдаты в пилотках. И вроде как с автоматами…

– Утром был, нормально там все, – ответил Митрич. – Проедешь.

– А-а, хорошо, – кивнула веселая физиономия. – А то вкруголя неохота переть.

Впереди появился просвет, и Митрич воткнул передачу. Газик с усталым скрежетом, дернулся вперед.

– Много тут у вас военных, – заметил Трошин.

– А как же! – солидно качнул головой шофер. – Тут и стройбат, и охрана для зэков, и вообще… За порядком следить надо, мародеров гонять. Как люди дома оставили, так всякое отребье повылазило.

– Тут еще и зэки?

– Восемьсот человек, а может, и тыща. На котловане работают. Привезли их на нашу голову. Уже пятеро сбежали, их неделю с вертолетом и собаками искали. Нашли…

– А эти, в «Ниве», вроде как с оружием… Опять, что ли, кто-то сбежал?

– Эти-то? Да, ну… Кассира в банк небось везут. Зарплату для леспромхозов получать. Там народу согнали – со всей области – дно чистить. Вальщики у них прилично получают. Суммы немаленькие возить приходится.

Митрич протяжно вздохнул и задумчиво пропел:

– «…Все могут короли»… Слышь, проверяющий, а что у вас там, в Москве, слышно? Правда, что ли, Пугачиха с Боярским женятся?

– Не знаю, не спрашивал, – рассмеялся Трошин.

2

На дороге стало почище, и Митрич включил наконец третью передачу. Но все равно, когда добрались до места, часы показывали уже второй час.

– Слышь, дальше не повезу – тут вокруг объезжать, считай, четыре километра, да еще и под горку – на обратной дороге не подымусь, заглохну. Тебе дойти быстрей – вон, по стежке, метров триста, там под горку, и сверху лесничество увидишь сразу.

– Как скажешь, – легко согласился Трошин и спрыгнул с подножки, окунув ноги в серую пыль.

Митрич бибикнул на прощание, развернулся и укатил, оставив Трошина посреди скошенного поля, наполненного стрекотом кузнечиков.

Лесничество являло собой порядком обветшавшую избу с навесом и парой сарайчиков. За кривой изгородью проглядывал огородик, довольно ухоженный.

У крыльца стоял, уткнувшись передом в куст крыжовника, заслуженного вида «Днепр» с люлькой. Под ржавчиной и грязью угадывалась изумрудно-зеленая покраска.

– Хозяева! – бодро крикнул Трошин.

На звук вышел старый мохнатый пес. Он лениво понюхал воздух и улегся в тени сарая, потеряв к гостю всякий интерес.

Наконец появился хозяин. Василий Андреевич оказался шустрым, ладно сбитым мужичком лет под шестьдесят. На селе люди зреют рано, вот и у него лицо было обветренное, опаленное солнцем, совсем стариковское. Но при этом было видно, что весь он еще полон сил, сыт солнцем, чистым воздухом, простой хорошей пищей и физическим трудом. Глаза с любопытством блеснули из-под козырька клетчатой кепки.

– Ты, что ли, командировочный? Долгонько добирался. Как звать-то? Пойдем, чаю быстро дам – и будем собираться, время не раннее.

Хозяин оказался очень простым в общении, и Трошин с первых же слов стал называть его просто Андреич.

Параллельно с чаем Трошин по карте и на пальцах объяснял хозяину, куда им надо попасть. Тот хмурился и кусал ноготь, и наконец вынес вердикт.

– Так это ж Орловская усадьба! Никак туда не добраться. Там вода уже неделю стоит. Все залило.

– Как залило? – Трошин переменился в лице и оставил кружку. – С верхом, что ли?

– Ну, не с верхом, скажешь тоже… Но я так скажу, мокровато там. Только на плоскодонке можно подойти.

– А есть плоскодонка?

– Есть… – задумчиво кивнул Андреич. – Но до нее идти надо. Километров шесть, по буеракам – если напрямик. Часа за полтора доберемся. А время и так не ранее.

– А мотоцикл?..

– Не, там мотоцикл не поможет. Слушай, а может, ну его? Завтра с утречка двинем, все успеем. А?

Трошин покачал головой.

– Тут вопрос очень срочный. Сегодня надо. Позарез.

– Раз надо – так пошли, чего расселся… – Андреич подергал рюкзак, утрясывая неизвестную поклажу.

– Андреич, а это зачем? – спросил Трошин, заметив, что попутчик повесил на плечо старую тульскую двустволку. – Надеешься между делом уток пострелять?

– Уток не уток, а оно так привычней. Я ж, считай, двенадцать лет егерем служил при охотхозяйстве. Без ружья как без рук.

Старый егерь взял, что называется, с места в карьер – Трошин едва за ним поспевал. Даже поболтать в пути не получилось – от быстрого шага сбивалось дыхание.

Они миновали небольшую светлую рощу, пересекли вздувшееся пологим бугром поле, за которым открылась кромка синеватого смешанного леса.

Дальше путь шел то между деревьями, то просекой, то чавкающим заболоченным низом, то склоном оврага. Буераков, как и обещал Андреич, встретилось предостаточно.

Наконец он остановился, переводя дух.

– Ну вот, почти пришли. Теперь еще малость бережком – и на месте.

Трошин сначала ничего не различил, но постепенно увидел – лес кончился, сквозь листву блестела большая вода.

Она начиналась в ста метрах от кромки лесного массива, под пологим склоном, и уходила едва не к самому горизонту. Вода была грязная, сорная, тут и там плавали сучья, пучки травы и всякий хлам.

– Гречишное поле тут было, – пояснил Андреич. – Теперь вот – море заливное. Чудно… раньше я тут пацаненком бегал, а теперь только вплавь.

– Ага, – кивнул Трошин, отдуваясь после долгого перехода. – Чудно…

Они обогнули холм, и их взорам открылась группа старых деревянных построек непонятного назначения. Небольшая часть их уже стояла в подступившей воде. Между крышами поднимался дым, слышался лай одинокой собаки.

– Старая лесопилка, – пояснил Андреич. – Там сейчас геологи остановились, мы у них лодку и попросим.

– Зачем тут геологи? – удивился Трошин.

– Ну, может, не геологи, географы, не помню.

– Геодезисты!

Андреич только махнул рукой.

3

За поваленным забором лесопилки их встретили трое небритых и довольно помятых мужиков в грязных спецовках. Один гремел ключами под кабиной армейского ГАЗа-вездехода, двое других колдовали с самодельной кирпичной печкой под навесом. Пахло кислой капустой и перегаром.

Андреичу были рады. Он быстро договорился насчет лодки, отказался от обеда, не забыв представить мужикам Трошина.

– А чего там промерять-то? – усмехнулся один, узнав о цели поездки. – Все, поезд ушел, там вода теперь.

– Торфяники, – коротко ответил Трошин.

– Ну, коль делать нечего, ищи свои торфяники. Кому оно теперь надо? – он нашел рассеянным взглядом Андреича. – Слышь, Василий, ты там аккуратней. Прогноз слышал? В верховьях опять ливни прошли, и еще будут.

– Буду смотреть, – неопределенно ответил Андреич, прилаживая к железной плоскодонке мотор.

Трошин глянул на небо. В самом деле, стало как-то пасмурно, и мир выглядел по-вечернему, несмотря на еще не позднее время.

От импровизированного причала, сделанного из обломков забора, мужики оттолкнули лодку на воду. С третьего рывка ожил и наполнил воздух треском видавший виды двигатель. Трошин, ноги которого гудели от усталости, привалился к рюкзаку, глядя в сторону.

Лодка медленно пошла, раздвигая тупым носом суп из прибитого к берегу мусора. Стало прохладно, вода подернулась туманом. Андреич вел аккуратно, зорко глядя вперед. То и дело приходилось огибать торчащие из воды стволы, плавучие бревна и прочие напасти.

– Все, теперь по руслу идти, оно полегче, – сказал он и сунулся себе в рюкзак.

– Будешь? – в руке у него образовалась початая бутылка «Русской».

– Не, – лениво помотал головой Трошин.

– А я угощусь для здоровья, – он выдернул зубами затычку и с чувством отхлебнул прямо из горла. Крякнул, помотал головой. – Вот так оно повеселей будет, да?

Трошин усмехнулся в ответ. Вода ритмично шлепала в дно лодки, словно большая рыбина била хвостом. В остальном мир был безмолвным, будто вымершим. Пахло гнилью. Порой казалось, что жизнь кончилась, а всю страну и всю планету покрыла эта мутная замусоренная неживая вода.

– Слышь, а что там, у вас в Москве, говорят? – подал голос Андреич. – Водка-то насовсем подорожала или временно?

– Выходит, что насовсем, – безучастно пожал плечами Трошин. – Сколько она теперь, пять рублей вроде?

– Точно. Как коньяк! – воскликнул Андреич и с осуждением покачал головой. – Что делается…

Через некоторое время он сбавил газ и начал плавно выворачивать к зарослям орешника, торчащим из воды. Тут было особенно много мусора, и в конце концов пришлось вообще вынуть винт из воды, а лодку толкать веслом.

– Куда теперь-то? – поинтересовался Андреич. – Мы, считай, на месте уже.

– Так я ж говорил куда.

– Прямо к самой усадьбе, что ли? Так бы стразу и сказал. Сейчас подгребем помаленьку.

Ветви орешника скребли по железным бортам лодки. Иногда что-то со скрежетом цеплялось за дно, потом отпускало.

– Сейчас почище будет, – пообещал Андреич. – Там впереди сад раньше был, а его лет восемь, как вырубили.

В самом деле, ореховые заросли кончились, впереди показался участок ровной воды с торчащими тут и там кривыми пнями. Чуть дальше Трошин увидел крутой скат берега, поросший крапивой и лопухами. Здесь было совсем мелко, Андреич не греб, а больше отталкивался от дна веслом.

– Вон и усадьба твоя.

Силуэт старинной кирпичной постройки возвышался над туманной водой как колдовской замок. Трехэтажное здание имело две башенки и зубчатое обрамление крыши. Правда, чем ближе оно было, тем меньше оставалось волшебства – усадьба была давно заброшена, неухожена, растащена на нужные в хозяйстве кирпичи.

– Тухлятиной какой-то воняет, – проворчал Андреич. – Скотомогильник, что ли, размыло где-то?

Трошин посмотрел на воду. Она была такой же грязной, взбаламученной, как и везде в этом краю, но имелось кое-то еще. Поверхность ее кое-где покрывала едва заметная пленка, словно от подсолнечного масла. Пленка плавала большими неровными пятнами либо тянулась языками.

Андреич не заметил, как Трошин быстрым движением вытер мгновенно вспотевший лоб.

– Стой! – внезапно воскликнул он.

Андреич аж вздрогнул.

– Ты что?!

– Подожди-ка… А ну, подгреби вон туда, видишь?

Андреич увидел. Прямо под правой башенкой вода подмыла и обрушила большой пласт глинистой почвы. Получился двухметровый обрыв, в котором зияла чернотой какая-то дыра. Словно вход в пещеру или подземный ход.

Когда подплыли, стало видно, что края провала выложены кирпичом. Это и в самом деле было подземелье, вернее, старинный подвал. Трошин обратил внимание, что странная маслянистая пленка была тут буквально везде.

– Причаливай, – сказал он внезапно охрипшим голосом.

– Как скажешь, – пожал плечами Андреич. – Только одного не пойму – где ты тут торфяники нашел…

Трошин выскочил из лодки и вскарабкался по склону берега, распихивая сапогами двухметровую крапиву. Андреич закрепил лодку с помощью колышка и веревки и тоже поднялся. Трошин уже распотрошил рюкзак, достав на свет непонятные железяки, пару фонарей и деревянную коробку с какими-то пузырьками.

– Побудь здесь, – сказал он Андреичу и скрылся в наполовину обвалившейся арке парадного входа.

Старый егерь пожал плечами и, чтобы скрасить ожидание, отведал еще немного «беленькой» из рюкзака. Однако на этот раз веселей не стало. Обстановка почему-то давила и тревожила даже многоопытного Андреича, который за годы жизни привык к одиночеству и в лесу, и средь ночи, и в других не лучших обстоятельствах.

Что-то было не так в этой тишине, в грязной воде с масляной поволокой, в непонятной вони, навевавшей мысли о мертвечине.

Трошин позвал его минут через десять. Андреич осторожно вошел в гулкую развалину – и так и ахнул.

Трошин за эти минуты постарался на славу: развесил фонари, привязал к облупленной колонне добротную веревку и сам обвязался специальными ремнями и пряжками, словно скалолаз. Но главное – он расковырял в полу какую-то дыру, вернее – люк, крышка которого валялась рядом.

– Слушай, Андреич, обстановка усложняется, твоя помощь нужна, а?

– А я что? Я помогу, – осторожно пожал плечами тот. – Что делать-то?

– Да ничего особенного. Просто стой у веревки и меня слушай. Может, подтянуть придется, может, подать что… Так, на всякий пожарный.

– Ты что? Ты туда?.. – Андреич, еще не веря, ткнул пальцем в люк.

– Ага, туда. Так надо.

Трошин пристегнулся к веревке, затем натянул ее, подергал для проверки и – запросто сиганул в провал, Андреич и ахнуть не успел.

Было слышно, как внизу всплеснулась потревоженная вода. Андреич стоял и прислушивался. Веревка то натягивалась, то провисала, но никаких пожеланий снизу пока не поступало.

Андреич не выдержал, осторожно подобрался к люку, встал на колени и заглянул туда, где метался свет от фонаря Трошина.

То, что он увидел, его поразило. Эту усадьбу он знал всю жизнь, и не один десяток раз тут рядом бывал, случалось даже, от дождя прятался. Он привык, что этот старинный дом – всего лишь развалина, загаженная и обветшалая, что ничего, кроме мусора, в ней нет.

Оказалось – есть!

Увидел он немного, но этого хватило. Подвал оказался неожиданно просторным, а еще он довольно неплохо сохранился. В воде стояли в два ряда длинные столы, уставленные какими-то баночками, сложными железками и ванночками. У стены – несколько больничных шкафов со стеклянными дверцами да еще пара пузатых баков странного вида.

Больше он ничего разглядеть не успел, потому что появился Трошин и крикнул:

– Андреич! Я подымаюсь, придерживай веревку!

Трошин выбрался легко и ловко, будто всю жизнь только это и делал. Отстегнул свои пряжки и тут же торопливо вышел на свет. Пораженный Андреич не отставал ни на шаг.

На улице Трошин поспешно стянул резиновые перчатки, потом достал из-за пазухи длинный пузырек из тонкого стекла и поболтал его, глядя на просвет.

– Чего там? – не утерпел Андреич.

– Да так… – пробормотал Трошин. – Ничего хорошего, в общем.

– И чего?

Трошин посмотрел на него с некоторым удивлением, словно впервые видел.

– Слушай, Андреич… Дело серьезное. Мне телефон срочно нужен. Что скажешь?

– Телефон! – Андреич развел руками. – Где ж я его тебе возьму? Да еще срочно. Телефон только в городе.

– А в поселке, ты вроде говорил…

– Есть в поселке, только до города тут, считай, ближе получается.

– Город, поселок – мне все равно, – Трошин махнул рукой, словно отчаялся разобраться в местной географии. – Телефон нужен.

– Слышь… – Андреич поскреб щеку. – У геологов… ну, где мы лодку брали. У них радио есть.

– Какое радио? Зачем нам радио?

– Ну, радио. Они погоду запрашивают, а еще в «Гидрострой» какие-то сводки передают.

– У них есть радиостанция?!

– Ну да, я ж говорю, радио. Можно контору их вызвать, а там – телефон!

– Андреич, ты гений! Пошли быстрей. Лодка наша там не уплыла?

4

Лодка не уплыла, однако что-то с ней было не так. Задняя часть вместе с мотором почему-то оказалась задрана выше носа. Натянутая веревка уходила под воду.

– Гляди-ка, вода снова поднялась, – оторопел Андреич. – Ну, верно, ребята ж говорили, что в верхах дожди идут…

– И что это значит? – насторожился Трошин.

– Да ничего, нам же лучше – теперь напрямки пройдем.

Мотор на этот раз решил покапризничать, и завелся только раза с десятого, когда Андреич от злости едва не оборвал тросик. Трошин молча хмурился, выбивая пальцами нервную дробь на звонком железном борту.

Наконец двинули. Андреич уже не так осторожничал, и лодку даже пару раз тряхнуло на каких-то подводных препятствиях.

Он поглядывал на попутчика, ожидая, что тот хоть полунамеком даст знать, что происходит и почему срочно понадобился телефон.

Пахло какой-то бедой.

Наконец старый егерь не выдержал.

– Тут раньше-то больница была… в усадьбе этой, – сказал он как бы между прочим.

– Да, была… – отстраненно ответил Трошин.

– Давно, правда, до войны еще, – продолжал Андреич. – Непростая больница. Для генералов всяких, для их жен, для детей непутевых… Охрана, ворота, все как положено. Мы пацанами бегали, подглядывали, а нас солдаты гоняли.

– Угу… – отозвался Трошин.

– В войну ее эвакуировали. А потом какая-то контора здесь была. То ли склад, то ли не склад, не знаю. Знакомая соседка туда ходила, они у нее молоко покупали. Каждое утро, как подоит – сразу туда. Но ничего не рассказывала.

– Обожди-ка, Андреич, – словно спохватился Трошин. Полез в рюкзак и выудил небольшой пузырек, в котором звонко перекатывались таблетки.

– На-ка, прими, от греха, – он протянул Андреичу пару штук. – И я приму.

– Это что еще? – забеспокоился Андреич.

– Да ничего, не волнуйся, это как бы антибиотик такой. Ползаешь по подвалам разным, а там и грибок, и комары, и инфузории – мало ли что…

– Оно да… – солидно согласился Андреич и закинул обе таблетки в рот. И тут же, недолго думая, запил водкой. – Вот так оно ловчее будет, верно?

Трошин поглядывал на часы и хмурился. Они шли сейчас в нескольких метрах от прямого пологого берега. Тут намыло особенно много всякого хлама, и запах гнилого ила густой кашей висел в воздухе. Прозрачный туман клубился над перепутанными грязными сучьями.

Андреич вдруг вытянул шею и сбавил обороты двигателя.

– Глянь-ка… что это? – взволнованно сказал он.

Трошин приподнялся и тоже увидел: среди мокрых завалов у берега кто-то шевелился. Сначала показалось, что это животное – бродячая собака, например. Но лодка шла вперед, и становилось отчетливо видно – это человек.

– Матерь божья… – Андреич вдруг схватился за сердце. – Да это ж Толик Чубуков. Тракторист с совхоза… да как же это…

Трошин не сразу понял, почему вид совхозного тракториста так удивил попутчика. Хотя, по здравому смыслу, тут – в позаброшенном людьми краю, да еще по колено в грязной воде – делать ему было нечего.

– Это ж Толик… – продолжал бормотать Андреич. – Три дня как пропал. На тракторе с моста перевернулся. Трактор-то сразу нашли, а его – нет. Думали – утоп, а он вон где…

До странного тракториста оставалось десятка полтора метров, когда Трошин и сам вдруг чертыхнулся и приподнялся, рискуя перевернуть лодку.

Толик-тракторист выглядел жутко. Изодранная, пропитанная жидкой грязью одежда висела на нем крупными клочьями. Лицо было неестественно опухшим, как поднявшееся тесто. Кожа – обвисшая, синюшная. Не человек, а леший, вылепленный из грязи…

Самое дикое – он что-то доставал из грязной тухлой воды и горстями закидывал в рот. Скорей всего, просто комки водорослей.

– Анатолий! – срывающимся голосом крикнул Андреич. – Ты чего тут? Заблудил, что ли? Обожди, я сейчас лодку подгоню.

– Останови лодку, – сказал вдруг Трошин негромким, но неожиданно твердым и властным голосом.

– Чего? – не понял Андреич, удивленно обернувшись.

– Чего слышал.

Толик-тракторист тем временем заметил их и застыл в скрюченном виде, с расставленными в стороны руками. Из горла его вырвался какой-то звук, похожий на бульканье густого супа в кастрюле: грлум-грлум…

– Анатолий… – сипло проговорил Андреич и осекся. Он и сам наконец понял, что дело нечисто.

В следующую секунду вдруг что-то грохнуло так, что Андреич едва не вывалился из лодки. Он обернулся – Трошин держал в руках оставленную без присмотра двустволку. Из обоих стволов струился дымок. Толик-тракторист с шумом упал в воду, голова его превратилась в какую-то сопливую кашу, хотя крови видно не было.

– Ты что это? Ты что это творишь? – выдавил Андреич, отодвигаясь к корме лодки.

– Спокойно, – Трошин переломил ружье, выбросил гильзы.

– Ты чего сделал-то, душегуб! Ты зачем Толика-то?..

– Толик твой давно мертв уже, – Трошин бесцеремонно залез к Андреичу в рюкзак и выудил пару патронов. – Нет его, ясно? Утонул!

– Да ты… Я… Да что же это… – потрясенный старый егерь только всплеснул руками.

– Спокойно, говорю! И не плачь – не барышня! – Он сел, положив ружье на колени. – Теперь слушай. Много сказать не могу, но что скажу – то запомни! Толик этот – давно труп… Да не перебивай! Эффект такой научный есть: посмертная мышечная реакция. Ты сам видел, в старой больнице все пузырьки поплыли. Лекарства, вещества. Все в воду попало. Вот он и зашевелился, твой Толик. Не переживай, к вечеру все равно обратно окочурился бы. И хорошо еще, беды никакой не наделал. Теперь ясно?

– А ты откуда знаешь про вещества? Ты ж геолог!

– Ох, Андреич, давай так. Я тебе кое-что покажу, и чтоб больше вопросов не было. Вот смотри… – Трошин сунул руку под штормовку и достал маленькую красную книжечку с золотым гербом. Открыл перед глазами попутчика и подержал несколько секунд.

– Вот оно что… – Андреич сокрушенно покачал головой. – Спецорганы, стало быть. Не геолог ты никакой, а майор уполномоченный…

– Все, хватит разговоров. Заводи мотор, гони на свою лесопилку.

– Э-эх, связался я с тобой…

Всю дорогу Андреич угнетенно молчал. Пару раз глотнул из своей бутылки. На Трошина не смотрел, и взглядов его избегал.

Вода стала гораздо грязней, мусорней, вдобавок надвинулся дождливый сумрак. И снова казалось, что вся земля покрылась этой гнилой жидкой грязью, что не осталось ни одного солнечного чистого уголка, ни зеленой травы, ни золотого песочка, ни синего искристого озера, а только хмурь, да взбаламученный гнилой ил, подернутый мертвенным туманом.

– Однако… – впервые обронил Андреич, когда вдали показались контуры лесопилки.

Почти вся она была залита поднявшейся за последние часы водой. Лишь пара сарайчиков да бытовка еще не окунулись, но и им, судя по всему, недолго оставалось стоять на суше.

– Мужикам ни слова, – строго предупредил Трошин.

Мужики выглядели несколько перепуганными. Им удалось спасти от наступающей воды свой ГАЗ-66, но починить его так и не смогли, и сейчас бегали вокруг, нервно матерясь и гремя инструментами.

– Андреич! – крикнул издалека один. – Видал, что творится-то? Сейчас дождь еще врежет, да стемнеет скоро. Сгинем тут к чертям…

– Слушай, Петруха, – подошел к нему Андреич. – Ты скажи, у вас радио-то работает? А то вон товарищу проверяющему из Москвы сильно понадобилось.

– Да работает, толку-то от него. Вон, в бытовке, сейчас отведу.

В этот момент под ногами вздрогнуло. Впрочем, вздрогнуло все – и напитанный влагой воздух, и поверхность воды, но ощущение пришло яснее всего из-под ног. Это было так сильно и необычно, что все замерли, переглянувшись.

– Что еще за напасти… – пробормотал Андреич.

– Мож, взрывники работают? – предположил Петруха.

– Скажешь тоже! Откуда они сюда свалились?

– А чего? В том месяце в Троицком церковь взрывали под затопление. Только не вышло у них. Так и торчит колокольня. Мож, они опять вернулись.

– Давай, показывай радиостанцию, – нетерпеливо напомнил Трошин.

Подойдя к бытовке, Трошин выяснил позывные, а затем всех отогнал в сторону и закрыл за собой дверь. Но Андреич с Петрухой, не сговариваясь, снова подступили и прислушались. Петруха машинально высунул из кармана пачку «Стюардессы», но так и не воспользовался, сразу обратившись в слух.

– «Волга», я «Тройка», как слышите… – слабо доносилось из-за двери. – Как слышите… Необходимо передать телефонограмму в Москву… пишите номер… Текст «Вода зацвела». Да, «Вода зацвела». Да, это все… какие шуточки? Какие, к черту… послушайте, женщина, я вам тут не… повторите, не слышу вас… «Волга»… не слышу вас…

Через минуту Трошин появился, и вид у него был сумрачный.

– Слушайте, у них там что-то стряслось, – он присел на перевернутое ведро, жестом попросил у Петрухи сигарету.

– Передал, что хотел-то? – спросил Андреич.

– Да черт его знает… То ли не услышали, то ли не поняли… Там, похоже, что-то не то… Слушайте, а вы машину-то сегодня почините?

– А кто ж ее разберет… – уныло вздохнул Петруха. – Это ж такая техника, что…

– А с кем еще связь по радио есть?

– С четвертым постом есть, они выше по течению километров на семь…

И тут со стороны поваленных ворот вдруг требовательно прозвучал автомобильный сигнал. Трошин приподнялся и увидел УАЗ-«буханку» с санитарными крестами на боках.

– Это еще что? Кто-то скорую вызвал?

– Не, это врачиха из поселка, – оживился Петруха. – Она тут какие-то бруски забирает, доски – а нам чо? Нам не жалко…

Он свистнул в два пальца своим:

– Пацаны! Докторша приехала!

«Пацаны» как-то очень бодро отозвались на сигнал, бросили собственную злосчастную машину и весело выдвинулись навстречу «санитарке». Трошин заключил, что бруски и доски забираются не просто так, а все-таки за некоторое вознаграждение. А чем медики чаще всего вознаграждают – это не есть великий секрет…

– Слышь, проверяющий, – негромко произнес вдруг Андреич. – На воду-то погляди.

– Что там еще?

– Вода-то опять уходит!

Трошин сделал несколько шагов к берегу. В самом деле, вдоль кромки чернела грязная блестящая полоса, а течение на стремнине заметно усилилось – это было видно даже отсюда.

– Слышь, чего говорю-то, – Андреич смотрел на Трошина как-то затравленно. – Тут не шуточки. Тут выходит – плотину в городе размыло, а? Помнишь, как дрогнуло-то?

– Да ты что!.. – Трошин осекся.

Он снова сел на бочку, потер виски пальцами.

– Так, – он снова вскочил. – Одно к одному. Как ни крути – одно к одному, понимаешь?

Андреич ничего не понимал.

Трошин развернулся и решительно направился к санитарной машине, куда мужики уже таскали связки пиломатериала. Андреич старался не отставать.

– Отставить погрузку! – скомандовал Трошин.

Поселковый врач – статная и суровая на вид женщина лет тридцати пяти, одетая в болоньевый плащ и простые рабочие брюки, – вышла из кабины со стороны водителя. Трошин остановился напротив и проговорил, вкладывая в голос максимум официального железа:

– Товарищ врач, ваша машина временно конфискуется для выполнения важного мероприятия государственного значения.

– Что?! – усмехнулась женщина.

Трошин украдкой обернулся, а затем так же тайком показал удостоверение.

Врач тут же как-то обмякла.

– У меня, между прочим, муж тоже старший лейтенант, – сообщила она с крохотной ноткой высокомерия.

– Так что с досками-то делать? – озадаченно спросил Петруха.

– Разгружай, – с досадой махнула рукой женщина. – Завтра заберу. Только машину я вам, товарищ Трошин, не доверю. Делайте что хотите, а я тоже поеду. А куда вам ехать-то надо?

– Куда угодно. Мне нужен телефон, межгород, срочно.

– Ближе всего прямо в город… Ну, чего встали, разгружай!

И оторопевшие мужики бросились освобождать машину.

5

Познакомились уже в дороге. Женщину звали Галиной, и рулила она лихо – на зависть любому мужику. На лесопилку приезжала не впервой – собирала по всей округе материалы для ремонта фельдшерского пункта в подшефном селе. За поллитру спирта мужики с радостью грузили ей остатки, брошенные прежними владельцами.

Услышав про возможный прорыв дамбы в городе, призадумалась. А главное – перестала ворчать по поводу самоуправства Трошина.

Правда, то и дело спорила с Андреичем, какой дорогой лучше ехать. Оба были местными, и у каждого имелось по пять точек зрения на лучший маршрут.

Сейчас машина шла по просеке, дороги тут не было, а была хорошо утоптанная колея, по которой «санитарка» катилась как по рельсам.

– Вдоль балки не пройдем, – сердито твердил Андреич.

– Ничего, вчера проходила и сегодня пройду.

– Сегодня вода поднималась. Там и так было по самое горлышко, а теперь дорогу точно залило. Встрянем в грязюку по самые уши, помянешь мое слово.

– Что за балка? – не выдержал Трошин.

– Да овраг там был простой, а потом по нему отводное русло проложили. Как какой дождик – все на дорогу льется через край. А сейчас и подавно.

Вскоре Трошин и сам увидел. Отводное русло сейчас выглядело как грязная канава, забитая мусором. В такую же канаву превратилась и дорога, идущая слева от него.

– Подумаешь, – хмыкнула Галина и решительно переключила раздатку на два моста.

Правда, с дороги съехать все-таки пришлось – там было совершенное болото. Колесам легче было катиться по скошенному полю. Грязевые потоки вылезали на это поле длинными блестящими языками, и Галине то и дело приходилось брать левее, дальше от расплескавшегося русла.

Темнело. Дождик, которым, казалось, был пропитан воздух, так и не начинался, но небо оставалось тяжелым и набрякшим. Колеса чавкали по размокшей почве, комья грязи летели от машины во все стороны.

Наконец случилось то, о чем так настойчиво пророчил Андреич. УАЗ, что называется, сел, погрузившись в грязь по самые оси. Пятиминутной серии попыток выкарабкаться хватило, чтобы окончательно утопить его в трясине и понять – езда кончилась.

– Далеко до города? – спросил Трошин, стараясь сохранять спокойствие.

– До города еще прилично, – хмуро ответила Галина. – Но тут до большака километра два всего, там машины часто ходят. Может даже, если повезет, тракториста какого-нибудь уговорим на подмогу…

Идти по размокшей почве оказалось тяжелей, чем представлялось сначала. Постоянные перепрыгивания и поиск мест посуше вытягивали силы, которых и так сохранилось немного.

– Это что такое, не пойму… – пробормотал Андреич, нагибаясь к земле.

В руках у него зашелестела новенькая двадцатипятирублевка.

– А вон еще… – удивленно проговорила Галина. – Да их тут полно!

Через минуту все убедились, что земля вокруг обсыпана десятками, четвертными и даже сторублевками. Влажный ветерок гнал их со стороны дороги в поле.

Одурев от денежного дождя, все трое сначала просто бестолково слонялись, подбирая бумажки и издавая удивленные восклицания.

– Гляди-ка… – обронил вдруг Андреич, глядя на дорогу.

Там стояла прежде не замеченная «Нива». Двери ее были распахнуты, бампер упирался в кучу грунта, оставшегося от разработки русла. Трошин вдруг понял, что уже видел ее сегодня.

– С леспромхоза машина, – уверенно определила Галина и вдруг потрясенно ахнула, прикрыв лицо ладонью. Она, видимо, знала, кто и зачем ездит на этой «Ниве».

– Денежки-то казенные, – заикаясь, проговорил Андреич и рефлекторно отстранил от себя руку с пачкой собранных купюр.

– Ну-ка, пошли… – скомандовал Трошин, правда, не слишком решительно.

Андреич сдернул с плеча ружье. И хотя курками не щелкал, выглядел теперь непривычно сурово.

Возле «Нивы» они увидели нечто такое, от чего Галина взвизгнула и отбежала назад, обхватив голову руками.

В дорожной грязи, смешанной с кровью, лежали человеческие ноги, обутые в простые солдатские сапоги. Метров на пять от них тянулись кровавые следы и остатки внутренностей, и там лежала вторая половина тела – в пропитанной кровью гимнастерке. Головы не было.

Пройдя к краю балки, Трошин увидел тело второго солдата – примерно в таком же виде. Он вдруг споткнулся обо что-то и через секунду поднял с дороги весь замазанный грязью автомат АКМ с магазином.

– Интересные дела… – прошептал он сам себе и при этом почувствовал, как дрожат связки.

Под ногами шелестели купюры, они летели из разодранного мешка, валявшегося возле машины.

– Эй, гляди чего нашел! – негромко крикнул Андреич и помахал Трошину вторым найденным автоматом. Он старался держать себя в руках, но было видно, что на самом деле он в шоке. Галина была неподалеку, она отвернулась от дороги и громко всхлипывала.

– Андреич! – позвал Трошин, стараясь, чтобы не дрожал голос. – У тебя сколько патронов с собой?

– Коробка была.

– Коробка, значит… Ты поглядывай вокруг, а я машину проверю, понял?

– Ага, – старый егерь втянул голову в плечи и машинально отступил, бросая вокруг испуганные взгляды. – А чего творится-то?

– Страшный суд творится, – пробормотал Трошин и сам своим словам удивился.

В кабине «Нивы» почему-то было много обычной уличной грязи – и на полу, и на сиденьях, и даже на приборной доске. Трошин сел на заляпанное сиденье, ключи болтались в замке. Двигатель завелся сразу.

– Садимся! Быстро!

Галина пролезла назад, она больше не плакала, правда, грудь ее периодически судорожно вздымалась. Трошин нашел между сиденьями тряпку и бросил на колени Андреичу.

– Автоматы разбери и почисть по-быстрому. Справишься?

– Разберемся…

Разворачивая машину, Трошин вдруг увидел в свете фар женщину. Она сидела между кучами вырванного кустарника, ни лица, ни горла у нее не было – только кровавое месиво. Она шевелилась, совершая однообразные рывки – попытки встать.

«Это, видимо, кассирша, – понеслось в голове. – Где-то должен быть еще водитель… Саня, вроде, его звали…»

Кассиршу никто больше не заметил, а Трошин и не стал обращать внимание. Он включил передачу и не отпускал газ, пока не отогнал машину на приличное расстояние от страшного места.

Остановился, не выключая фары.

– Послушайте меня, – он повернулся, чтобы видеть и Галину, и Андреича. – И успокойтесь. Главное – успокойтесь, без этого нам совсем беда…

– Кто это сделать мог? – всхлипнула Галина. – Люди такое не могли, может, волк, медведь или собаки бродячие.

– Да никакие не собаки. Галина, соберитесь, вы же врач, вы и не такое видели.

– Такого точно не видела…

– Андреич, ты этого тракториста-утопленника видел… Так вот – здесь такая же история. Если действительно был серьезный прорыв дамбы, значит, есть жертвы. А раз так – будут еще такие ходячие утопленники. Надо готовиться…

– Вы что такое говорите? – отозвалась Галина. – Какой тракторист, какие утопленники?!

– Скажу вам, что знаю. Хотя знаю немного. Произошла утечка особого препарата из законсервированной больничной лаборатории. Его действие – поддержание основных рефлексов организма в условиях прогрессирующего некроза всех тканей, включая мозг. Как петух без головы бегает по двору, видели? Примерно то же самое. Я не врач, не химик, в подробности вникать не могу. Да и не это сейчас главное…

– Это для нас опасно? – перебила его Галина.

– Это не опасно. Другое опасно. В затопленном котловане могут быть другие погибшие. Если с водой туда проник препарат, все эти мертвецы поднимутся. Ненадолго, думаю, через пару часов они опять лягут. Но сейчас они там! Первый час у них еще худо-бедно работают мозги, они даже речь понимать могут. А потом для них будет важно только одно – тепло и любая органика в пищу…

– Страсть какая! – воскликнул Андреич. – Да не бывает такого!

– Ты, Андреич, много чего не знаешь, что бывает. Поэтому слушай и запоминай. И будь готов к любым поворотам. Надеюсь, в городе все пока спокойно. Но если не так, имейте в виду: убить этих покойников нельзя. Потому что они и так покойники. Зато можно, скажем так, сломать.

– Это как – сломать?

– Просто сломать. Как куклу. Без ног они не могут бежать. Без рук – хватать. Без головы – видеть нас. Самое верное – перебить позвоночник. Так они вообще ничего не смогут, только глаза таращить. Теперь понятно?

– Понятно – стрелять по бошкам.

– Надеюсь, не понадобится, но в целом верно. По голове, по шее, с близкой дистанции. Мы сами ничего поделать не сможем, нам главное – к телефону пробиться. Все, поехали.

6

Осклизлая дорога поползла навстречу. «Нива» хорошо справлялась с лужами и ухабами, а вскоре дорога разошлась с балкой, и стало гораздо суше.

– Я все ж таки не пойму, кто солдатиков-то поубивал? – проговорил Андреич. Он уже почистил оба автомата, пересчитал патроны и теперь с усердием оттирал последние грязинки. – На вид, словно медведь их подрал.

– Да не медведь. Они это, Андреич!

– Вроде же не было никого.

– Были, я следы видел. Точно не медвежьи и не собачьи. Человеческие.

– Да откуда они там взялись, эти покойники?

– А я знаю? Может, еще пара утопленников всплыла, а может, смыло кого-то, а они остановились помочь… Не знаю я!

– Большак… – заметил Андреич, указав в темноту. – Что-то никаких огней не вижу. Ни единой машины…

– Наверно, мост смыло. Тогда и понтон возле элеватора не выдержал, – раздался голос Галины. – Все отрезало. Теперь дорога только в город.

Трошин вырулил на большак и поддал газу. Впереди, правее дороги, блеснули желтые огоньки.

– Свинокомплекс, – проговорил Андреич.

– А телефон там есть? – спросил Трошин. – А то, может, нам и в город пилить не потребуется?

– Это сомнительно. Там и поросей-то не осталось, может, с десяток-другой держат местные. А чего город – он вот уже, за бугром.

В самом деле, впереди сквозь мглу и туман пробивались какие-то огни. Почему-то их было мало, и выглядели они странно. Не так, как обычно смотрится окруженный ночью городок средних размеров.

Трошин вдруг ударил по тормозам.

– Это еще что? – изумленно проговорил он.

Дорога была перегорожена автомобилями. Их было много, и все разные – от потрепанных личных «москвичей» до самосвалов. Они стояли кое-как, порой поперек дороги. У некоторых горели фары и габаритные огни, где-то слышалось даже ворчание незаглушенного двигателя.

– Вон, смотрите! – приглушенно воскликнула Галина.

В свете фар появилась скрюченная фигура. Неизвестный двигался неустойчивыми рывками, как больной или пьяный. Вот он подошел к автобусу, уперся в него обеими руками, затем упал на колени. Тело вдруг искривилось в странных судорогах, которые перешли в частую крупную дрожь…

– Греется… – едва слышно пробормотал Трошин. – Теплый мотор нашел.

– Может, ему помочь надо? – сказала встревоженная Галина.

– Ну уж нет… Этому не поможешь.

– Не останавливайся, – прошептал Андреич. – Съезжай с дороги, иди по стежке помаленьку… жуть какая.

Трошин выкрутил руль, и «Нива» скатилась на стежку – крепкую колею, идущую вдоль дороги и скошенного поля.

Они медленно катились, а в свете фар стояли пустые машины с распахнутыми дверями. Их становилось все больше, они уже кое-где перегораживали стежку, их приходилось объезжать.

– Ну все, приехали… – процедил Трошин, плавно останавливаясь. – Все перекрыто, дороги нет.

В самом деле, пустых машин уже было столько, что даже юркая «Нива» протиснуться между ними была не в состоянии. И объезда не было – слева начинался заросший кривыми березками крутой откос.

– Может, как-нибудь, помаленьку… – без особой надежды вздохнул Андреич.

– Я пойду посмотрю, что там, – хмуро ответил Трошин. Он взял автомат, перещелкнул затвор. – Сидите тихо, дверь заблокируйте. И фары пусть горят. По сторонам поглядывайте.

Вытащив из рюкзака фонарь, он шагнул из машины и скоро канул в ночи. Свет фонаря быстро потерялся среди нагроможденной автотехники.

Андреич сидел ни жив ни мертв от страха. Одной рукой он гладил приклад двустволки, другой – перебирал патроны, которые загодя переложил из рюкзака в карман.

– Куда люди могли деться? – как-то безучастно проговорила Галина.

– Убегли, – пожал плечами Андреич. – Или пешком пошли, раз машинам дороги нет.

– Пешком… Куда можно пойти ночью пешком? Тут, похоже, полгорода на этой дороге застряло.

– Не знаю… – вздохнул Андреич.

В следующую секунду машину потряс удар.

Галина истерично взвизгнула, Андреич едва не выпустил оба заряда прямо в потолок. Последовал второй удар, «Нива» сильно качнулась.

– Что это?! – закричала Галина.

– Не знаю!..

Андреич завертел головой, пытаясь разобрать, откуда исходит угроза, но за стеклами не было ничего, кроме темноты.

Между тем последовало еще четыре удара, все сильней с каждым разом. Андреич наконец увидел за боковым стеклом какое-то качающееся светлое пятно. В следующую секунду оно ударило в стекло, и стало ясно: это чья-то оскаленная физиономия.

Больше всего пугало, что незнакомец бился о машину всем телом, в том числе и лбом о стекло.

Андреич попытался развернуть ружье в сторону нападавшего, но замешкался – ремень зацепился за что-то под сиденьем.

Еще два удара – и стекло осыпалось. Вместе с вечерним холодком в кабину проникла отвратительная вонь: смесь чего-то тухлого с запахом перегнившего ила.

Галина кричала, забившись в противоположный угол кабины. Андреич, потеряв остатки самообладания, судорожно и бестолково дергал ружье, пытаясь освободить ремень.

В следующую секунду на улице раздались три громких хлопка. Неизвестный отлетел в сторону, на одежду Андреича упало несколько капель крови.

В разбитом окне показалось лицо Трошина.

– Ну, что – проспали!? – рявкнул он. – Говорил же – смотрите! Скажите спасибо, что я недалеко ушел.

Он отошел от машины и еще трижды выстрелил. После этого сел за руль, с силой захлопнув дверь. Автомат, источающий легкий пороховой душок, положил рядом.

– Там дальше какая-то дорожка, небольшая совсем, вниз уходит, – сказал он. – Бока поцарапаем, конечно, но ничего, пролезть можно. Куда ведет – знает кто-нибудь?

– Там Нижний город, в той стороне… – обронил Андреич.

– Что еще за Нижний город?

– Склады, набережная, речпорт еще.

– Ну, а проехать-то можно?

– Смотря, как вода поднялась. Там вообще сильно залило. Думаю, можно попробовать. Мимо старой фермы, а потом как раз к котловану выйдем и по кромке – в город.

– Тебя не поймешь, Андреич, – вздохнул Трошин, после чего решительно взялся за руль.

– Постой! – Андреич схватил Трошина за плечо. – Ты ж говорил, они все помрут через пару часов. Так может, схоронимся пока? Обождем, а потом и поедем…

– Что, Андреич, боишься?

– Да я свое отбоялся… Просто тут такое дело… Не знаешь, как и поступать, если что случится. Они ж – не звери дикие, не враги. Даже стрелять по ним как-то неловко.

– Не бойся, Андреич. До города мертвецы навряд ли добрались. Потому и время нам дорого. Я, конечно, один могу поехать – вон машин сколько…

– Нет! – воскликнула Галина. – Чувствую, нам лучше вместе.

– Ну, вот и решили…

7

Следующие минуты всем казалось, что машина продирается через дикие джунгли. Дорожка и впрямь оказалась небольшая – рассчитанная разве что на велосипед. Ветви кустов скрежетали о кабину, подвеска грохотала на неожиданных ямах. Лучи фар метались во все стороны, выхватывая глухие враждебные заросли.

Но это было все равно лучше, чем идти пешком. Высоко в небе показалась белая луна, окруженная серебристыми облаками. Наконец «Нива» выкатилась на разбитую мокрую бетонку, искрящуюся в свете фар.

– Повезло, – заметил Андреич. – Вода здесь была, да только ушла.

– Вроде свет какой-то слева, видите? – отозвался Трошин. – Что там может быть?

– Так то диспетчерская, – ответил Андреич. – Слышь, а кстати, там дежурный круглые сутки. И телефон есть. Может, глянем? Тогда и в город незачем будет пилить…

Трошин протяжно вздохнул.

– Опасно здесь – котлован же рядом. Лучше уж до города поскорей.

– До города еще неизвестно когда и как доберемся, а тут – считай приехали! – настоял Андреич, которому сильно не хотелось в окутанный тревожным сумраком Маклинск.

– Ладно, посмотрим, чего уж…

Машина остановилась перед длинным одноэтажным зданием, окруженным легким заборчиком с палисадником. Над крыльцом горела единственная на всю округу лампочка. Еще немного странно мерцающего света выбивалось из двух окон.

– Открыто… – удивленно обронил Андреич, потянув дверь.

– Галина, оставайся в машине, – сказал Трошин и сунул ей в руки автомат. – Сиди за рулем и смотри в оба. Если что заметишь – сигналь. Андреич, за мной.

В коридоре было темно, и Трошин включил фонарик.

– Воняет, чуешь? – прошептал Андреич.

– Чую…

Здесь стоял уже знакомый запах ила и тухлятины.

– А это еще что?! – в свете фонаря стали видны какие-то блестящие полосы и бесформенные клочья на полу.

– Это ж… кровь! – ахнул Андреич. – Слышь, пошли отсюда, а?

– Стой, – Трошин схватил его за рукав. – Кровь тебя не укусит, так что не дергайся, раз пришли. Где телефон искать?

– По кабинетам надо смотреть…

В коридор выходило несколько дверей, и лишь две оказались открыты. За одной была кладовка с ведрами и метлами. За второй же оказался рабочий кабинет.

– Да что тут творится? – вырвалось у Трошина.

В кабинете был натуральный разгром – единственный стол валялся на боку, пол же застилали разлетевшиеся бумаги. Валялся на боку и включенный телевизор, экран мерцал бессмысленными серо-голубыми полосами.

– Телефон! – заметил Андреич, указав стволом ружья на аппарат, валяющийся среди бумаг.

Трошин сделал шаг вперед и чуть не поскользнулся – под бумагами тоже была кровь.

– Гудка нет, – сказал он, постучав по рычагу. – Хотя сам вроде цел. Вот же черт, провод оборван.

– Так сделать можно, – осторожно предложил Андреич.

– Можно… – Трошин вытащил из кармана перочинный нож. – Ты постой в коридоре, послушай, как там. А я быстренько провода скручу.

Андреич вышел из кабинета, сделал несколько шагов по коридору и обнаружил, что тот заворачивает за угол. В небольшом закоулке было окно, сквозь которое лился призрачный лунный свет.

Андреич приблизился к окну. И в следующую же секунду у него дыхание перехватило от ужаса.

По широкой мокрой дороге брели мертвецы, их были десятки! Скрюченные, неповоротливые, облепленные грязью, они выходили из тумана и двигались вверх, в сторону города, светящегося редкими огнями.

Цепенея от страха, Андреич бросился обратно к Трошину и едва не столкнулся с ним в двери кабинета.

– Тихо! – Трошин приложил палец к губам. – Слышишь?

– Там… там… – запинаясь выдавил Андреич, и затем его прервал треск короткой автоматной очереди с улицы.

– Черт! – Трошин бросился к дверям.

Они выскочили на дорогу и увидели свою «Ниву», окруженную ожившими покойниками. Галина взобралась на крышу машины и оттуда отмахивалась прикладом автомата от тянущихся к ней рук.

– Держись! – крикнул Трошин и выхватил пистолет. – Андреич, бей в головы.

Он решительно пошел к машине, потом чуть притормозил и выстрелил с двух рук, тут же свалив мертвеца. Через секунду – еще двоих. Стрелял Трошин метко и уверенно. Но оставалось еще не меньше десятка.

Андреич вскинул ружье и прицелился. В полутьме это было совсем не просто, но у него тоже получилось сразу же попасть в лицо обмазанного илом утопленника в строительном подшлемнике.

Следующий патрон достался толстой растрепанной женщине в разорванном халате – заряд дроби вырвал ей кусок горла, и она мешком упала на четвереньки.

У Андреича голова шла кругом – он никогда не стрелял в людей, а сейчас видел перед собой что-то среднее между человеком и чудовищем из кошмара. Это было настолько страшно и нереально, что хотелось проснуться и увидеть вокруг нормальный мир…

Толпа мертвецов забеспокоилась, зашевелилась, переключая внимание на двоих мужчин. Послышалось глухое ворчание, бульканье, хрип. Трошин уже отстрелял магазин пистолета и теперь взялся за автомат. Короткие очереди размеренно сотрясали воздух, мертвецы валились на землю, продолжая дергать конечностями и издавать хрип и шипение.

Андреич переломил ружье, выбрасывая гильзы, и полез за новой парой патронов. В суматохе он выронил их, опустился на четвереньки, шаря по жидкой грязи, а когда выпрямился – увидел прямо перед собой распухшую физиономию мертвеца с оскаленными зубами.

Перезаряжать не было времени.

– А-а-а! – закричал старый егерь и со всех сил обрушил приклад на голову врага.

Мертвец покачнулся, утробно зарычал, но устоял. Тогда Андреич просто толкнул его прикладом в лицо, сбив с ног. Появились драгоценные секунды, чтобы загнать патроны в ствол и взвести курки. Выстрел – и лицо лежащего покойника превратилось в розовую слякоть…

– Туда гляди! – воскликнул вдруг Трошин, указывая на дорогу.

Привлеченные грохотов выстрелов, из-за угла здания выходили новые мертвецы, их было больше.

– Слышь, майор, не осилим! – простонал Андреич.

– Знаю. Быстро в машину. – Он помог Галине спрыгнуть с крыши, пока Андреич отгонял наступающих мертвецов грохотом выстрелов, ударами приклада, да и просто пинками.

К счастью, машина завелась почти мгновенно. Дорога впереди вся была заполнена угрюмыми качающимися фигурами.

– Дави их! – крикнул Андреич. – Иначе не пройдем.

Взревел двигатель, Машина рванула вперед, и в первую же секунду сбила бампером пятерых близко подобравшихся покойников. Однако тут же потеряла скорость и едва не перевернулась – месиво из человеческих тел под колесами оказалось серьезной преградой даже для проходимой «Нивы».

– Аккуратней же надо… – обреченно вздохнул Андреич.

– Спасибо за совет! – сердито ответил Трошин. – У меня окно разбито, если ты не заметил.

«Нива» между тем с глухим стуком сбила еще двух мертвецов.

– Я присмотрю за окном, – неожиданно отозвалась Галина. – Езжай медленно, держи руль, а если кто подойдет – это моя забота.

И она выставила в открытое окно ствол автомата.

– А чего ж раньше не стреляла, когда на тебя нападали? – ворчливо заметил Андреич.

– Растерялась, – хмуро ответила Галина. – Стреляла, но не попала никуда с перепугу. Вот и решила, что проще отмахаться.

– Сейчас не промажь, ладно? – проговорил Трошин, выкручивая руль и объезжая очередное скопление шатающихся фигур.

– Куда мы теперь? – спросил Андреич.

– Думаю. Телефон не работает, связи нет. Хоть дымовые сигналы подавай.

– Может, в милицию? – предложил Андреич. – Там и телефоны, и радио…

– Попробуем. Дорогу только покажите.

8

– Не пойму я, майор, – проговорил Андреич, когда машина обогнала поток мертвецов и разогналась на пустой дороге между котлованом и городом. – Телефон-то тебе зачем? Ты у геологов же был, радио у них просил, передавал уже все. Или нет?

– Я передавал только, что лаборатория всплыла, – хмуро ответил Трошин. – А что плотину прорвет, извини, не угадал. И что утопленники пойдут на город – это тоже только мы и знаем.

– Объясните мне как врачу, – заговорила Галина, – что с ними происходит? Почему они встают и идут? Расскажите все, что знаете. Может, мы лучше поймем, что нам делать.

– Делать только одно – войска вызывать. А знаю я не так уж и много, и вряд ли это поможет.

– Все равно, расскажите.

Трошин помолчал, приводя мысли в порядок.

– Это особая биологическая культура, которую выводили для повышения живучести солдат на поле боя. Весь ее смысл в том, чтобы быстро распространиться с кровью по организму и давать ему кислород без участия легких и органов кровообращения.

– То есть это бактерии?

– Бактерии или вирусы – что-то вроде того, не знаю, я не ученый. Они очень быстро распространяются, просто молниеносно. Но поселяясь в организме, они начинают усиленно его жрать. Поэтому век ожившего мертвеца недолог. И он тоже очень хочет жрать, простейшие рефлексы сохраняются.

– Я правильно понимаю, что мы для них можем выглядеть как еда?

– Похоже, так. В этом и ужас. К утру весь этот город может превратиться в кладбище. Поэтому срочно нужна связь.

– Ну, может, им уже сообщили, в Москву, а? – осторожно предположил Андреич. – Мы ж тут не одни такие глазастые.

– А что они могли сообщить? То, что здесь утопленники по улицам гуляют? И кто поверит? А вот мне – поверят. Я знаю, кому сообщать, чтобы поверили.

– Ну, тебе видней, конечно…

– Думаю, о прорыве плотины в центре уже знают. Но толку с этого – ноль. Утром пришлют стройбат да гражданскую оборону. А тут спецвойска нужны, причем немедленно.

Машина уже мчалась по темным и пустым, словно вымершим улицам Маклинска.

– Попрятались, что ли? – пробормотал Трошин.

– Да здесь всегда было ночью тихо… – вздохнула Галина.

– Откуда огни? Свет же оборвало?

– Тут еще гидростроевская ветка, отдельная, – предположил Андреич. – Может, она уцелела. А кстати, видишь, вон там вроде как зарево какое-то. Нам туда. Там и исполком на площади, и милиция рядом.

– Зарево… – хмыкнул Трошин. – А ведь и вправду похоже, что пожар.

Машина вылетела на площадь, и Трошин тут же ударил по тормозам, в голос выругавшись.

Все пространство перед ними было заполнено бродящими туда-сюда утопленниками. Больше всего их было слева – где догорал старый одноэтажный универмаг.

– Фары погаси! – испуганно прошептал Андреич.

– Откуда их здесь столько? – Трошин в сердцах стукнул ладонью по баранке. – Они же не могли нас обогнать.

– Не знаю… Что делать-то будем? Вон райотдел, отсюда видно.

– Объехать можно как-то?

– Смотрите… – ахнула вдруг Галина. – Они же… мне не кажется?

– Не кажется. Они едят друг друга.

– Они не утопленники… – проговорила Галина. – На них ни грязи, ни воды. Только кровь блестит. Они точно мертвые? Или больные?

Трошин только протяжно вздохнул.

– Поедем напрямую, – решил он. – Галина, держи окно. И ты присматривай, Андреич. Время дорого, некогда объезды искать.

С выключенным светом «Нива» медленно выдвинулась на главную городскую площадь. Собственно, площадью это место называлось условно – всего лишь широкое пересечение трех улиц и большая клумба посередине.

Всего минуту удавалось не привлекать внимания. Потом на пути возникла скрюченная фигура в заляпанной кровью рубашке. Мертвец застыл, глядя, как приближается машина. Потом вдруг вытянул руки вперед и шагнул навстречу.

– Не сворачивай, майор, иди как шел, – процедил Андреич.

Мертвец стукнулся о капот и завалился на спину. Машина подпрыгнула, переезжая тело.

– Они нас заметили, – проговорила Галина.

Действительно, в сторону медленно ползущей машины оборачивались бледные распухшие лица, одно за другим.

– Они близко! Я стреляю!

– Так стреляй!

Грохнул автомат, по салону зазвенели гильзы.

– Вроде, попала…

– Молодец, только патроны экономь.

Еще два покойника выбрели навстречу машине и тут же оказались под ее колесами.

– Хорошо идем, – нервно усмехнулся Трошин. – Дальше почище вроде.

В самом деле, ближе к райотделу улица почти опустела, и Трошин прибавил скорости. Торопясь, он решил срезать путь через газон. Однако вместо того, чтобы мягко подпрыгнуть на бордюре, «Нива» вдруг глухо ударилась во что-то, развернулась и начала валиться на бок.

В долю секунды Трошин понял свою ошибку. То темное пятно, которое он принял за газон и кусты, на самом деле было совсем другим – скоплением шевелящихся мертвецов, раздирающих чье-то тело.

«Нива» удержалась на колесах, но плотно засела между деревом и кучей шевелящихся тел. К заднему стеклу тут же прильнуло пугающее белое лицо с бессмысленно выпученными глазами.

– Быстро из машины! – закричал Трошин, распахивая дверь и сбивая ею лезущего к машине мертвеца. – За мной!

Он первый начал стрелять, обездвиживая самых активных. Грохнула егерская двустволка, взвизгнула Галина, которую едва не схватили за ногу.

– Бежим! – скомандовал Трошин, когда все трое оказались на чистом участке асфальта.

А уже через несколько секунд он молотил рукояткой пистолета в железные ворота РОВД.

– Откройте!

Отдел был явно обитаем сегодня – в окнах двухэтажного здания мерцал желтый свет. Похоже, там жгли свечи.

– Они идут к нам! – крикнула Галина, растерянно водя из стороны в сторону стволом автомата. Мертвецы отреагировали на грохот и стрельбу и теперь неторопливо разворачивались в сторону троих оставшихся почти беззащитными людей.

– Стреляйте! – приказал Трошин.

И первым вскинул автомат, уложив двоих близко подобравшихся утопленников.

– Откройте! – снова закричал он, колотя в ворота.

Галина и Андреич стреляли не переставая. Последний едва успевал менять патроны, которых становилось все меньше.

Неожиданно Трошину ответили из-за ворот:

– Проваливайте ко всем чертям! – прозвучал злой надрывный голос. – Идите домой, не привлекайте к нам этих психов.

– Приказываю открыть дверь! – ничуть не смутился Трошин. – Я – майор Комитета государственной безопасности!

После секундной паузы загрохотал засов. Приоткрылась узкая металлическая калитка, из-за которой ударил луч света. Трошин уже держал в руке удостоверение.

– Товарищ майор… наконец-то… – пролепетал пожилой сутулый старшина, увидев перед собой воинственного Трошина с автоматом на ремне. – Быстрее к нам… Заждались уже.

Железная дверца грохнула, отсекая небольшой дворик от заполненной мертвецами улицы.

– Это все? – удивился старшина, взглянув на троицу потрепанных путешественников. – А где остальные?

– Какие остальные? – не понял Трошин.

– Ну, остальные! Где войска, солдаты, десант, танки? Нам обещали, что помощь будет!

– Никаких танков пока нет. И до утра не будет.

– Да как же так!

– Слушай, старшина, ты не причитай, а веди меня к старшему. Есть тут кто из начальства?

– Начальник отдела тут, майор Воронцов. А вы как здесь оказались, если танков нет?

– Как, как… молча!

9

В просторном холле горело с десяток свечей и пара керосиновых ламп. Вдоль стен на скамьях и стульях молча сидели какие-то люди – мужчины, женщины, некоторые в милицейской форме, другие чуть ли не в исподнем. Где-то наверху рыдал маленький ребенок.

На первый взгляд казалось, что милиционеры прямо из кроватей притащили сюда, под защиту железных ворот, своих родственников и близких.

Трошину показали начальника РОВД. Это был мордатый дядька простоватого рабочего вида. На нем были милицейские штаны, домашние тапочки и драный свитер. Взгляд был блуждающий, словно майор слегка не в себе. Обеими руками он сжимал простое охотничье ружье, поверх свитера был надет патронташ и уставной ремень с кобурой.

– Чекисты подъехали, товарищ майор! – сообщил ему старшина. Милицейский начальник даже не пошевелился, лишь беспокойно заморгал.

Трошин представился, сел рядом.

– Объясните, что тут произошло с момента прорыва плотины? Почему полные улицы утопленников?

Воронцов судорожно сглотнул, сильней прижал к себе ружье.

– Да кто ж его знает, что произошло… – с трудом выдавил он. – Я думал, вы расскажете.

– Лично вы что видели?

– Я-то? Да сначала – ничего. Объявили насчет аварии на котловане. Я с областным УВД связался. Тем временем снизу два грузовика подъехали – с мертвыми, с ранеными. Мне приказали тела складировать за городом, на какой-нибудь ферме… для последующей санобработки и опознания… Пока туда-сюда… А они – шевелятся! Я сам видел – мертвецы шевелятся и расползаются! Люди закричали, паника началась. Я ребят послал проверить, что да как… Не вернулись. Потом гляжу – один из них у столба стоит, шатается, весь в крови, изо рта – пена черная…

– Вирус распространяется… – тихо сказала Галина.

– Вирус? – милицейский майор словно ожил. – Что за вирус? Заражение?

– Спокойно, товарищ Воронцов, – ответил Трошин. – Вас за воротами не достанет. Да, произошло заражение. Эпидемия, можно сказать. Передается при прямом контакте, через кровь. А теперь скажите – какие средства связи еще работают?

– Никакие не работают, – покачал головой милиционер. – Приказом из обкома все телефоны и телеграф отключены. Сразу после прорыва плотины. Для соблюдения режима секретности. Нам сказали – никаких действий не предпринимать, ждать помощи. Так что сидим, ждем…

– Долго придется ждать, майор. Ни в Москве, ни в области даже не знают, что на самом деле у вас произошло. Вы же не сообщили про заражение?

– Нет, успели только насчет плотины. И тут же был приказ отключить всю связь, запретить фотографирование вплоть до задержаний… Чтоб ни звука наружу не проскочило.

– Значит, придется ее включить, связь вашу. Вставай, майор, идем на пульт дежурного.

Воронцов затряс головой.

– Я не могу. Мне только прямой начальник может это приказать.

– Твой начальник в тихом безопасном городе, майор! Он даже не знает, что мертвецы восстали и нападают на людей! А ведь это твои люди – родные, знакомые, соседи. Вы же их даже предупредить не смогли, так?

– Не смогли. Районное радио тоже отключено.

– Так включай!

– Вы не понимаете. Все линии отключены централизованно, через районный узел связи. Это недалеко, под телевышкой. Я сам людей отправлял проверить отключение. Сейчас туда не пройти!

– Пройти – слишком большая роскошь в нашем положении. Нужно прорываться.

– Это как? – Воронцов изменился в лице.

– А вот так! – Трошин продемонстрировал ему автомат.

– Вы с ума сошли? Хотите, чтобы мы стреляли в больных людей? Да меня за это под суд отдадут. Нет уж, товарищ майор. Если они здание штурмовать начнут – тогда имею права. А вот так – просто выйти на улицу и открыть огонь…

– Ты, майор, совсем дурак, что ли? – рявкнул Трошин. – Эти больные люди убивают здоровых! Кроме того, их уже не вылечить, они уже покойники, только ходячие. Никто тебя судить не будет!

– Нет-нет-нет… Это вы сейчас так говорите. А утром прибудет комиссия… И сам стрелять не буду, и людей своих не пущу.

– Ну ты и лапоть! – только и смог сказать Трошин.

– Если такое дело, – продолжал Воронцов, – то вы сами и прорывайтесь. Я вам мешать не стану.

– Патронов хоть дашь? И машину.

– Патронов немного дам, только пистолетных, под расписку. А машин нет. И мотоциклов нет. Все, кто успел, по домам разъехались, своих выручать.

– Эй, там же «буханка» во дворе, – подал голос Андреич. – Я ж видел.

– Не ездит она. Как раз сегодня днем радиатор дырявый сняли.

– Все у тебя не слава богу… – вздохнул Трошин. – Ладно. Будем прорываться сами. Но сломанную «буханку» я все же возьму. Если надо, даже под расписку. И ботинки дайте какие-нибудь, а то в моих сапогах не очень-то побегаешь.

10

– Вместе пойдем, чего уж там… – вздохнул Андреич. – Я и дорогу короткую покажу…

– И я с вами, – присоединилась Галина. – Лишний боец не помешает, а я уже опытная.

– Лучше бы вам здесь остаться… – покачал головой Трошин. Но сильно отговаривать не стал. Ни один человек из РОВД в добровольцы не попросился.

План был прост. Неисправный уазик силами пяти милиционеров вручную подкатили к воротам. Затем Трошин полил сиденья бензином.

В тот момент, когда старшина открыл ворота, Трошин бросил в кабину спичку, а помощники подтолкнули машину.

Разгораясь и набирая скорость под горку, УАЗ выкатился из ворот. Метрах в тридцати от здания остановился, застряв в кустах. Но этого было достаточно.

Огонь занялся бодро, и мертвецы потянулись к теплу, оставив ворота РОВД без внимания.

– Пошли! – шепнул Трошин и первый побежал вдоль забора, стараясь не топать громко.

Им повезло – свернув за угол, они попали в совершенно пустой проулок, ограниченный глухими заборами. Проскочили его на одном дыхании, остановились на перекрестке.

Трошин выглянул из-за угла, скрываясь за кустами боярышника. Он мало что видел, лишь тусклые блики на мокром асфальте.

– Телевышка, – прошептал Андреич, показывая вперед.

Решетчатая конструкция была едва заметна на фоне ночного неба, огни не горели.

– Вроде близко, – заметил Трошин.

– Напрямую тут все кажется близко, – отозвалась Галина.

– Это да… – вздохнул Андреич. – Готовьтесь теперь по закоулочкам петлять.

– Пошли, – скомандовал Трошин. – Только старайтесь больше так не топать, а то на весь город слышно. Андреич, веди…

Проскочили улицу с частными домами, после этого Андреич указал на узкий ход между огородами. Далее двигались почти в полной темноте. Проулки и проходы, повороты, хлюпающая грязь под ногами, навозные кучи, редкий лай собак, гнилые заборы – все смешалось в непрерывный круговорот, из которого, казалось, нет выхода.

– Стой! – сказал наконец Андреич, подняв руку. – Считай, пришли.

Все увидели широкую улицу, ровно идущую между новыми кирпичными двухэтажками. Впереди, метрах в двухстах, горело пятно света. Трошин полез в рюкзак за биноклем.

– Это и есть узел связи? – спросил он, рассмотрев скучное одноэтажно здание из белого кирпича.

– Там и телецентр, и районное радио, и телефонная станция.

– Откуда у них электричество, интересно… – хмыкнул Трошин. – Хотя, если там телецентр и все остальное… Резервное питание должно быть.

– Что видите? – спросила Галина.

– Забор вижу. Из сетки-рабицы, но добротный. Фонари горят. Столбы, колючая проволока поверху. Окна с решетками. Ворота закрыты. Хорошее место, надежное. Как-то надо туда перебираться.

– Тут бы нам поаккуратнее… – вздохнул Андреич.

– В смысле?

– Мы, считай, назад пришли. За домами – овраг, а там недалеко дорога, на которой мы были.

– Это где машины брошенные?

– Точно. Машины есть, а людей нет. А почему их нет и где они?

– Понял, к чему ты клонишь… Короче, план такой. Снимаем верхнюю одежду. Карабкаемся на забор и накидываем все наши куртки на «колючку». Так и переберемся.

– Дельно, – кивнул Андреич.

– А теперь – быстро и, главное, тихо – бегом марш!

Дорога была ровная, и бежать по ней было бы сплошное удовольствие, если б не ноги, которые уже подламывались от усталости.

– Тише… – яростно прошептал Трошин, стараясь не сбить дыхание. – Не топочите!

– Мы и не топочем! – отозвалась Галина.

– А кто?

Трошина вдруг словно током пробило. Он остановился, тяжело дыша, оглянулся…

Вся улица за их спинами была заполнена быстро движущимися тенями. Шорох одежды, стук каблуков отражался от темных домов и заполнял мир. Теперь, когда ветер не свистел в ушах, было слышно и утробное ворчание, стелящееся в тяжелом влажном воздухе. И запах… Тяжелый, удушливый, словно в морге…

– Ох, мать честная… – обронил Андреич, который тоже притормозил вслед за майором. – Откуда их столько!?

– Рвем отсюда, живо! – воскликнул Трошин, уже не заботясь о соблюдении тишины. – Поднажмем, осталось недолго!

Словно тяжкий груз повис сзади, не давая двигаться легко, стремительно. Воздух рвал легкие, в глазах все расплывалось, а пятно света впереди было еще недосягаемо.

Но самое ужасное – шорох чужих шагов был все ближе, он настигал, как неумолимая волна во время шторма.

Последний бросок на пределе сил, и пальцы Трошина ощутили холодную металлическую сетку. Тут же, не тратя ни секунды, он принялся карабкаться вверх. Пальцам было больно, носки ботинок соскальзывали с проволочных узлов, но упорство брало свое. Через несколько секунд Трошин уже накинул штормовку на колючую проволоку, хоть и разодрал ладонь в кровь.

Тут же под ногами раскатисто жахнула двустволка – Андреич принялся палить по толпе мертвецов, до которой оставалось уже шагов двадцать.

– Патроны не трать, все равно не попадешь! – закричал Трошин. – Лезьте сюда.

Он спрыгнул с забора, отбив ноги. Нужно было помочь Галине вскарабкаться по сетке, да и Андреичу наверняка не помешала бы помощь.

– Снимай плащ, наверху руки обмотаешь! – Трошин уперся руками в бедра Галины, подталкивая ее наверх. – Андреич, чего встал! Живо на забор!

– Ты – первый! Я пока их придержу.

Снова грохнули выстрелы. Трошин уже видел в полутьме бледные распухшие лица, бессмысленные глаза и оскаленные зубы. Запах мертвечины накатывал волной и вызывал спазмы в горле.

Он наконец взобрался на забор, подгоняя старого егеря.

– Я ружье обронил! – с досадой прокричал Андреич.

– Плюнь. Сам спасайся!

Перевалившись через колючую проволоку, Трошин не удержался и кувырком полетел вниз, отбив локти и колени.

– Живой?! – воскликнула Галина, которой удалось благополучно спуститься на той стороне.

– Порядок! Андреич, прыгай!

В этот момент бегущая толпа мертвецов со всего хода ударилась о забор. Металлическая сетка отозвалась звоном и дребезжанием и пошла волной по всей длине забора. Где-то заискрила проводка.

Покойники шипели и рычали, дергая за проволоку, некоторые пытались ползти вверх, но тут же падали.

– Они забор сейчас сломают… – обреченно выдохнул Андреич. – Слышь, майор, дай-ка автомат, а сам – быстрей к крыльцу. Там дежурный, стучись!

– Держи, – Трошин решил, что в этой ситуации ему хватит и пистолета.

– Беги, майор. Ты один все телефоны и секретные слова знаешь, беги!

Трошин бросился ко входу в радиоузел, слыша, как за спиной бахают выстрелы. Галина тоже осталась охранять последний рубеж, и не было времени ее отговаривать.

– Откройте! – Трошин принялся отчаянно молотить в дверь. – Приказываю открыть дверь, я – офицер госбезопасности!

За спиной что-то противно заскрежетало. Трошин обернулся и увидел: под напором толпы одна секция забора перекосилась, открыв в сетке приличных размеров дыру.

– Утекай, дочка! – закричал Андреич, молотя прикладом по лезущим в дыру мертвецам. – Уходи, быстрее.

Галина застыла на мгновение. Потом бросила автомат с опустевшим магазином и кинулась к Трошину.

Андреича уже окружили утопленники, влезшие через дырявый забор. Он вывернулся, отскочил и схватил с пожарного стенда топор.

– Получай, чертово отродье! Накась! Вот тебе.

Что-то брызнуло на лицо и руки, держать скользкий топор стало трудно, но старый егерь не сдавался.

– А кому еще! На тебе! Получите!

Он махал своим нехитрым оружием, отплевываясь от крови и пота, не чувствуя ни боли, ни вони, ни усталости, словно не было этого страшного дня, трудностей, утомительных пробежек.

– Гори, свечка, гори… – шептал он. – Вспыхни ярче, пока не погаснешь…

Но вдруг острая боль сковала грудь, тут же все тело обмякло, и Андреич упал на колени. Холодные скользкие пальцы ухватили за горло, спину согнула невыносимая могильная тяжесть, смрадный запах ударил в ноздри. Свет померк в глазах, и не осталось почти ничего…

– Гори, свечка, гори… – прохрипел Андреич.

Он успел увидеть, как надежная дверь в здании радиоцентра приоткрылась, впустив Галину и Трошина, и вновь захлопнулась…

11

Загородный аэродром «Сельхозхимии» всегда был местом пустынным и тихим. Небольшая конторка, пара курганов со слежавшимися удобрениями – вот и все хозяйство. Последний раз самолет здесь садился лет шесть назад.

Сегодня все было иначе. Сновали туда-сюда военные, гудели машины и бронетранспортеры. В стороне, на скошенном лугу трещали вертолеты, а пыль взлетной полосы то и дело взбивали уходящие на химобработку «кукурузники».

Трошин сидел на ящике и прихлебывал чай из мятой алюминиевой кружки. В голове было пусто и гулко, как в старой железной бочке.

Только что Галину увез домой ее муж – высокий нескладный старлей с прокуренными усами. Они несколько минут стояли перед Трошиным обнявшись. Галина что-то шептала, а старлей бросал на Трошина сердитые взгляды.

Они уехали. Ни одного знакомого лица в пределах видимости не осталось. Трошин ждал, когда его наконец посадят на ближайший борт и отправят в Москву.

За спиной скрипнули тормоза, затем негромко хлопнула дверь машины.

– Цел, слава тебе, господи… – услышал Трошин.

Он вскочил, оборачиваясь.

– Здравствуйте, Евграф Антонович.

– Сиди, Сережа, сиди… – махнул рукой академик Вешенка. – И я с тобой посижу.

Он и в самом деле по-простому опустился на соседний ящик. С минуту помолчали, глядя, как заходит на посадку очередной «кукурузник».

– Как же так получилось, Евграф Антонович?

Академик неопределенно повел плечами.

– Кто ж мог знать… Мне и в голову не приходило, что лаборатория сохранилась. Сначала нас расформировали. Потом была война, оккупация. Людей разбросало – одни погибли, других посадили. Я и сам обычным полевым хирургом до польской границы дошел. Думал, кончилось все.

– А оно никуда не делось… – с грустью усмехнулся Трошин. – Словно ждало этого дня.

– Я как услышал про строительство в Маклинске, меня словно в голову кто-то клюнул, – признался академик. – Надо, думаю, проверить – на всякий случай. Вот и проверили.

– Что же дальше? – спросил Трошин.

– Да ничего, – пожал плечами академик. – Разрушенное – восстановят, погибших – захоронят. Остатки заражения уже деактивируются авиацией и войсками химзащиты. Была авария, погибли люди – да, печально. Ну, а кто лишнее скажет… – он вдруг замолчал.

– Что тому будет? – потерял терпение Трошин.

– Тому просто не поверят, вот и все. – Евграф Антонович протяжно вздохнул. – Пора мне. А ты домой скорее возвращайся. Отдыхай – заслужил.

Он сел в машину, и через минуту та скрылась в клубах дорожной пыли.

Елена Долгова

Последний шанс

В разгар лета на побережье Черногории жарко даже после заката. В тот вечер штормило, но свежее от этого не стало. Навалившись на парапет набережной, я наблюдал, как волны накатывают на песок. Совсем рядом шумно спорила чужая подвыпившая компания.

– Так значит, его в больницу увезли? – спросил мужской голос.

– Да, прямо из отеля. Этот псих меня за палец укусил.

Другая компания, поменьше, переругивалась по-английски. Светловолосый веснушчатый парень резко встал, отодвинул стул и зашагал прочь, двое приятелей проводили его колючими взглядами.

– Do you want him back[1]?

– In due time[2].

Светловолосого я узнал сразу же, поэтому двинулся следом, не догоняя его, но и не упуская из виду. Через сто метров улица закончилась, а темнота сгустилась. На оконечности мыса штормовые волны обдавали лицо солеными брызгами. Мой старый знакомый отыскал на камнях сухое место и сел, прислонившись к валуну спиной.

– Ты, что ли? – заметив меня, недовольно спросил он и тут же добавил: – Вот, черт, приперся чувак некстати!

Этот человек носил странное прозвище «Экса». Последний раз мы виделись три года назад при обстоятельствах, о которых лучше не говорить, поэтому, встретив меня снова, он не слишком обрадовался.

– В отпуск явился, что ли?

– Вроде того. Адриатику захотел посмотреть.

– Точно? Тогда радуйся жизни и не ходи за мной. Любишь ты в чужие дела лезть, Морокин.

– А ты нервный стал, даже пошутить нельзя. Не нужны мне твои секреты, своих хватает.

– Я такой вежливый, потому что за мною должок, но за некоторые шутки положено давать в табло.

Было жарко, и ссориться не хотелось. Ветер усилился, шальная волна снова хлестнула о скалы. В поселке ни с того, ни с чего взвыли собаки – эти звуки пробивались даже сквозь шум ветра и воды. Я развернулся и побрел обратно на набережную, равнодушно подметив, что к собачьему вою присоединились приглушенные человеческие крики. Звучали они тревожно и плохо вязались со скучным, спокойным вечером и беззаботной музыкой прибрежных ресторанов.

Ситуация возле набережной и в самом деле сильно переменилась – зеваки-туристы почему-то жались к стенам домов. Я попытался понять, что их напугало, и тут впервые увидел его.

Сутулый человек, пригнув голову, невероятно быстро бежал вдоль кромки моря. Движения его были странными – гибкими и резкими одновременно, будто ожила кукла из пластилина. Бегун носил белую, но потрепанную и грязную рубашку, такие же потрепанные штаны, и к тому же оказался босым. К сбившимся в кучку людям этот тип подобрался одним ловким прыжком.

– Смотрите, ребята, снова псих… – растерянно начал кто-то.

Толпа шарахнулась, потом раздался вопль, на этот раз такой пронзительный, что зазвенело в ушах. Темный продолговатый предмет взлетел вверх, описал дугу и шлепнулся прямо мне под ноги. Это была рука – только что оторванная человеческая кисть с широким кольцом на среднем пальце.

Опешившие люди не пытались бежать, а топтались на месте. Я же протиснулся поближе и теперь ясно видел, что происходит. Тот самый бегун, в целом довольно похожий на человека, склонился над лежачим телом, раздирая человека руками. На секунду монстр оторвался от жертвы и вскинул бледное, с глубокими глазницами лицо. Он сильно смахивал на ходячего покойника, но не гнилого и высохшего, а гладкого и довольно упитанного.

В шуме нарастающей паники я разобрал, как ругается за спиной догнавший меня Экса.

– Вот сволочь, только этого не хватало, – переведя дыхание, добавил он. – Не раньше, не позже, что называется – в самый раз.

– Кто это?

– Не знаю, – ответил он, как мне тогда показалось, не совсем правдиво.

Существо вдруг вскинуло голову и завыло, а толпа окончательно ударилась в панику. Полицейский джип уже мчался по набережной, сшибая легкие рекламные щиты. Монстр, казалось, не обращал на хранителей порядка никакого внимания и продолжал делать свое дело. Голос из громкоговорителя по-сербски и по-английски призывал зевак разойтись. Чуть позже загремели первые выстрелы. Пули, попадая в тело, рвали рубашку в клочья, но, казалось, не причиняли ее владельцу особого вреда. Стрельба сделалась беспорядочной, словно бы растерянной. Еще не удравшие зеваки разом отшатнулись.

– Бежим! – с запозданием заорал кто-то, после этого все окончательно смешалось. Люди толкались и сбивали друг друга с ног. Кто-то метнулся в сторону моря, но через минуту уже бежал обратно испуганный.

– Пошли отсюда, – бесцветным голосом пробормотал Экса. – Давай поворачивайся и уходи. Скоро вызовут вертолет и все зачистят. Сегодня без тебя справятся. Ты где остановился, в «Медитерране»? Утром заеду туда часов в семь, разговор есть.

Набережная почти опустела, я попытался срезать путь и попал в густые заросли. Так я и шел, раздвигая на ощупь ветки. Немного позже за спиной раздались странные, неестественные для летней ночи звуки – зарокотала вертушка, потом заработал пулемет.

Постояльцы из отеля съехали еще ночью, некоторые к тому же бросили вещи. Утром сотовая связь исчезла, радио вместо новостей передавало бесконечную музыку. Под эти веселые звуки ветер гонял по пустому коридору неубранный мусор. Хмурый и плохо выспавшийся Экса явился в назначенный час и подогнал машину – я не стал спрашивать, где он ее взял. Пляж совершенно обезлюдел до самого мыса, зато горную дорогу заполнили сотни автомобилей. Они не ехали, а кое-как ползли по серпантину, пытаясь миновать узкое место и выбраться на уходившее к хорватской границе шоссе. Мы с трудом встроились в эту колонну.

Через четверть часа машины застряли намертво. Солнце поднималось все выше, тени стали короткими, камни нагрелись и теперь испускали жар. Чтобы размяться, я выбрался из машины на край обрыва. Далеко внизу плескалась вода, а в ней шевелились медузы – круглые, серые, они сбились возле берега и болтались там, словно собирались перебраться на сушу.

Экса, который тоже вылез из машины, присел на корточки и, посмотрев вниз, криво ухмыльнулся.

– Зомби. Такие же, как вчерашний. Приглядись, они стоят по шею в воде, их тут сотни две, может, больше.

Я уже понял, что Экса прав.

– Не торопятся, ждут чего-то. Разумны, думаешь?

– Сложно сказать. Убить их трудно – это да. А о чем они думают – какая мне-то разница? Проще считать, что ни о чем.

Скопище голов в воде дрогнуло и качнулось в сторону берега.

– Ну все, звездец, сейчас полезут.

Первая шеренга живых мертвецов выбралась в полосу прибоя на валуны. Существа пригнулись, подставляя свои спины остальным. Те вскарабкались на этот «помост», образовав новую ступень. Все происходило невероятно быстро – зомби выстраивали лестницу из собственных тел. Их заметили не только мы – над колонной машин загудели клаксоны. Они так и гудели – безысходно, на одной протяжной ноте. Серый «форд» попытался развернуться, сдав назад, и зацепил стоявший за ним фургон. Из-под колес полетел гравий машина, застряла поперек узкой дороги, медленно, но верно сползая к обрыву.

– Надо было утром угнать мотоцикл, – с сожалением, но совершенно спокойно заметил Экса. – Тогда оставался бы шанс.

Про мотоцикл он подумал зря – автомобили стояли слишком тесно. «Форд» тем временем продолжал сползать с обочины, на него почти не обращали внимания. Людей отвлекали доносившиеся со стороны обрыва низкие, страшноватые звуки. Я добрался до потерявшей управление машины, перепрыгивая с одного капота на другой. Девушку на заднем сиденье мне удалось вытащить под раскаленное небо. Водитель наконец очнулся и тоже дернулся, собираясь вылезать, но не успел отстегнуть ремень. «Форд» вместе с застрявшим внутри человеком уже летел в море, по пути ударяясь о скалы и тяжело крутясь в воздухе. Этот кусок металла протаранил живую лестницу зомби и сбросил в море около десятка живых мертвецов. Похоже, они от этого не пострадали и уже пристраивались к товарищам, собираясь снова карабкаться на дорогу…

– Лезьте наверх! – орал Экса, но я едва разобрал его слова сквозь шум, автомобильные гудки и нарастающий рев, который доносился со стороны моря.

Через минуту мы уже карабкались на скалы, камни сыпались из-под ног, падали вниз и там, внизу, шлепались обо что-то мягкое. Дорога совершенно переменилась – ее заполнила толпа зомби. Эти ходячие мертвецы делали то же самое, что недавно проделал я, – прыгали с одного капота на другой. Уследить за отдельно взятой фигурой не удавалось – внизу словно бы колыхалась сплошная серая, беспокойная масса. Людей на скалах зомби не преследовали, сосредоточившись на тех, кто попытался отсидеться в машине. Мертвецы проламывали стекла, отрывали от кузова все, что похуже держалось, лезли внутрь как бешеные и, добравшись до добычи, принимались за нее, даже не потрудившись полностью вытащить наружу. Крик стоял такой, что закладывало уши, но голосов становилось все меньше…

…Я отвернулся и вскарабкался на карниз.

На нем кое-как разместились четверо – я, Экса, спасенная девушка и незнакомый парень-серб. Девушку звали Кайа, серба, как оказалось, Радан.

Мой чартер из Дубровника улетал завтра. От аэропорта меня отделяли пять часов езды по узким горным дорогам и паромная переправа через Бокакаторскую бухту. Учитывая ситуацию, попасть в Дубровник через пять часов я никак не мог. Оружия не было, внятного плана действий – тоже. Под обрывом копошились мертвецы. Кайа видела все, глаза ее расширились от страха, но истерику девушка не устроила, за что я ей, если честно, был благодарен. Следовало убираться из опасного места, не особо важно – куда.

Остаток дня мы потратили на бегство, стараясь держаться подальше от дороги. Пару раз на пути все же попадался изгиб серпантина с рядами брошенных машин – они так и стояли, исковерканные, с выбитыми стеклами. Людей внутри не оказалось – ни мертвых, ни живых. Мы обшарили брошенные вещи и собрали все, что могло пригодиться, в основном еду и бутылки с водой. Под сиденьем грузового фургона я нашел «беретту» с полной обоймой, владелец то ли не успел пустить пистолет в дело, то воспользовался другим оружием. На сиденье сохранились уже потемневшие кровавые пятна, но труп исчез, как и все остальные тела. С перевала открывался странный вид – бесконечные горы, похожие на окаменевшее море, этот экзотический пейзаж лишь усиливал ощущение тупой усталости. Где-то очень далеко временами постреливали.

Экса вытащил пистолет, о существовании которого я даже не подозревал, проверил его и снова спрятал.

– Ты хоть понимаешь, Серега, что это конец? – спросил он совершенно спокойно.

– Нет, не конец, – возразил я больше из упрямства, чем по убеждению. – Через сутки-двое подтянут армию из Подгорицы и все зачистят.

– Которую армию? У них вся армия – две тысячи человек, последний танк стоит в музее.

– Правда, что ли?

– А ты не знал?

– Нет.

Экса расхохотался.

– Кстати, зомби заразны, один укус – и готово. Укушенный шансов не имеет – станет с ними в один строй и зашагает. И так везде – хоть это ты понимаешь?

Масштаб катастрофы я понимал, но обсуждать все это не имело смысла. Экса был прав – мир необратимо менялся. Враг, конечно, оставался – на этот раз хороший, понятный, нечеловеческий враг, которого можно убивать без лишних размышлений… К сожалению, враг почти бессмертный, так что наши личные шансы выглядели неважно.

– Ты как здесь оказался? – спросил я осторожно. – Врешь ведь, что в отпуск приехал.

– Конечно, вру, – совершенно спокойно согласился он. – Попал я сюда не случайно, пригласили очень серьезные люди. Обещали работу с учетом… опыта. Думали… этот опыт поможет.

– И где они теперь, твои серьезные люди?

– Не знаю. Может, удрали, а может, и нет.

Он, скорее всего, не договаривал, но в тот момент я решил не напирать, опасаясь, что Экса замолчит совсем.

– Всякое может случиться… – тихо пробормотал он. – Ты прав, в конце концов они введут сюда войска, надо будет – по гражданским ударят.

– Кто «они»?

– Борцы за добро хреновы, – ответил он, криво ухмыльнувшись. – Ладно, не бери в голову.

Выстрелы вдали понемногу стихли.

Деревню наполовину скрыл утренний туман. Насколько позволяла эта дымка, я рассматривал деревенскую площадь, красные черепичные крыши и белые стены домов. Строения выглядели нетронутыми, жители то ли еще спали, то ли просто не показывались. Немощеная улица поросла короткой травой, по ней бродили, что-то склевывая, сонные куры.

– Спокойно, ничего не скажешь, – подытожил Экса. – Но что-то слишком тихо, собаки даже не лают. Радан, покарауль девушку, а мы вдвоем посмотрим, что там.

Подул ветер с гор, и туман начал редеть, оставляя на камнях мелкие капли воды. Незапертая дверь крайнего дома поскрипывала на сквозняке. Внутри было темно и очень тихо, большая серая кошка зашипела и прыгнула из-под ног в сторону. Люди ушли, скорее всего, недавно – букет в керамической вазе еще не засох, пыль не успела осесть на стеклах.

– Эй, хозяин! – позвал Экса, но ему не ответили.

Я добрался до полутемной кухни и там нашел человека, которого поначалу принял за брошенный на стул мешок. Хозяин дома совсем обмяк и спал в неестественной позе, опустив голову на скрещенные руки. Он не сразу понял, что заявились гости, а осознав это, медленно поднял голову и уставился на нас неподвижным взглядом.

«Доброе утро», – хотел сказать я, но не успел.

– Моро, назад! – заорал Экса, но я и так сообразил, что смотрю прямо в белесые глаза зомби.

Этот экземпляр переродился совсем недавно – одежда не успела обтрепаться, в выражении лица сохранилось еще что-то человеческое. На миг мне показалось, будто этот тип собрался поздороваться, но вместо этого он прыгнул на меня с невероятной быстротой. Выстрел из «беретты» угодил противнику в голову. Пуля пробила бескровное отверстие в лысом черепе, зомби даже не заметил раны, он сбил меня с ног и уложил на лопатки. Хватка оказалась невероятно цепкая, выстрелы в упор не улучшили положение. Дергаясь и задыхаясь, я слушал, как ругается Экса, потом еще одна пуля вошла сбоку и пробила шею мертвецу. В сторону отлетели клочки плоти, но кровь так и не показалась. Я вдруг понял, что зомби не дышит. Он мог выть и кричать, но если молчал, то не дышал и не пах ничем – ни живым, ни мертвым. Зрачки не реагировали на свет, чудовище, не обращая внимания на Эксу, продолжало удерживать меня так, что трещали ребра.

– Мать твою, сделай что-нибудь, – захрипел я, кое-как переводя дыхание.

Снова раздался выстрел, пули ложились рядом, пока у Эксы не кончилась обойма. Полуоторванная башка твари скособочилась, но невероятным образом это существо продолжало жить.

Экса куда-то исчез, а потом вернулся с хозяйским ружьем. Он не стал стрелять, видимо опасаясь задеть меня дробью, вместо этого ударил прикладом по тому, что оставалось от шеи врага, и голова с хрустом отлетела.

Я скинул с себя мертвую тушу.

– Он тебя укусил? – настороженно прищурившись, спросил Экса.

– Вроде нет.

– Слушай, ты чего придуряешься, посмотри как следует.

– Да пошел ты, я же говорю – все чисто.

– Ладно, чисто так чисто. «Спасибо» можешь не говорить.

Он отошел от меня и начал деловито обыскивать кухню, собирая продукты в рюкзак, потом убрался в соседнюю комнату, там вскоре раздался такой треск, будто отодрали половицу. Я кое-как встал, понимая, что побывал на краю смерти. Соваться в другие дома сразу расхотелось.

– Этот чувак не совсем переродился, иначе бы так просто не сдох, – объяснял вернувшийся Экса.

– Еда в доме не заразна?

– Нет.

– Говоришь, передается через укусы?

– Да.

– А через воду, воздух – нет?

– Нет.

– Слишком много знаешь.

Экса дернул плечом.

– Тебе повезло, что не слишком мало. Надо бы встретиться с теми самыми людьми, которые меня наняли.

– Ты говорил, что они сбежали.

– Я сказал «может, удрали». У них тут база неподалеку. Если повезет и туда кто-то явится, нам помощь не помешает.

Он пошарил в шкафу, вытащил бутылку вина и, свернув металлическую пробку, отпил из горлышка.

– Нервничаешь? – спросил я.

– А ты – нет?

– Я не завяз в этом деле как ты.

– Да брось. Завяз или не завяз – зомби разбираться не станут. Если хочешь – пошли туда вместе.

– Не доверяешь своим новым друзьям? Зовешь меня для подстраховки?

– Они мне не друзья, а наниматели, разницу знаешь? Но не думай, я там не вижу никакого подвоха. Люди влиятельные, если что – помогут.

– Собираешься сказать об этом Радану?

– Зачем? В конце концов, он и Кайа в своей стране – зачем нам их впутывать в чужие дела? Довезем обоих до убежища в Острожском монастыре, там и оставим.

Экса был циник и то, что называется вольная птица, но я и раньше об этом знал. Внезапно ощущение чужого присутствия вынудило меня оглянуться. В дверях стояла Кайа, она смотрела на нас, не мигая, темно-карим глазами из-под длинных ресниц.

Чуть позже я заглянул в гараж на задворках и отыскал старый «фольксваген» с наполовину полным баком. Один, в пустом гараже, я осмотрел свои руки, проверяя, не осталось ли на коже укусов.

Монастырь не прилепился к скале – он бы ее частью. Из высеченных в камне залов доносилось пение. Тесный двор-террасу сплошь заполняли беженцы. Они там спали, ели, жгли свечи, молились, ругались и плакали. Узкая и опасная грунтовая дорога обрывалась в полукилометре от устроенной в скале обители. Именно там, внизу, два часа назад мы бросили взятый в деревне автомобиль. Теперь Кайа дремала, подложив под голову ветровку, а я рассматривал скалы, массивную ограду из бутового камня и арку ворот. Ворота стояли тут со времен турецкого нашествия, и бесчисленные паломники, касаясь кладки, отполировали ее до блеска. Где-то внутри горы, в пещере, покоился со славой местный святой.

– Пора уходить, – поторопил меня Экса. – Иначе стемнеет и застрянем здесь до утра.

Я задумался, прикидывая степень риска. Из зарослей на горном склоне временами доносился подозрительный треск, но мертвецы не показывались.

– Пошли, – снова поторопил Экса.

Я забрал рюкзак и прошел под аркой ворот, незаметно коснувшись их на удачу. Вскоре мы сосредоточенно спускались по склону, стараясь не поскользнуться на гладких камнях. «Фольксваген» так и стоял, никем не тронутый.

– Бензина хватит?

– До места всего километров сорок, – уверил меня напарник, садясь за руль. – Там база на заброшенном заводе, должна быть вертолетная площадка. Если выжившие есть – они там.

– Думаешь, они тебя ждать станут?

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Экса, и я вдруг понял совершенно отчетливо – у него есть тайные основания думать именно так.

Ситуация выглядела странно, но поспешное бегство и стычки почти без оружия мешали мне сосредоточиться и понять, в чем здесь подвох.

Темнело стремительно. Сумрак по обочинам дороги, казалось, шевелился. В свете задних фар мелькнула белесая фигура, почти голая, в рваных остатках джинсов и без рубашки, она попыталась гнаться за нашим «фольксвагеном», но вскоре отстала за поворотом. Экса, который в зеркале заднего вида тоже разглядел зомби, тут же нажал на газ. Через четверть часа впереди замаячило кое-что странное – поначалу я принял эту груду за свежий оползень, но камни внезапно зашевелились. Живые мертвецы, числом штук двадцать, орудовали на дороге, пытаясь перегородить ее баррикадой. Логика их действий явно отличалась от человеческой – зомби, двигаясь словно муравьи, таскали неподъемные обломки скал, вместо того, чтобы просто скинуть их нам на головы.

Экса, ругаясь, попытался развернуться на узкой дороге, но сумел лишь сдать назад и заехать в устроенный на трассе «карман».

– Облом, надо возвращаться, – твердо сказал я.

– Куда?!

– В убежище, там много людей, есть боеспособные, можно держать оборону.

– Без тяжелого вооружения в Остроге все кончится за полчаса, а до базы еще километров пять от силы, склон тут пологий, пошли напрямую пешком.

– Если они увяжутся, то догонят.

– Зомби не собаки, по следу не ходят. Видят в темноте хорошо, но нас прикроет лес. Если не очень шуметь, шансы есть.

Я согласился, и мы вылезли из машины, прислушиваясь к отдаленному вою.

– Жрать хотят, – усмехнулся Экса. – И не только жрать, иногда я думаю, что они пытаются… отомстить, что ли?

– За что?

– За свою смерть, – совершенно серьезно сказал он.

Склон оказался довольно крутым, из-под ног посыпался щебень. Редкие заросли скрывали нас от наблюдателей, заодно рвали одежду и цеплялись за рюкзаки.

Сначала я шел быстрым шагом, потом, когда сзади раздался треск, побежал, ломая заросли. Зомби, возможно, настигали нас, но понять, что происходит на самом деле, в темноте не удавалось. Вой раздавался то дальше, то ближе. Несколько раз я падал и катился вниз вместе с грудой щебня и сломанных веток. Примерно через полчаса мы все же спустились в долину, там, среди чахлой рощи полузасохших пальм, я разглядел контур заводской трубы.

– Единственный завод на всю страну – и тот десять лет уже не работает, – расхохотался Экса. – Нам повезло, Серега, здесь кто-то есть.

Кучка мужчин возилась с ящиками возле ангара. Неподалеку, на фоне черно-синего неба торчал характерный контур «вертушки».

– Who goes there?[3] – спросил по-английски чужой голос.

В произношении мне почудился британский акцент. Долговязый человек в черной ветровке вышел вперед и смерил меня пристальным взглядом.

– Hi! I came back with my friend[4], – поспешно отозвался Экса.

– Did you bring the thing, you‘ve promissed?[5]

– Of course[6].

Экса вытащил из кармана и отдал долговязому плоскую коробку. Тот открыл ее и несколько секунд рассматривал содержимое, в свете фонаря оно сверкнуло холодным блеском.

– Very good. Where did you find that thing?[7]

– It was hidden right under the floor in the house and village, specified by you[8].

– Does our friend knows?[9] – вопрос сопровождался кивком в мою сторону.

В этот миг я ощутил холодок угрозы. Она крылась не столько в словах, сколько в самой манере этого человека – он неосознанно набычился и замер в этой позе, стиснув кулаки. Рядом с «черной курткой» маячили его телохранители – эти оружия не прятали и глядели на меня как на хлам.

– My friend knows nearly nothing, – снова поспешно ответил Экса, – by the way, he does not speak English[10].

– I warned you. Do not engage strangers![11]

– Mr. Austеn, I‘ll vouch for my friend[12].

Обладатель черной куртки слегка расслабился и сделал неопределенный жест, который мог сойти за приглашение. Меня не обыскали – это внушало кое-какие надежды. В ангаре я устроился на ящике, прислонившись к стене. Трое хмурых, хорошо вооруженных парней слонялись неподалеку, время от времени они бросали на меня оценивающие взгляды.

– Пошли, – позвал меня появившийся Экса, – Босс хочет с тобой пообщаться. Его зовут Остин. Не показывай этому Остину, что понимаешь английский, говори через переводчика. И еще – если он решит, что ты немного придурок, не надо его разубеждать.

– Начало что-то не очень.

– А застрять в местной дыре на полгода – это лучше?

Обрисованная Эксой перспектива, к сожалению, была реальна, поэтому я прервал спор и прошел в отгороженную часть ангара. Британец в черной куртке сидел на раскладном стуле и возился с планшетом. Переводчик, скорее всего серб, устроился рядом на пустом ящике из-под патронов.

– Как вас зовут? – быстро спросил он по-русски почти без акцента.

– Сергей Лунарев, – солгал я, позаимствовав фамилию у своего прежнего напарника.

– Когда и как вы познакомились с нашим сотрудником?

– Примерно пять лет назад, когда мы работали с аномальными объектами, – ответил я обтекаемо, и это была полуправда-полуложь.

– Что за объекты?

– Животные и люди, подвергшиеся мутации.

Видимо, ответ оказался удачным, потому что Остин едва заметно кивнул.

– Вы ученый?

– Нет.

– Тогда в каком качестве вы работали с аномальными объектами?

Вопрос получился неудобным, а правильный ответ на него зависел от того, в чем Экса признался своим работодателям. Я мысленно ругнулся – занятые бегством от зомби, мы не сделали самого очевидного, не договорились заранее, как будем врать.

– Я занимался охраной и сопровождением грузов, а также людей, – ответил я максимально аккуратно и в целом правдиво.

На лице Остина сохранялось невозмутимое выражение. Переводчик вытащил сигарету, словно собираясь закурить, но потом отложил ее в сторону.

– Вы хорошо владеете оружием?

– Да.

– Участвовали в боевых действиях?

– Да.

– Вы понимаете, что мы не оказываем безвозмездной помощи?

– Да.

Остин сделал паузу и записал что-то в планшетник.

– Хотите задать мне вопрос?

– Кто вы? – немедленно попытался я перехватить инициативу.

– Неправительственная организация, занимаемся изучением зомби-угрозы. Чисто научные цели, работаем ради человечества. Но никакой благотворительности. Мы не вывозим частных лиц из зараженной зоны ни при каких условиях, но, если вы нам подойдете, можем дать работу. Оплата хорошая, но от сотрудников мы требуем лояльности и дисциплины. Вы понимаете сказанное?

– Да.

«Пару дней потерплю эти игры, – не без озорства подумал я. – До тех пор, пока я не выберусь из Монтенегро и не окажусь поближе к российской границе».

– Так вы меня поняли? – снова спросил Остин через переводчика.

– Вполне.

– Согласны?

– Других вариантов нет.

Я был доволен, хотя Остин поверил мне как-то слишком легко. Это могло насторожить, но я вымотался, бегая по горам, а столкновение с ходячими покойниками в какой-то мере лишило меня здравомыслия.

– Тогда приступайте к работе немедленно, – ровным голосом перевел серб. – Проследуйте вместе с Клиффордом и его ребятами. Они покажут, что нужно сделать.

Я кивнул. Экса исчез и не показывался – мне это не нравилось, хотя присматривать за мной он был не обязан. Двое вооруженных ребят тем временем пристроились по бокам, они не выказывали враждебности, но держались слишком близко. Переводчик уныло брел рядом, мне показалось, что в его темных глазах мелькнула тоска.

– Направо, – подсказал он.

Неподалеку от «вертушки», скорчившись, сидели на корточках люди. Они выглядели оборванными, побитыми и, судя по выражению лиц, ничего хорошего от меня не ждали.

– Это несчастные, подвергшиеся заражению, – ровным голосом сказал переводчик. – Мистер Остин просил передать, чтобы вы избавили их от мучений.

Пленные (а назвать их иначе никак не получалось) уставились на меня с явным ужасом. Видимых укусов не было ни на ком.

– Don‘t trust these people, we are healthy[13], – забормотал тот, который выглядел пободрее. – They lie, we are not marauders.

Возможно, они как раз и отметились тем, что мародерствовали в брошенных домах, но Остин, в сущности, занимался тем же самым, просто в больших масштабах. Охранники придвинулись вплотную, сообразив, что я впустую тяну время.

– Вам же сказано – действуйте, – повторил переводчик.

Я уже понял, что меня сдали и теперь или свяжут кровью, или уберут. Про роль Эксы в этой истории даже думать было противно.

– Не надо сомневаться, – мягко сказал переводчик. – Они очень опасны.

В сущности, этот унылый парень не лгал – окажись пленники заражены, и через несколько часов они мутировали бы в смертельно опасных врагов. Если тебя укусили, шансов нет никаких, и в этом смысле за действиями Остина просматривалась определенная логика. Она не была доброй, но по крайней мере была рациональной.

Я вытащил пистолет и отстраненно подумал, что патронов слишком мало и на всех не хватит.

– Постарайтесь уйти в суматохе, – сказал я вслух, обращаясь к своим несостоявшимся жертвам, а потом пнул охранника в колено и отскочил за пальму. Случилось это как раз вовремя – пуля свистнула возле самого уха, так, что шевельнулись волосы. Следующий выстрел угодил в ствол мертвого дерева. Надеяться на помощь пленников Остина не имело смысла, но у этих ребят хотя бы появился шанс сбежать. В обойме у меня оставалось всего три патрона, я, не колеблясь, потратил их, чтобы немного задержать охрану. Где-то позади, со стороны, дороги снова раздался протяжный вой мертвецов, он-то и отвлек моих врагов по-настоящему.

– Оh, shit![14]

Я воспользовался чужим замешательством и бросился дальше в темноту.

– Shoot him![15] – прозвучал очень понятный приказ.

Экса, кажется, появился на заднем плане и начал возражать, но его быстро заткнули. Я же несся вверх по склону, навстречу надвигавшемуся вою живых мертвецов. Следующая чужая пуля задела плечо, по рукаву потекла горячая струйка. Шеренга темных фигур появилась и придвинулась ближе.

– Look out! Zombies![16] – орали у меня за спиной, снова по-английски.

Стрелять они не перестали – может, по мне, а может, по живым мертвецам. Ситуация от этого не ухудшилась – она и так была хуже некуда. Через миг я врезался во что-то подвижное и жесткое, получил удар, прикрылся рукой, и тогда в нее вонзились острые, нечеловеческие зубы. Возле вертушки теперь кричали – сначала голоса были более-менее ничего, потом – уже определенно нет. Я упал ничком и перекатился на спину. Рука горела, словно в нее впрыснули расплавленный металл. Небо, усеянное крупными звездами, проглядывало сквозь пальмовые кроны. Я смотрел на это южное небо, пока глаза не закрыла муть, потом я лежал молча, кусая губы, старался молчать и не двигаться. Справа и слева от меня, быстро и целеустремленно, правильными рядами шагали зомби. То ли от боли, то ли в горячке уже начавшегося перерождения я вдруг понял их мысли. В этих несложных мыслях смешивалась мучительная тоска по утраченной человеческой сущности и одновременно – нарастающая ненависть к людям.

Рука пылала все сильнее, меня лихорадило так, что зубы стучали друг о друга. Вопли возле вертушки затихли, раздался свист винтов, потом он утих, и застучал пулемет. Зомби шли в атаку, время от времени они наступали на меня пятками, но я ощущал эти толчки едва-едва. Страх исчез, исчезла и боль – осталась только мучительная тоска, отчасти уже смешанная с ненавистью. Я попытался сопротивляться, вспоминая лица немногих оставшихся у меня друзей, но их словно спрятала мутная пелена. Возможно, я заорал, не в силах справиться со смесью ненависти и тоски. Возможно, кто-то пришел на мой крик, чтобы прикончить, ряды зомби исчезли, звезды проступили сквозь кровавую пелену. Потом все смазалось и погасло, осталась только кровавая темнота.

Очнувшись, я понял, что валяюсь на земле, небо светлеет, моя голова лежит на чьих-то коленях. Не было больше мертвых пальм, издали доносилось торжественное пение мужских голосов. Я снова очутился на террасе горного монастыря, надо мной склонилось встревоженное лицо Кайи.

– Тебе лучше? – спросила она, тщательно выговаривая русские слова.

Зрение «плыло», потеряв фокус, но я поднес к глазам свою руку и все же разглядел глубокий укус на тыльной стороне предплечья. Он не кровоточил, выглядел совсем чистым и не оставлял мне никакой надежды.

– Лучше, – солгал я, кое-как откашлявшись, и не узнал собственного голоса.

– Ты ранен в плечо, тебя ночью привез тот, второй.

– Экса? Где он сейчас?

– Забрал все оружие и почти сразу уехал на машине.

У меня не оставалось сил даже на ненависть.

– Кайа…

– Что?

– Когда я умру, проследи, чтобы тело сожгли.

– Ты не умрешь, – сказала она с величайшей убежденностью. – Я молилась всю ночь, а потом ты очнулся.

Смеяться было неприятно, сильно ныли ребра, не знаю, насколько переменился мой вид, но внутри трансформация, очевидно, шла полным ходом. Я не знал, существует ли между состоянием человека и жизнью зомби хоть какой-то подобный смерти переход, но надеялся, что он есть и Кайа все же последует моему совету.

– Пока ты спал, к ограде приходили живые мертвецы, – очень спокойно добавила она. – Потом они ушли. Тут святое место, оно не для проклятых.

Я имел все шансы очень скоро сделаться таким же «проклятым», но не стал говорить ей об этом. Чуть позже меня посетила странная мысль – возможно, пленники Остина действительно подверглись заражению и ночная атака зомби на ангар имела целью спасение «своих».

Лихорадка, отступив на время, очень быстро накатила снова. Я словно шел сквозь огонь, придерживая на плече тяжелую ношу. Огонь полыхал все сильнее, выжигая изнутри, а потом сознание возвращалось, я видел лицо Кайи, чувствовал внезапный холод и слышал, как лязгают мои же зубы.

Один раз краем глаза я заметил хмурую и расстроенную физиономию Радана, а потом еще кого-то. Этот кто-то закатал мне рукав и поставил укол. После укола я отключился и снова наблюдал видение – бесконечную вереницу бредущих за горизонт зомби и себя в их числе.

Не знаю, сколько прошло времени, но последний раз я очнулся тоже на рассвете. Рядом сидел Экса, он дремал, прислонившись головой к ограде террасы. Левая Эксина рука была перевязана, а под глазом наливался фиолетовым громадный синяк. Лихорадка моя прошла, укус почти не болел, но слабость временами накатывала такая, что лень было поднять веки.

– С днем рождения, – сказал, очнувшись, мой ненадежный напарник.

Я бы с удовольствием дал ему по и так избитой роже, но не сумел даже стиснуть кулаки.

– Не кипятись, ты даже не знаешь, что произошло, – поспешил добавить он.

– Издеваешься? Я на себе это почувствовал.

– Я не занимался зачистками гражданских. Я даже не представлял, что люди Остина могут на такое пойти.

– Врешь, – ответил я устало. – Впрочем, даже если не врешь – привыкай. Скоро такие зачистки станут обычным делом.

– Погоди… Да послушай же, Моро, этот Остин, конечно, сволочь, но очень серьезный человек. Он хотел сыворотку, которая вроде бы может остановить трансформацию, но фармацевт с ним работать не стал, сбежал в эту дыру, а потом мужика сожрали зомби.

– Скорее уж, эти хорошие парни Остина скормили его мертвецам.

– Возможно, но я при этом свечу не держал, – отрезал Экса, скривившись. – У меня был заказ – забрать эту вещь из тайника в доме.

– Ты попутно меня сдал.

– Нет! Я ничего не знал, – возразил он, на этот раз устало и обреченно. – А когда попытался вмешаться, было поздно. К тому же я потратил на тебя этот самый последний образец вакцины.

– Что?

– То, что слышал. По-моему, оно подействовало, но что было в этой ампуле, теперь уже не узнать. Так что живи, не беспокойся.

Я попытался сесть, это удалось с четвертой попытки.

– Не стоило так делать.

– Тебе я был сильно обязан, а Остину – только деньгами, а потом, когда он меня, обманул – ничем.

– Почему он отдал тебе вакцину? C чего такая щедрость?

– Конечно, сам бы не отдал, но после атаки зомби выжили только Остин и его переводчик. Я сутки потратил на поиски, а потом просто забрал у них то, что хотел.

– Босс сильно возражал?

– Обещал меня убить, – криво ухмыльнулся Экса.

– Ладно, черт с ним, с Остином, но ты хоть понимаешь, что из-за меня просрал единственный шанс человечества?

– Слушай, отстань, – огрызнулся Экса. – На тебя не угодишь – то тебе подстава не нравится, то спасение не такое. Ты жив? Жив. В норме? Вроде в норме. Не было никакого шанса, не бери в голову. Главная проблема в том, что Остин такие вещи не прощает и меня все равно отыщет. А вот ты даже имя мое не помнишь.

Я попытался вспомнить настоящее имя этого человека, но в голову не приходило ничего, кроме приклеившегося к нему намертво прозвища.

– Саней меня зовут, – подсказал Экса. – Так и запомни – был такой безбашенный чувак, который, с твоей точки зрения, просрал замечательный шанс человечества.

Я замолчал, уже не решаясь больше спорить. Потом, цепляясь за ограду, кое-как поднялся на ноги. Погода портилась, через перевал ползли тяжелые серые тучи. Вдали, на склоне, на самой границе видимости, копошились живые мертвецы – прищурившись, я видел их угловатые силуэты. Мир стремительно менялся – и мы за ним не успевали…

События сложились так, что выбраться из Черногории мне удалось только через два месяца. С тех пор я больше не видел Эксу. Война с зомби идет уже год, с тех пор многое изменилось.

Подаренный мне последний шанс я использовал как только мог.

Виктор Точинов

22 июня

Дорогие хомяки, нам надо подумать о достойной смерти, а не о шутовском карнавале.

В. И. Новодворская

1. Не каждая лошадь кобыла, но каждая кобыла – лошадь

(аудиозапись)

Передо мной на столе лежит пистолет – не копия-пневмашка и не газовик – боевой, хотя закон о короткостволе так и не приняли, а теперь принимать уже поздно, да и некому… Но мой «иж» вполне легальный, получен в ОВД[17] при убытии в командировку, и номер на вороненом металле вполне соответствует цифрам, записанным в моих удостоверении и лицензии.

Рядом с пистолетом лежит диктофон «Олимпус». Тоже вполне законный. Не замаскированный под авторучку, пуговицу или под визитную карточку (последний писк моды и хит сезона), хотя у нас в агентстве с избытком хватает таких игрушек, запретных для простых граждан.

Но диктофон выглядит именно как диктофон. Он мой личный, приобретенный за кровные денежки. Хотя и служебный у меня сохранился, выглядит он как банковская кредитка. Но запись, сделанная на кредитку, наверняка пропадет. Кого теперь заинтересует кредитная карта, лежащая на видном месте? От бумажных денег и то больше проку. Их можно использовать для растопки, например. Или для подтирки.

Смешно, но совсем недавно я надеялся, что именно этот «Олимпус» поможет мне обеспечить безбедную жизнь по окончании нынешней службы. Вернее, многочисленные записи, сделанные «Олимпусом» и не сданные вместе со служебными отчетами…

И вот как все обернулось. В последние время жизнь мне обеспечивал исключительно «иж». Не то чтобы совсем безбедную жизнь, но все же…

Теперь не будет обеспечивать. И даже если бы сегодняшняя вылазка завершилась иначе – не обеспечил бы.

Потому что в «иже» остался один патрон, последний. Очень жаль. Собирался еще за неделю до отъезда зайти в салон, прикупить пару коробочек «маслят» и в тир заглянуть, давненько не бывал, да так и прособирался… А если бы и собрался, из Москвы лишние патроны сюда бы не повез… Не ожидалось здесь перестрелок, да и закон неодобрительно относится к людям, таскающим с собой более двадцати положенных патронов на ствол, второй раз прищучат – прощай, лицензия.

В памяти «Олимпуса», наоборот, свободного места до хрена. Больше, чем требуется, тридцать два часа с минутами. Тридцать из них я бы с легкой душой обменял на пару патронов. Ау, нет желающих совершить ченч? Желающих нет, в квартире я один. Это была шутка. Несмешная. Что-то не то с моим чувством юмора… И не только с ним.

Ладно, проехали. Расскажу по порядку, с чего для меня лично все началось. А чем все закончится, вы услышите в конце записи.

А если… В общем, если вы меня сейчас слушаете, быстренько загляните в конец этого аудиофайла. И если не услышите звук выстрела, хватайте диктофон и уносите ноги. Потому что я могу быть где-то рядом… И могу быть опасен. Вернее, не совсем я. Но все равно опасен…

Итак, будем считать, что все в порядке, выстрел вы услышали. Продолжим.

…«Сапсан» прибыл в Питер утром двадцать второго июня, в половине одиннадцатого, но мы всей компанией сидели в своем втором вагоне еще сорок минут – режим усиленной безопасности, не шутка. Чужих в вагоне не было, все билеты выкупили, и с десяток мест пустовало, но нашим принципалам десять пропавших билетов пустяк, семечки. В общем, все свои. Вся головка и верхушка – Мясистый, Чемпион, Рукоблуд, Тортилла, Матрасник, Распутин… Из московских авторитетов только Сумчатый с нами не ехал. Он, по слухам, напрямую из Америки прилетел, его в Пулково встречали. Остальные все тут. Кроме Кобылы, разумеется. Ее, как виновницу торжества, сюда первой доставили. В цинковом ящике.

Они, принципалы, и не знали, что под такими оперативными псевдонимами – вроде Кобылы и Рукоблуда – их называют не только в разговорах чоповцев, но и в наших внутренних документах. А знали бы, не расстроились, брань на вороту не виснет.

Доехали весело. Мы-то не пили, на службе нельзя, а наниматели наши не то чтобы в лежку, но маленько расслабились… И в памяти «Олимпуса» новая интересная запись появилась. Я тогда считал, что интересная… А теперь… Все дохлой Кобыле под хвост.

Наконец выпустили и нас на перрон. Все встречающие-провожающие уже рассосались, полицейское оцепление осталось да люди с телекамерами. Оцепление, кстати, не только ради нас выставили: все прибывшие через кордон узкой струйкой просачивались; чуть кто на вид подозрительный – тут же на медобследование. Режим усиленной безопасности, РУБ в сокращении.

Вытряхнулись на перрон, и мы по инструкции тут же – внутреннее кольцо, журналюги объективами целятся, принципалы морды лица от них отворачивают, потому как помяты слегка и некиногеничны. Но мой-то, Распутин, мимо камер пройти не мог. У него рефлекс условный, как у собак Павлова. Толкнул речугу небольшую, я особо не вслушивался, все тот же малый джентльменский набор, что и на московском перроне, перед отъездом: не забудем, не простим (Кобылу и ее погубителей соответственно), РУБ – предпоследний шаг к фашизму и генеральная репетиция тридцать седьмого года, ну и прочая лабуда… Все как всегда. Разошелся, в глазках черных и блестящих бесенята прыгают, совсем как у Ефимыча первого и настоящего, – насколько я того по фильмам представляю, разумеется. В вагоне куда как интереснее про смерть Кобылы говорил, про «Олимпус» не зная. А на меня и внимания не обращал, что для них охрана? – так, предметы меблировки.

Вокзал обошли через какой-то боковой проход, тоже оцепленный, ладно хоть через санкордон просачиваться не заставили. Расселись по машинам, поехали. Прощание в Манеже уже шло, но наши для начала в гостиницу – надо же над помятыми физиями визажистам дать поработать, прежде чем под камеры выставляться. И тут все как всегда.

А вот город, пока ехали, непривычно выглядел. Пустынно. Москва, наоборот, в те дни на муравейник походила, куда кто-то ацетона плеснул и вот-вот спичку поднесет. А здесь улицы-проспекты пустые, если не считать патрулей и постов. Машин мало, прохожих почти нет… Но это в центре, а что в спальных районах творилось, я тогда не знал.

Еще дней десять назад совсем по-другому Питер выглядел. Распутин последний год повадился сюда постоянно мотаться, каждые две недели, а то и чаще. А мне на руку, жена в Москве, а в Питере – Люська, как с дежурства сменяюсь, не в гостинице ночую, у нее… Обжился там немножко, вещички кое-какие завел, ключи себе от ее квартирки сделал. Но без обязательств. По утру все четко: служба, дорогая, труба зовет. Она, наверное, планы какие-то в отношении меня строила – развести, окольцевать… Но кого теперь волнует, какие у нее были планы. Лучше б у нее была пара банок тушенки в холодильнике. Потому что последние часы я провел именно в Люськиной квартире, и жрать поначалу хотелось не по-детски. Теперь уже не хочется…

Но что-то я не о том… Вернемся к теме.

…Хоронили на Никольском, у Лавры. Я кладбища не люблю. Бываю при необходимости, но не люблю. Однако это понравилось – старое, хоронят редко, в исключительных случаях, и уже не как погост смотрится, а как парк вроде бы с архитектурными прибамбасами… Зелень, деревья старые, прудик неподалеку от кладбищенской церкви, живописный такой, вытянутый, утки плавают, рыбешка даже какая-то всплескивает…

Я еще подумал (вот дурак-то!), что хорошо бы здесь лечь, когда срок придет. Уютное место, тихое, спокойное… Ага. Знал бы, что там через час начнется, рванул бы из уютного местечка без оглядки, плюнув и на Распутина, и на свое начальство… Но я не знал.

А началось все с того…

Секундочку… Кажется, пришла пора сделать инъекцию…

2. Не все, пойманное в реке, годится в пищу

Мотня невода подошла к берегу тяжело и перекособочившись, потеряв правильную конусовидную форму. Что-то там, внутри, лежало большое, зацепленное со дна Луги. Не здоровенная рыбина, понятно, уж на рыбу-то у Свиридыча глаз был наметан. Топляк, наверное. Сорок лет, как прекратили по реке молевой сплав, а топляков меньше не становится, расчищай тони, не расчищай, все равно новых по весне нанесет. Что ж не нанести, если на иных плесах на дне слой в два-три метра из утонувших бревен вперемешку с илом и песком. Лет на сто еще хватит…

Свиридыч не ошибся. Он в рыболовных делах ошибался крайне редко. Внутри сетного мешка и впрямь не затаилась громадная рыбина, отчего-то не пожелавшая бороться за жизнь и свободу. Хотя рыбы хватало: тяжело ворочались золотистые лещи, извивались сомята – откуда-то, то ли с низовьев, то ли с верховьев, заплыло в тот год множество сомят, мелких, килограмма по полтора-два – ни дать, ни взять головастики: усатая башка да хвост. Лещей собирали в мешки, сомят бросали обратно в воду, пусть подрастают. Еще кое-какой прилов случился: пяток щук, пара голавлей приличных, жерех один сдуру влетел. Нормально притонились. Не то чтобы очень удачно, на этом месте и лососек цеплять случалось, – но нормально. В пропорцию. На троих поделить – вполне прилично получится. А если учесть, одному из их троицы пока лишь полдоли причитается, так и вовсе хорошо. Не зря бензин жгли и невод мочили.

Этот выезд с неводом был первым в сезоне, пробным, по весне больше ставные сети да мережи в ходу. Потому и отправились втроем – чтобы семидесятиметровый невод вытянуть, троих хватает. Ну а позже и снасть будет солиднее, и бригада многочисленнее.

Постепенно выворачивая мотню, выбирая рыбу и вычищая мелкий донный мусор, они помаленьку добрались и до удлиненного предмета, облепленного водорослями и принятого Свиридычем за топляк.

Но это был не топляк.

И не иной рукотворный или природный предмет, угодивший в Лугу.

Мертвец.

Утопленник.

Причем оказался он на дне или своей, или чужой злой волей, но в любом разе не вследствие несчастного случая: от шеи мертвеца тянулся не то провод, не то веревка, толком не разглядеть под слоем зеленовато-серой слизи.

– Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца… – дурашливо продекламировал Николка, шестнадцатилетний сын Парамоши, уже пару лет помаленьку привлекаемый отцом к семейному промыслу. Вроде и балагурить пытался, но голос подрагивал… Непривычный.

Свиридыч глянул на оболтуса неодобрительно, но ничего не сказал. Вновь перевел взгляд на мертвяка.

Обосновался тот на дне реки давненько… Кожа серая с густым синеватым отливом и натянута туго, не сморщена, как у свежих утопленников. Счет на недели идет, а точнее сказать трудно: вода в Луге холодная, на дворе июнь, но купаться пока народ отваживается, лишь парясь в бане и хорошенько кирнув… Или просто хорошенько кирнув. Вот еще недельки три тепло продержится, так и купальщиков на берегах полно будет, и мертвяки куда быстрее разлагаться начнут…

Но когда именно этот бедолага нырнул и не вынырнул, дело десятое. Гораздо важнее решить, что с негаданным презентом Нептуна делать.

Пока Свиридыч решал (его право единолично принимать решения никем в небольшом коллективе не оспаривалось), Николка помаленьку оправился и занялся самодеятельностью. Отнюдь не художественной, хотя сам, возможно, считал иначе. Вытащил мобилу и стал прилаживаться сфотографировать мертвеца, а то и вообще заснять на видео.

– Парамоша… – укоризненно протянул Свиридыч.

Парамоша все понял без долгих объяснений: протопал к отпрыску, забрал мобилу. И тут же – хрясь! – заехал по уху. Не так чтоб с ног долой, хотя руку имел тяжелую. Но вполне чувствительно. Спросил спокойным и ровным тоном:

– Я зачем, Колюсь, тебе эту хреновину покупал?

Николка молчал, обиженно сопел и хлопал ресницами.

Хрясь! – воспитательный процесс продолжился. На сей раз прилетело другому уху, для симметрии.

– Так зачем? – спросил Парамоша так же спокойно и ровно.

– Чтоб звонить… – ответило чадо, хлюпнув носом.

– Верно, чтоб звонить. А не для того, чтоб ты ролики по тырнетам раскладывал.

Парамоша отвернулся, сочтя инцидент исчерпанным. Но мобилу не вернул, убрал в свой карман, от греха. Уточнил деловито:

– Обратно притопим? Или по-людски схороним, могилку выроем?

С властями Парамоша, отмотавший три года в колонии-поселении за злостное браконьерство, никаких дел иметь не желал категорически. Ни по какому поводу.

Но Свиридыч пока не принял решение.

– А не электрик ли это часом? – спросил он негромко, словно сам у себя. Затем скомандовал:

– Гляньте-ка, может, аккумулятор тут вместо груза?

Парамоша посмотрел на сына – тот стоял надувшийся и обиженный – не стал ни о чем просить, сам нагнулся к другой зеленой груде, размером поменьше, именно к ней тянулся от шеи трупа не то провод, не то веревка. Может, и в самом деле там аккумулятор…

Дело в том, что электрик на реке или озере – это не тот мирный дядька с жэковскими корочками, что по квартирам ходит и проводку починяет. На водоемах электриками зовут хапуг с электроудочками. Снасть весьма уловистая и беспощадная: мальков и мелочь рыбную убивает подчистую, а крупняк, если на периферии электроудара окажется, – уйдет, уцелеет, но навсегда способность размножаться потеряет. В местах, где электрики хорошенько пошуровали и укатили, несколько лет рыбалка никакая. А им что? Свое взяли – и на другое место, потом на третье…

Хищничают в самых глухих углах либо ночами, поскольку рыбнадзор с электриками не церемонится. Не административное дело на них заводят, а сразу уголовное, – и в лучшем случае штраф громадный, на пару нулей побольше, чем за сетки или невод. При отягчающих – за решетку.

Но куда хуже для электрика встретиться на реке с браконьерами традиционными и притом местными. С теми, кто из поколения в поколение сетями тут промышляет. Если разжалобить их сумеет – все отберут, догола разденут и за борт – плыви, мол. А затем электроудочку врубают, чтобы на себе почувствовал, каково рыбе приходится… Приходится несладко: если сердцем слабый, так и утонуть может, а как там у выплывших с размножением – вопрос открытый. Ну а борзых и наглых – тоже за борт, но аккумулятор к шее привязав. И все, пропал без вести человек. Не вернулся с рыбалки, случается.

Насчет электрика Свиридыч ломать голову не стал бы. Пускай тот и дальше рыбу кормит.

Но Парамоша, покопавшись в зеленой груде, доложил:

– Не аккумулятор… Кани стра… похоже, песком набитая…

Версия не подтвердилась, а проблема осталась. И Свиридыч решил так: нормальных людей, не электриков, негоже в воду бросать, что живых, что мертвых… И неплохо, чтобы авторов этого непотребства словили те, кому положено, кому за это деньги платят. Помогать им, теряя время на показания и прочие формальности, резона нет. Но и мешать, вновь прятать концы в воду, незачем. Так что они уедут, а мертвец пусть остается на берегу. Сейчас, по ранью, место пустынное, а днем кто-нибудь на труп наткнется. Не сегодня, так завтра, – учитывая, сколько утопленник пролежал на дне, особой разницы нет.

Озвучить свое решение Свиридыч не успел. Николка заорал, и каким-то не своим, тонким детским голосом, словно помолодел мгновенно лет на пяток:

3. Не всякий, кто пришел на похороны в черном, носит траур

(продолжение аудиозаписи)

Питер вымершим и безлюдным выглядел, но все же на похороны Кобылы сотни три народу собралось, и затем помаленьку подтягивались. Всех мастей: и феминистки, и «радужные», и активисты от партий каких-то никому не известных, и прочая публика, которую хлебом не корми, лишь дай на митинг или шествие сходить, себя показать, на людей поглазеть. Родственники покойной на фоне всей тусовки как белые вороны смотрелись: ни флагов у них, ни баннеров, ни футболок с надписями…

Хоть и похороны, а поработать пришлось. На кладбище заявились «цитрусовые». Причем прошли не через главный вход, там и ОМОН был, и пара автозаков. С другой стороны пришли, через боковой какой-то вход или служебный. Сплошь парни, все в черном, все, как в ориентировках пишут, «спортивного телосложения»… А вместо цветов-венков с собой дреколье притащили. Натуральные жердинки метра по полтора длиной, и толщины приличной, и с одного конца заостренные. Причем осиновые колья, не какие-нибуд ь еще.

А чтобы никто с ольховыми или другими не спутал, – с боков затесаны и надпись маркером, крупными буквами: «ОСИНОВЫЙ КОЛ». Может, только Кобыле в свежую могилку вколотить собирались, а может, заодно и папашке ее, Мерину Лошаковичу, давно уже здесь, на Никольском, обосновавшемуся. Чтобы дважды не ездить.

Но что бы они ни затевали – не выгорело. Мы ж не зря зарплату получаем, и нельзя сказать, что маленькую. Сработали жестко, но аккуратно, причем вдали от камер. И поехали дурачки со своими колышками в райотдел, на оформление. А мы остались…

И я остался, хотя как раз срок моей пересменки подошел, и мог спокойно хоть в гостиницу, хоть к Люське. Но я договорился с Майком о подмене: мол, я сейчас драгоценное тельце постерегу, а он – после полуночи. Ему хорошо, и днем свободен, и часть ночной смены подрыхнуть можно, и мне: ну что мне сейчас делать у Люськи без Люськи?

Это стало моей ошибкой… Очередно й, но не последней.

А траурный митинг тем временем своим чередом шел – рядом с церквушкой, на свежем воздухе. Правда, о том, что он траурный, можно было только по черным лентам на венках догадаться. И с формальной точки зрения митингом он не был – похороны, дело частное и семейное, на митинги и шествия чоповцам со служебными стволами являться закон не велит. А так митинг как митинг, все те же песни о главном. Главный хит сезона: эпидемия как результат секретных экспериментов кровавой гэбни. Но аранжировки актуальные: совсем недавно власть ругали за то, что ничего не делает; теперь, после объявления РУБ, – за все, что делает…

Рядом со мной Лариосик оказался. Коллега, но из местных, питерских. Мы с ним шапочно знакомы были, наши шефы вечно на одних и тех же мероприятиях отирались, а у него шеф – депутат питерского ЗакСа, из оппозиционных. И даже не просто депутат, а замглавы не то комитета, не то комиссии по какой-то хрени.

Обычно Лариосик похохмить любил, всегда пара свежих анекдотов наготове. Причем юмор у него чернушный, как раз для кладбища. А тогда стоял с таким видом мрачным, словно Кобыла ему пару миллионов задолжала без расписки, под честное слово, да так и не отдала, копыта откинула.

Но, похоже, и Кобыла, и ее похороны Лариосику абсолютно до лампочки были. Он все больше на тот мостик поглядывал через речку Монастырку, где вход на Никольское.

Спросил я у него: еще, дескать, гости незваные ожидаются, кроме «цитрусовых»? А он как-то невпопад отвечает: лучше бы, мол, Кобылу где-нибудь подальше отсюда зарыли. На Южном, например. Место не из престижных, но лучше бы там.

Я не понял. Он растолковал: мы сейчас на острове, на небольшом – с одной стороны Нева, с другой – Обводный, еще с двух – Монастырка. И островок этот самая настоящая ловушка. Мостики узкие, и мало их, и далеко друг от друга находятся. А там, где два больших моста – Обухо вский и Монастырский, – там как раз два выхода из метро совсем рядом, для полного счастья. Я снова не понял: при чем тут метро-то? Объявили ведь вчера по ящику, что эвакуация проведена успешно, что разблокируют через три дня самое позднее.

Он странно на меня посмотрел и говорит: ну да, ну да, разблокируют. Может, и сегодня. Да только не те, кто обещал… И начал объяснять, что они с шефом вчера в метро побывали, вместе с прочей городской верхушкой – аккуратненько под землю сунулись, с самого краю, в Купчино, где ветка заканчивается, на поверхность выходит…

Тут Лариосик, который и до того не кричал, совсем голос понизил и в сторонку меня потянул. Но не сложилось самое интересное услышать… Как раз мой Распутин на трибуну взгромоздился, речь держать. А это момент ответственный. Если найдется в толпе придурок с банкой краски или с чем-то похожим – самое время той банкой в оратора запузырить. Под камерами и при полном пиаре. В общем, я поближе прите рся, бдю, подозрительные движения в своем секторе отслеживаю… Все спокойно, не видать провокаторов.

Но беда пришла, откуда не ждали. Приплелась. Пришаркала в самом прямом смысле, под ручки поддерживаемая. Проще говоря, наша морщинистая Тортилла приползла. Выглядела она как мумия черепахи, скончавшейся от голода в конце юрского периода. То есть как всегда. Но мумии уже ничем не болеют, а над Тортиллой всю дорогу два медика хлопотали, врач и медсестра. И на кладбище она только сейчас очутилась – может, ее с вокзала в клинику возили, может, в гостинице отлеживалась, не знаю…

В общем, пришаркала. И прямиком к трибуне. Народ перед ней расступается – в лицо знают, прабабушка российской оппозиции. Или прапрабабушка.

А трибуна-то одно название, возвышение по колено высотой. И к ней целенаправленно так Тортилла толпу рассекает. Вот тогда я нехорошее заподозрил… Мы же как псы сторожевые, на все неправильное натасканы. Потому что е сли человек пушку вытащил и на спуск давить начал, – это наш прокол и недоработка. Мы клиента должны в идеале винтить, едва лишь он к карману или подплечной кобуре потянулся. Или к банке с краской. И зачастую получается на упреждение сыграть, потому что у людей в последние перед акцией секунды поведение сильно меняется. Пластика другая, моторика, а еще…

Ладно, не буду грузить, а то на эту тему долго распинаться можно. Короче, шаркает Тортилла так, словно на ней пояс шахида, и видит она перед собой не трибуну с Борюсиком Распутиным – а рай с гуриями. Совсем другая походка, и взгляд другой.

Разумеется, не один я такой проницательный там был. Но никто ничего не предпринял… Ситуация непонятная. И мне, и другим ребятам неясно, что тут можно сделать. С любым другим все понятно – плечи сомкнуть, от трибуны оттеснить, а чуть рыпнется – упаковать.

Но тут не хухры-мухры – прабабушка всей оппозиции… Дошаркала до трибуны беспрепятст венно. Борюсик паузу сделал, к ней наклонился – может, думал, она сказать что-то ему хочет или слова попросить вне очереди, видно же, что совсем плоха старушенция.

Он наклонился, но Тортилла ничего не сказала. Она без слов в лицо его укусила. В подбородок.

Как он заорал! А микрофон под носом, и динамики не хилые – вопль наверняка на другом берегу Невы услышали.

Борюсик орет, а Тортилла зубы не разжимает. Он отдернулся, разогнулся, но она висит на нем, как бультерьер, ножки в воздухе болтаются… Ну раз такие дела, тут уж нечего глядеть, бабушка или прабабушка. И приложил ей Борюсик от души, со всей молодецкой мочи.

Тортилла метра на три отлетела, веса-то в ней как в сухой вобле. Отлетела, но зубы не разжала. Торчат из распутинского подбородка, модной недельной щетиной заросшего, две вставные челюсти. И кровь хлещет. Сюрреализм.

А там духовой оркестр в сторонке выстроился – и не т о капельмейстер самодеятельность проявил, не то им распорядитель церемонии отмашку дал, чтобы как-то конфуз замять… И урезали музыканты от души Шопена в качестве саундтрека. Вообще полный сюр.

Распутин кое-как челюсти с окровавленной рожи смахнул. И, надо ему отдать должное, обстановку прокачал мгновенно. Гаркнул в микрофон:

– Камеры!!! Записи изымайте!

Для операторов, понятное дело, сплошные именины сердца выдались. Редкий эксклюзивчик. Можно даже на свой канал не отдавать, в Сеть выложить, неплохую денежку на просмотрах срубить…

А ведь там не только тэвэшники были, нынче каждый сам себе оператор. Многие из толпы похоронные речи на бытовые камеры снимали, ну а когда окровавленная физия Борюсика на трибуне нарисовалась, тогда народ и за мобильники схватился, запечатлеть. Все записи изъять задача практически нереальная: операторов – штатных и самодеятельных – куда больше, чем охранников с полицейским и.

Но команду выполнить попытались. Щелк! щелк! щелк! – черные здоровенные зонты уже и Распутина прикрыли, и старушенцию нокаутированную. Одновременно камерами занялись… Так ведь телевизионщики народ ушлый и наглый, они не просто в таких случаях в голос орут, на свободу прессы напирая, но и лягаться норовят, и даже кусаться…

Вопли, сутолока, полный дурдом.

В свалку я не полез. Заприметил одного паренька, он не с ТВ, среди публики стоял, но рядом с трибуной. На неплохую камеру снимал, «соньку» полупрофессиональную. И весь конфуз у него буквально перед объективом случился.

А теперь, гляжу, этот папарацци бочком, бочком из толпы – и наутек. Вместе с камерой. Я за ним. Шустрый оказался, несется, как молодой олень, между оградками петляет, которые пониже – перепрыгивает, натуральный бег с барьерами.

Пришлось хорошенько выложиться, и все равно этот олимпиец изрядно от церквушки отмах ал, пока я его достал. Завалил, по почкам выдал для острастки, – аккуратно, чтобы следов не осталось. Он лежит, не трепыхается, я камерой занимаюсь. Гляжу, а карты памяти нет… Карманы у гаденыша проверил – нет! Только сменные фильтры в футляре.

Едва ли он ее на бегу вытащил и выбросил, скорее не один в толпе был, напарнику своему и отдал, а сам внимание отвлек… И пробежался я, получается, исключительно для моциона.

От такого расстройства пальцы у меня разжались, камера выскользнула… И шмякнулась натурально о камень надгробный, метрах в трех от нас стоявший. Вдребезги – прощайте, четыре штуки зелени, или сколько она там стоила… Экий я неловкий.

Крысеныш мой к тому времени на ноги поднялся, и даже права качать начал. Как увидел, что с «сонькой» его стряслось, – заверещал, словно поросенок при кастрации.

Я на тот камень смотрю, глазам не верю. Потому что надпись на нем сообщает, что лежит тут аж с 1904 года надворный советник Франкенштейн… Франкенштейн, прикиньте? Дурдом…

А в дурдоме и у нормальных крыша съезжает. У меня, по крайней мере, съехала… Потому что в какой-то момент я сообразил, что слышу выстрелы, и уже довольно давно. Слышал и раньше, но как-то мимо сознания шли. Ну выстрелы, ну и что, вполне нормальное звуковое сопровождение для того, что вокруг творится.

Но теперь как торкнуло: бой ведь идет самый натуральный, неподалеку, где-то в районе Староневского… И очередями лупят, и одиночными, и взорвалось что-то пару раз.

Только задумался: да кто ж там и с кем воюет? – новые выстрелы, совсем рядом, у Лавры. Повернулся туда и увидел их. Много, сотни полторы или две. Мне тогда показалось, что много, кто ж знал, что это всего лишь передовые самой первой волны… Что на подходе многие тысячи, десятки тысяч.

Примерно на полпути между Лаврой и тем местом, где с парнишкой возился, – группа экскурсан тов. На склепы и некрополи любуются, снимают, экскурсовода слушают… Не знаю уж, каким извращенцем, в смерть влюбленным, надо быть, чтобы вместо Эрмитажа и прочих музеев по погостам шляться… Но за что эти некрофилы боролись, на то и напоролись. Первыми оказались на пути у толпы зомби.

Вернее, термин «зомби» тогда под негласным запретом был… Политкорректно называли, инфицированными.

Однако как их не называй, экскурсанты при виде оравы мокрых тварей с окровавленными мордами тут же врассыпную дернули. Да только почти никто не ушел… Мне вот кажется, что Голливуд дурную шутку со всеми нами сыграл – своими стереотипами о зомби: медлительные, дескать, тормознутые, и вообще тупее дерева… Но они не медлительнее живых оказались. А интеллект мертвым без надобности, они философские диспуты с нами затевать не собирались. Комар тоже тварь небольшого ума, но пищу свою – человека и его кровушку – за несколько километров почует и с прямого пути не собьется.<

>    Стоял я, смотрел, как мертвые за живыми между могил гоняются, – а сам словно оцепенел, к месту прирос… Про службу позабыл, про Распутина, про все…

Но тут зомбяк девку-экскурсантку ухватил, она заорала, и меня отпустило. Понесся обратным маршрутом, к церкви. Не то чтобы так уж рвался служебный долг в отношении Борюсика исполнить, но ситуация именно туда гнала – к своим поближе, от мертвяков подальше.

Куда делся парнишка, камеры лишившийся, не знаю. Со мной не побежал. Зря мы с ним, получается, в догонялки сыграли: никого бы его ролик не шокировал, и миллионы просмотров не собрал бы. Я думаю, в тот день похожие ролики в Интернет десятками сыпались, пока сеть не накрылась и свет во всем городе не обрубился… Но не буду забегать вперед.

К церкви вернулся и вижу: все не так плохо. Все значительно хуже. Потому что с другой стороны, от автомобильных мостов, через Монастырку перекинутых, тоже толпа мертвяков к атит, и счет уже на тысячи идет. О том, чтобы их всех из нашего служебного оружия уложить, не задумался бы даже самый отъявленный оптимист.

Вот тогда-то я понял до конца слова Лариосика насчет острова-западни…

Удивила реакция на мертвяков наших работодателей, поильцев и кормильцев. Проще всего, конечно, сказать, что оказались они, кормильцы, все поголовно тупыми идиотами. Однако не стану клеветать на погибших: встречались среди них очень даже умные люди. Но они сами себя… как бы поточнее… в общем, загипнотизировали сами себя.

Столько твердили про мерзкую авторитарную власть, злостно нарушающую права ни в чем не повинных инфицированных граждан, – что сами в свои мантры поверили. Так уж у них мозги были устроены: если власть кого-то щемит, то власть неправа всегда, по определению, потому только, что она власть. А ущемляемые все белые и пушистые… И, получается, потенциальные союзники в деле свержения фашиствующей камарильи.

Толпа к тому времени, когда я вернулся, поредела. Одни вместе с мобильниками и камерами смылись, эксклюзив свой поскорее выкладывать. Кое-кто, услышав близкую стрельбу, поспешил ноги унести. Недалеко унесли, я думаю… Но многие остались.

И вот ситуация: на трибуне Сумчатый, речь держит, хорошо поставленным голосом из динамиков громыхает. Борюсика уже не видно, и Тортиллы тоже, да и тэвэшников вдвое меньше стало. А за спиной у слушателей – толпа зомбяков приближающихся.

Но Сумчатый не крикнул людям, чтобы бежали, спасались… Руку вперед выбросил, точь-в-точь как Ленин с броневичка, и вещает что-то о том, что свершилось, дескать, что лопнуло терпение у оскорбленных и униженных инфицированных граждан, что восстали они против режима и его свинцовых мерзостей, что начался обратный отсчет последних часов диктатуры…

Наверное, сам себе верил. Наверное, думал, зомби его сейчас вождем выдвинут, и, с Сумчатым во главе, – на Смольный. А потом, колоннами со всех концов России, – на Кремль. В чем-то прав был: чтобы Сумчатого в вожди, надо или обкуриться-обколоться, или умереть, или еще как-нибудь мозгов лишиться…

Люди стоят и слушают. Не оборачиваются. Что у них за спинами – не видят. Люди думают, что про восстание инфицированных – фигура речи…

А вот Матрасник все сообразил. Он рядом стоял, в очереди к микрофону. Как увидел, что за подмога к гражданским активистам подходит, тут же юркнул куда-то в сторону, как крыса напуганная.

Следом за ним и Сумчатый с трибуны слетел. Кубарем – кто-то ему пинка отвесил, я не разглядел толком, кто.

Микрофоном Лариосик завладел, личность до той поры абсолютно не публичная. И гаркнул в него по-простому, без словесных красивостей. Нецензурно, но доходчиво: …ывайте, коз лы, бегите!

Команду к исполнению мало кто принял, но хотя бы обернулись… Да только было уже поздно. Одни заорали, другие побежали, третьи то и другое разом… Некоторые на месте застыли, как кролики перед удавом.

Я свой «иж» выдернул, с предохранителя снял, и решил, насколько сумею, поближе к Лариосику держаться… Он местный, лучше меня тут все щелки-лазейки знает, и свистопляску нашу загодя предвидел, мог какой-то план спасения обмозговать…

Про все это я вспоминаю и рассказываю долго. А на самом деле события очень быстро мелькали, как слайды во взбесившемся диапроекторе… Когда я за ствол схватился, мертвяки уже до дальнего края скорбящей толпы добрались.

4. Не всякий мертвец теряет аппетит

– Молодой ты еще… – сказал Свиридыч без осуждения. – Не привыкший… С наше на реке поночуешь, среди бела дня не будут всякие страхи мерещиться.

Николка попытался что-то возразить, но отец показал кулак – и парень осекся, успев издать лишь какой-то невнятный звук.

– Рыбешка какая-то, – пояснил Парамоша. – Или рак… Любят раки утопленников… А уж корюха… Помнишь корюху, Свиридыч?

– Где ж такое позабыть… Как-то по весне, Николаша, во время хода корюшки, тоже течением в «парашют» мертвяка занесло… Нынешний-то в сравнении с тем – свежачок, а тот уже протух порядком. Так корюшки на нем настоящий пир устроили. Прямо в брюхе копошились, среди кишок гнилых, кусочки отрывая-откусывая. У них пасти с зубами мелкими, но остренькими, мясо грызут не хуже пираний… Я с того дня по сию пору корюшку в рот не беру. Не лезет и все тут.

Он говорил, с интересом поглядывая на Николку: сблюет или нет? Но не врал и не преувеличивал, история такая и вправду случилась.

Тот не сблевал. Вообще не проявил интереса к давней страшилке. Стоял молча, опустив взгляд на утопленника, затем произнес без всякого выражения, без малейшей интонации:

– Снова шевельнулся…

– Тьфу, дурной… – огорчился Парамоша. – На вот, глянь, кто тут шевелится…

Он носком сапога разгреб водоросли на груди трупа, до того от подводной растительности освободили лишь лицо. Вернее, начал разгребать… Николка смотрел выпученными глазами, уши парня краснели, как два стоп-сигнала. Свиридыч, всякого на рыбалке насмотревшийся, отвернулся и стал завязывать мешок с рыбой, ничуть не любопытствуя, какой именно из мелких подводных обитателей напугал Николку.

Утопленник резким движением повернулся на бок. И вонзил зубы в голенище резинового сапога Парамоши.

Николка вскрикнул. Парамоша не издал ни звука. Он даже не был напуган – зубы не прокусили резину и стиснули ее чуть в стороне от лодыжки. Парамоша был безмерно удивлен. Происходившее никак не укладывалось, не втискивалось в сложившуюся у него к сорока трем годам картину мира.

Парамоша считал, что хорошо знает жизнь, причем познал ее на практике, не из печатных строчек и не с экрана… Новости по ящику он не смотрел (лишь слушал по радио местные, районные). Интернет считал дьявольским заморским изобретением, придуманным исключительно для того, чтобы сбивать с пути истинного подрастающее поколение. Слухи о странной эпидемии, разумеется, до Парамоши доходили. Но мало ли о чем болтают… Про человечков из тарелок, про экстрасенсов, про крокодилов в канализации – всему верить прикажете? В канализации дерьмо плавает – и ничего более. Точка, вопрос закрыт.

Сейчас, за доли секунды, в личной Парамошиной Вселенной образовалась черная дыра, со свистом затягивавшая в себя реальность… Если многодневные утопленники начинают кусаться, то произойти может решительно все. Камни будут парить в небесах, вода течь в гору, а водку начнут раздавать бесплатно на детских у тренниках.

Сознание не желало примириться с новой картиной мира. Парамоша, даже не пытаясь освободить сапог, лихорадочно вспоминал, что он пил сегодня (ничего, сто грамм на опохмел не в счет), что он пил вчера (поллитра на двоих плюс по три банки пивасика, тоже семечки). «Белочка» – штука вполне реальная, пусть и неприятная. Но хотя бы под основы мироздания не подкапывается.

Николка был более информирован о происходящих в мире событиях. И, по молодости лет, более склонен верить необычному и небывалому. Он сообразил, что за гость с привязанной к шее канистрой оказался в их краях; дернулся было помочь отцу, но не успел.

Утопленник резко мотнул головой, в голенище образовалась рваная дыра. Цап! – тут же последовал новый укус.

На этот раз Парамоша зубы почувствовал, пока что через сапог. Дернул ногой, пытаясь освободиться – не сумел, потерял равновесие, растянулся на мокром песке.

Мертвец сам разжал челюсти, но теперь ухватился за сапог руками, подтягивая себя к Парамоше и целясь запустить зубы в плоть, не защищенную резиной. Из широко распахнутого рта утопленника хлынула струя мерзкой жижи – грязная вода в смеси с илом, песком и гниющими остатками прошлогодних водорослей… Отчасти Парамоша со Свиридычем были правы – в извергнутой жиже трепыхалось-извивалось что-то мелкое, не то пиявки, не то вьюнчики-пескоройки.

Николка не присматривался к подводной фауне, нашедшей приют в мертвой утробе. Он ударил мертвеца ногой, однако не со всей силы, с осторожностью.

Врезал свободной ногой и лежащий Парамоша; бред это или явь, но запускать в себя зубы он никому не позволит, даже собственной алкогольной галлюцинации. Врезал, как бьют при дилемме: убей или умри.

Каблук вмялся мертвецу в лицо, голова мотнулась назад, что-то хрустнуло – может, скуловая кость, может, позвонки…

Изо рта утопленн ика вырвался непонятный звук – не крик, не стон, не рычание… нечто чмокающее, сосущее, напоминающее звуки, издаваемые стоком ванны в тот момент, когда почти вся вода ушла и в канализацию стекают последние капли. Только гораздо громче.

Но скрюченные пальцы, вцепившиеся в ногу Парамоши, не разжались. Голова скособочилась, свесилась набок – похоже, шейные позвонки действительно были сломаны – но распахнутая пасть упорно стремилась откусить-таки кусок живого мяса…

Что-то стремительно мелькнуло над Парамошей – он не успел разглядеть, что именно, – и все закончилось. Хватка разжалась, мертвец, отброшенный страшным ударом, еще шевелился, ноги скребли по песку, но то была уже агония… Если, конечно, такой термин применим к трупу не первой свежести.

Свиридыч зашел с другой стороны, примерился – уже не спеша, тщательно – и вновь обрушил кувалду на голову утопленника. Голову, впрочем, она теперь напоминала мало.

Еще два удара – и мертвячья башка окончательно превратилась в бесформенное месиво. Свиридыч взглянул на дело своих рук, сорвал пучок прибрежной осоки и стал обтирать кувалду. Очень тщательно и молча.

Им повезло, что кувалдометр оказался под рукой в нужный момент. Поехали бы впятером, как первоначально планировали, – обошлись бы без кола, глубоко вколоченного в берег (к нему привязали короткое крыло невода, а длинное тянули втроем). И, соответственно, без инструмента для вколачивания. Сколько пришлось бы утихомиривать бойкий труп руками, ногами и складными ножами – неизвестно. И что он мог успеть натворить за это время, неизвестно тоже.

Поднявшийся на ноги Парамоша, напротив, молчать не желал. Но его попытки прокомментировать ситуацию состояли в основном из междометий и местоимений, кое-как соединенных матерными идиомами. Николка ничего не говорил. Его тошнило. Утопленник затих, даже конвульсивные подергивания прекратились.

– Валим отсюда по-быстрому, – на удивление спокойным голосом скомандовал Свиридыч.

Он закончил приводить инструмент в порядок, отбросил пучок травы, измазанный чем-то липким и темным. Та же субстанция обильно пятнала берег вокруг размозженной головы трупа, лежала на песке как мазут, не впитываясь. Вонь от этой пакости шла сильная, мерзкая, вызывающая позывы присоединиться к Николке и продемонстрировать миру сегодняшний завтрак вкупе со вчерашним ужином.

Невод сушить не стали, вопреки обыкновению. Немного обтек, обветрился, да и ладно. В машине натечет, разумеется, но Свиридычу это сейчас казалось бедой пустяковой. Разобрали снасть на две части, выдернув временную шворку, крепившую бежное крыло (то, что длиннее). Свернули, упаковали в два больших мешка. Свиридыч командовал коротко, без эмоций. Все попытки Парамоши обсудить небывалое происшествие игнорировал. Николка в разговор вступить не пытался – подавил кое-как бунт желудка и молча пом огал старшим.

Мертвеца оставили где лежал. Но все следы от подошв их троицы тщательно замели большими ветвями, срезанными с прибрежной ольхи.

Наверху, возле уазика, Свиридыч скомандовал Парамоше:

– Портки скинь.

– Захрен?

Немедленно выяснилось, что спокойствие чугунной статуи, демонстрируемое Свиридычем, – напускное.

–*censored*ху снимать буду! Камасутру экранизирую! – рявкнул он так, что над головой, в кронах сосен, заорали встревоженные сойки.

Немного помолчал и добавил прежним ровным тоном:

– Снимай. Сиденье изгваздаешь.

Недолгое время спустя успокоившиеся было сойки вновь разорались, встревоженные громкой матерной тирадой Парамоши. На его икре обнаружились следы укуса – два полукружья из маленьких кровивших ранок. Кожа вокруг припухла и покраснела, но даже малейшей боли Парамоша не ощущал.    Автоаптечку Свиридыч возил весьма спартанскую: бинты, пластырь, жгут и две упаковки алкозельцера. Даже йода не нашлось. Но лежала в бардачке заначка, НЗ, – литровая армейская фляга неразведенного. Лекарство универсальное – и наружное, и внутреннее.

Спирт лился на укус тоненькой струйкой, Парамоша морщился – ранки пощипывало ощутимо – и настойчиво требовал внутренней дезинфекции. Бог ведает, чем он от мертвеца надышался, под ним лежавши, рисковать здоровьем не намерен, – так что наливай стопарь, не жмотись.

– Сейчас стакашок найду, – сказал Свиридыч. – А то знаю я твой стопарь, пьянь гидролизная… Присосешься и враз ополовинишь. Держи пока бинт, перевяжись.

Скупо налитое лекарство Парамоша махнул без закуски-запивки, не малолетка, чай. И бодро заявил, что чувствует, как пошел на поправку. Еще столько же – и будет как огурчик, полностью готов к труду и обороне.

– Перетопчешься, – о трезал Свиридыч. – Залезайте, поехали.

Полчаса катили по лесной грунтовке, тряслись на рытвинах и на сосновых корнях, выпирающих из дороги. Едва вырулили на Гдовское, Парамоша начал ныть: пострадавшая конечность, дескать, болит и немеет, без второй дозы лекарства выжить никак не возможно…

Свиридыч не налил.

Ни он, ни Парамоша с сыном понятия не имели о том, что годы спустя в России назовут «эффектом Колокольцева», а во всем остальном мире – «русской лавиной» или «русским взрывом». Суть эффекта проста: если инфицированный начинает употреблять этиловый спирт в больших количествах и в сильной концентрации, скорость процесса в его организме увеличивается на порядки – и в самом деле происходит «взрыв» вместо неторопливого горения. Но на первом этапе субъективное самочувствие гораздо лучше, чем у зараженных трезвенников.

Всего этого Свиридыч, разумеется, не знал. Просто строил большие планы на наступивший день, и пьяный в дугу напарник в те планы никаким боком не вписывался.

Но через несколько километров стало ясно: Парамоша не симулирует ради порции живительной влаги. Побледнел, лоб покрылся испариной, постанывал негромко, как от зубной боли.

Свиридыч сжалился, налил еще, на сей раз щедрее – похоже, на Парамошу сегодня рассчитывать в любом разе нельзя. И планы придется менять…

– Николай, на тебя вся надежда, – обратился он к парню как к равному, как к взрослому. – Сам видишь, в больничку ему надо. Но если рыба протухнет – считай, зазря пострадал. Поэтому так сделаем…

Он объяснил свою задумку: крюк в Заречье, как планировалось, они делать не будут. Сразу поедут на тот берег, в город, а там Николка высадится у пешеходного моста и на себе дотащит один мешок в Заречье, посреднику-перекупщику. А он, Свиридыч, тем временем доставит больного к врачам, и уж потом свезет остатки улова в две городские точки.

– Сладишь с мешком-то в одиночку?

– Дотащу… – Николка впервые после происшествия на берегу разлепил губы.

– Уж постарайся, полегоньку, с перекурами… Трубу свою у отца забери, я звякну позже, расскажу, что да как с ним.

Но мобильник, лежавший в кармане у Парамоши, оказался подмоченным. Не повезло… Положил бы в правый карман, обошлось бы, та пола куртки осталась сухой. Но он положил в левый…

– Ладно, сам тогда позвони… Найдется, у кого в Заречье мобилу одолжить?

– Одолжу…

Парамошу вторая порция несколько взбодрила, стонать он перестал, но в разговоре не участвовал. Сидел, бездумно смотрел на серую ленту шоссе, на мелькающий пунктир разметки. Затем попросил слабым голосом:

5. Не в каждом склепе живут мертвецы

Все было неправильно. Все наоборот… По кладбищу – да и по всему городу, наверное, – рассекали трупы. А мы, шестеро живых, забились в склеп и не высовывали носа.

Я не понимал, откуда их сразу набежало такое количество. Не понимал, пока Лариосик не пояснил – коротко, без подробностей.

Метро… В полночь в метро пустили воду. После того, как комиссия, из больших шишек составленная, сунулась сдуру под землю – и напоролась. Несмотря на всю охрану – напоролась. Как все там, в Купчино, произошло, я не спрашивал. Примерно представлял… Только что насмотрелся. Ведь достаточно на кладбище людей при стволах оказалось, и пользоваться умели… И что? Оружие наше предназначено живых делать мертвыми. И пугать – одного застрелишь, другие на рожон не полезут. А если противник изначально мертв и пугаться не способен? Да еще размножается в геометрической прогрессии – быстро, без беременности и родов? Тогда дело труба.

И в чью-то сильно мудрую голову при шла идея мертвяков утопить. Наверное, этот умник никогда не видел, что случается, если вода заливает кишащий крысами подвал… Теперь увидел. Все мы увидели. Одно отличие все же есть – крысы, если почему-то не могут выбраться наверх, все же тонут. А тому, кто не дышит, опасность захлебнуться не грозит.

И все же я надеялся на лучшее. Тогда надеялся. Есть ведь у армии штучки куда серьезнее, чем легкое стрелковое полиции и ЧОПов. Против танка или «Буратино» когти и зубы как-то не канают… Рано или поздно проблему решат. Через задницу и с огромными жертвами, так уж у нас заведено, – но решат. Главное – уцелеть здесь и сейчас.

Что довольно проблематично… Приютивший нас склеп на роль неприступной для зомбяков крепости не годился. Хотя склепом он был лишь по названию, а на деле его кладбищенские работники давно приспособили под каптерку для своих надобностей: метлы держали, лопаты, прочий инвентарь… Двери, правда, надежные оказались: железные, толстые, изнутри запереть можно. Но с окнами беда. Здоровенные проемы, в них витражи из кусочков стекла, мутного, непрозрачного, – свет пропускают, но что снаружи происходит, не разглядеть. Навалятся мертвяки и вдавят внутрь, без вариантов. А они, говорил Лариосик, навалятся, как только покончат с теми, кто от них еще по острову-ловушке бегает… Сейчас у тех, бегающих, запах сильнее, и нас какое-то время не тронут. Потом и наш черед придет.

Возможностей для обороны никаких нет. Строевых двое – мы с Лариосиком, да три девки, да очкарик-ботаник… И патронов мало. Очень мало…

Лариосик как раз патроны считал. Достал из кобуры, с мертвого мента снятой, «макаров», там же и запасной магазин оказался, в боковом отделении, все по уставу. Разрядил, из магазинов патроны выщелкал, пересчитал.

Парнишка-полицейский совсем молодой был, наверняка только-только после действительной… За пистолет-то он схватился, но его из штатной милицейской кобуры достать целая история, а если еще на тебя зомбяки прут и руки дрожат-трясутся… В общем, все патроны на месте оказались: девять в ПМ, восемь в запасном магазине. Итого семнадцать штук.

Беда в том, что к нашим «Иж-71» эти патроны не подходили. На вид служебный «иж» точная копия ПМ, и калибр тот же, но патрон чуть короче и не такой мощный…

Разумеется, не повод, чтобы от лишнего оружия отказываться… Лариосик «макарку» снова зарядил, в карман сунул. Оно и правильно, с ментовской кобурой лучше в нынешней обстановке не связываться.

Я говорю, негромко, чтобы нестроевые не услышали: делись, дескать. И пистолет вроде как невзначай в руке держу.

Он волком на меня смотрит, как будто не я четыре кровных патрона сжег, его прикрывая, пока он кобурой разживался. Но и Лариосика понять можно, так уж сложилось, что патроны сейчас – это жизнь. В самом прямом смысле, без преувеличений. У кого больше патронов, тот дольш е проживет. А жить всем хочется.

Как ни зыркал, а поделился своими «ижевскими» патронами… И стало боеприпасов у нас почти поровну.

Тем временем девицы наши чуть-чуть охолонули от потрясения. И тут же закатили истерику. Не все, две из трех. Третья у стеночки сидела тише мыши, с глазами выпученными. Очкарик ее за руку держал, говорил что-то тихонько, но она, похоже, не слышала. Не знаю уж, вместе эта парочка на похороны заявилась или только сейчас познакомились… Да и без разницы.

А две других девицы феминистками оказались. Футболки на них одинаковые, но сами вполне могли бы комический дуэт составить – на контрасте играя, на противоположности. Одна жирнющая, втроем не обхватишь, вторая как спичка, за шваброй спрятаться может…

В общем, феминистки на нас с Лариосиком наезжать начали, громко и визгливо: да как же так, отчего мы, два здоровых мужика при оружии, их драгоценные жизни не спасаем? Отчего в нор у забились, с зомбями не воюем?

Вот стервы…

Сами ведь только что с плакатиками стояли, за толерантное отношение к инфицированным ратовали. Ну и вышли бы наружу, и проявили бы толерантность…

Но они на нас отчего-то ополчились, вопят в два голоса. Лариосик миндальничать не стал. Подошел к жирной, говорит: заткнись. Куда там… Он ей в рожу заехал на полуслове. От души, не символически, а так, как мужиков бьют, – эмансипация так уж эмансипация. Морду лица неплохо раскроил, пару зубов вынес.

Отлетела к стене как кегля. Лежит, кровью хлюпает, но молчит. И подтощалая мигом смолкла, прониклась. Лариосик ей спокойно говорит: раздевайся, мол, снимай футболку.

Она еще вякать пыталась, но уже на полтона ниже. Зачем, мол, да что за произвол… Он ПМ достал, чуть не к переносице ей приставил. И, я думаю, выстрелить был готов, лицо характерное стало… Затем, говорит, что ты сейчас на коленки вста нешь и отсосешь у меня со всем прилежанием. Считаю до одного.

И ведь сняла футболку! И на коленки бухнулась! И к ширинке его потянулась!

Но Лариосик всего лишь пошутил. Я уже говорил, что юмор у него слегка чернушный… Он ее осмотреть хотел, футболка вся окровавленная, надо было глянуть, нет ли укусов…

Бюстгальтер тощая не носила. Ввиду полного отсутствия того, что бюстгальтеру прикрывать и поддерживать полагается. Повертели ее так и сяк, осмотрели – нет ни укусов, ни других ран. Чужой кровь оказалась… Короче, одевайся, не свети тут мощами.

Она свою футболку, липкую и окровавленную, не надела, побрезговала. Но ее ботаник выручил, ветровкой поделился. Честно говоря, я не очень понимал тогда, зачем Лариосик эту четверку из недавней мясорубки вытащил… Никакой от них помощи, одна обуза. Потом-то понял, конечно…

А Лариосик стал план прорыва излагать, громко, всем пятерым. Очкарик спр ашивает очень вежливо: зачем и куда прорываться? Тут хоть какое-то, но все же убежище.

Лариосик так же вежливо ему про окна и про запах растолковал. И дальше продолжает: на открытом месте нас точно схарчат, и быстро. Но видел он невдалеке, метрах в ста от склепа, люк ливневой канализации… По ней, по трубе, и уйдем. Там, если зомбяки внутрь сунутся, по крайней мере со всех сторон не набросятся, можно по одному расстреливать. Но они не сунутся, если мы люк быстренько обратно поставим и вот этим ломом его заклиним.

Так себе план… И насчет лома я очень сомневался. Но сам ничего лучшего предложить не мог.

А Лариосик бетонный пол кончиком ножа царапает, диспозицию изображает и план действий. Ну прямо Бонапарт под Ватерлоо…

Рисует, где тот люк находится, и предлагает дождаться, когда зомбяков между склепом и люком не будет. В общем, реально, они по кладбищу бессистемно шатались, к тому же какая-то часть сх лынула уже. Да только ведь как вылезем наружу, со всех сторон набегут, за нами кинутся… Высказал я свои сомнения, а он говорит: не дрейфь, пробьемся. Женщины и дети, дескать, вперед быстрым аллюром, а мы вдвоем в арьергарде, погоню расстреливая. Секунд на двадцать-тридцать беглого огня патронов хватит, а дольше и не надо.

Приготовились к старту, ждем… Лариосик в каждом витраже по одной стекляшке выдавил, расхаживает между ними, поглядывает, момент выбирает… Потом говорит: пора, мертвяки большей частью к Лавре потянулись, видать кого-то живого и затаившегося учуяли.

Выскочили… Путь и в самом деле свободен, но относительно – то там, то тут одиночные мертвецы виднеются и небольшие группы, голов по пять-шесть. Есть все шансы прорваться.

Наши подопечные рванули с высоко старта, я за ними намылился, но Лариосик цап меня за рукав. Шипит: куда?! Нам в другую сторону, но не сразу, чуть погодя.

Я не понял, он рукой показал… С другой стороны, тоже метрах примерно в ста, грузовик стоял, песком груженый. Рабочие кладбищенские что-то там подсыпали и разравнивали… Как заваруха началась, уехать не успели. Может, водитель ушел куда-то с ключами, или по другой причине, не знаю. Но не уехали…

А люк как же, спрашиваю. Лариосик усмешку скривил: какой на хрен люк, нет там никакого люка…

Понимаете, да? Он эту четверку специально туда заслал, чтобы зомбяков на себя оттянули… А они, дурачки, галопом несутся, думают, мы им спину прикрываем.

Лариосик подождал, пока они полпути одолеют, – и к машине. Я за ним.

Пару раз выстрелить пришлось, но те бедолаги свою работу на пять с плюсом выполнили, без них так лихо мы бы не проскочили.

Не знаю уж, добрались они до места, где якобы люк был, или раньше наше отсутствие обнаружили… Я не оглядывался. Вопль с той стороны слышал – женский, истошный. Кажется, тощая феминистка орала. А может быть, молчаливая девушка… Симпатичная, кстати, была. Но тут уж дело такое, каждый за себя.

Добежали. Дверца распахнута, из кабины труп в спецовке свисает, половины лица нет, выгрызена, лохмотьями болтается. Но нормальный труп, лежит и лежит, встать не пробует. Лариосик его одним рывком из кабины спровадил, залезли, двери заблокировали. Но толку-то… Этим тварям стекла выдавить, как мне стакан воды выпить. Только скорость, только движение помочь могли… Не заведемся – и капут.

Думал, Лариосик провода закорачивать начнет. Но у него какая-то хитрая отмычка случилась, не иначе как из арсенала автоворов позаимствованная… Запасливый, гад.

Даже в самый черный день может в чем-то повезти. Повезло и нам, бензина в ЗИ Ле оказалось три четверти бака.

Поехали… и очень вовремя, зомбяки уже совсем близко подобрались. Трех или четырех сбили, один на подножку запрыгнул, пришлось мне стрелять, прямо через стекло ему башку разнес.

Скорость набрали, по дорожке к служебным воротам подкатили, к запертым, – и на таран их. В общем, с Никольского выбрались…

Куда теперь, спрашиваю. Лариосик отвечает в том смысле, что в городе ловить нечего, сейчас весь город как это кладбище. Так что выбираться надо к окраинам, чем дальше от метро, тем меньше зомби должно быть. Ну а там посмотрим по обстановке. Будет возможность, в паре магазинов отоваримся. По кредитным карточкам калибра 9 мм. Не удастся – налегке из города рванем. В общем, он сейчас попытается через мост просочиться и затем по набережным правого берега Невы…

Ладно, пусть рулит, думаю, город лучше меня знает… Но потом надо при первой оказии Лариосика застрелить. Он людьми как пешками жертвует, и все бы ничего, но пешка у него одна-единственная осталась… Проще говоря, я.

6. Не всякий человек с бензопилой – лесоруб

Заречье казалось вымершим. Вернее, звали это место Заречьем по привычке.

Заречная улица Кингисеппа когда-то именовалась деревней Заречье – и по виду осталась деревней до сих пор, несмотря на смену статуса. Деревянные дома, вытянувшиеся в одну линию вдоль берега Луги, сады-огороды, срубы колодцев, поленницы, железные ящики с газовыми баллонами… От городской окраины улица-деревня отделялась Лугой, и шагать туда приходилось через пешеходный мост, вернее два моста – река здесь разделялась на два рукава. С другой стороны к Заречью вплотную примыкал лес.

Николка кое-как дотащил мешок с рыбой через первый мост, длинный, передохнул на острове, затем прошел по второму мост у, небольшому, перекинутому через протоку.

Думал, встретит кого из знакомых, пособят. Не встретил никого, вообще ни одного человека не было видно на длинной улице. Ладно хоть старик Рукавишин жил невдалеке от моста.

Жить-то жил, но и его дом казался вымершим. Хотя старый из дома отлучался редко, сидел как паук в паутине, поджидая клиентов. За оградой надрывался Бес, нечистокровный эрдельтерьер (редкая порода для дворовой собаки). Николка терпеливо ждал у калитки – разглядел движение за занавеской, есть живые в доме.

Наконец показался Рукавишин, унял собаку, похромал к калитке. На Николку и его мешок дед смотрел как-то странно, словно не понимал: что за рыба? зачем? для чего?

Николка попытался было рассказать об утреннем странном происшествии, но старик не слушал, перебил на полуслове:

– У вас в Лесобирже ящик-то сегодня кажет?

Николка не знал. Вчера все бы ло в порядке, а сегодня выехали затемно, какой уж тут телевизор… Так и объяснил.

– Хреноту какую-то про Питер показывали… – задумчиво сказал Рукавишин. – И не первое апреля вроде… А теперь вообще только шум по всем каналам.

Он затащил внутрь мешок, захлопнул дверь, не попрощавшись.

Николке все меньше нравилось происходившее… Что-то назревало, что-то невидимое, но тяжелое висело в воздухе. Николка гнал от себя мысли, что у них случиться нечто вроде диких событий в индийском городе… название города он запамятовал, но без разницы – где мы и где Индия?

Нехорошие мысли, как он их ни гнал, все равно лезли в голову. Больно уж страшные кадры передавали из того городка в послеполуночных новостях – предупредив, чтобы непременно убрали припозднившихся детей от экранов.

Николка решил сходить в Дворянское Гнездо. Благо недалеко, пара километров по берегу… Сам перед собой оправдываясь тем, ч то надо позвонить, узнать, что с отцом. Но здесь все как вымерли, а у Ларисы мобильник по любому есть. На самом деле Николке было очень тревожно. И он хотел увидеть Лариску, убедиться, что с той все в порядке.

Решено – сделано. Пошагал, сначала по длинной улице-деревне, затем дорога несколько сотен метров тянулась лесом, отделявшим Заречье от садоводства. Николка понятия не имел, зачем и отчего прозвали Дворянским Гнездом садоводство, основанное за пятнадцать лет до появления Парамонова-младшего на свет. В бумагах и на карте, разумеется, стояло иное название, но в жизни все говорили только так, Николка слышал народный топоним сызмальства и необычным он не казался. Да и какая разница? Главное, что там жила Лариса.

Лариса была его единственной и большой любовью. Причем пока платонической… Николка надеялся, что лишь пока. Целовались, потискались как-то разок под хорошее ее настроение, не более того.

Он рассчитывал, что все у них впереди… Думал, что скопил достаточно денег на проклятой отцовской рыбе, чтобы заплатить репетиторам, – из их-то школы только в какое-нибудь заборостроительное училище прямой и светлый путь открывается. Но он скопил, и поступать в институт они с Ларисой будут вместе. И он поступит, хоть треснет, хоть сдохнет ночами над учебниками, но поступит на бюджетное отделение.

Как отнесется отец к намерениям отпрыска, Николка не задумывался, все равно ничего хорошего тут не надумать. Утрясется все как-нибудь…

С такими мыслями он дошагал до Дворянского. От родной Лесобиржи каких-то две сотни метров – по воде, через Лугу. Чуть подальше садоводством пройти – можно крышу собственного дома разглядеть сквозь зелень деревьев. Отец и не догадывался, отчего сын зачастил на рыбалку и часами на реке пропадает, но лодку давал без разговоров – дело доброе, смена достойная подрастает. Николка рыбную ловлю тихо ненавидел. Но толк в ней понимал…

В Дворянском Гнезде та же пустота – давящая, тревожная. В июне тут самое оживление по выходным, а в рабочие дни сидят на дачах старые да малые. Иное дело в июле, в августе, когда многие здешние садоводы стараются в отпуска уходить. Но все равно – ни на одном участке ни одного человека не видать, небывалое дело…

Планировка здесь была иная, чем в вытянувшемся в линию Заречье. Две главных, но нешироких улицы – одна вдоль реки, другая параллельно лесной опушке, и множество улочек-проулочков между ними, совсем уж узких, двум машинам не разъехаться. Лариса жила на дальнем конце садоводства, там, где две главные магистрали сходились вместе.

Николка на развилке свернул направо, пошел вдоль леса – хоть чуть-чуть, но ближе шагать. Шел, поглядывал по сторонам. Никого… И звуков привычных нет: не слышно, чтобы где-нибудь фырчал мотоблок или натужно визжала электропила, вгрызаясь в дерево… Николка уж и удивляться перестал.

Потом все-таки удивился – отмахав почти половину улицы и увидев кота. Или кошку, он не сильно их различал.

Кошак стоял на пути, подковой изогнув спину. Шипел громко-громко, пожалуй, Николка никогда не слышал таких звуков от домашних кошек…

Пялилась животина в густые и высоченные заросли бурьяна. Забора вокруг ближайшего участка не было – стояли они тут не у всех, некоторые обходились низенькими живыми изгородями, а некоторые и их не имели. По слухам, в советские годы в таких вот шестисоточных садоводствах заборы возводить запрещалось.

Бурьян, куда пялился кот, рос прямо на участке – на полузаброшенном, из тех, куда хозяева вырываются раз в год и пытаются за три-четыре недели лихорадочно наверстать упущенное…

Николка подозрительно присмотрелся к разрывам в стене зеленых стеблей. Зверек какой-то? Или змея?

Металлический блеск и что-то краснеет… Николка пригляделся и понял, что видит. Л егонько шуганул кота, развел тут панику, понимаешь. Кот умчался стрелой, словно только и ждал, когда можно будет переложить ответственность за находку на другого.

А Николка вытащил из бурьяна бензопилу. Новенькую, в работе не бывавшую. Неужели из тех самых? Похоже на то… Размер, цвет, надпись «Hitachi» – все совпадает.

Три дня назад Николка видел, как здесь, в поселке, продавали такие пилы таджики, или не таджики, просто восточные люди, поди их различи… Торговлю вели три или четыре молодых парня – невысокие, чем-то схожие, каждый с бензопилой в руках. Заходили на участки, останавливали прохожих, предлагали свой товар, причем задешево, за полцены. Всем желающим рассказывали, что они работали на стройке в Кингисеппе, ее заморозили непонятно почему, а последнюю зарплату выдали инструментом… И очень нужны деньги, чтобы добраться до дома. Хватали за рукав, предлагали завести и опробовать, сулили совсем уж баснословные скидки – Николка с трудом отд елался от назойливого продавца. Прочие тоже в очередь не выстраивались, хотя бензопила – вещь в дачном хозяйстве нужная. Наверное, отпугивала удивительная дешевизна – купишь, а следом придут: верни-ка краденое…

И вот теперь бесхозная пила обнаружилась в бурьяне. Неужто таджик, отчаявшись продать, зашвырнул ее туда и пешедралом, налегке, двинул на родину?

Николка стоял с пилой в руках посреди дороги и чувствовал себя глуповато. Взять себе? Как-то оно… все же не рубль, найденный на улице… Сунуть обратно в бурьян? Ну и подберет кто-то другой, без комплексов, и будет он с пилой, а Николка в дураках… Дилемма.

Решил ее Николка так: пилу забрать, а на здешний щит с объявлениями повесить бумажку: кто потерял пилу, звоните. А какая именно пила, не писать. И пила в хозяйстве, и совесть чиста, и владелец едва ли отыщется.

За его плечом, в глубине бурьяновых джунглей, послышался шорох, тотчас же сменившийся тре ском ломавшихся стеблей. Николка обернулся и понял, что владельца пилы искать не придется. Владелец нашелся сам.

Тот самый таджик, или другой из их кампании… Тот, да не тот. Одежда та же, и щуплая фигура, и волосы – только теперь спутанные, очень грязные, с приставшим сором.

А вот глаза – не прежние щелочки, но здоровенные круглые блямбы, издалека заметные на лице. Казалось, глазные яблоки увеличились раза в полтора и норовили выпасть из глазниц. Мутные, затянутые какой-то пленкой, зрачки сквозь эту муть почти не видны. Цвет кожи гастарбайтера изменился со смуглого на серо-коричневатый.

Николка понял все. И сам удивился своему спокойствию.

Все-таки утреннее происшествие даром не прошло, неплохо подготовило к новой встрече.

Надо действовать как Свиридыч – спокойно, уверенно, без нервов. Бить первому и наповал. Это не человек. Это куча агрессивного дохлого мяса.

Мертвый таджик ломился сквозь бурьян. Прямо к Николке.

Николка был хоть и младше, но выше и шире в плечах – и в обычной драке мог бы рассчитывать на победу. Но теперь вся надежда на пилу… До чего же удачно сложилось, самый подходящий инструмент для дохлой публики оказался под рукой.

Он дернул шнур стартера – точно так, как отец учил заводить лодочный мотор: потянул сильно, но равномерно, без резкого рывка. Пила пофыркала, но не завелась. Даже, как это называют, «не схватилась».

Ничего… Все в порядке… Бывает… В ней есть бензин, обязательно есть бензин, они ведь предлагали завести и опробовать…

Вторая попытка. Пила не завелась. Таджик выдрался из бурьяна. И попер на Николку.

Вот тогда он запаниковал… Третий рывок – уже неправильный, слишком резкий. Результат тот же.

В четвертый раз он попытался, уже не веря, что случится чудо, что пила заработает.

Чуда не случилось. Пила не завелась.

Он отмахнулся от напирающего зомбяка неработающим инструментом как мечом. Как неудобным, тяжеленным и громоздким мечом. Зубья зацепили грудь гастарбайтера, разодрали одежду. Может, задели и тело, но кровь не текла, или что там у них вместо крови…

Отмахнулся еще, на этот раз не попав толком, отскочил, увеличив дистанцию. Долго так продолжаться не могло, слишком тяжелая дурында, руки быстро уставали… На всякий случай он дернул шнур еще разок, использовав крохотную паузу. Глухо… Остается одно: швырнуть агрегат в голову твари и рвать когти. Героический борец с живыми трупами из него не получился. Надо постараться не стать мертвым борцом.

Выстрел грянул, когда он все взвесил, решил и изготовился к броску и бегству. Грохнуло совсем рядом, и Николка подумал – в него, и удивился, что совсем не больно…

Заблуждение долго не продлилось. Зомби стоял на ногах , но головы у него практически не осталось – из лохмотьев шеи торчал позвонок, словно кочерыжка, только и уцелевшая от кочна капусты…

Не жакан, подумал Николка. В охоте он тоже неплохо разбирался… Картечь или крупная дробь.

Он не оборачивался, хотя очень хотел узнать, кто же произвел спасительный выстрел. Глупо подставляться именно сейчас. Кусаться зомбяку, допустим, уже нечем, но вдруг напоследок оцарапает…

Но нет, все закончилось. Ноги трупа – теперь уже окончательно мертвого – подогнулись, он медленно, словно неохотно, оплыл на выщербленный асфальт.

Николка обернулся и наконец увидел стрелявшего.

Лицо знакомое, встречались, но имя не вспомнить, а может, и не знал никогда. Никогда и ни о чем они не разговаривали с этим высоким костистым мужиком, на вид ровесником отца. А вот лицо не позабудешь: пятно ожога сползает с виска к подбородку, шрам стянул кожу, и кажется, что челове к постоянно ухмыляется, – едва заметно и ехидно, одним углом рта.

В руке знакомый незнакомец держал охотничье ружье. Так себе ружьишко, по мнению Николки, – старая, видавшая виды тулка-одностволка. Но навороченные помповушки, разумеется, для отстрела оживших трупов удобнее, однако жизнь спас именно этот раритет…

– Вот он куда забился, – сказал человек со шрамом. – Я ищу по всем окрестностям, а он круг сделал и у самого дома залег.

Николка не очень понимал, что ему сейчас говорят… Он, честно говоря, был рад, что с плеч свалился груз ответственности. Что рядом появился взрослый, к тому же с оружием. Что кто-то занимается проблемой – пусть самыми простейшими способами, но решает ее.

Человек пригляделся к его лицу, спросил:

– Погоди-ка… Ты не Кеши Парамонова сын?

– Ну… да…

– Как зовут?

– Коля…

– Забудь, – сказал человек неожиданно резким, приказным тоном.

– Что забыть? – не понял Николка.

– Про Колю забудь… Кончилось детство, теперь все по-взрослому. Так что ты Николай и только так.

– Николай Иннокентьевич, может? – спросил новоявленный Николай со слабой-слабой ноткой подколки в голосе.

– Рано, отчество заслужить надо… – Человек сделал короткую паузу и добавил явно с намеком:

– А меня зовут Георгий Алексеевич.

И протянул широкую ладонь.

– Ты мне вот что скажи, Николай: что же тебе дома не сидится? Приключений ищешь? В Ван Хельсинга поиграть решил? Или телевизор не смотришь из принципа и радио не слушаешь?

И этот про телевизор… Николка ничего не понимал, и честно в том сознался.

– Вот оно что… – протянул Георгий Алексеевич, выслушав короткий рассказ. – Порыбачили, значит… У нас, вид ишь ли, чрезвычайное положение объявили в городе и в семи районах области. Всем приказ: сидеть по домам, укрепить окна и двери, запасти еды-воды… И нос наружу не высовывать, дожидаться спасателей… Да, еще предписали заранее собрать до пяти кэгэ личных вещей первой необходимости, чтобы эвакуацию не задерживать.

Вот оно как… Он-то голову ломал, где весь народ…

– А вы что бродите, приказ не выполняете? – спросил Николка, окончательно осмелев.

– Приказы надо выполнять, – сказал Георгий Алексеевич серьезно и строго. – Да только, сдается мне, приказавшие уже того… Не будет никаких спасателей.

Он махнул рукой, закинул ружье за плечо. И сменил тему:

– Дай-ка агрегат посмотреть… Похоже, для ближнего боя и в самом деле неплохо сгодится. Что любопытно – этот парень (кивок на безголовый труп под ногами) со вчерашнего дня с ней бегал, уже мертвый. Завести не пытался, но из рук не выпускал. Заряд дроби в спину схлопотал, и все равно не бросил. Так продать хотел, что сильнее смерти желание оказалось…

Он взял пилу из рук Николки, повозился с ней немного, дернул шнур раз, другой… И пила завелась! Чудеса…

– Там краник есть на бачке, повернуть надо было, – объяснил Георгий Алексеевич.

Николка почувствовал, что краснеет… Вот идиот-то! Ведь знал, знал про краник прекрасно, и все из головы вылетело… Мог сейчас быть мертвым идиотом. Или не совсем мертвым, что еще хуже.

– Ничего, – утешил Георгий Алексеевич, – в первом бою часто случается: давит боец на спуск, давит, а с предохранителя так и снял… Ладно, держи свой агрегат. Мне с ружьем сподручнее. Ты зачем притопал-то?

Николка не стал скрытничать – объяснил, к кому и зачем.

– А-а-а… Сотовая не работает, ни один оператор. А так сходи на тот конец, глянь, что и как. Вчера поселок обходил, все в порядке у них было, бабулю видел… Но времена такие, что… В общем, сходи. Потом возвращайся, расскажешь. Дом мой знаешь?

– Вон тот, с зеленой крышей?

– Нет, соседний, с пластмассовой совой на столбе… Приходи, я сейчас путь к реке разведаю, потом тебя на своей лодке в Лесобиржу перевезу. И сам с мужиками вашими потолкую… Надо отряд собирать, оборону налаживать, в одиночку по домам сидеть – все сдохнем. Возвращайся, жду.

Николка пошагал дальше. Как-то уверенно он себя почувствовал после разговора… Мысль, что отца у него, скорее всего, больше нет, Николку не печалила. Отца он не любил. Даже не уважал, Свиридыч и тот заслуживал большего уважения. А этот… Пьяный ублюдок, вечно распускающий руки. И Николке доставалось, и матери, и двум сестрам – тем не только оплеухи прилетали, но и кое-что похуже…

Сдох так сдох. Никто плакать не будет.

Он шагал легко и быстро. Безлюдье, получившее свое объяс нение, больше не пугало. Пила казалась в два раза легче. Николка, отойдя подальше, не удержался, дернул шнур – завелась с пол-оборота. Теперь уж он не оплошает, если встретит другого зомбяка, коллегу того гастарбайтера, к примеру… А потом они организуют отряд. И будут зачищать свою землю от мрази, которой нет места под одним солнцем с живыми.

Ларискин дом был тих, участок пуст. Все правильно… А вот дверь… Николка замер на низеньком крыльце, не решаясь сделать последний шаг. Дверь была не просто не заперта – приоткрыта, виднелась щель в пару сантиметров шириной. Как же так…

Он потянул дверную ручку на себя, прислушался. Ни звука. Николка чувствовал, как по лицу катится пот, ладони тоже вспотели, пила стала тяжеленной и неудобной…

Позвал тихонько Ларису, потом погромче. Потом почти крикнул. Тишина… Спят?

Надо было входить. И лучше всего – с заведенной пилой. Лучше показаться дураком, чем…

Он все понимал. Но не смог дернуть за шнур. Уговаривал себя, убеждал: какая-то случайность, выскочили к соседям на минутку, сразу обе, и Лариса, и бабушка, или одна Лариса, бабка глуховата и могла не услышать его оклики.

Минута сменяла минуту, и обманывать себя становилось все трудней. Никто отсюда ненадолго не выскакивал. А вот заскочить кое-кто мог…

Все-таки он шагнул за порог с незаведенной пилой. Выбрал промежуточный вариант – держался за шнур стартера, готовый дернуть его в любое мгновение.

За дверью находилось небольшое помещение, некий гибрид сеней и кухоньки – готовили здесь в дождливую погоду, в хорошую – на улице.

На полу, возле тумбочки с электроплиткой, лежало тело. Кто?! В следующий миг узнал безрукавку Марии Федоровны, разглядел седые волосы… Долго приглядывался – тело не шевелилось.

Если сюда заскочил зомбяк, тот самый или другой, и у входа занялся стар ушкой, Лариса ведь могла выскочить, убежать, спастись, и сейчас…

В глубине дома послышался слабый звук. Или почудилось? Пот катился уже не просто каплями, Николка чувствовал, как по спине, под рубашкой, сбегали натуральные струйки. И в глаза пот тоже попал, сразу защипало, навернулись слезы.

Он постоял, проморгался. Затем набрался решимости и резко пнул вторую дверь, ведущую в жилую часть дома.

Тут же шагнул назад, всмотрелся в дверной проем. Никого… Но значительная часть комнаты оказалась вне поля зрения.

Он просунулся в дверь медленно-медленно, осторожно. Словно хитрая мышь, пытающаяся своровать сыр из мышеловки, не захлопнув при этом ловушку.

Занавески были задернуты, но летние, легкие, пропускавшие достаточно света. Знакомый силуэт на фоне окна он разглядел.

«Лара!» – хотел позвать Николка, с пересохших губ сорвалось что-то невнятное и еле слышное.

Лариса обернулась к нему.

Огромные выпученные глаза он увидел сразу. Но мозг категорически не желал признавать увиденное: при таком освещении может примерещиться что угодно…

Он еще уговаривал сам себя, а пальцы уже нащупали шнур стартера. Лариса быстро приближалась. То, что недавно было Ларисой.

Ему хотелось закричать, дико заорать от несправедливости происходящего: так не бывает, так не должно и не может быть, зомби может стать кто угодно, но не она, ведь они… ведь у них…

Он дернул шнур стартера, но…

…ведь у них вся жизнь впереди…

…но пластиковый оголовок шнура выскользнул из потных горячих пальцев. А в следующий момент Николка почувствовал на лице и на шее пальцы другие – ледяные, неимоверно сильные, хотя прежняя Лариса была девушкой хрупкой.

Пила грохнулась на пол. Он пытался оттолкнуть, отодрать от себя это. Нич его не получилось, из разодранной щеки лилась кровь, из шеи тоже, Лариска всегда гордилась своими ухоженными ногтями, длинными, острыми – кошачьими, как она говорила…

Он наконец заорал во весь голос. И одновременно закрыл глаза, чтобы не видеть мерзкую окровавленную пасть и бельмастые выпученные глаза. Он не хотел умирать, глядя на такую Ларису.

Позже, когда он почти потерял сознание от кровопотери и не имел уже сил сопротивляться, в голову пришла бредовая и неуместная мысль: прошлым летом, только-только познакомившись, они вместе читали вслух Грина, страницу он, страницу она, им было хорошо, и он предложил, прочтя концовку очередного рассказа: а давай как они, чтобы вместе и умереть в один день; не всерьез предложил, разумеется, – дурачились, болтали, что в голову придет, но она засмеялась и согласилась: давай, конечно же, это здорово, – смерть им казалось чем-то бесконечно далеким… И вон что вышло. Они умерли в один день, вернее, одна умерл а, а второй вот-вот… И вполне возможно, будут теперь вместе. Пока кто-нибудь не поставит точку кувалдой или зарядом картечи.

7. Не всякий благородный порыв остается безнаказанным

Два часа назад я сделал инъекцию, пустив в ход третий шприц-тюбик промедола. Третий и последний. Промедол – из моего носимого запаса, Люськина аптечка набита всякой ерундой, свидетельствующей, что ничем серьезнее «синдрома первого дня» она не страдала… Надеюсь, что и умерла без лишних страданий.

Финиш близок… Поэтому я сокращу описание событий того дня. Хотя о нашей с Лариосиком поездке по обезумевшему Питеру можно повествовать часами. Но скажу коротко: это была дорога через ад. Через все его круги и прочие геометрические фигуры…

Я понятия не имел, что творится на городских окраинах, в спальных районах.

И Лариосик не имел, сутки пос ле злополучной инспекции метро он провел в центре… А теперь выяснилось, что голову на плечах в этом городе имел не только он. Многие почувствовали запах жареного заранее – и рванули из Питера. Сажали в машины семьи, кидали в багажник самое ценное, выезжали – и упирались в блокпосты, наглухо перекрывшие все въезды-выезды.

Когда из вестибюлей станций метро хлынули толпы мертвецов, магистрали, уводящие из города, были покрыты многокилометровыми пробками… Несколько часов спустя живых на блокпостах не осталось. И многих из тех, кто пытался уехать, не осталось. Но машины, плотно забившие дороги, никуда не делись. Мы с Лариосиком попали в ловушку…

Он не сдавался. Просачивался мимо пробок по тротуарам и газонам, протискивался через дворы, через проезды и переулочки, ни на каких планах и схемах не обозначенные. Медленно, по сложной траектории, но к границе города мы приближались…

Насмотреться пришлось всякого. Был такой художник, Иеронимус Босх, автор картин-ужастиков. Парочку я видел в репродукциях – да, пробирают. Но двадцать второго июня Босх мог отдохнуть… Перекурить в сторонке. Все порождения его бредовой фантазии в сравнении с реальностью оказались детским комиксом категории «12+».

Самое мерзкое и страшное творили не мертвецы… Мертвецы просты в своих устремлениях – убить и сожрать, большего им не надо… Живые оказались изобретательнее. За разгромленные продуктовые магазины, аптеки и оружейные салоны грех осуждать, мы с Лариосиком и сами собирались заняться чем-то подобным… Но грабили все, от ювелирок до секс-шопов… Грабили и поджигали, я насчитал с десяток больших пожаров, потом сбился со счета. Громили дома премиум-класса в элитных кварталах… В паре мест мы напоролись на перестрелки – живые стреляли в живых, а кто, в кого и за что, мы выяснять не стали.

Пришлось и мне пострелять, и в зомбяков, и живых…

И трупы, трупы, трупы повсюду… Больше всего запомнилась женщина – не зомбячка, на вид даже не инфицированная, – распятая на здоровенном самсунговском рекламном щите: молодая, голая, живот вспорот, кишки до земли свисают… Над головой у нее кто-то надпись начал малевать большими буквами и не закончил – написал «И» ее же кровью, затем не то «К», не то «Х» недописанное, и больше ничего…

А потом получилось так, что в своих блужданиях и петляниях по правобережью Невы мы очутились неподалеку от Люськиного дома. Совершенно случайно, я Лариосика о том не просил. Я и адрес-то ее толком не помнил… К чему запоминать, если из метро вышел, полквартала прошел, и вот он, ее дом… А таксистам всегда говорил: метро Дыбенко, дескать, а на месте пальцем показывал, куда ехать.

А тут гляжу – места знакомые. Причем достаточно мирные места – зомбяков не видно, мародеров тоже, десяток трупов на тротуарах и на проезжей части не в счет. Мирных трупов, спокойно лежащих.

И стукнула меня дурная идея Люську забрать с собой. Не то чтобы так уж нуждался в женщине, но… Она была частью прежней жизни, пусть и малой частью. Прежней нормальной жизни, понимаете?

В общем, решил забрать. Люська утром по телефону мне говорила, что с обеда отпросится на работе, все-таки не каждый день я приезжаю… Могла успеть дома оказаться, а если догадалась дверь железную запереть и не высовываться… Достал мобильник – нет, не берет, от сотовой сети к тому времени ошметки и обрывки остались.

Объяснил задумку Лариосику. Ему такая идея не понравилась, но я на своем стоял. Пришлось ему согласиться – без напарника, в одиночку, трудно и рулить, и стрелять, мы убедились…

Люськин подъезд на улицу выходил, Лариосик напротив него остановился, ровно посередине проезжей части, для лучшего обзора. И сказал, что будет ждать пятнадцать минут, ни секундой дольше. Это в лучшем случае, если незваные гости не заявятся.

Заскочил я в подъезд, пистолет в руке, наготове. Свет не горит, лифты не работают. Ожидаемо, но на четвертый и обратно без лифта сгонять можно, и даже Люське пять минут на сборы выделить…

На лестнице тишина, однако на площадке у лифтов, в дальнем углу, не то стон, не то плачь тихий… Пригляделся в полумраке: девчонка, совсем маленькая, лет пять-шесть. Коротенькое платьице, бант на голове… И нога вывернута так, как у здоровых не бывает.

Я к ней шагнул… Понимал ведь: не надо, ни к чему, сегодня столько народа погибло и еще погибнет, что одним ребенком больше, одним меньше – разницы никакой. Если занимаешься своим спасением, на других отвлекаться чревато.

Но это я умом понимал… А когда ребенок плачет, тут не ум, тут инстинкты включаются…

В общем, я к ней: из какой, мол, квартиры? Думал, едва ли издалека сюда прибрела, снесу наверх, не родным, так соседям сдам на руки, Люська не барыня, и за две минуты соберется …

Эта сучка меня укусила. За руку. Как крыса из своего угла метнулась – и тяп зубами. И воет уже во весь голос, не плач там был, и не стон.

Патроны тратить не стал. Армейских ботинок хватило – раздавил мелкую гадину, размазал по стене и полу.

Я тогда не испугался… У меня полный курс вакцинации пройден, как у всех в нашей конторе, – три прививки с интервалами в месяц. Кто ж знал, что та вакцина туфта полная… На вид все всерьез, по три дня после укола на задницу сесть не мог.

Понесся по лестнице наверх, два этажа отмахал – на улице двигатель взревел. Я к окну лестничной клетки, вижу: зилок наш ускоряется, ход набирает.

Подумал, что Лариосик обманул меня все-таки, бросил здесь, гад этакий… Но все не так просто оказалось… Впереди, на перекрестке, автобус стоял – пустой, брошенный. Грузовик не свернул, на полном ходу в бок автобуса врезался… Затем выстрелы оттуда донеслись – один, в торой, третий… И я понял, что Лариосик не один в машине был. Подцепил все-таки пассажиров безбилетных.

Бежать ему на помощь или нет, раздумывать не пришлось. Бензин полыхнул, сначала автобус занялся, потом и на зилок пламя перекинулось… Чуть позже бензобак рванул, и никто не выскочил, в сторону не отбежал… Отъездились.

Похоже, действие последней инъекции заканчивается… Надо поторопиться. Расскажу в двух словах о завершающих своих приключениях…

Итак, я оказался в квартире у Люськи. Ее там не было, – дверь своими ключами открыл, квартира пустая. Наверное, сразу домой не пошла, по продуктовым решила прошвырнуться, всегда так делает, когда я приезжаю… Она-то вечно на диете, фигуру берегла… И еды нормальной в доме не нашлось. Хлопья какие-то в пачках, да шпинат в холодильнике.

Хуже того, питья почти никакого… На дне чайника немного воды плескалось, на стакан, не больше, – и все. Никакого лимонада или сок а… Из крана не течет ни холодная, ни горячая… унитазный бачок как-то не вдохновил.

А меня с самого кладбища жажда мучила… Сходил на вылазку, магазинчик рядом, в цокольном этаже. Почистили его еще до меня, но шестилитровая бутыль с водой нашлась. С продуктами хуже, продукты как метлой вымели… Отыскал кое-как банку паштета и пачку спагетти, решил, что ночь перебедую, а утром все равно транспорт раздобывать придется и валить отсюда.

Но не сложилось… Ни с транспортом, ни с чем… Едва вышел из магазинчика – напоролся. Зомби, шесть голов, причем не из метро, от воды не распухшие. Перестрелял всех, но патрон остался один, последний.

Тут уже не до поисков тачки и не до прорывов из города… Осталось одно: сидеть и ждать, когда придет помощь. Когда по улицам пойдут танки и спецназ начнет зачищать от мертвяков квартал за кварталом…

Помощь не пришла. Мне кажется, я ее не дождался бы, даже если бы не получил тот у кус. И если бы у Люськи холодильник ломился от жратвы. Армия ведь больше всех контактировала с зараженными – санкордоны, блокпосты, оцепления… А защита у них точно та же: курс инъекций, весь эффект от которых, как я убедился, – болезненный желвак на заднице.

Думаю, многие из вояк угодили в мою ситуацию… И задались теми же вопросами, что и я.

А меня в последние часы занимает мысль: что там, за гранью, отделяющей живых от не совсем мертвых? Остаются ли у зомби хоть какие-то крохи сознания, воспоминания о прежней жизни? Или, может, быть, прорезаются позже? Вполне возможно… Конечно, по их виду и поведению такое заподозрить трудно. Но ведь все зомбяки, с которыми пришлось иметь дело, по возрасту не превышают несмышленых младенцев. И, как младенцы, способны лишь на одно – тянуться к источнику пищи, неважно, к материнской сиське или к горлу живого человека.

А вот что дальше, появляется или нет у зомби сознание, – загадка. И ее не разгадать без эксперимента, без шага из одного состояния в другое…

Я уже говорил, что в конце записи вы должны услышать выстрел?

Так вот, он не прозвучит…

И если вы включили «Олимпус» там, где нашли, и дослушали до этого места – я с вами не прощаюсь.

Эпилог

– Вот так и прошел у меня тот день… Пожалуй, действительно двадцать второго июня все и началось по-серьезному. Ну а потом много чего было. И отряд наш, всего двенадцать стволов поначалу, и форт в Лесобирже, и первые зачистки… Вернее, первые попытки зачисток… И Вторая Волна… Но вас, как я понял, интересует только один день?

– Именно так… Сейчас на эту тему пишут многие, и я намеренно сузил описываемый промежуток времени до самого минимума, до одного дня. Но стараюсь дать как можно более широкую и полную картину.

– Понятно. Из- за даты… Из-за той, давней войны.

– Ну-у… Не стал бы так категорично утверждать… В общем-то, на Северном Кавказе масштабные события начались еще в конце мая, а в Оренбуржье… Да. Из-за даты. Из-за совпадения.

– Понятно, – еще раз повторил Комендант.

Его щеку пересекал застарелый шрам от ожога, стягивал кожу, и писателю казалось, что его собеседник ухмыляется едва заметно, одним углом рта.

Ну и пусть. Кто-то совершает подвиги, кто-то их описывает, дело не менее важное и нужное…

Форт был поднят высоко над землей на бетонных сваях. Они спустились по приставной лестнице, тут же втянутой наверх, – неважно, что зима и атаки зомби ждать не приходится, некоторые привычки здесь укоренились на уровне рефлексов.

– Куда теперь? – спросил Комендант.

– В Цитадель, в Копорье…

Писатель распахнул дверцу, устроился на водительском сидении.

– Сколько сил? – поинтересовался Комендант, кивнув на обширный ходовой отсек.

– Шестнадцать.

– Мощный агрегат…

– Порой чересчур мощный… Зимой отсек слишком долго прогревается, и на хорошей дороге тормозить тяжело, тормоза так и горят.

– Понятно… Ну, счастливого пути.

Писатель попрощался, приподнял щиток, закрывавший отдушину, ведущую в ходовой отсек. Зомби почувствовали запах живого, рванулись к его источнику, налегли на постромки…

Комендант посмотрел вслед медленно разгонявшемуся зомбиходу, отвернулся и пошагал по своим делам, не дожидаясь, когда машина исчезнет за поворотом. Дел у него было запланировано много – и на этот короткий зимний день, и вообще.

Очень много дел.

Александр Щеголев

Синдром зоопарка

1. Рас сказывает Дмитрий Глухарев

Катастрофа началась с того, что в собачьем питомнике пропал щенок.

Нет, понятно, что катастрофа началась на полтора года раньше, когда появились первые ожившие мертвецы, гонявшиеся за людьми, когда эти твари заполонили землю, и Питер не стал исключением. Ну так это – для всех, а я говорю про себя.

Я долго думал, с чего бы начать эти записки, где тот момент, когда беда постучала в мою дверь по-настоящему? Горбился над клавиатурой и вспоминал. Вспоминал и плакал… Собачий питомник – вот тот момент. Тогда меня впервые кольнула странная мысль: что, если последние события коснутся и меня тоже? Вернее, не так: что если они как-то связаны со мной лично? Я счел это идиотской мнительностью, усталостью психики, а было это – предчувствие.

Мне бы заняться кражей вплотную, отложив все дела, но я, как говорили до пандемии, стормозил. Текучки было – выше головы, каждый день случались ЧП, включая убийства. Чаще всего из-за жратвы или лекарств. Бывало из-за бабы, из-за дров, из-за автомобильного аккумулятора, ну и тому подобное. Помню, два козла не поделили детскую железную дорогу, найденную в пустующей квартире. Один другого повесил, даже предсмертную записку от его имени написал – с жуткими ошибками. Не учел, что повешенный в мирной жизни был аспирантом из Пушкинского Дома, то есть грамоте обучен… Короче, люди слетали с катушек на раз. И на весь Васильевский остров – десять ментов. Плюс я, их начальник.

Правда, собачек до сих пор не трогали. Собачки – это ж святое, это табу, без них тебя за дверью будет ждать мертвяк. Кроме того, если поймают, высшая мера наказания гарантирована.

Питомник – громко сказано. Скорее, звериная общага. Породистых мало, в основном дворняги, а других и не надо, лишь бы мертвяков чуяли. Без наших четвероногих друзей оборонять остров было бы не то чтобы невозможно, но куда более трудозатратно и оп асно, потому и отношение к ним по возможности бережное. В Шкиперском саду раньше была ветеринарная клиника, небольшой такой домик, вот вокруг нее и соорудили на скорую руку вольеры да сколотили деревянные конуры. Когда холодно, собак уводили ночевать в Центр современного искусства, стоявший метрах в двухстах от сада. Центр искусства – это здоровенный параллелепипед из бетона, бывший в советские времена широкоформатным кинотеатром. Если кто помнит, в новостройках ставили такие сооружения. Фактически, ангар. Зимой, в морозы, собаки жили там.

Так вот, кража. Случилось это 1-го мая – на праздник, который кто-то праздновал, кто-то – нет. Исчезновение щенка обнаружилось рано утром, в пересменку патрулей, когда одни дозорные сдавали собак, а другие – брали. Собаки, как и люди, не могут работать круглые сутки, нуждаются в отдыхе. Это ответственный момент: заполняются журналы, поголовье обитателей питомника пересчитывается. Не досчитались Трюфеля, трехмесячного кобелька из помета Насти, восточно-европейской овчарки. Сам он убежать не мог. Получается, унесли-увели. Это сделать несложно, вольеры специально не охранялись, людей и так не хватало. Более того, многие островитяне приходили в Шкиперский сад подкармливать своих любимцев – кто чем мог. То есть подозрение падало буквально на кого угодно. Постоянно в питомнике находились всего двое: ветеринар и его помощник. Не в их силах было за всем уследить, тем более ночью они спали в помещении ветеринарной клиники. Да и помощник был дурачком, годным только на, чтобы кормить животных. Еще был дрессировщик, но этот приходил только по утрам.

Меня вызвали сразу, а за Василием я послал уже потом. Не мог я мальчика не позвать. Трюфель был его другом, это все знали. Василий за щенком ухаживал, лично прививал его, даже брал разок в рейд, потихоньку натаскивая на мертвяков, – готовил себе напарника.

Он не плакал. Просто сидел на корточках и смотрел на пустую конуру. Я вообще не видел, чтобы он плакал, даже когда рассказывал, как спасался от собственных родителей.

– Мы найдем скота, – пообещал я ему, зная, что вру.

– Это неважно, – ответил он. – Трюфеля не вернуть.

Зачем украли щенка, было ясно. На мясо, конечно. Забили и сожрали. Может, сейчас и жрали, сволочи.

– Вы не волнуйтесь, дядя Митя, – добавил он. – Я в порядке.

Не знаю, о чем в те минуты думал он, а я о том, что не завидую вору. Если вдруг малыш найдет гада самостоятельно… да уж.

«Малыш» – это по инерции. Пацану четырнадцать, но бойцом он у нас был уважаемым и заслуженным. Не просто боец, а сталкер, элита. Боевые группы регулярно делали вылазки на вражескую территорию – за продуктами, за бензином, за другими ресурсами – и его брали, как равного.

Василий – мой племянник, сын моей сестры. Сестра погибла, если можно было так назвать ее новое состоян ие… хотя, может, и вправду погибла от чьей-нибудь милосердной руки? Я ведь ничего о ней с мужем не знал. Как оно позапрошлой весной вышло? Я дозвонился до них, когда еще работали телефоны, сказал, что в эвакуацию не верю, что это гибель. Мы с женой и дочкой собирались отсидеться. Потом рухнуло все, в том числе связь. А жили они – через Малую Неву, на улице Рентгена. И вот спустя примерно месяц (то есть через пару недель после известных событий у нас на острове) мне сообщают: в карантине сидит парень, называющий себя моим родственником. Оказалось, пацан сквозь всю Петроградку, кишащую зомбяками, умудрился пробиться к нам на Ваську. Зараженных родителей запер в квартире. К тому времени все четыре моста уже развели, так он – вплавь. На Малой Неве есть сравнительно узкое место – где островок Серный, – вот там и плыл. Течение довольно быстрое, однако до Серного он доплыл – а это уже Василеостровский район. Продрался сквозь кусты на берег, перебрался по маленькому мосту на остров Голодай, по пал в руки дозорных, его отправили в Крепость… Что дальше? Отсидел две недели в карантине, как все пришлые… ну это ладно, это история.

Не насторожился я тогда, хоть и мелькнуло в голове предположение, отвергнутое за явной нелепостью: а не случайно ли пропал именно Трюфель – щенок, которого Василий так любил? Не сделал я того, что до войны называли «подворным обходом» и «поквартирным опросом», думал, люди сами расскажут, если видели что-то подозрительное. Не рассказали. Да и совсем мало в тех местах жило, все больше селились в старых домах исторической зоны. А я только приказал для очистки совести пустить по следу другую собаку, лучшую из следопытов. Без толку, естественно, слишком много времени прошло. Да и не было у нас полноценных ищеек, наученных следовой работе, – на другое их натаскивали. В результате доложил я Военному комитету о произошедшем. К питомнику приставили охранника, тем дело и ограничилось.

2. Сентябрь. Второй год от Начала

– Натали! – крикнул Дмитрий с порога. – Папа дома!

Никто не выскочил ему навстречу, не бросился на шею. Из кухни вышла жена:

– Где вы там все? Я заждалась.

– Василий что, Натку еще не привел? Ну, засранец, темнеет уже, – сказал он сердито.

– Как, почему Василий? Один?!

– Я с ним Норкина отправил. Ну, я им обоим всыплю…

Обычно дочь забирал из школы сам Дмитрий. Детям вообще с некоторых пор запретили без взрослых выходить на улицу. Но сегодня Лев Ашкенази, комендант острова, председатель Военного комитета и отец родной, устроил последнее совещание перед пробным пуском ТЭЦ и подачей горячей воды в системы центрального отопления. Дело это, понятно, взрывоопасное не только в техническом смысле, но и в человеческом, потому участие главмента в лице Дмитрия было обя зательным. Совещание затянулось, а начальство, точнее, лично товарищ военный комендант не отпустил отца забрать ребенка. Зря, что ли, сказал, школа у нас круглосуточная? Отвести Натку домой вызвался Василий (детей отдавали только родственникам), а для спокойствия Дмитрий придал ему в компанию старлея Норкина.

Натке было семь лет, и в мирной жизни она пошла бы в первый класс. На острове нынче работала только одна школа – прямо напротив метро «Василеостровская», в старинном здании на 6-й Линии. Классов в ней было только два. Для сравнительно младших – от семи до десяти, – и сравнительно старших – от одиннадцати до тринадцати. Учили там как могли и чему могли. Четырнадцатилетние считались взрослыми. В этом же здании был организован интернат для детей школьного возраста, оставшихся без взрослых. Дети, которых приводили родители, занимались вместе с сиротами.

По утрам, если не было срочных вызовов, Дмитрий закидывал дочку туда, а сам спешил на пла нерку в Крепость. Не по пути, но плевать. Теперь она школьница, почти взрослая. А еще совсем недавно, весной и летом, он водил ее в детский сад…

Детский сад устроили в помещениях приюта. Приют для всей бесхозной малышни, потерявшей родителей, разместили в знаменитом особняке Боссе, что на 4-й Линии. Камерный, теплый дом, предназначенный для жизни. С очень хорошим актовым залом, в котором детки играли спектакли из мирной жизни. Особую ценность представляла продуманная система отопления с «колосниками»: внутри стен от каминов расходились трубы-воздуховоды, прогревая сразу по две комнаты. Не случайно на заре XXI века некий губернатор, имя которого забыто, подарил этот особняк, бывший филиалом Капеллы, конкретному автору дворовых песен, имя которого сейчас никому не нужно.

И детский сад, и школа-интернат работали круглосуточно, многие родители ведь работали ночами.

Насчет работы. Игнорировать общественно-полезный труд было с ебе дороже. Потому что только если ты полезен многотысячной общине, Комитет обеспечит тебя едой, топливом и электричеством. И, к слову, лишь работающие мужчины, буде возникнет у них потребность, имели право раз в неделю наведаться в бывший отель «Прибалтийская» – к «военно-полевым женам», в чьи обязанности входило быть ласковыми и доступными.

– Сейчас придут, – сказал Дмитрий.

– Зря ты отдаешь ее в чужие руки, – запела привычную песню жена Алена. – Все равно я сижу дома. Когда дитя на глазах – как-то оно спокойнее. Нет, ты настоял на своем… Как там за ними смотрят? Проверяют ли ноги? А если она вспотеет, кто переоденет?

– Угомонись, Натке в компании лучше. И, кстати, там теплее, чем у нас, ты же знаешь.

– Это да…

Алена не работала, была домохозяйкой. Мужниного пайка хватало на троих, плюс Василий постоянно что-то приносит из рейдов – в придачу к собственному пайку. Сталкеры все гда заныкивали часть хабара, не сдавали в общий фонд, но на это смотрели сквозь пальцы. Лишь бы ходили и добывали, герои.

– И потом, ты ж не сидишь в квартире, – добавил Дмитрий. – Ты крутишься целый день по острову, как и я. Добытчица моя, пчелка, – Он притянул Алену к себе, обнял. – Чем это у нас пахнет?

Пахло жареной фасолью…

Капитан полиции Дмитрий Глухарев, бывший опер, а ныне глава Новой милиции и член Военного комитета Васильевского острова, любил эти минуты. Мир вокруг был безумен, и только здесь, дома, отгораживаясь от безумия дверью, он вдруг вспоминал, что такое норма. На контрасте – острейшее ощущение.

К его фамилии сейчас абсолютно никто не цеплялся. А ведь в прошлой жизни с нею был кошмар, нескончаемые насмешки. Как же, однофамилец культового мента! Возможно, это была единственная аномалия, которая устраивала Дмитрия.

Жила семья на 3-й Линии, возле Большого проспекта. Старый фонд, хорошая трехкомнатная квартира. Прошлой осенью, когда вселились, дом почти пустовал, занимай любую. Но вскоре зомби поперли из залива, и жители новостроек, особенно с насыпных земель, тоже рванули в центр. А когда грянула зима, подтянулись остальные – из тех домов, где не было котельных. В старом фонде котельные сохранились почти везде.

– Перехвачу чего-нибудь, – решил Дмитрий, входя на кухню.

Готовила Алена на плитке, работающей от газового баллона. Серьезная привилегия. Военный комитет в полном составе заправлялся пропаном на Балтийском заводе, запасы газа там еще оставались.

– Не пора ли окнами заниматься? – спросила она, пока муж разрывал пачку сушеных бананов.

– Давай не сегодня.

– Когда скажешь, Митя. Колотун тут уже…

Вообще-то квартиру выбирали, чтоб в окнах были стекл опакеты. Но все равно оконные проемы пришлось зимой затягивать полиэтиленом, сохраняя тепло. Это в придачу к печке-буржуйке. Сейчас полиэтилен был снят, но сентябрь на дворе, осень скоро кончится, настоящие холода не за горами.

– Подожди, посмотрим, как с отоплением пойдет. Завтра на ТЭЦ котлы пускают.

– Наконец-то…

Когда Дмитрий, подъев сайру в масле, вымазывал сушеным бананом консервную банку, Алена не выдержала:

– Да где ж их носит?!

Она нервно выглядывала на улицу. Там совершенно стемнело.

– Тьфу! – сказал Дмитрий и поднялся. Вытащил рацию. Давно надо было вызвать Норкина и спросить, какого черта. Размяк товарищ капитан.

– Норкин, отзовись! – гаркнул он.

Ответа не последовало.

– Норкин, Миша!

Тишина.

– Тьфу… Кто там есть, Ханык, ау!

– Чего кричишь, кэп?

– Норкин молчит.

– И чего? Батарея села.

– С ним мои дети, Салтан! Ты чем там занят?

– Я в процессе, Димыч.

– В каком процессе?

– В процессе дефекации, миль пардон. Потом выносить пойду.

– Говнюк! Шутки шутишь?

– Какие шутки? У нас ведро уже полное, сейчас пойду во двор.

– Подождет ведро. Сбегай, посмотри, дома ли Норкин. Тебе рядом.

Алена предположила с надеждой:

– Может, Василий ее к себе привел?

– Пойду проверю. – Дмитрий сорвался с места.

Племянник поселился отдельно от Глухаревых – так захотел. Самостоятельный шибко. Нашел квартиру в соседнем подъезде. Вроде и рядом с родней, но все-таки вне контроля. К нему в гости частенько заходили девчонки старше его, по шестнадцат ь лет, по восемнадцать. Пацан еще совсем, а туда же… хотя чего я брюзжу, одернул себя Дмитрий. Нравы нынче простые, пока жив – радуйся жизни.

Он долго стучал в квартиру Василия. Никто не открыл.

Темный ужас рождался в нем, вытесняя здравый смысл и логику. Натка, Натуля, Натали… Страх потерять ребенка – самый тяжелый из страхов, никакими средствами не лечится. Он скатился с третьего этажа («Ну что?» – крикнула Алена в раскрытое окно; он только махнул рукой) и помчался к метро «Василеостровской».

В школе-интернате дочери не было. Охранник, вооруженный «калашом», сказал, что Василий взял Наташку уж два часа как, если не больше. В груди у Дмитрия оборвалось…

Больше того, Норкин был тут – сидел, поджав ноги, на диванчике. Голова разбита. Он улыбался растерянной улыбкой. Воспитательница неумело пыталась его забинтовать.

– Что, Миша? – присел возле него Дмитрий.

– Не помню, как сюда попал, – сказал тот, улыбаясь непрерывно и виновато. Искательно заглядывал командиру в глаза: – Мы с парнем, кажется, шли за твоей Наткой… ты ведь меня просил, командир… или нет, не просил?

– Просил, просил…

Воспитательница с охранником объяснили, что примерно через полчаса после того, как они отдали Наталью, Миша Норкин вернулся. Вот такой, долбанутый, шатающийся. Без Василия. И заявил, что пришел по приказу Глухарева забрать ребенка. Совершенно не помнил, что уже был здесь.

…Дмитрий вызвал всех своих подчиненных. Запросил также помощь у комендатуры – оттуда прислали отделение. Поиски вскоре дали результат: метрах в трехстах от школы, в одной из подворотен Среднего проспекта, обнаружили Наташину «шкатулочку с драгоценностями». Так в семье называли жестяную коробочку из-под конфет, в которой дочь хранила стеклянные шарики, наклейки, резиночки, заколочки, стеклянные бусы. Никогда бы сама, по доброй во ле, эти ценности не бросила!

Здесь же валялись роликовые коньки Василия.

А чуть дальше, во дворе, лежала Васина пика и его боевой топорик. Топор был на длинной, сравнительно тонкой рукоятке. А пика примечательная, эксклюзивная, сделанная из палки для ходьбы. Полутораметровый, крепкий и очень легкий шест из алюминиевого сплава. На конце поставлен ограничитель – как у лыжной палки, чтоб острие в мертвяках не застревало и можно было быстро вытащить оружие из чьей-нибудь пробитой башки. Обращался парень с этой штукой виртуозно.

Получается, сталкера заставили разоружиться, прежде чем увести. Куда, зачем? Непонятно.

Тел детей не нашли. То ли к счастью, то ли…

А ведь Василий никогда не расставался с роликами, думал Дмитрий, борясь с отчаянием. По своей квартире в них разъезжал – для прикола. И совсем уж невозможно представить, чтобы он по доброй воле бросил пику, которую всегда носил с собой, привязанную за спиной, и без которой даже спать не ложился. Если к этому добавить брошенную «шкатулку с драгоценностями»…

3. Рассказывает Дмитрий Глухарев

Если первого мая украли пса, то девятого – пропала кошка.

Я что хочу сказать? Беда шла по нарастающей, от меньшего к большему, и надо было быть глупцом, чтобы всерьез не задуматься и не начать действовать. Такой глупец я и есть.

Насторожиться – насторожился. Так я всегда готов поскользнуться на дерьме, тем себя и успокаивал. Вместо того, чтобы ноги сбить в поисках ответа.

Дело в том, что это была наша кошка Пуха. Ну как – наша? Взяли ее к себе еще в январе, чтоб ребенка порадовать. Не многие брали, зверюшек ведь кормить надо. Кошек мы отлавливали целенаправленно – всю зиму. Фактически, спасали. Не по острову, конечно, а за его пределами: это был один из важных видов ресурса, добываемый мобильными группами. Кошки были единственным средством борьбы с крысами, которые, начиная со страшной голодной осени, стали кошмаром и бедствием. Практически как в блокадном Ленинграде. Тогда, в 1943-м, кошек в Питер доставляли вагонами, а нам пришлось самим, по невскому льду. Для них даже свою больничку создали – для беременных, для тех, кто нуждался в помощи.

Убийство кошки или собаки в общественном сознании считалось более тяжким преступлением, чем убийство человека, хоть наказание и одно.

Так вот, девятого мая наша Пуха не пришла ночевать. Это было странно: всегда приходила, а тут… Не появилась и десятого, и одиннадцатого. Уйти не могла, за четыре месяца мы стали для нее семьей. Да и куда уходить? Кто-то подманил и унес, ясен пень. Подманить кошку, любую, было плевым делом: вернувшись в сравнительно привычный мир, они сами с радостью бежали к людям. Но зачем?

Неужели – съ есть? Я понимаю – в ноябре. Но в мае, когда жизнь налаживалась… Одно было ясно: нашей кошки, скорее всего, больше нет. Не взаперти ж ее держали, рискуя, что она выдаст своим мявом! Не на поводке ж водили. А если б выпустили хоть разок – прибежала бы к нам.

И почему – Пуха? Бесхозных на улицах – завались, бери первую, какая приглянется.

Цепочка выстраивалась пугающая: сначала Василия лишили его любимого щенка, потом у Наташи отняли любимую кошку. Били по детям, а метили в меня. Врагов у меня, само собой, хватало, но чтобы мстить так вычурно, так изощренно…

Если не месть, то что?

Наконец, даты. Два бывших праздника. Совпадение?

Моя Натуля, когда осознала случившееся, весь остаток дня плакала. Даже горше плакала, чем когда ее остригли, лишив любимых волос. А потом неделю на улицах озиралась, чего-то высматривая…

Насчет «съесть». Голод мы к тому времени победи ли. До того, согласен, было и людоедство, и кошек не жалели, – я всем этим и занимался. И крысами некоторые бедолаги не брезговали. (На собак, как я уже писал, рука не поднималась даже у больных на голову.) Весной посадили овощи, обещал быть урожай. За это спасибо сотрудникам Ботанического сада, а земли под огороды на Ваське хватало.

Землю под картошку удобряли нашими собственными фекалиями, которые собирали по всем кварталам. Свое дерьмо и мочу островитяне выливали в специально поставленные баки; по мере наполнения их меняли. Этого добра было с избытком, так что большую часть закладывали в компостные кучи – на будущее – или скидывали в специально вырытые выгребные ямы. А до того, осенью и зимой, люди опорожняли параши куда попало. В основном во дворы. Весной, когда все это оттаяло, пришлось устраивать коллективный штурм по уборке территории.

Вообще, наши перспективы на выживание вдохновляли. Например, зимой, пока было безопасно, сходили в мо рской порт – это по другую сторону Большой Невы. Кроме огромных запасов всякой полезной всячины обнаружили танкер, заполненный мазутом. А у нас на острове как раз есть своя ТЭЦ. Оставалось только дожить до весны, когда лед сойдет, и перегнать судно к причалам василеостровских верфей, называемых Балтийским заводом. Зачистили, насколько смогли, танкер от мертвяков, пока те пребывали в замороженном виде. Зачистили еще несколько неразгруженных судов, чтобы весной с ними проще было.

Генерал Зима, чего скрывать, подарил нам шанс на спасение. Мертвяки на морозе превращались в ледяные манекены – подходи и кончай тварей… Я называю их «мертвяками», потому что словечко «зомби» ненавижу, киношное оно, потешное. Оскорбительное, я бы сказал. Мы, живые, столько вытерпели, что опошлять это все… нет уж, извините, обойдемся без «зомбей».

Короче, запаслись мы зимой солидно, кучу всего натаскали по льду – с Петроградки, из Адмиралтейского и Центрального районов. В том числе бензин. А также бензогенераторы, как бытовые, так и, что особенно ценно, профессиональные, трехфазные. Без них пропали бы. В некоторых учреждениях у нас имелись собственные мини-электростанции (в больнице, в Военной Академии и тому подобное), но все-таки на Васильевском острове их было катастрофически мало. А людей – прорва. Именно генераторы позволили запустить часть станков на Балтийском и других заводах, именно от генераторов люди заряжали свои аккумуляторы, снятые с автомобилей и такие нужные в быту.

А зима выдалась суровая. Морозы стояли как в блокаду. Сравнение с блокадой возникало автоматически, как только я выходил из дому. Среди огромных сугробов медленно передвигались бесполые человеческие фигуры, закутанные поверх курток в шерстяные тряпки. Везли саночки – кто с аккумулятором, кто с водой, взятой из Невы, из специально пробитых во льду прорубей. Дикий холод. У кого не осталось сил идти за водой – растапливали снег. Дворы загажены испражнени ями. Хорошо хоть не на лестницы выплескивали, хватало ума… Да и в квартирах была блокада, у меня в том числе. Местная котельная работала символически, лишь бы система не замерзла, так что пришлось ставить печку-«буржуйку». Их производство организовали на Балтийском заводе, на «Севкабеле», на электромеханическом, электромашиностроительном и прочих заводах. Печка была в маленькой комнате – там мы втроем и жили. Печную трубу я вывел через окно, вырезав в двойном стекле круглое отверстие и обмотав сталь асбестовыми листами. Дырку заткнул минеральной ватой. В остальных комнатах оконные проемы затянул полиэтиленовой пленкой… Но книгами мы с женой печку не топили.

Другие, я видел, топили и книгами.

И попадались кое-где неубранные трупы мертвяков, если можно так выразиться. «Трупы мертвяков». Смешно. Их потом весной закапывали… Правда, бомбежек и артобстрелов не было, здания не рушились, и голод был совсем не того трагизма, что зимой 1941–1942. Окна без светомаскировки, стекла в окнах не заклеены крест-накрест бумажной лентой. Нам жилось куда легче, чем в блокадном Ленинграде. И куда легче становилось оттого, что ты понимал, каково было предкам в ту, настоящую войну. Они выдержали, думал ты, и мы сдюжим…

С водой, кстати, отдельная история. Какое-то время боялись пить из Невы, думали, все заражено. Воды катастрофически не хватало. Страшный это был момент, наверное, самый страшный. И вот кто-то, потеряв голову от жажды, попробовал невской водички – и ничего, порядок. Другой выпил, третий. Без последствий. Так и решилась проблема… По-видимому, зараженные частицы мертвяков опускались на дно: они ж тяжелее воды, как и сами мертвяки. А мы брали воду с поверхности.

Зимой население острова увеличилось вдвое. Мобильные группы приводили новеньких отовсюду, куда бы ни ходили. И по льду к нам тянулись и тянулись выжившие – со всех районов. Сработала задумка Льва Ашкенази, военного коменданта, поручи вшего Кафедре управления войсками с их мощным радиоцентром вести непрерывную передачу на всех диапазонах. Кафедра – это в Академии тыла… но об Академии потом. Закольцевали обращение к жителям Питера и круглосуточно пускали его в эфир. В людях, ловивших на свои приемники нашу инфу, возрождалась надежда. Совсем рядом с ними был Остров Жизни, там ждало спасение. И вот – как замерзли мертвяки, как встал лед, – двинули они на Ваську. Первые, самые нетерпеливые, по первости проваливались: некоторых мы спасали, некоторых не могли. К нам даже финны массово шли по льду залива (так и создали на 16-й Линии свой квартал – финский)… Короче, кто хочет, посмотрит точные цифры. Первая перепись после зачистки острова, организованная в ноябре, показала, что от двухсоттысячного населения нас осталось около десяти тысяч. В результате зимней миграции нас стало двадцать тысяч.

Вот еще любопытный факт: зимой наши буера катались по Финскому заливу, ходили на разведку…

Когда настала весна, когда оттаяли мертвяки, мы были полностью готовы к новой осаде.

Вдоль береговой линии были усилены дневные и ночные дозоры. Причем оба дозора сражались с Тьмой. Здесь бы поставить смайлик… не хочется. Охрана границ острова – дело непростое. Если со стороны Большой Невы мертвякам на берег трудно выбраться (гранитная набережная, потом причалы Балтийского завода), то весь север и запад – открыты. Особенно трудно на западе, на побережье Финского залива. Осенью и весной, когда мертвяки перли по воде (мелко там), бойцам становилось жарко. В обязанности дозорных входило также и беженцев перехватывать, отправлять их всех в карантинный пункт при Покровской больнице. С весны опять к нам поплыли лодки, но гораздо реже, чем осенью. А зимой дозоры только пришлыми занимались, поток людей был, но с этими проще, зимние беженцы никак не могли быть заражены. Правда, и они свой карантин отсиживали.

Группы сталкеров, несмотря на весну, по -прежнему ходили на «заразку», то есть на зараженные земли, но теперь, после зимних экспедиций, это были настоящие профи. Большинство из них, конечно, адреналинозависимые экстремалы, получавшие удовольствие от таких игр, – и Василий не исключение.

Особенный парень. Во-первых, нюх. Он чуял мертвяков ну буквально как собака, это было что-то феноменальное. Бывало, останавливается и нюхает ветерок, и вся группа стоит, ждет. Например, возле прохода под арку. Или, скажем, возле входа в подъезд. Когда мы зачищали Ваську, он ходил со мной, так что я сам видел. Часто это спасало от неприятностей, реально. Говорили, в его группах не было ни одной потери, и я в это верю… Во-вторых, до эпидемии Василий занимался гандболом. Это не к тому, что он физически крепкий и развитый (развитый, понятно), а просто он здорово кидал предметы. Стальной шарик – хорошее оружие, если летит со свистом и попадает в цель. Камень тоже сойдет. Из десяти раз он попадал восемь. Башки мертвяков чуть л и не слетали от таких попаданий. В-третьих, ролики. Ловко катался, стервец. Кстати, многие сталкеры использовали ролики. Тактика проста: мчишься, уводя мертвяков от объекта, или, наоборот, выводишь их куда надо.

Короче, наша разведка этого парня любила и ценила.

4. Сентябрь. Второй год от Начала

Удар по голове был неопасен, повезло Мише Норкину. А потеря памяти на события, предшествующие удару – дело обычное. Отлежится, вернется в строй. Вот только сообщить ничего полезного не смог, увы.

Зато пристрастный опрос детей в интернате дал плоды. Одна из Наташиных подружек, Венера, перепуганная и зареванная, выдала-таки, что Наташа под страшным секретом признавалась ей, будто готовится сбежать от родителей. Всего на несколько дней, чес тное слово! Куда – не говорила, но точно – дело важное и интересное. А потом Венера вынула из укромного кармашка сложенную ввосьмеро записку, на которой печатными каракулями было выведено: «МАМА И ПАПА!». Внутри: «Прастити скора вирнус Лев прасил памалкивать!»

Лев?!

Лева Ашкенази? Просил Натку помалкивать?

Дмитрия от такой новости повело: вышел на улицу, попросил закурить, хоть и бросил давным-давно.

– Надо к нему, – жарко сказал сержант Ханык. – В Крепость.

– Он сейчас не в Крепости, а у себя, – вяло возразил Дмитрий.

– Тем лучше!

А правда, подумал капитан Глухарев. Салтан прав, чего стоим? Каждая секунда на счету… Ядовитая ненависть просачивалась в мозг, отравляя рассудок. Если они Натку… если они только посмеют… Он бросил сигарету:

– За мной.

– Мужики! – крикнул Салтан. – Командиру нужна поддержка!

Пошли все кто был. Вместе с главментом – пятеро. Половина личного состава. Вооружены были «макаровыми», лишь у Салтана был «калашников». Охранник при интернате тоже рвался в бой, приняв происходящее близко к сердцу, но пост оставить не имел никакого права. Остальным шестерым, рыскавшим по территории, Дмитрий дал сигнал на общий сбор возле Кунсткамеры. Но едва двинулись, подоспели очередные новости.

Сержант Смирнов нашел свидетеля. Женщина-агроном, возвращавшаяся с работы в саду Декабристов, видела троих на пересечении Малого проспекта и 8-й Линии. Так-то в сентябре по вечерам и по ночам – темень непроглядная, редкие окна слабо тлеют, но двенадцать основных перекрестков освещены, пусть и скудно. Этот перекресток – из списка. Характерная была троица: взрослый мужик, подросток спортивного вида и девчонка. Мужик держал девочку на руках. Подросток вежливо поздоровался, агроном ответила. Никаких знаков он не подал, во всяком случае, ниче го подозрительного она не заметила. Сержант показал женщине фото Василия и Наташи. Мальчика она узнала, а насчет девочки сомневалась, плохо запомнила, очень устала на работе. Что за мужик – неизвестно, раньше его не видела. И главное – двигалась эта троица по 8-й Линии в сторону Уральской улицы. То есть в сторону Голодая, на противоположный конец района.

Капитан Глухарев остановился, решая, что делать.

Теперь похищение стало очевидным. Вероятно, у похитителя был пистолет, если Василий вел себя так смирно. А Наташа – заложница. Мерзавец держал ее на руках… не от любви к детям, конечно. Страховался.

Одиночка? Или послан кем-то? Если одиночка, то Ашкенази тут ни при чем. Но как тогда понять имя Лев в записке? Получается, пока не разберусь с нашим вождем, не выберусь из тупика, подумал Дмитрий.

Двинулись дальше.

От бывшего метро Василеостровская к Стрелке дорога неблизкая, но Дмитр ий чуть ли не бежал. По пути к ним присоединялись еще люди, полные злой решимости, а на Университетской набережной уже ждало десятка два. Слух о том, что нашли того самого маньяка, распространился по острову стремительно и невесть каким манером. Кто-то побежал сообщать горячее известие родителям пропавших…

Лев Палыч Ашкенази жил в здании Кунсткамеры, в музее Ломоносова; такая вот причуда вождя. В некоторых вещах грозный комендант был экстравагантен. Шутил, мол, сбылась мечта всей его юности. С другой стороны, Кунсткамера пусть и расположена на территории Крепости, но на периферии, то есть не на виду, что Лев использовал для сборищ своего внутреннего круга, когда не хотел светиться. Во внутренний круг Дмитрий Глухарев не входил. Собирались они обычно в историческом круглом зале времен Екатерины, где заседали когда-то академики из первой в России Академии наук. За огромным круглым столом, покрытым ярко-зеленым сукном.

Сейчас самозванцев не было .

Охрану разоружили играючи; сначала внизу, потом на третьем этаже – перед подъемом в башню. Бунтов здесь явно не ждали, тем более, не собирались погибать от рук своих же. Парней связали и забрали у всех рации. «Ты чего, Димыч?» – изумлялись они. «Хочу с вашим боссом поговорить». «Ну так поговорил бы, кто тебе мешал…» Салтан вместо ответа заехал одному прикладом в зубы – легонько, символически. «Отставить!» – заорал капитан Глухарев.

Внизу оставил пост – не столько чтоб за связанными приглядывать, а чтоб толпу внутрь не пускать.

Поднялись на четвертый этаж, в обсерваторию. Потрясное по красоте помещение: круглой формы с окнами, с красно-зеленой каменной плиткой на полу, со здоровенным расписным плафоном (некто солнцеголовый управляет конной тройкой). Но безлюдное, без нового хозяина. Ау, хозяин! Позаглядывали в боковые комнаты с древними астрономическими приборами… Никого.

Лев Павлович нашелся на по следнем, на пятом. Туда вела винтовая лестница, спрятанная в цилиндрическим стенном выступе, а размещался там знаменитый Готторпский глобус диаметром три метра. Пока поднимались, были слышны голоса: Лев с кем-то совещался. Когда ввалилась шестерка хмурых гостей, стало тесно.

– Подождите внизу, – распорядился Дмитрий.

Остались он и Салтан. Горели две керосиновые лампы. Комендант лежал на скамье внутри глобуса, из дверцы торчали его ноги: человек отдыхал душой. В утробе огромного шара был устроен планетарий: красочная карта звездного неба с нарисованными мифологическими персонажами-созвездиями. Механизм, вращавший сооружение, не работал.

Здесь же, возле глобуса, стоял Таран. Похоже на прозвище, но это фамилия. Правая рука коменданта, начальник службы безопасности, местный КГБ. Неизвестно, кто из этих двоих на самом деле руководил островом, Дмитрий не взялся бы утверждать с уверенностью… Салтан прицелился в него и гаркнул:< br>    – На колени! Руки за голову!

Лицо у сержанта было застывшим.

– За чью? – спросил Таран.

Сержант снял большим пальцем «калаш» с предохранителя. Щелчок показался оглушительным. Таран только усмехнулся.

– Тебя что, заклинило?! – Дмитрий отвел ствол. – Мы просто поговорим.

Наружу вылез Ашкенази и раздраженно сказал:

– Ого, государственный переворот. Караул устал.

– О чем совещались? – осведомился Дмитрий. – Кто первым трахает девочку?

Внутри у него закипало. А ведь меня тоже клинит, как и Салтана, осознал он. Не сорваться бы.

– Какую девочку?

– О чем совещались, я спросил.

– Митя, ты понимаешь, что делаешь?

– Вы решали, как быть с моей дочерью, я угадал? Не ожидали от меня такой прыти?

– Глухарев…

– Где моя дочь?! – взревел Дмитрий. – Кому и зачем вы приказали ее похитить?

Он схватил коменданта, опрокинул его на витрину с историей глобуса.

– Зачем тебе наши дети? Мальчики, девочки? Мало власти, совсем о…уел?

Таран с интересом наблюдал, не вмешиваясь.

– Задушишь, кретин… – прохрипел комендант. Был он маленький, крепенький, лысенький. Очень домашний. Ни за что не подумаешь, что если нужно было, например, кого-то расстрелять перед строем, он делал это лично, не перекладывая ответственность. Или если требовалось пытать собственную секретаршу, чтобы выяснить, где на территории Крепости она спрятала своего зараженного ребенка; а потом, когда ребенка находили, – обезглавливать его, пока не закончилась трансформация…

– Отвечай!

– Я знаю, у тебя пропала дочь… Ну так я же отправил тебе людей на помощь… Не понимаю, чего ты еще добиваешься…

– Чтобы ты объяснил вот это! – Дмитрий сунул ему в морду записку от дочери.

– Жаль, что сейчас ночь, – вдруг произнес Таран. – Днем отсюда роскошны е виды, это бы смягчило ваш гнев, детки.

Неожиданность, а главное, спокойствие, с которой реплика прозвучала, мгновенно остановили безобразие. Слова этого человека обладали массой и силой, способной пробить черепную коробку любого слетевшего с катушек идиота.

Дмитрий отпустил жертву.

– Глухарев, если б мне не было тебя жалко, вы бы двое были уже мертвы, – продолжал Таран. – Вообще, за такие дела я должен тебя арестовать и судить, но я лучше тебе помогу. Если ты мне позволишь. Позволишь?

– К-конечно.

– Это что? – Он вынул из руки Дмитрия записку, пробежал глазами. – От дочери?

– Да.

– Ага, теперь появился Лев… Есть кое-что, Глухарев, чего ты не знаешь. Только дальше без истерик, договорились?

Дмитрий угрюмо кивнул.

– Вот и славно. Мы, то есть контрразведка, тоже занимались твоими исчезновения ми. Негласно, отрабатывая кое-какую версию, которая вас, штатских, не касается. Так что про упомянутого Льва могу дать нормальное объяснение взамен твоего бредового. Кроме того, если не знал, мы собираем досье на всех, кто входит в силовые структуры, на каждого бойца. А какие у нас силовые структуры, кроме гарнизона Крепости? Охранные отряды, которые вы называете дозорами, группы сталкеров и милиция. Предлагаю вместе сходить и посмотреть досье на одного знакомого тебе человечка… Ну как, берешь меня в напарники?

– Давай без издевок, майор.

Таран посерьезнел.

– Тогда пошли работать.

– У нас что, есть контрразведка? – наивно вопросил сержант Ханык.

– А ты думал, детка…

Льва Ашкенази заперли в обсерватории, типа под домашним арестом. На страже остался Салтан. Дмитрий его напутствовал, чтобы и Лев Палыч, и майор слышали:

– Если я вдруг пер естану выходить на связь, застрели босса.

5. Рассказывает Дмитрий Глухарев

Нам с Аленой невероятно повезло. Семья наша после всех катаклизмов осталась в полном составе. Родителей, понятно, потеряли навсегда, они где-то там, в мире гадости и жути, но сами мы – вместе. И мы живы.

Как же нам завидовали! Алена постоянно ловила взгляды других матерей и жен, от которых ее в дрожь бросало.

Но изначально нам повезло в том, что мы жили на Ваське.

Начать с того, что это единственный полноценный остров в Питере. Да, формально в дельте Невы четыре десятка островов, однако все они – ненастоящие, давно утратившие первоначальный статус. Они разделены лишь узенькими, мелкими каналами или речушками и соединены немереным количеством мостов и мостиков. Иначе говоря, отделиться от города ни на одном невозможно. Даже Петроградка – и та на востоке и севере открыта для нашествия с материка.

А Васильевский остров со всех сторон окружен большой водой. Нева главная, Нева Малая, Финский залив – серьезные преграды.

Есть еще, правда, Заячий остров, на котором стоит Петропавловская крепость, но уж очень он мал, не выжить там: запасов-то нет совсем, ноль. Музей там, а не крепость. Зимой пара сотен спасшихся, замерзших и истощенных, перебралась к нам.

Многие, кстати, не знают, что Васька на самом деле состоит из двух островов: собственно Васильевского и острова Голодай. Между ними течет река Смоленка, а в совокупности они и составляют ту территорию, которую ошибочно называют Васильевским островом. Чтобы мертвяки не могли пройти по дну Смоленки, Военный комитет завалил речку с обеих сторон, – и в районе залива, и, особенно, в начале ее, у Невы, где глубоко… Но я отвлекся.

Только здесь и был шанс спастись. Хотя бы для части города, если всему невозможно.

Второй пункт везения – решительные люди, в нужный момент понявшие, что происходит, и принявшие единственно правильные меры. Я говорю, разумеется, об офицерах Военной Академии тыла, в частности, о капитане I ранга Ашкенази, заведующем кафедрой материально-технического обеспечения флота. Если вы посмотрите на здание Академии – согласитесь, что оно само по себе неприступный замок. Это очень важно. Когда ни в стране, ни в Питере еще не поднялась паника, а забродившая в обществе тревога еще не была подкреплена хоть каким-то знанием, Академия закрыла двери как на вход, так и на выход.

Дело в том, что Лев Павлович Ашкенази до Академии работал в аппарате Генштаба ВМФ, и сюда его, называя вещи своими именами, почетно сослали за какие-то чиновничьи подвиги. Но в Генштабе остались друзья, которые и шепнули ему на ушко: беда пришла, Палыч. От подробностей волосы вставали дыбом, но не поверить он не имел права. Флотское правило «всегда быть б лиже к опасности», означающее, что лучше перебздеть, чем недобздеть, въелось ему в мозг и кровь. То, что в верхах царили растерянность и хаос, было ясно по официальным заявлениям и по полному бездействию власти. Изучив вопрос «на практике» (легко отыскав укушенных, а также мертвяков, которые уже трансформировались), капитан I ранга осознал, что никто нас не спасет, кроме нас самих.

Сначала он убедил своего друга по Академии майора Тарана, командира роты охраны, человека бывалого, повоевавшего. Привел на квартиру с мертвяком, где и убил переродившуюся тварь – медленно, показательно. Недоверие с помощью такой демонстрации ломается сразу и навсегда. Майор Таран проделал то же самое на глазах нескольких своих солдат: собрал лучших и показал, что в мире творится. Не знаю, где и как он это организовал, но – организовал. И сразу же заставил шокированных мальчишек раздеться и осмотреть друг друга. Мало того, привел на спектакль трех знакомых офицеров из «Макаровки», – это мореходный университет, казармы которого также расположены на Васильевском. (Человеческий ресурс мореходки впоследствии оказался просто незаменим.) После чего Таран раздал доверенным солдатам оружие и разъяснил задачу.

Ночью, ведомые майором, они захватили казарму и под автоматами произвели осмотр всех остальных. Несколько были заражены, их изолировали и закрыли. Одного из таких зараженных командир наглядно «убил», не трогая голову. Убитый восстал из мертвых и попер на товарищей, желая покушать человечины и заодно убедив непонятливых, что проблема нешуточная. Когда Таран убил его по-настоящему, никто уже не ахал и не звал маму. Самых нервных он распустил по домам, сказав, что не будет считать это дезертирством. Ушли немногие. Оставшимся пообещал, что очень скоро это место будет единственным безопасным в городе, и посоветовал вызвать сюда родных и близких, пока не поздно. Кроме роты охраны в группу посвященных попали и бойцы из автороты. Мало их было, но все-таки…

Так возник первый на острове отряд зачистки. А заговорщики получили в свое распоряжение несколько десятков верных и послушных стрелков.

И вот однажды утром, впустив всех желающих, Академия схлопнулась, закрылась наглухо, превратившись то ли в крепость, то ли в тюрьму. Скорее, во второе.

Людей повыгоняли во внутренний двор и построили (двор у них огромный). Чтобы они прониклись моментом, Таран дал очередь поверх голов. Въехал фургон из местного автохозяйства; солдаты выволокли из кузова тщательно связанное тело и бросили его на землю. С виду – человек. Тело, яростно извиваясь, издавая жуткие стоны, пыталось ползти. Тогда появился Лев Ашкенази и принялся громко рассказывать, что к чему и кого им сейчас привезли. Сотрудники, адъюнкты и курсанты испуганно переглядывались. А то! Испугаешься, вдруг оказавшись в дурдоме, где заправляют психи, на полном серьезе толкующие об оживших мертвяках. Тогда из кабины фургона заставили в ыйти еще одного человека со скованными за спиной руками. Лев Павлович представил его: обычный продавец наркоты, тусовавшийся на площади Сахарова возле Университета. Мелкая, но тоже тварь, не жалко. Не брать же было прохожего с улицы, ни в чем не повинного? Мертвяку развязали руки, оставив ноги связанными, и толкнули живую дичь ему в объятия…

Смотрите, братцы!

Неизвестно, чей вопль был громче: коллективный, зрительский, или вопль пожираемой жертвы.

Лев Павлович вынул пистолет и прикончил наркоторговца. Потом с паузами расстрелял магазин в мертвяка, чтоб все видели – тому хоть бы что. Заканчивая показ, сменил магазин и продырявил твари голову.

Казалось бы, какие еще нужны доказательства и стимулы? Однако когда капитан I ранга Ашкенази приказал всем раздеться и объяснил, зачем это необходимо, люди заартачились – в первую очередь, женщины. Раздеваться нужно было догола. Есть все-таки барьеры, которые да же в час смертельной опасности трудно преодолеть. Чтобы восстановить дисциплину, Тарану снова пришлось стрелять, теперь – под ноги. В первом ряду стояло руководство: полковники, генерал-майоры, даже товарищ генерал-лейтенант Пирданец, ректор Академии. Они и подали пример. Второй ряд, видя такое дело, подчинился, – и покатилась волна.

Укушенных нашли быстро, вытащили из строя, увели. Одного оставили – прапорщика из учебно-методического отдела. Его Лев застрелил прилюдно, а коллеги посмотрели, что случилось дальше… В общем, трансформация, произошедшая с бывшим товарищем, стала решающим и последним аргументом.

Академия объединилась.

Тех укушенных, насколько я знаю, Таран по-тихому заколол, а тела ночью закопали на Биржевом бульваре.

Следующим этапом в плане Ашкенази стала изоляция острова и расширение плацдарма. Было подготовлено шесть диверсионных групп. Две обрушили спуски в метро на обеих наших стан циях. Это случилось как раз перед тем, как закрытый и затопленный метрополитен снова открыли, и орда мертвяков вырвалась в Санкт-Петербург. Ашкенази страшно спешил – и успел. Другие группы развели все четыре моста, соединяющие Васильевский остров с остальным Питером, после чего взорвали разводные механизмы – чтоб без вариантов. Это было сделано днем, когда по мостам двигались потоки машин и людей. Ашкенази приказал не обращать внимания на такие мелочи, слишком много стояло на кону.

Так остров отделился от города.

Захват и чистка Академии, затем подготовка к акциям отняли много времени. Ко дню «Икс» (или «Ч»?) катастрофа была видна невооруженным глазом, что бы ни вещали по телевизору. Обрушение метро нас спасло – вкупе с поднятыми мостами, – но на Ваське к этому моменту и своих мертвяков хватало, а укушенные бродили, наверное, десятками тысяч. Так что организация плацдарма была не менее важном делом.

В тот же день («Икс» или «Ч»), параллельно с мостами и метро, бойцы Академии нагрянули на местные стройки и поставили всех работяг под ружье. Бетонные плиты и блоки в темпе грузились на камазы и свозились к будущей Крепости, закупоривая улицы. С намывных земель пошли самосвалы с грунтом и щебенкой, разгружаясь возле Университета и Академии…

Хитрость в том, что район, ограниченный Стрелкой, двумя набережными: Макарова и Университетской, а с запада и севера – Кадетской линией и Средним проспектом, – уникален. По большей части периметра этот гигантский треугольник закрыт, длиннющие здания с внешней стороны – без разрывов и без арок. Первые этажи высоки, сплошные бельэтажи, а обычные низкие окна зарешечены. Городок в городе. Внутри периметра, кроме Военной Академии, расположены важные для выживания объекты вроде Института акушерства и гинекологии им. Отта с родильным домом (больничка!), Институт физиологии имени Павлова, Университет, Ботанический сад и другие. Если перекрыть Биржевой прое зд, Менделеевскую и Биржевую линии, ну и еще с десяток менее широких улочек и въездов, получишь замкнутое пространство. Что и было сделано.

Так возникла Крепость.

Снаружи уже творилось черт знает что, фильмы ужасов отдыхали, но Ашкенази со своими молодцами пока не имели сил и возможностей вмешаться. Прежде всего зачистили территорию Крепости. Доукомплектовали гарнизон. Только после этого объявили через уличные громкоговорители по системе гражданской обороны, мол, все живые могут спрятаться у нас. Несчастные ринулись к объявленным проходам. Вспыхивали драки за очередь. Отдельных мертвяков охрана уничтожала на подступах, но если твари прочухивали поживу и накатывали волной, проходы беспощадно закрывались. Многих поднимали на веревках – с Кадетской линии, со Среднего, – на это дело поставили самых тупых и трусливых.

Весь Университет был отдан под изолятор. Врачи из института Отта работали сутками. Без осмотра и карантина ни кто не вливался в новое общество, а судьба зараженных была известна. По законам военного времени, как говорится… Каждого новенького вносили в базу данных и выдавали ему бедж зарегистрированного жителя острова, который надлежало носить всегда. Хорошо, что лето было теплым, пункты временного размещения можно было устроить прямо на площадях.

Властные органы окончательно сложились. Ректор Академии и все его замы-генералы перешли в подчинение полковнику Льву Ашкенази, который давно стал главным по факту. Был создан Военный комитет и комендатура.

И началась война за остров. Оружия не хватало, нужны были простые пики, топоры, косы и тому подобные железяки, поэтому прежде всего освободили Балтийский завод и запустили кузнечный цех. Ну а потом все, кто мог держать оружие и не трусил, каждый день ходили на охоту. Разбились на группы, поделили участки. Обязательно брали собак, их в Крепости скопилось тоже немало. За день в сумме валили четыре-пять тысяч трансформантов и за полтора месяца в целом почистили остров. К середине августа по улицам бродили редкие единичные мертвяки, да в квартирах еще затаились те, кто не смог выбраться.

Крепость начала расползаться, люди из тесноты и скученности возвращались к сравнительно человеческой жизни. Кто возвращался в свою квартиру, кто занимал пустующую… Что еще?

Да! Весь остров комендатура объявила собственностью Военной администрации. Собирали все продукты, всю бытовую химию, технику, инструменты, автомобильные аккумуляторы – все, что находили. Генераторы – на строжайший учет, а право подзаряжать от них аккумуляторы надо было заработать. Вообще, ресурсы распределялись только за общественно-полезный труд. Ты ни хрена не делаешь, но берешь без санкции продукты из магазинов и пустующих квартир? Совершаешь кражу. Снимаешь что-то с бесхозной машины – опять крадешь. Рубишь деревья на дрова – вообще диверсия. Таких преступников посылали на принудительные раб оты под страхом высылки с острова. А работы – тяжелые или грязные: например, строить защитный вал по берегу залива (натуральная каторга). Позже прибавилась ассенизация.

За серьезные преступления гражданских не расстреливали, зачем? Наказание все то же – высылка. Это для многих куда страшнее.

Военных, бывало, расстреливали.

Наказания, по мысли коменданта, – это ведь только тактический ход, способ достичь цели. Главным-то было заставить людей работать. Не подчинить их, даже не сплотить, а просто – чтоб работали. Иначе не выжить.

Задачей Новой милиции, главой которой меня поставили, в свете этой стратегии было прежде всего крутиться на виду, показывать, что мы есть. Порядок все равно поддерживался общим комплексом мер, и куда важнее были, скажем, патрули на улицах или медосмотры.

Старики, если могли, тоже работали – в школе, в архиве. Но совсем уж немощных администрация взяла на о бщественное обеспечение (при Покровской больнице работал хоспис).

Медосмотры были обязательные, еженедельные. Для дозорных или сталкеров – ежедневные. Заработала Покровская больница на Большом проспекте, бывшая имени Ленина.

Провели заново перепись населения. Объявили по системе оповещения ГО, и всю неделю в назначенный час жители обязаны были выходить на улицу и стоять возле подъезда, где поселились. К тем, кто работал, подходили на рабочие места. В общем, эту механику описывать долго и нудно…

Что касается меня с Наташкой и Аленой, то история короткая. Жили на Косой линии. В Макаровке у меня было много знакомых среди офицеров (пили вместе), один из них и шепнул, что на самом деле происходит. А я по роду работы, опер как-никак, был готов к таким новостям, навидался уже странностей. Знакомые приютили мою семью в своей общаге, за высоким забором, – до того, как жахнуло по-настоящему. Они в своей мореходке поступили примерн о как Ашкенази в Академии, во всяком случае, закупорили ворота заблаговременно. Отсиделись мы, дождались, когда люди из Крепости позвали к себе, а потом пробивались вместе с офицерами и курсантами. Многие погибли… Я выжил, и мои выжили. Третье по счету крупное везение.

Таких семей, в которых все выжили, очень мало по острову, не больше сотни, а мы вдобавок на глазах. Вот и подумал я, когда кошку украли: может, по злобе кто напакостил, из зависти?

6. Сентябрь. Второй год от Начала

– Ты опрашивал детей по предыдущим эпизодам? – спросил Таран.

– Лично – нет. Мои подчиненные опрашивали.

– Вижу, твои подчиненные не умеют разговаривать с детьми, в отличие от моих. Или им влом было, а тебе нагнали…

Вышли из Кунсткамеры, сказали людям расходиться, дескать, отбой тревоги, спасибо за бдительность. Родителей, потерявших детей, заверили, что будут информировать их обо всех новостях. И направились в штаб. Десять минут ходьбы.

– Так вот, – продолжал майор, – и Артурчик, и Костик оказались не такими скрытными, как твоя дочь. Похвастались друзьям, что скоро поедут в зоопарк. Один хотел посмотреть на жирафа, второй мечтал о слоне. Вот им кто-то и наобещал жирафа и слона. Скорее всего, про льва в твоей записке – это про зверя, про настоящего льва, из Африки. Не про душку Льва Палыча.

– Почему такая странная фраза? – усомнился Дмитрий. – «Лев просил…» Как зверь может просить?

– Ну вот смотри. Похититель обещает девочке показать ее мечту, живого льва. Говорит, что лев спрятался от зомбяков, с нетерпением ее ждет, но просил передать, чтобы она держала язык за зубами, иначе зомбяки его найдут. Лев просил, а не похититель, он якобы только передает просьбу. Твоя дочь верит в сказки?

– В некот орые. Если в них красиво…

– Ну вот! Даже папе с мамой нельзя говорить, сечешь? Потому что взрослые все и всегда разбалтывают… Похоже на правду?

Дмитрий горестно вздохнул и вытащил рацию.

– Салтан, друг, – сказал он. – Отпускай Ашкенази, он ни при чем. Извинись перед ним. И шагай к моему дому, я скоро тоже буду. Присмотри там… за Аленой и вокруг. Мало ли что…

– Правильно. Не бойся, Лева отходчивый, простит – прокомментировал Таран. – А я уже хотел брать тебя в заложники и менять на босса.

Неясно, пошутил он или нет. Мог и не шутить. Майор был из тех, кто знает своим словам цену; опасный мужик, и если слухи про него хоть на четверть правдивы, Глухарев в здравом уме ни за что не стал бы с ним связываться. Один вид его вызывал неосознанную тревогу. Был он весь словно выпиленный, квадратно-прямоугольный: квадратные плечи, кубическая голова, неестественно прямоугольные глаза, нос и р от. Когда двигался, ощущалась спрятанная мощь. «Напарник…»

– Если ты столько накопал про исчезновения, почему не подключился, когда я доложил о пропаже Натки?

Таран долго не отвечал, что-то взвешивая в уме:

– Ты, помнится, настойчиво спрашивал, о чем мы с Левой совещались?

– Извини, майор, я на таком нерве…

– Да проехали. Открою тайну. Мы обсуждали, не пришло ли время срочно снимать людей с охраны других объектов и переводить на ТЭЦ или ситуация пока терпит. Людей не хватает, а создавать узкие места не хочется. Завтра – генеральный пуск ТЭЦ. Ты понимаешь, что это значит для острова?

– Как что? Тепло, канализация, холодильники, запуск производств, уличное освещение, много чего еще.

– Наша зона меняет статус, Глухарев. Статус резко повышается. Мы и так одна из самых многолюдных зон безопасности на северо-западе, да что там, на всем запа де России. По предварительным прикидкам, в следующую зиму население острова увеличится даже не вдвое, а втрое. И сейчас, когда решается, где будет столица новой России, кто станет центральной властью, мы резко вырываемся вперед. Тональность радиообмена уже изменилась. Ты понимаешь, каковы последствия?

– Возможна диверсия, – сказал Дмитрий, вдруг осознав масштаб происходящего. – И это не паранойя.

– В точку, капитан. На острове есть шпионы, поверь. Пусть оно по-книжному звучит, но…

– Почему по-книжному? Я и сам думал: столько народу к нам пришло зимой, а как всех проверишь? Затеряться – раз плюнуть, особенно для профи.

– Ну, и мы не пальцем деланы. Я тебе, капитан, это рассказываю, потому что ты не любопытен и умен.

– Как записано в моем досье, – покивал Дмитрий.

– Да, так и записано. Если найдем твою дочь, собираюсь сразу подключить тебя к подобной работе.

«Если…» – подумал капитан Глухарев. «Если найдем», а не «когда». Хотелось выть и бить кулаками землю.

– Я ценю, майор, что ты рассказал мне про шпионов, но какая связь с Наташей?

– А рассказал я, чтоб ты понял, почему я не бросил все силы на ее поиски. Пропажа ребенка – частности, есть вещи поважнее. Это не цинизм и не безразличие, а прагматизм и выбор приоритетов.

– Ясно, что не цинизм…

Штаб располагался в Академии. Таран провел гостя в Первый отдел, где была когда-то служба защиты гостайны. В огромном здании шла ночная жизнь. Лампочки, правда, горели в треть накала и одна через пять, генератор крутили в экономном режиме. Из открытой двери узла связи доносились крики: «Слышу плохо! Как меня слышно? Что у тебя, «стодевятка», «стопятка»?» Где-то репетировал оркестрик. Когда проходили мимо редакционно-издательского отдела, оттуда слышался дружный гогот: кто-то, дурачась, читал в слух нечто пафосное. Здесь выпускали газету «Остров надежды» и юмористический листок «Живой труп». В редакции были лишь молодые и нештатные, выпуски они готовили в свободное от работы время, потому и сидели ночами, жертвуя сном.

Таран достал из сейфа ноутбук и включил. Комп работал от автомобильного аккумулятора – через повышающий преобразователь напряжения. Нашел в базе данных Василия (ради этого и пришли сюда). Фото, снятое на цифровую камеру еще в карантине. Адреса, анкетные данные, родственники. Из дополнительных сведений: Василия в свое время обнаружил некто Бугай – боец из охранного отряда, отвечающего за берег Малой Невы в районе промзоны на Уральской улице, в том числе за островок Серный, куда Василий, собственно, и приплыл с Петроградки. Этот дозорный дал ему сухую одежду – свою – и доставил в Крепость. Бугай – кличка, настоящее имя Максим Бугин. Ныне числился близким другом Василия, причем единственным, других в досье не было.

– Ты знаешь Бугина? – спросил Таран.

– Что друг – не знал, – удивился Глухарев. – Видел их вдвоем, думал, так, приятель.

– Нет, похоже, именно друг. Если из дозорных, то на него тоже есть информация.

Посмотрели. Ничего остренького: бывший десантник, не воевал, живет один, вся родня потеряна, на острове ни с кем, кроме Василия, не сошелся. Часто навещает «военно-полевых жен» в «Прибалтийской». Сведений, хоть как-то его компрометирующих, не имеется. Адрес…

Договорились разделиться: майор занимается Максимом Бугиным, а Дмитрий и сам знает, где рыть.

– Знаю, не пальцем деланный, – скривился тот, изобразив улыбку.

– Поторопись.

– Разреши вопрос?

– Валяй, чего сиськи мять.

– Почему вы со Львом Палычем совещались на такой верхотуре, а не в штабе? Хотели поближе к звездам?

– Видишь ли, – произнес майор, – в штабе «крот». Кто-то работает «на дядю». И это притом, что здесь только старая гвардия, выдвиженцев не пускаем, особенно из новеньких. Вот такие корни пустили у нас засланные казачки. Пока непонятно, действуют они против острова или только собирают информацию, но с фактом надо считаться… Не о том думаешь, Глухарев.

7. Рассказывает Дмитрий Глухарев

Артурчик пропал на 12 июня. День России, государственный праздник.

Артур Гуциев, 8 лет, жил с отцом. Отец работал в больнице, часто задерживался допоздна, так что мальчик рос самостоятельным, из школы приходил один. И однажды не пришел. Отец вернулся – его нет. В школе сказали, Артур досидел у них до вечера, даже поужинал (он часто так делал). Ему, как обычно, предложили остаться на ночь, он, сославшись на папу, отказался. То ес ть все было как всегда. Потом его видели на мосту через реку Смоленку, на 8-й Линии: кидал в воду камушки. Смоленка – совершенно в другой стороне от дома, каким ветром мальчишку туда занесло? И было уже совсем поздно, часов одиннадцать вечера. Женщина-свидетельница спросила, все ли в порядке, и он ответил, мол, просто гуляю, в школе поел, папа на смене, а сам вот сейчас побегу домой. Выглядел вполне благополучно. Надо понимать, что июнь в Питере – пора белых ночей, в одиннадцать еще светло как днем, солнце садится в час ночи, так что – обманчивое время… После 12 июня Артура не видели.

А до того были Первое мая и Девятое мая…

Тот факт, что пропажа ребенка укладывается в линейку праздничных дат, поверг меня в тоску, потому что нет для опера ничего тоскливее, чем осознать, что началась серия. Собака, кошка, ребенок… кто дальше? И когда? В обозримом будущем никаких особых дат вроде не намечалось, хоть это утешало. Не считать же за таковые Всемирн ый день шоколада или Международный день дружбы (оба в июле). Я тогда специально посмотрел календарь, чтоб знать, к чему готовиться.

Новый эпизод случился 8 июля. Десятилетний Кирилл Плешко, живший с бабушкой и тетей, вышел погулять (старая дура его отпускала) и не вернулся. Тетя утром пришла с суточного дежурства – племянника нет, а бабушке совсем плохо. Рюкзачка его не нашли, многих вещей тоже. Подготовился, значит. Но куда можно сбежать – на острове?! И второй вопрос – с кем? Признаться, я сначала не включил этот случай в серию, решил, банальная тяга мальчишки к приключениям, пока рюкзак его не нашли – прибило к берегу в бухточке за трамвайным кольцом. Да и тетка твердила, что пацан был стопроцентно домашний, ботаник, книжник. Боялся дома один оставаться, какие там приключения! Тогда я снова глянул в календарь. 8 июля – День семьи, любви и верности. Достаточный ли повод, чтобы выманить и похитить ребенка?

Поди влезь в башку маньяка.

Человеческих останков мы не находили, как и остатков одежды. Остров, конечно, большой, но охота за ресурсами сделала людей немножко одержимыми. Многие (особенно молодые) все свободное время тратили на то, чтобы пядь за пядью обшаривать ничейные дома в поисках бонусов, и комендатура давно махнула на это рукой. А всю землю перекопали агрономы или самостийные огородники. Однако – никаких следов. Ну хорошо, одежда легко сжигается в «буржуйке», но тела… Маньяк что, такой изобретательный? Или просто везучий?

Что извергом двигало? Сексуальные мотивы отпадали, животные сюда не вписывались. Тут уж либо щенки, либо мальчики. Жажда мучительства? Возможно, но, опять же, где тела, пусть и разделанные? И какой смысл в привязке к датам? Короче, крепло у меня нехорошее подозрение, что мы имеем дело с людоедом, который балует себя по праздникам. Остатки мяса консервирует, а мешочек с костями спрятать – большого ума не надо.

Какое время, такие и маньяки…

После второго эпизода правила поведения для детей резко ужесточились. Невозможно было представить, чтобы ребенок в одиночку шел по улице. Из садика, из школы, из квартиры – только со взрослым сопровождением. Дети были предупреждены и накачаны здоровым страхом. О любых попытках завязать контакт обязаны были тут же сообщать. А если бы некто попросил их держать что-то в тайне, особенно от родителей или воспитателей, – со всех ног бежать от этого злодея.

И тогда пропал ученый из Института физиологии имени Павлова. Из лаборатории, занимавшейся мертвяками. Они там совместно с биологическим факультетом Университета пытались найти средство, уничтожающее тварей, желательно массово. Какой-нибудь микроб, вирус, ядохимикат и в таком духе. Дозорные таскали им трупы с убитым мозгом, привозили также функционирующих трансформантов (связанных) – этих держали в клетках, как когда-то павловских собак. Так вот, молодой кандидат наук, надежда островной военной биологии, утром 10 августа не явился в лабораторию. Коллеги сбегали к нему домой – пусто. А накануне он был болезненно возбужден, делал страшные намеки, мол, теперь-то он докажет скептикам свою правоту. Молодой человек, по словам сотрудников, был одержим идеей, что у мертвяков возможны зачатки социальности. Например, учуяв жертву, они с помощью звукового сигнала созывают других тварей. Что это, если не проявление инстинкта стаи? И если социальность удастся выявить и как-то стимулировать, это даст людям серьезную подвижку в тактике и стратегии военных действий.

Об исчезновении заявили в комендатуру. Выяснилось, что соседи ученого видели, как тот поздно вечером куда-то уходил. Одетый по походному, с рюкзачком. И не вернулся… Очень все это мне напомнило случаи с детьми. Собственно, кто такой ученый? Тот же ребенок, только образованный. Помани блестящей побрякушкой – и бери.

Но дата… Если верить календарю, 10-го августа ничего не празднуе тся. Дата в серию не ложилась. Правда, было у меня стойкое ощущение, что день этот все-таки что-то значит, причем, когда-то я хорошо знал, что именно, и забыл… Так и не вспомнил.

8. Сентябрь. Второй год от Начала

Живы ли дети? Наташа, Василий, думал Дмитрий… не опоздал ли я? Наташенька… лишь бы солнышко, лишь бы деточка жива была, заклинал он. Достаточно ее одной, пусть она выживет… это не цинизм, а разумный выбор, как сказал бы майор…

Сегодня было 18 сентября. Календарь он посмотрел в штабе: опять никакого праздника. Не считать же за таковой день рождения матери Глухарева? С этим кошмаром он совсем забыл о любимой всеми маме и бабушке. Будь она жива, семья обязательно устроила бы посиделки с накрытым столом, с вином и тостами, а так… поминки разве что – вместо дня рождения.

Он примчался к себе домой, полный лихорадочной энергии. Погнал Салтана вниз, приказал ждать на лавочке. Надо было работать, брать след, потому что пока нет следа, нет и надежды.

– Ну что? – спросила Алена мертвым голосом; она уже не верила.

– Найдем!

Он отдал жене Натулькину «шкатулку с драгоценностями», подобранную в подворотне. Она, помедлив, сняла с коробочки жестяную крышку.

Первым делом Дмитрий полез в игрушечный домик. Это были две склеенные картонные коробки, стоящие горизонтально, разгороженные на комнаты и даже на этажи. Этажей – два. Между коробками вырезаны двери. Он соорудил все это сам, сделал подарок дочери. Сначала пытался разыскать по брошенным квартирам дом для Барби – есть такие, специальные, – потом плюнул… Домик был полон кукол, целый набор. Натка обожала здесь играть, просиживала часами, постоянно делая какие-то перестановки, уборки. В домике шла довоенная жизнь – с приклеенными занавесочками, с ковриками, с маленькой фарфоровой пос удой. С мебелью розового цвета…

– Настоящее богатство, – прошептала жена, перебирая дочкину бижутерию в жестяной коробке. Вытащила сломанную заколку. – Она это хранила, как воспоминание о длинных волосах, не могла забыть.

В прошлой жизни у Натули были волшебные длинные волосы, которые пришлось снять из-за вшей. Ох, что это была за трагедия…

Дмитрий выгреб все из «домика», пошарил рукой по углам. Вытряс на пол. Ничего, что представляло бы интерес. Тогда перекинулся на книги: Алена собрала прекрасную детскую библиотеку. Какие иллюстрации! Сутеев, Чарушин, Конашевич, Васнецов, Билибин… Листал, перетряхивал – пусто, пусто, пусто…

– А помнишь, на нее свалились хоккейные ворота? – сказала вдруг жена. – Бровь разбила, шрам остался.

Конечно, помнил. Во дворе залили лед – без хоккейной коробки, просто так, – но там почему-то стояли незакрепленные ворота. Наташа схватилась за перекладину , и коньки поехали. Стараясь удержаться, она опрокинула железную конструкцию на себя, упала и оказалась в этаком сачке. Самой не вылезти. Весь каток сбежался помогать…

– Помолчи, пожалуйста.

Жена не обратила на его слова внимания.

– А помнишь, раньше она любила скакать через скакалку? Теперь не скачет. То ли силы не те, то ли желания нет. Когда ж дети снова станут детьми? Подвижные игры – такая редкость…

– Не хочешь помочь, хоть не мешай, – попросил Дмитрий, еле сдерживаясь.

– Что ты делаешь?

– Ищу, не припрятала ли Натка чего.

– Посмотри ее «секрет».

– Чего-чего?

Оказалось, он не знал простых вещей. У каждой девочки обязательно есть «секрет». Выкапывается лунка, туда укладываются фантики, цветочки, еще что-нибудь, закрывается это все осколком стекла и прикапывается. Смысл? У девочки должна быть тайна. Она регулярно ходит к этому месту, проверяет, что-то перекладывает… Наткин тайничок был во дворовом скверике, под камушком. Дмитрий быстренько снял стеклянную «крышку» и запустил внутрь руку. Девчачьих ценностей был ворох, но лишь одна вещь стоила всех сокровищ мира.

В контейнере от киндер-сюрприза лежала бумажка. Вырванный и сложенный листок календаря с зачеркнутыми датами. Сегодняшняя – обведена. И написано: «Иду в Запарк».

В зоопарк!

Вот и разъяснился непонятный «Лев» (все-таки Дмитрий сомневался), вот и определилось, на какую наживку поймали ребенка. Но почему она не призналась родителям, ведь такая осторожная и правильная?! Так хорошо ей объяснили про злых обманщиков, которые кушают детей…

Он связался с Тараном, рассказал о находке. Тот, в свою очередь, поделился своими новостями. Максима Бугина, друга Василия, нигде нет, пропал человек. На вызовы не отвечает, хотя бойцы охранных от рядов обязаны отзываться по первому зову, будь ты хоть на бабе, хоть на горшке. А в квартире у него нашли кое-что интересное и совершенно неожиданное. Медицинский морфин плюс шприцы и жгут. Ампула всего одна, запас явно иссяк. В пакете – залежи использованных ампул, предназначенные, очевидно, для скрытной утилизации.

Бугай, как оказалось, был наркоманом.

Ясно, почему молодой и здоровый мужик жил в одиночестве, почему пользовался услугами дамочек из «Прибалтийской» вместо того, чтобы привести кого-то к себе.

Вообще, очень многое стало вдруг Дмитрию ясным.

– Как же Бугай проходил медкомиссию? – сказал он.

– Разберемся. Скорее всего, кто-то из врачей прикрывал, а он чем-то расплачивался.

– Надо срочно встретиться.

– Само собой. На Стрелке, на причале.

Майор позвал именно в то место, куда капитан Глухарев нацелился п ойти после разговора. Надо же. Он что, мысль на расстоянии считал? В любом случае, лишние хождения по острову отменялись, и это было здорово, потому что время не ждало.

– Собираюсь на заразку. Ты как? – спросил он сержанта Ханыка.

Салтан встал и оправил форму. Конечно, парень мог отказаться, не его работа – со смертью играть, тем более, ночью. Однако он лишь пожал плечами.

– На заразку так на заразку. Могу я сбегать домой, кэп?

– Давай, собирайся. Встретимся на Стрелке.

Дмитрию тоже нужно было собраться. В зараженный район без снаряжения – самоубийство. Разве что сталкеры могут вот так сорваться и, в чем есть, идти на тот берег, да и то потому, что все свое носят с собой.

Надел кожаные штаны, безрукавку со множеством необходимых мелочей в карманах, поверх – куртку из жесткого брезента с высоким воротником и длинными рукавами. На ноги – резиновые сапоги. По жарный шлем с языком сзади и перчатки из свиной кожи положил в рюкзак. Из оружия взял, как обычно, косу, изготовленную по индивидуальному заказу, и топор. Пистолет с запасными магазинами тоже взял, но это на самый крайняк: стрелять без глушителя на той стороне – только тварей приманивать. А глушитель – это не просто роскошь, а сказочная роскошь… Повесил через плечо непременную веревку и – готов.

– Я ее приведу, – пообещал он Алене.

– Сам вернись, – сказала она.

Когда капитан Глухарев пришел на Стрелку Васильевского острова, Таран был там, но, похоже, недавно приехал. Автомобиль его стоял с работающим двигателем, а сам он что-то втолковывал своему шоферу и по совместительству порученцу.

Одет майор был примерно как Дмитрий: брезент, кожа, резина. Оружие – спортивный лук плюс сабля. Пистолет, вероятно, тоже был припасен – с глушителем, надо полагать. И куда ж это глава КГБ собрался?

– Что думаешь, Глухарев? – спросил майор, окинув подошедшего выразительным взглядом.

– Думаю, Бугай взял Натку в заложники и заставил Василия что-то для него делать. Что? Наверное, то, что мальчик умеет лучше всего, – сходить на тот берег и найти хабар. Наркоту. Думаю, Василий и раньше носил ему морфин, но однажды сказал «баста», и тогда Бугай придумал способ его уговорить.

– Почему было не остаться на острове, зачем идти со сталкером? Зачем брать девочку?

– Может, его ломает и он никому не верит. А может, понимает, что ТУДА в одиночку не ходят, и Василий запросто ляжет там или вернется покусанный. Девочку взял, потому что она единственная гарантия. Думаю, Бугай, опасается Василия.

– А прежние жертвы? Животные?

– Бугай к ним не имеет отношения, настоящий маньяк где-то на острове. Сейчас – имитация.

– Имитация? Даже ты не знал, что детей соблазняли зоопа рком. Бугин откуда-то знал.

– Это совпадение, но логичное и понятное. Мою дочь только на любовь к животным и можно было поймать, ни на что другое, теперь я вижу это совершенно четко. Бугин нашел единственное слабое место в броне. Так и возник зоопарк.

– Ну хорошо… Какие планы?

– Я иду на ту сторону, – известил Дмитрий. – Сержант, которого ты видел, вместе со мной, он вот-вот явится. Надеялся, ты подкинешь мне пару человек в команду, хорошо бы сталкеров.

– Никого дать не могу, извини, – сразу откликнулся Таран. – С тобой пойду я.

– Это что за фокусы?

– Считай, начальнику моча в голову ударила.

– Ну, я позову кого-нибудь еще из своих…

– Никаких посторонних! Не обсуждается. Твой Ханык, так и быть, пусть поучаствует, раз уж в курсе, но на нем список закрыт. Лучше скажи, куда конкретно поведешь…

Конечный пункт маршрута не вызывал у Дмитрия сомнений. Василий никогда не врал, у парня было аномальное понимание чести. Маленькую группу вел по Петроградке именно он. И если Наташке обещан зоопарк со львом – пусть и не им обещан, – значит, будет и зоопарк, и сдохший хищник в клетке. Так что зоопарк – единственное место, где сбежавшую троицу можно отловить. Лишь бы успеть.

Таран с этими доводами легко согласился.

Майор вообще вел себя чрезвычайно странно. Дмитрий готовился к битве, ожидал ругань, рукоприкладство, арест, что угодно, только не согласие с предложенной им авантюрой. Создавалось впечатление, что майор принял решение еще до разговора, и планы капитана Глухарева просто счастливо совпали с этим решением.

9. Рассказывает Дмитрий Глухарев

Отвлекусь от темы, с вашего позволения.

В чем, собственно, драматизм? Меня попросили исповедаться, чтоб люди из первых рук узнали о первом известном случае проявления «синдрома зоопарка» (как потом эту ситуацию назвали), я а тут эпическое полотно разворачиваю… Ну, во-первых, я до сих пор не считаю свое поведение синдромом, хотя врачи и твердят, мол, осознание болезни – важный шаг к выздоровлению. Во-вторых, настоящей истории Васильевского острова я пока ни у кого не прочитал. Имена героев ошельмованы, а подвиг их представлен чуть ли не как преступление против человечества. Отсюда мой пафос.

Драматизм в том, что мир обманут. В который раз история переписывается в угоду сильным, и ловкие, лишенные чести «писатели» искажают реальность, как кривое зеркало. Это проявляется не только по отношению к Васильевскому острову, но, кстати, и ко всей новой России в целом. Взять хотя бы очерки, собранные в популярном зомбо-гроссбухе, ставшем для многих святым писанием. Очевидцы там «свидетельствуют», нап ример, что в океане плавает русский крейсер «Аврора», построенный на стыке 19-го и 20-го веков. Тогда как настоящий крейсер давно сгнил, а тот муляж, что и поныне радует глаз на Петровской набережной, не имеет даже ходовой части. В общем, лжи хватает. Но, казалось бы, если ты солгал в малом, кто же тебе поверит в большом?

Верят, увы.

Люди – впечатлительные, легковерные и невежественные существа…

Возвращаюсь к своей персоне (с великой неохотой).

Той ночью мы пошли на моторке, отчалив от Стрелки Васильевского острова. Я на это и рассчитывал. Судя по всему, Бугин с Василием отправлялись из промзоны на Уральской улице, а точнее, с Серного острова, соединенного мостиком с Голодаем. Почему из промзоны, почему с Серного? Ну, их же видели, когда они пробирались в сторону Уральской. Кроме того, там самое узкое место на Малой Неве, не случайно Василий добирался с Петроградки вплавь именно к Серному. И террито рия заросла кустами, легко спрятаться. Момент, конечно, выбрал Бугин, дозорный же, знает график прохода, время смен и все такое. Они шли на веслах, это давало нам шанс их нагнать. Правда, оставалось непонятным, как Василий намеревался попасть к зоопарку, по суше или по воде?

Размышляя об этом, я припомнил, что и пропавший Артурчик крутился точно в том же районе, и рюкзак Кирилла прибило вблизи от Серного острова, чуть выше по течению… Отставить! Маньяк остался на острове, напомнил я себе, не мельтеши. Наташке пока ничего не угрожает, кроме петроградских мертвяков…

По воде от Стрелки до зоопарка – это напрямую. Только войти в крошечный Кронверкский пролив, и ты на месте. Метров за двести до берега Таран заглушил мотор, чтоб не приманить тварей, да и Бугину не выдать нашего присутствия, если он где-то здесь.

– А ну поймали тишину! – скомандовал майор.

До того мы с Салтаном обсуждали разумность высылки , как высшей меры социальной защиты. Ни с того ни с сего зацепились языками. Салтан справедливо утверждал, что это верх глупости – отдавать убийцу или насильника мертвякам. Вероятность, что он тоже превратится в зомби, увеличив и без того несметную армию, почти сто процентов. Да и несправедливо давать таким ублюдкам шанс на жизнь, который все-таки существует. Я возражал, что если ввести на острове узаконенное убийство, а казнь – это оно и есть, то жестокость нашей жизни одержит полную и окончательную победу. А в нас и без того осталось с гулькин нос человечного. В разговор вмешался Таран, мол, чего спорите, мужики? Не знаете, как на самом деле высылают? Отвозят на противоположный берег и там тихо приканчивают, без выстрелов. И мертвякам нет пищи, и на острове – все добрые…

Заглушив мотор, сначала шли по инерции, потом мы с сержантом сели за весла. Пристали у Кронверкского моста.

– Разбираем, – говорит майор, доставая нечто из сумки на дне лод ки.

Очки ночного видения!

– Какие артефакты, – восхищаюсь. – Откуда?

– Работать надо, сталкеров наводить на хабар, а не глупые вопросы задавать…

Высадились. Экипировались, вооружились. В небе висела половинка луны – очень важное обстоятельство. Очки хоть и были третьего поколения, но совсем без света ни хрена было бы не видно, пришлось бы идти с подсветкой. Не знаю, демаскировали бы нас ИК-фонарики или мертвякам это похрен, проверить не довелось. Картинка в очках была замечательной – контрастной и практически не зернистой. Только маска оказалась некомфортной, прибор норовил сползти вниз, так что я затянул крепление так туго, как смог, а потом еще подтягивал.

Поднялись на набережную. На другой стороне проливчика хорошо была видна громада Петропавловки. А здесь – зады Александровского парка, в котором, собственно, зоопарк и располагался.

– Смотрите, нет ли л одки, – распорядился майор.

Я и без его подсказок уже смотрел. Никаких лодок, кроме нашей, в обозримом пространстве не наблюдалось. Получается, Василий повел группу по суше? Интересно, кто так решил, он или Бугин? По воде-то безопасней.

Мы коротко посовещались. Зоопарк – вот он, за оградой. Ограда здоровенная, метра три с половиной в высоту, закрывает просветы между павильонами и служебными зданиями. Перелезать не обязательно: чуть дальше есть служебный турникет. Но стоит ли входить именно здесь, не разумнее ли пройти по периметру – к главным воротам? Если наши преследуемые и захотят попасть в зоопарк, то сделают это там. Хорошее место перехватить их или встретить. Кроме того, насколько я помню, клетка со львом – рядом с главным входом, сразу за белым медведем. А мы, если войдем через зады, рискуем заплутать в лабиринте вольеров и клеток, пробираться между которыми, кстати, куда опаснее, чем по хорошо просматриваемому Александровскому парку.< br>    Таран наложил стрелу на тетиву, я взял косу наизготовку, Салтан вытащил свои сюрикены.

Только двинулись вдоль ограды, появился первый клиент. Мертвяки в темноте не видят, а мы не позволили луне освещать нас, шли от тени к тени. Он среагировал на звуки шагов: вышел из-за дерева, скособоченный, хромающий. Вместо одежды – свисающие лохмотья. Лицо, грудь и живот страшно изъедены: похоже, кто-то плеснул в него кислотой. Таран послал стрелу точно в цель (черепушку пробило насквозь), а я тронул Салтана и показал: к нам направлялась еще одна фигура. Сержант тоже не промахнулся. Очки сильно сужают обзор, поэтому шли мы треугольником, контролируя каждый свой сектор, не забывая при этом крутить головой. Ни в коем случае не переговаривались, у мертвяков слух, как у совы. Третьего опять прикончил майор (это был трансформированный мальчик), а дальше не задалось. Надвигалась пара. Салтан снес первому щеку, не задев мозг, и пока заканчивал дело, следующий приблизился настолько, что смог нас разглядеть. Это была девушка. Она застонала, *censored*, огласила ночной воздух громк им призывом! Я снес ей башку, но вся нежить этой части парка уже пришла в движение.

И стало горячо.

Коса у меня не совсем обычная: закреплена на длинном костыле изгибом не внутрь, а наружу. То есть наружу заточенным лезвием. Косить надо не на себя, а от себя, это гораздо удобнее, когда мертвяки прут со всех сторон. И я косил. Твари падали, лишаясь ног. Добивал их или я сам, если успевал, или мои товарищи.

Майор Таран и сержант Ханык работали саблями (самое популярное оружие на Ваське) – в умелых руках тоже весьма эффективно.

А вскоре атака иссякла. Все твари, способные услышать призывные стоны, явились на зов и бесславно полегли. Было их десятка три. На некоторое время эта часть парка очистилась, и мы спокойно проследовали дальше, хлюпая сапогами по черной пакости, вытекающей из разрубленных тел.

Возле главного входа, прямо возле турникетов, было заметно шевеление. Я присмотрел ся. Пять мертвяков, стоявших на корточках, окружали кого-то лежавшего и громко жрали.

Ну, уроды!

Мы подошли в открытую. Они не обратили на нас внимания, даже голов не подняли, очень были заняты. Казнили их разом: хрусть, хрусть, хрусть! Музыка, а не звук. Лишь потом обнаружили…

– Ни*censored*а себе, – вырвалось у Салтана.

Человек, которым так аппетитно ужинали, был прикован к стойке турникета. Наручниками, но – за ногу. То есть в пищу его превратили насильно.

– Это Бугай, – сказал майор и снял шлем.

Лицо жертвы было объедено до кости, но бедж на клапане оторванного кармана, валявшийся рядом с телом, не оставлял сомнений. Бедж дозорного Максима Бугина.

Зачем это сделали, было ясно: оставили мертвякам приманку. Распространенная тактика.

– Смотри, – показал мне Таран, – его скрутили веревкой. Думаю, сначала захлестнули но ги, потом скрутили.

– Кто? – никак не мог я врубиться.

– Не догадываешься, кто? – спросил он сочувственно. – Какая сегодня дата, помнишь?

– День рождения моей мамы.

– Правильно. А кроме дня рождения? А что праздновалось 10 августа? Ну!

И тут я вспомнил.

Таран расстегнул куртку и полез куда-то туда, поглядывая на Салтана:

– Знаешь, сержант…

Тот отскочил:

– Не надо, майор. Что там у тебя, шприц, пукалка?

– А как же иначе? – ласково спросил Таран. – Никак иначе.

– Да я сам, без шприца, – сказал Салтан. – Я же не против, я все понимаю. Вы меня только как мясо и брали, правда? Я сразу это знал.

– Знал и пошел?

– Кэпу нужна помощь. Я помогу, кроме меня некому.

– Подождите, вы, оба! – не мо г я успокоиться. – Объясни мне, Таран!

– Мне доводилось слышать о таких вещах, Глухарев, но я не верил, что это правда, – сказал он. – Потому и пошел с тобой, чтоб никто другой не узнал. Нечего новую заразу распространять, старой хватает.

– О каких вещах?! – кричал я. – Что за бред?!

– Ты, Глухарев, главное, не притормози, выстрели. Запомнил? Когда придет момент, сначала стреляй, думать будешь потом.

10. Сентябрь. Второй год от Начала

У майора на поясе нашлись наручники. Много чего любопытного у него было на поясе, но сейчас требовались именно они.

Салтан дал себя пристегнуть к стойке второго турникета, который был свободен. Понимал, что по-другому нельзя: он запросто мог не выдержать и убежать, открывая тылы. Любой бы сбежал. Из огнестрельного оружия у него тоже был «макаров», и Дмитрий оставил ему все запасные магазины, какие взял с собой. Сержант бодрился, хотя быть мясом для мертвяков – это так тоскливо, что не описать.

Двое вошли в зоопарк и сразу свернули направо. Миновали бетонный вольер белой медведицы с отвесной стеной в десять метров и бассейном на дне. Внизу грязными кучами валялись туши хозяйки и детеныша. Дальше тянулись клетки с другими хищниками, дохлыми и ссохшимися. А вот и лев, царь зверей. Жалкое зрелище… Но где же девочка?

– Натка! – крикнул Дмитрий.

– Тихо, идиот, – зашипел Таран, озираясь.

Мертвяки не появились, никакого движения. Похоже, Василий хорошо почистил этот объект. Зато в ночи отчетливо прозвучало:

– Папа!

Дмитрий сорвался с высокого старта – на звук.

Дети были у обезьяньих клеток, в к оторых… О Боже! В которых нынче помещались мертвяки. Зачем, что за больная фантазия? Твари волновались из-за близкого присутствия людей, липли к решеткам, тянули руки.

Василий стоял возле одной из клеток, откровенно прикрываясь кузиной. В горло девочки упиралось острие его пики, похожей на лыжную палку.

Откуда – пика? Это оружие было брошено во дворе на Среднем проспекте! Как и топор, как и роликовые коньки… Дмитрий посмотрел на ноги парня. Ролики были на месте. Топор – на поясе.

Инсценировка, понял он. В подворотне был второй комплект, обманка… Его потряхивало. Как себя вести, как говорить с малолетним воином, слетевшим с резьбы? Острие пики испачкано мозгами убитых мертвяков; если уколоть им до крови – это верное заражение.

– Ты меня видишь, дядя Митя? – спросил Василий. – У тебя на глазах такие прикольные штуки.

– Я – да.

– Я тебя тоже.

– Ты не говорил, что видишь в темноте.

– В темноте, дядя Митя, я не вижу, это невозможно. Просто сейчас не темно.

– Твои таланты бы – на доброе дело.

– А я доброе дело и делаю. Ты чего, не заметил, кто в клетках?

Дмитрий присмотрелся. В одной – две особи, мужская и женская… Сестра! Родная сестра Дмитрия, мать Василия. Без юбки, в разорванных колготках. О господи… А мужчина – это же муж сестры, отец парня.

Во второй клетке помещалась мертвячка, бывшая при жизни пожилой дамой. Одетая в ночную рубашку, поверх которой – до боли знакомая желтая кофта. У Дмитрия ухнуло в груди. Мама… Это была его мама…

Василий внезапно изменил положение: переместил девочку, встав к Дмитрию чуть боком.

– Отпусти малышку, иначе стреляю, – сказал Таран сбоку. – Стреляй, Глухарев, он открылся! Чего ждешь?

Дмитрий достал пистолет, пок рутил в руке.

– У меня ж «макаров», в Натку попаду.

– С десяти метров?! По ногам бей!

– А пика у горла? Подожди, разобраться надо.

Он понимал: пора что-то немедленно делать. Напряжение выросло до предела, вот-вот случится пробой. Он был растерян, никогда в жизни еще не чувствовал себя таким беспомощным.

Василий шажками придвигался к клетке с родителями.

– Глухарев, ты слепой?! Не видишь, что он задумал?!

– Натали, как ты? – позвал Дмитрий.

Девочка не ответила. Она висела в объятьях двоюродного брата, обхватив его за шею. Очевидно, автоматически. Она явно была в ступоре, не очень понимая, где она и что. Спасительное состояние дереализации ограждало психику ребенка от тьмы и ужаса. Яркие трикотажные колготки потеряли цвет, выглядели в ночных очках густо-зелеными… Всегда она была опрятно одета и всегда следила за те м, чтобы колготки были в порядке, подумал Дмитрий. Чтобы не было морщинок. В этом возрасте – большая редкость. Привычки из мирной жизни она естественно и легко перенесла в экстремальные условия. Всегда причесывала волосы, которые уже отросли заново. Беленькая, светленькая – в мать. Ну что за чудо… Он вспоминал и умилялся. Как летом во дворе она играла «в магазин». Травки рвала, цветочки, камушки собирала и укладывала это все – вроде как прилавок. В довоенной жизни деньги обычно были из листочков, а здесь – настоящие. Деньги давно уже никому, кроме детей, не нужны… А сейчас, в сентябре, начала играть «в школу». Рассаживала кукол-учеников, учила их рисовать, буквам учила, цифрам. Особенно любила наказывать, в угол ставить. Уроки задавать. Оценки ставить… О господи, где все это?

Он очнулся.

– Как они здесь оказались? – спросил Дмитрий, показав на клетки. – Как тебе удалось их найти и заманить?

– Я зимой, дядя Митя. Искать и заманивать не надо было, они в нашей квартире так и оставались. Я ж их тогда снаружи подпер. Валялись промороженные насквозь. Я перенес сюда и закрыл, вот. Весной оттаяли…

Зимой. И правда, как просто.

– Майор говорит, ты что-то задумал, – сказал Дмитрий. – Что ты задумал, Василий?

– Сегодня у родителей годовщина свадьбы, – ответил тот.

– Да, я знаю. Совпадает с днем рождения мамы, ну то есть твоей бабушки. Помню, специально подгадывали. И что?

– Если бы не папа с мамой, меня бы не было.

– Само собой. А меня бы не было, если бы не моя мама. Ты объясни, Василий…

– Мальчик всего лишь хочет сделать родителям подарок, – ровным голосом произнес Таран. – Ты дурак, Глухарев? Не допер, кто тут подарок?

Сейчас пальнет, понял Дмитрий. Выражение лица у майора стало очень специфическим, он не раз видал такое.

; – Опусти ствол, – скомандовал он, вскинув пистолет.

Майор усмехнулся – и… капитан выстрелил.

Майор упал.

Капитан Глухарев подбежал к раненому. Вот ведь блин… Попал серьезно. Хотел только в плечо, а получилось – в грудь.

– Передай Ашкенази… – прошептал Таран. – «Крот» – это…

– Кто?

– Ну, этот… – Он застонал от бессилия. Изо рта пошла кровавая пена – Я приказал шоферу поднять гвардию и последить за его домом… Как же его зовут… Заскок… Мозг чудит… Ну, этот, генерал, солнце нашей Академии… Забыл… Бывает же…

Умер.

– Передам, – пообещал Дмитрий.

– Спасибо, дядя Митя, – сказал Василий.

– Стой! Остановись!!!

Дмитрий вскочил, рванулся, но было поздно. Василий, воспользовавшись паузой, открыл дверь клетки и забросил девочку внутрь. К своим родителям.< br>    Оцепенев, капитан Глухарев смотрел…

11. Рассказывает Дмитрий Глухарев

Я не знаю, чего вы хотите. Объяснений? Так все просто.

Щенка и кошку он отдал, потому что считал, что подарок должен быть от души и от сердца. Хочешь порадовать близкого человека – оторви что-то от себя. Потому и пожертвовал сначала своим любимцем. А Пуху нашу он подарил на Девятое мая бабушке – от всей семьи.

А потом, поразмыслив, понял, что Васильевский остров стал одной большой семьей, и родители его, будь они здоровы, непременно входили бы в семью. Это развязало ему руки. Стало возможным и единственно правильным дарить людей. Артура – на День России, всегда отмечавшийся папой. Кирилла – на День семьи, любви и верности (эту дату моя эзотерическая сестра почему-то привечала). На 10 авг уста, день рождения папы, Василий заманил ученого-биолога, сказав, что нашел в заразке две особи, которые всегда ходят и действуют парой, согласованно. Якобы он сумел завести их в клетку в зоопарке и закрыть, а идти надо втайне от всех, потому что, если сказать кому, этих удивительных мертвяков просто прикончат, не разбираясь, и конец научному открытию… Наконец, сегодняшний день свадьбы – совершенно особенный праздник, высоко ценившийся в дружной семье Василия. К этой дате требовался незаурядный подарок… Моя Натка.

Технологию его ночных выходов на заразку подробно описывать не буду, ищите в отчетах по усилению мер безопасности. Уходил он с промзоны на острове Голодай, что вдоль Уральской улицы. Там на берегу сплошняком причалы, все не отследишь, там же прятал лодку. Или с Серного острова. Максим Бугин прикрывал его, подсказывал время отходов и приходов, короче, без этого дозорного ничего бы получилось. За наркотики, которые Василий приносил с той стороны, Бугай бы л готов на что угодно, не задавая вопросов. Наркотики Василий брал в аптеках, на станциях скорой помощи, даже в наркопритоне, о котором слышал в прошлой жизни и который сумел обнаружить.

Что касается той ночи… Я плохо ее помню. Понимаю, рассказ о том, как пожирают твое дитя, – остренькое блюдо, но… Не помню, ей-богу.

Я лучше о другом скажу. О самом главном. Ради чего, собственно, согласился писать мемуар?

Вот что такое этот ваш «синдром зоопарка»? Всего лишь – любовь к родителям, к ребенку, к брату или сестре. К жене или мужу. Вы называете эту любовь патологической, разрушительной, суицидальной, извращенной и какой там еще. Вы говорите, больной не желает примириться со смертью близкого человека, потому и ведет себя с дикими отклонениями.

А я спрошу вас: готовы ли вы любить близкого человека, попавшего в беду и пребывающего в немощном или даже растительном состоянии? Я говорю пока о бедах из прошлой жизни. Болезнь Альцгеймера, кома, черепно-мозговая травма, сделавшая человека овощем. Случись что-нибудь такое с вашим близким, вы его бросите или как?

Но чем принципиально вирусная трансформация отличается от Альцгеймера или комы? Да только тем, что первая болезнь делает несчастного опасным для окружающих, а традиционные состояния – нет. И все! Нет больше различий. Но ведь мертвяки-зомби – именно больные, они ж подхватили вирус, причем не по своей вине. Так чем же ненормально желание человека ухаживать за любимым, который тяжело болен? Он опасен? Ну так для того и клетка! Опасных шизофреников, вон, тоже изолируют, и никто не требует их приканчивать.

Либо ты любишь человека и готов за ним ухаживать в любом состоянии, либо ты его не любишь. В сущности это очень просто…

Символично, что Васильевский остров в народе издавна называют Васькой. И мальчишка, ставший для всего мира не только лицом острова, но и глобальным инструм ентом влияния на умы людей, – тоже Васька.

Что еще может для вас представлять интерес?

Да! С женой мы расстались. Я рассказал ей все (что помнил). Не простила она мне Натку. Считала, надо было застрелить Василия. Кричала, что была бы там – ни секунды бы не медлила. Наверное, права.

Таран просчитался. Шофер его оказался предателем, побежал к тому самому «кроту»-генералу с донесением. Жаль майора, он проиграл. Жаль Ашкенази, храброго и мудрого. Жаль Васильевский остров и всех нас.

12. Сентябрь. Второй год от Начала

Выстрел капитана Глухарева разбудил тварей за оградой зоопарка. Прошло совсем немного времени, и стали стрелять со стороны главного входа.

Там воевал Салтан.

Никто не прибежал к товарищу на помощь.

Салтан стрелял долго, много тварей положил, но их все равно было больше, чем пуль; их всегда бывает больше. Закончилось дело воплями. Вопли, в отличие от стрельбы, длились недолго.

Дмитрий подошел к клетке с матерью и вгляделся в существо за стальными прутьями. Глаза привыкли к темноте. На фиг очки! И правда – все, что нужно, удивительным образом было видно.

Он вспоминал.

Вот мать ведет его в музыкальную школу, таща виолончель. Каблук ломается. Весь час, пока длятся занятия, она бегает по микрорайону в поисках обувщика, не находит, и ведет сына домой в домашних тапочках… Вот он болеет, а она три-четыре раза за ночь встает к нему – переодевает всего потного… Вот она переписывает для него, раздолбая, чужие конспекты, которые он взял у друга в милицейской школе, чтоб он смог сдать экзамены…

По клетке были разбросаны куски стухшего мяса, протолкнутого через весь кишечник и выпавшего из прямой кишки. Василий хорошо кормил бабушку.

Монстр, зверь, тварь. Порождение тьмы, как говорили люди… В вас самих нет ничего человеческого, ответил им всем Дмитрий. Нет и не было. Да, вдоль решетки бродило отвратительное с виду создание, и все-таки это была его мать. Та самая, которая жизнь бы за него отдала, поставь ее судьба перед выбором… «Прости, мама, – сказал ей Дмитрий, – я тебя бросил, я тебя предал…»

– Подойди сюда, – сказал он вслух.

Василий подошел.

– Ключ у тебя?

Василий отдал ключ от клетки. Дмитрий открыл замок.

– Полезай к ней.

Эпилог. От публикатора

Комментируя эти записки, добавим, ч то ранним утром после описанной ночи была осуществлена диверсия: взорван парогенератор на Василеостровской ТЭЦ. В результате, согласно официальной информации, была разоблачена группа вредителей во главе с комендантом Львом Ашкенази. Ловко скрывая свои замыслы, заговорщики смогли подготовить и осуществить преступное деяние. Главный подручный Ашкенази, некто Таран, был убит в стычке с капитаном Глухаревым, начальником милиции острова. Заговор был раскрыт стараниями генерал-лейтенанта Пирданца, ректора Военной Академии тыла. Он затем и возглавил впервые избранное демократическое Правительство острова, которое тут же присягнуло на верность новой России.

Что касается казуса, связанного с содержанием в клетках родственников-трансформантов и получившего столь широкое распространение, то нам остается лишь противопоставить этой психической аномалии здравый смысл и разумные меры пресечения. Негодяи, которые покупают и продают нежить, а также организуют обмен информацией по вопросам поиска переродившихся людей, должны быть изолированы от общества. Прикрываясь словами о добре, гуманизме, любви к родным и близким, играя на естественных человеческих чувствах, они фактически поощряют коллективный психоз. Это опасно и недопустимо. Любовь к «мертвякам», кем бы те ни были при прошлой жизни, есть форма некрофилии. Не любовь это, а суррогат.

Давайте не будем сходить с ума, люди.

Николай Калиниченко

Андрей Щербак – Жуков

Остров Балчуг

Пролог

#1. Нас всегда окружали зомби. В школе, на работе. В постели. Да. Их разум либо уже спал, либо готовился дать храпака. А что заполняет место, когда разум уходит? Инстинкт, потребность, программа? Просто пока они нас не жрали – все было хорошо. Нет, не хорошо, а как бы нормально, что ли. Нормально.

Короче, так – это мой новый блог. Хотел написать н етовский ник, но сеть накрылась четыре месяца назад, поэтому просто представлюсь. Меня зовут Костян. Ну, Костя. То есть Константин Рудольфович Лазарев. Пока написал все это – рука разболелась. Мышцы для письма не тренированы – такая вот беда. Ниче, как говаривал наш школьный физрук – будем задрачивать до автоматизма…

Инспектор Метьюс оторвался от чтения и глянул в окно. На площади два бульдозера медленно сгребали в кучу строительный мусор. Из мешанины бетона и арматуры время от времени выпадали куски окровавленной плоти, и тогда вспыхивало пламя. Огнеметчики из отдела зачистки работали добросовестно. С огоньком.

Глава 1. Фельдшер

#2. Сейчас скажу очень важную вещь. В нашем мире есть люди и синяки и еще есть лажа.*censored*ня, которую говорят по «Радио Спасения». Мол, зомбаки – мертвы, типа они такие, как в фильмах Ромеро или игрушках вроде Black zone. Доказать, что это полный бред, как два пальца откусить. Короче, так: наше тело – это машина из мышц, костей и крови. Чтобы она работала, нужна команда, которую дает мозг. Этот живой комп у нас в голове выгнивает в момент, едва тело умирает. Нет мозга – нету мультиков. Вот такие пироги с крысятами. Не слушайте уродов из радио. Зомби – живы. Я это точно знаю…

– Она выла всю ночь и дергалась… Я думал, поводок порвет…

Парень носил комбинезон вроде летного и навороченную разгрузку с большим число м карманов. То ли снял с какого-то мертвого омоновца, то ли наведался в армейский магазин. Волосы острижены почти под ноль. Нос с горбинкой, глаза зеленые. На острове его называли Лазарь. Здесь у всех были свои прозвища.

– Плохо себя вела, да? – Фельдшер подошел к девушке. Совсем еще молоденькая. По-восточному изящная. Кажется, ей семнадцать, но выглядит еще младше. Он знал их еще до трагедии. Обоих. Приходили в центр на диспансеризацию. У мальчика – очень высокий болевой порог. Нужно постоянно за собой следить. Девочка была вполне здорова, хотела сдавать на разряд по художественной гимнастике. Не успела. – Вы же знаете, Костя, сегодня семнадцатое сентября, а значит…

– Полнолуние, я знаю. Все синяки его чувствуют. Прутся на северо-запад. Только на фига?

– Они к морю идут. Зов луны. – Фельдшер обработал раны на шее и запястьях девушки. Принялся расстегивать намордник.

– Эй, аккуратнее, она сейчас не в духе, цапнуть может, – забеспокоился Лазарь.

– Предупрежден – значит вооружен. – Фельдшер снял намордник, не дожидаясь реакции, зафиксировал голову больной и привычным движением заставил открыть рот. Зубы были в порядке. Девушка издала тихий стон, попыталась вырваться. Пришлось вернуть намордник на место. Кроме ссадин, видимых причин для беспокойного состояния не было. Если только… Фельдшер опустился на колени.

– Что вы делаете? – тут же спохватился парень. «Надо же! – подумал эскулап. – Сними наручники и маску, и девчонка сожрет его и не поморщится, а паренек продолжает с ней возиться. Любит». Фельдшер удовлетворенно кивнул. Догадка подтвердилась.

– Месячные? – удивился Лазарь. Достал из кармана разгрузки потрепанный блокнот, полистал. – Вот же график. Через три дня должны… Чего так рано-то?

– Это может зависеть от сезона. Гормональный тонус тоже нельзя сбрасывать со счетов. Видите ли, у инфициро ванных летаргия протекает так же, как и у обычных людей – неравномерно. Есть более и менее активные фазы. А в сочетании с лунатизмом… Даже не знаю. Могу предположить, что иногда зомби близки к пробуждению.

– Скажите… Я все хотел спросить, – парень замешкался. – Вы уверены в своей теории, что зомби – это живые люди, у которых летаргический сон сочетается с лунатизмом… То есть вы верите, что синяков можно вылечить?

Когда речь зашла об исцелении, взгляд у Лазаря сделался совершенно безумным.

«Одержим надеждой! – Фельдшер тихонько вздохнул. – Зачем я его раззадориваю?»

– Послушайте, Лазарь… э-э… Константин, – это все только теория, рассуждения. А по сути – пустая болтовня. Я же всего лишь фельдшер. Вы бы вот лучше о себе подумали. Это кроме всяких зомби. Зеркало нашли? Осматриваете себя регулярно?

– Меня Вертолетчик осматривает, – отмахнулся Лазарь.

– Этот тип, который говорит с голубями на разных языках и ходит ловить рыбу в сухой фонтан, иногда забывая дома удочки? Господи, Костик, да он же невменяем! Вам следует попросить кого-то другого.

– Больше к нам никто приближаться не хочет. Боятся, вдруг Ташка меня уже укусила, и я тоже скоро обращусь, – насупился Лазарь.

– Я не говорю, что они правы, но их можно понять. Все жители Балчуга прошли через атаки инфицированных. И чаще всего это были близкие им люди. Для ваших соседей зомби – всегда опасность. Слабые от них бегут, сильные – стремятся уничтожить врага.

– Мы им не враги, Таша не враг! Она больна, ей помочь нужно! Я… я ей мясо даю каждый день. Она не голодает. Не должна напасть, – казалось, Лазарь сейчас заплачет. Но нет, вздохнул глубоко, успокоился. Значит, не осталось слез.

Глава 2. Остров

#3. Балчуг. Я раньше думал, что это только гостиница для нуворишей. Потом, что – район. Хрен там! Это целый остров. По форме похож на банан или на пиявку – кому как нравится. Никакого фрейдизма. С одной стороны Обводной канал, с другой – Москва-река. Место – зачетное, надежное. Правда, сейчас в канале и в реке воды мало. Но синяки все равно не лезут. Они, как звери – залипают на маршрут, которым ходили раньше. Так Фельдшер говорит и еще книжник Андрей.

На Балчуге три общины. Одна на Стрелке, где фабрика «Красный Октябрь». Наша – у военных складов. И еще одна – возле старой ГЭС. Была четвертая, у Швейцарского отеля, но там что-то не срослось и почти всех выжрали.

Лазарь с Ташкой вышли из дома, где квартиро вал Фельдшер, и нос к носу столкнулись с чебуханщиком Ринатом. Ушлый Ринат содержал единственную на острове столовую. Над входом красовалась вывеска, собранная из букв, которые хозяину удалось раздобыть в большом городе или выменять у книжников на еду. Надпись гласила: «Чебухана», – и очень всех забавляла. А Физик-шизик высокопарно именовал ее «Элитный ресторан «Шаурма».

– А-а… Костик-джан! – обрадовался Ринат – Все в порядке? А я вот, видишь, с зубом маюсь. Думаю, зачем мне такой напасть? Пускай Фельдшер выдирает. Придешь сегодня вечером? Мы новый холодильник на складе открыли – баранина, свинина, вай, какой мясо!

Лазарь кивнул. Посмотрел на довольное круглое лицо Рината. Ну как у такого может зуб болеть?

Они миновали пустырь, на котором до эпидемии хотели строить отель, и вошли в арку жилого дома.

Во дворе у подъезда за столом, сколоченным из струганых досок, расположились музыкант Лев Ройт по про звищу Рабби Роид и книжник Андрей, которого чаще называли Борода. Их разделяла шахматная доска и облако напряженных мыслей. Рядом, у клена застыл в задумчивости дворник Мансур – наследник многих поколений татарских дворников, чудом сохранивший свою национально-историческую аутентичность в центре столицы. Словно в дореволюционные времена, могучий и немногословный Мансур не только мел улицу, но и осуществлял функции дворового стража. Гонял алкашей с детской площадки, задерживал домушников и угонщиков авто, отлавливал и сурово наказывал местных*censored*ганов, а один раз даже поймал и сдал в милицию двух настоящих террористов. В изменившемся мире он продолжал свою вахту. Поодаль на скамейке сидела Трофимовна. Пожилая женщина с неприятным скукоженным лицом и зычным голосом.

– Костик, доброе утро! – Ройт поднялся из-за стола, протянул руку. Пальцы у него были очень длинные и сильные. Казалось, Рабби может обернуть их вокруг ладони Лазаря не менее двух раз. Музыкант рань ше играл в этническом оркестре «Лехаим». Его инструментом была огромная виолончель. Когда в общине при Доме музыки случилась вспышка стазиса, Лев Ройт бежал, захватив с собой только любимый инструмент. Он явился к военным складам в оборванном фраке с огромным чехлом за спиной. Все его товарищи по оркестру, включая дирижера, знаменитого Гарри Рубинштейна в одночасье превратились в алчущих мяса монстров.

Костик с искренней радостью принял рукопожатие Ройта. Ему нравился этот многословный, нескладный, но бесспорно добрый и безобидный человек.

– Я, видите ли, никак не могу преодолеть бомбейскую защиту господина Бороды. – Ройт яростно вцепился в свои редеющие черные кудри, извлек из нагрудного кармана вторые очки, нацепил их поверх первых и принялся изучать шахматную доску, словно хотел таким образом разглядеть верную тактику.

– Безнадежно, мой дорогой музыкант, безнадежно, – пророкотал книжник. – Вот если бы вы приобрели у м еня учебник по шахматам Франсуа Арманта инфолио, семьдесят третий год, в прекрасном состоянии…

– Вы слышали? Этот человек желает меня разорить! – Черные глаза Ройта за стеклами двух очков казались огромнее и печальнее обычного. – Откуда, скажите на милость, откуда я возьму средства? Вот если бы вы дали мне почитать книгу на время…

– Исключено, любезный друг, совершенно исключено. У меня, знаете ли, не библиотека. Но выход есть, у нас тут ожидается небольшое собрание книжников, вы могли бы поиграть нам на своем инструменте…

За густой черной бородой Андрея нельзя было разглядеть улыбки, но он явно был доволен.

– Что с вами делать? Я согласен, – сдался Ройт.

– Вот и славно. Здорово, Лазарь. – Борода отчего-то ни с кем не здоровался за руку. Он был очень замкнутым человеком, и про него почти ничего не было известно. Знали только, что до эпидемии он жил где-то на острове и торговал книгами. Много пил. Теперь его социальный статус был значительно выше. Книги – да и любая печатная продукция – стали на Балчуге одними из основных предметов мена. Предприимчивые и смелые книжники дожидались, пока луна позовет зомби на северо-запад, и отправлялись в Большой город на поиски библиотек и других источников знания. Добывали они и просто полезные вещи, например, те же буквы для вывески заведения Рината.

– Вы сегодня уходите в город, Андрей? – Костик пристегнул Ташкин поводок к стойке металлического забора, проверил длину – порядок. Ему не хотелось сразу идти домой. Погода стояла теплая, летняя, и на улице было очень хорошо. Избавленный от выхлопов автотранспорта воздух столицы стремительно очищался. Пахло сухой листвой, разогретым камнем и едва-едва дымом. Ароматы теплой осени. Лазарь на мгновение зажмурился и вспомнил, как они с Ташкой только познакомились и идут в кинотеатр «Ударник» мимо Третьяковской галереи, через Лужков мост и солнце весело играет на хромированных дужках сотен свадебных замков. «Хочешь замочек повесить?» – ехидно спрашивает Ташка, а Костик запальчиво отвечает: «Свадьбы – пережиток прошлого. Мы с тобой свободные люди», – и целует Ташку в губы. Она притворно сопротивляется, но почти сразу доверчиво приникает к нему своим маленьким ладным телом. У них на двоих один плейер. Один наушник – в левом ухе у Кости, второй – в левом у Ташки. И чтобы услышать хоть какое-то подобие стереозвука, нужно прижиматься как можно плотнее друг к другу. Вот наглядный пример того, как музыка сближает… А в наушниках – тоже про любовь:

Он ревновал ее к дождю

И укрывал джинсовой курткой

Ее июневые кудри,

А зонтик прижимал к локтю.

День дожидался темноты,

Жизнь начиналась с середины,

И закрывали магазины

Свои разнузданные рты…

Это было с овсем недавно… Нет, уже невероятно давно.

– Иду завтра, с самого со с ранья, – пророкотал книжник, – в первый день полнолуния еще опасно. Синяки тормозят, маршруты ищут. Я один раз видел, как они в завал уперлись. Там раньше проход был. Так вот они по старой памяти скреблись. Так и не отошли пока дырку не проковыряли.

– Лазарь! Ройт! – из темной арки выдвинулся Боцман. Здоровенный, толстый, всегда готовый командовать. – Нужно помочь, пошли.

Никакого отношения к флоту Боцман, конечно, не имел. Он всю жизнь проработал учителем географии в средней школе. На Балчуге вообще было много учителей. Однако желание властвовать у Боцмана было всегда. Он жил в большой «цековской» квартире на Котельниках вместе с пожилой и сварливой матерью. В день заражения старушка бросилась на сына с кухонным ножом в руках, но не добежала – остановилось сердце. На острове Боцман быстро освоился и взялся организовывать различные хозяйственные ра боты. Вскоре к нему привыкли.

– Случилось что? Какая помощь? – Мансур хмуро глянул на Боцмана, и тот как-то сразу съежился. Стал ниже ростом.

– Утром на набережной нашли труп. Нездешний. Нужно его в кочегарку. Вот я ребят и хотел попросить. Там дел-то, только до котельной дотащить. Пятнадцать минут.

– Мы поможем, конечно, – Ройт поднялся из-за стола. – Правда, Костя?

Лазарь растерянно глянул на привязанную к ограде Ташку. Та сидела прямо на земле и бесцельно водила ладонями в пыли.

– Не волнуйся, мы за ней присмотрим, – махнул рукой Борода.

– Ладно, пошли, – согласился Лазарь, – Таша, я ненадолго, веди себя хорошо.

Девушка не ответила.

Они миновали ветхий дом с выщербленным фасадом и вышли на набережную. В отдалении из тумана вставали шпили Кремля.

– А знаете, Костик, я тут думал, вот ве дь как странно выходит… Вот ведь как выходит, а? – Ройт наклонил свою большую лысеющую голову и доверительно уставился на Лазаря грустными карими глазами.

– О чем вы, Рабби? – Лазарю не хотелось философствовать. Его злил Боцман со своими приказами. И юноше хотелось посмаковать это ощущение. Хотя бы на миг поверить в то, что можно прямо сейчас броситься на этого толстого мерзавца и с упоением вмять кулаки в подушки его красных щек. Но при взгляде на Ройта Костя чувствовал, как злость немедленно улетучивалась.

– О чем? А вот вы себе вообразите, кто мы такие есть?

– Кто, мы? Беженцы, кто ж еще?

– Это вначале, да, но теперь – вроде и нет. Мы просто живем здесь. Вокруг, конечно, да, – ужас! Но здесь… спокойно. Даже, позвольте мне, иногда сносно. Я, конечно, не говорю о вашей ситуации. Но если взять целокупно… Жаль, что это все иллюзорно, право, жаль.

Костик кивнул. Он и сам часто ра змышлял о Балчуге и его обитателях. Могли встретиться все эти люди в прежней жизни? Сомнительно. Заметили бы друг друга? Точно нет. А теперь каждый из них был по-своему значим для общины. Кто-то в большей степени, кто-то – в меньшей. Сносно? Нет, пожалуй, они жили хорошо.

В ровной линии ограды наметилась архитектурная синкопа – спуск. Выщербленные ступени вели к каменному причалу. На ступенях лицом вниз лежал обещанный мертвец.

Костик удивленно заморгал. Он подумал было, что погибший измазан в болотной жиже.

– А почему он весь черный? Африканец? Вот ведь! Что ж он здесь делает? – Ройт удивленно почесал затылок.

– Лежит с дырой в башке, – пожал плечами Боцман. – Его Ринат утром нашел.

– Здоровый, – Лазарь подошел поближе, разглядывая мощные плечи и широкую обнаженную спину убитого. На предплечье у чернокожего имелась татуировка. Но вредный Боцман не дал рассмотреть ее подроб нее.

– Все, потрепались, и хватит. Так, Ройт, ты бери за ноги, Лазарь давай за плечи.

– А сам ты за что держаться будешь? – Лазарь засунул руки в карманы и спокойно смотрел на Боцмана. Лицо толстяка покраснело и как бы застыло, круглые глаза за стеклами очков казались совершенно безумными.

«Сейчас кинется», – подумал Костик и сжал в кармане перечный баллончик. «Замахнется, захочет ударить, и я ему в харю прысну».

Однако ничего не случилось. Кровь отлила от полного лица Боцмана, и он, казалось, совершенно успокоился. Даже улыбнулся слегка.

– Хорошо, халявщики, я беру его под мышки, а вы – за ноги.

Он снял пояс – мелькнула здоровенная пряжка в виде бычьей головы – пропустил у мертвеца под спиной, затянул на груди, взялся за края.

– Ну-ка разом!

Глава 3. Инцидент

#4. Думаете, это круто – повышенный болевой порог? Ни фига подобного! Ты не знаешь, когда тебе плохо, не знаешь, когда к врачу бежать. В пятом классе я руку сломал и не заметил. Смотрю – на уроке писать стало трудно. Долго не говорил предкам про опухоль. А потом чуть не подох. Надо за собой все время следить. Рассчитывать силы. Думать. Может поэтому меня и не переклинило, как остальных… как предков? И, похоже, у каждого на острове Балчуг какая-то своя особенность. Один почти не спит, другой семизначные числа в уме перемножает, третий – как будто радиоприемник, может сутками читать стихи, от среднеазиатского мудреца Омара Хайяма до тихого тушинского гения Жени Лесина… Странный тут народ подобрался, но в основном хороший.

Костя еще не вышел из арки, но отчего-то уже знал – стряслась беда. Рядом беспечный Ройт продолжал выводить свои философские концепции, а Лазарь уже сосредоточился и весь подобрался в ожидании худшего.

Рядом со столом у дома собралась небольшая толпа. Здесь были люди из ближайшего подъезда и несколько жильцов из соседнего дома. В эпицентре находился забор, к которому Лазарь пристегнул Ташку.

– Эй, это что за собрание? – у дивился Ройт. А Костя уже сорвался с места, обогнул забор с другой стороны, вспрыгнул на остов старой «Волги», легко пробежал по крыше и перемахнул заржавленные пики, приземлившись в центре толпы. Пока бежал – заметил: Ташка все так же сидит на земле, рядом с ней прислонились к забору двое. Кажется, Мансур и книжник.

– А вот и Лазарь, – пророкотал Борода, успокаивающе поднимая руки. – Видите, он отходил ненадолго. Сейчас мы все спокойно разойдемся по домам, а инцидент будем разбирать как цивилизованные люди – общим Советом.

– Я тебя знаю Андрей, ты человек уважаемый, но ему ведь говорили, и не раз… С этим… существом опасно находиться рядом, – это был дядя Боря, сосед по подъезду. Лазарь не раз ловил его угрюмые взгляды, когда выводил Ташку погулять.

– Правильно Борис Иваныч говорит, – подхватила баба Катя, сварливая соседка сверху. – Мы не против, коли пришел – живи. Никто слова поперек не скажет. Но мертвецы… разве можн о такого дома держать? Смотрите, какая беда приключилась из-за зомбихи этой! А вдруг куснет кого?

«Они выгоняют нас? Да что происходит?» – Костя посмотрел, куда указывала Баба Катя, и увидел, что Мансур стоит, прижимая руку к правому боку. Куртка была мокрой от крови. Дворник оступился и тяжело привалился к забору.

– Дайте дорогу! – через толпу протолкался Фельдшер. – Что же вы стоите-то, граждане? Не видите, человек кровью истекает!

Он осуждающе говорил со всеми, но смотрел только на дядю Борю.

– Давайте-ка, дружочек, носилки расстелем… Екатерина Семеновна, вы же сотрудником МЧС были, вот бинты, сделайте милость, – Фельдшер кивнул в сторону Мансура, и Баба Катя безропотно взялась за перевязку.

Появление Фельдшера, который не забыл облачиться в белый халат, быстро сняло напряжение. Люди, всю жизнь привыкшие уважительно относиться к представителям власти и городских служб, легко приняли главенство врача и начали расходиться. Солнце скрылось в облаках, стало пасмурно. Мансура перевязали и положили на носилки.

– Что случилось? – Костя растерянно смотрел на книжника.

– Как вы с Ройтом ушли, твоя выть начала, – Борода достал из кармана трубку, попытался ее раскурить, но потом безуспешно спрятал обратно. – Ну, мы-то ничего не делали. Воет и воет. Бог бы с ней. А Трофимовна… Не знаю, откуда у нее взялся нож… Она встала и так спокойно к забору пошла. В одной руке пакет с изюмом, в другой – заточка. Мансур ее в последний момент перехватил. Досталось ему, короче. Потом толпа быстро собралась. Времени-то прошло всего ничего…

– А Трофимовна сейчас где?

– У себя дома, без сознания. Мы ее легонько к кровати примотали. Мало ли. Пойду погляжу. – Борода пошагал к дому.

Костя наклонился к Ташке, отвязал ошейник, заставил девушку подняться на ноги.

– Лазарь, вы домой? – Фельдшер поднялся от раненного и внимательно глядел на молодого человека.

– Куда же еще? – Косте совсем не хотелось разговаривать.

– Вы не уходите никуда, оставайтесь в квартире, – голос врача был мягким, но требовательным – видите какие дела, дружок.

– Блин! Мясо же нужно купить. Мне же мясо для Ташки… У меня и книжка на мен припасена – «Обитаемый остров» Стругацких, Ринат такие любит…

Костя беспомощно посмотрел на девушку. Та наклонила голову набок, словно прислушивалась к чему-то. Фельдшер невольно сравнил ее с удивленной собачонкой, но тут же поморщился и отогнал неприятную ассоциацию.

– Вот что, друг мой. Книжку сами прочтите, вам полезно будет, а мясо я вам достану. Давно у вас гости были? Вот то-то. Значит продукты мои – готовка ваша. Договорились?

– Хорошо. Спасибо! – Лазарь с благодарностью посмотрел на врача, но тут же соо бразил, что доктор, скорее всего, зайдет не просто так. Очевидно, будет разговор. Из тех неприятных бесед, которых всегда стараешься избежать.

Фельдшер не обманул. Пришел ближе к вечеру. Принес хороший кусок свинины и лепешки из «Чебуханы». Еще были лук и картошка, и немного шоколада из складских запасов – настоящий пир.

Они устроились на балконе. И смотрели, как меркнет день и Москва приобретает предзакатный абрикосовый оттенок. В чистом воздухе хорошо был виден рельеф крыш. Над балконом появились первые робкие еще огоньки созвездий. Внизу невнятно переговаривались соседи. На дворовом костре кипятили воду. Внезапно протяжный вибрирующий звук пронесся над волнами остывающей жести. Это Рабби Роид оживил свой великанский инструмент.

– Вам нужно уходить, Костя. Я надеюсь, это понятно, – Фельдшер говорил очень спокойно, но видно было, что слова даются ему нелегко.

Лазарь только кивнул.

– Один человек с ножевым ранением, в тяжелом состоянии, другой – практически невменяем. Я навел справки насчет Трофимовны – ей солоно пришлось во время эпидемии. Превратилась вся семья, нужно было защищаться. Она же спецработник, понимаете? Их учили убивать. Так что в общем и целом Мансуру повезло.

– Она… она может снова?.. – Костя бросил взгляд в комнату. В углу у безмолвного телевизора Ташка с упоением вгрызалась в кость. Все было спокойно.

– Боюсь, может. Но дело даже не в этом. Люди встревожены. Назавтра назначен Совет. Вас, конечно, никто не тронет. Но девушка… тут ничего определенного сказать нельзя.

– Борода хотел уходить завтра утром, – Костя задумался о большом городе. Раньше Москва, связанная сетью дорог и тоннелями метро, не казалась ему такой пугающе огромной. Но теперь все было иначе. Куда идти? И сколько у них времени, прежде чем волна людоедов покатится назад вдоль Ленинградского шоссе, заполняя ц ентр зловонием немытых тел и вечным неутолимым голодом?

– У меня к вам есть деловое предложение. – Фельдшер открыл банку консервированного сока и опорожнил ее одним долгим глотком. – Помните, утром я говорил о возможности излечения агрессивного лунатизма? Так вот, до эпидемии я работал в диагностическом центре при клинике. Это не очень далеко отсюда, на Сивцевом Вражке. За сутки вполне можно добраться. Может, и быстрее выйдет, но гарантировать нельзя. В городе сейчас нет прямых путей.

– И что в этом центре? Электроника, которая не работает? Битые пробирки и куча другого бесполезного хлама? Зачем нам туда?

Глава 4. Бегство

#5. Я многих спрашивал, часто ли они вс поминают прошлую жизнь, кем они были тогда и чем стали после. Некоторые постоянно болтают о том, что безвозвратно ушло в прошлое. Мол, я тогда был тем-то, имел то-то… Словно хотят, чтобы их и сейчас ценили за прежние их отличия. Такие долго не живут. Их никто не любит. Со временем они теряют всех своих друзей и тихо гибнут в одиночестве. Другие о прошлом стараются не вспоминать вовсе. Словно на этом запрет. Табу. Есть только сегодняшний день. За него и держись. Они держатся. Держатся долго. Но их тоже никто не любит. А есть те, кто и прошлое не забывает, и за настоящее держится крепко, и будущего не боится. Хочется быть таким. Но я еще не понял, что для этого нужно.

«Если уходить, то нужно попрощаться с Физиком-Шизиком», – решил Лазарь. К этому странному человеку он питал такие же странные чувства. Нельзя было сказать, что бывший школьный учитель физики был Косте особенно симпатичен. Нет. Но молодому человеку нравилось слушать, как тот разглагольствует. А еще Костя сам мог говорить с ним на любую тему, и тот слушал. Слушал так, как не слушал никто другой.

Лазарь постучал и вошел. Таша проследовала за ним. Физик-Шизик сидел на тахте и штопал носок. Проделывал он это с невероятной аккуратностью. Один стежок ложился к другому. Казалось, он не штопает носок, а вышивает гладью.

– А-а-а… Ребята, заходите, – тонким голосом произнес Физик-Шизик. – А я вот веду бои затяжного характера…

– Что? – не понял Лазарь.

– Я давно понял, что люди и вещи – это заклятые враги. Люди думают, что это вещи им служат. Но так происходит только поначалу. Вещи захватывают людей и заставляют их себе служить. Эта битва длится издавна, и ничто не может ее остановить. Люди заставляют вещи служить себе, а вещи заставляют людей служить им. Кто кого, кто кого… Каждый день, каждый день…

– И что же делать? – спросил Лазарь, просто чтобы поддержать разговор. Он хотел пог оворить совсем не об этом.

– Вот, вы, наверное, думаете, что я просто штопаю носок? Нет! Я наношу удар по передовому десанту вещей. Каждая выброшенная вещь – это победа вещей. Поскольку она ценой своей жизни заставляет человека приобретать новую вещь, то есть работать на нее. А каждая починенная вещь – это великая победа человека… Так-то.

Несколько минут посидели в тишине. Физик-Шизик продолжал свою работу.

– А мы завтра поутру уходим с острова, – сказал Костя.

– Из-за нее, – старик кивнул на Ташку.

– Да.

– Понимаю.

Опять помолчали.

– Она ведь была такой доброй и наивной… – произнес Лазарь. – Вы не представляете, какой доброй и наивной она была. Она решила открыть службу «Доставка котят на дом». И была крайне удивлена, что эта услуга не пользуется безумным спросом. А тем, кто все-таки заказывал котят, она не желала их отдавать, потому что эти руки совсем не казались ей хорошими. Однажды она сама еле убежала из этих рук. Я ее спасал. Так и познакомились… Мы ведь с ней только познакомились. Была весна. На Ленинских горах только зацвели яблони. Мы бродили по городу, и каждый день казался бесконечным. А ночей для нас не было совсем… Ну, вы понимаете, что я имею в виду… Так наивны мы были тогда…

Костя говорил, говорил… Он сам не знал, для кого он говорит – для Физика-Шизика или для Таши, которая то ли совсем не понимала его слов, то ли что-то все-таки понимала. Он вспоминал эти бесконечные прогулки. Снова и снова вспоминал песню:

Ветра стояли на своем,    Шатая цепь священнодейства,

И пошлое Адмиралтейство

Сдавало ангелов в наем,

Но их надежно берегли

Два добрых духа Джин и Тоник,

И мир, казалось, в них утонет,

Едва дотронувшись земли…

Не уберегли. Ох, не уберегли…

– Я просил Бороду найти для меня плейер, но он говорит, что никак не попадается… Да и, если бы попался, где бы я взял запись? Интернета тут нет… Ну, может, будет…

Когда Костя с Ташей уходили от Физика-Шизика, была уже глубокая ночь. Созвездия основательно укрепились на небе и светили, ничего не стесняясь.

Глава 5. В тумане

#6. В Москве сейчас трется много всяких людей. Не так до хрена, как раньше, но достаточно. И не только на острове. Книжники говорят, есть общины и на востоке, и на западе, и на юге. В Кремле тоже кто-то окопался. Некоторые из них вроде нас – обычные люди. Но есть и похуже. А чем похуже? «Чем мы!» – только и говорит Борода, а потом молчит, как партизан. Еще как будто есть мировое правительство. Типа ООН. Я пару раз даже вертолеты видел. Но и только. По «Радио Спасения» постоянно трендят про какие-то места сбора, эвакуацию и прочее. Некоторые долбонафты из наших ведутся. Уходят и не возвращаются. Типа эвакуировались. Только хрен там! Все места, где будто бы ждут машины – опасные. Зачем этому доморощенному ООН лажа про спасение – никто не знает.

– За МКАД зомби нет. Выберите дачу покруче и живите себе. Там обычно и генераторы в порядке, и запасов хватает. Закончились харчи в одном доме – идите в другой. Я один раз добрался до поселка на юго-западе, хотел там даже остаться, да заскучал что-то, вернулся. – Борода в прорезиненном дождевике с капюшоном походил на гнома из фильма «Властелин колец». Правда, вместо боевого топора за плечами была винтовка.

– Нет зомби? Почему? – Костя выбрался из лодки и потянул за собой Ташу – на мостки, а потом и на набережную. Пока они плыли, а точнее скользили в нешироком слое воды, покрывающем болотную жижу, девушка вела себя на удивление тихо, но теперь, на твердой земле, забеспокоилась. Это утро, как и вчерашнее, было туманным. За рекой едва угадывались гранитные стены Балчуга. Справа темной громадой нависала разъятая взрывом арка Большого Устьинского моста.

Фельдшер шагнул на берег последним. Он был с ног до головы затянут в кожу. От щегольских казаков до жилета и шикарного долгополого плаща. Картину довершал настоящий ковбойский стетсон. «Всегда хотел так одеться, но статус не позволял», – пожаловался доктор. Единственное, что н е вписывалось в новый стиль Фельдшера, – оружие. На складе войсковой части не было длинноствольных «Писмейкеров» из американских вестернов или какого-нибудь другого навороченного антиквариата, как в фильмах про охотников на вампиров. Зато нашлись старые советские ТТ с потертыми звездами на рукоятях. Лазарю достался новенький ижевский «Грач» и дряхлый до невозможности АКМ, из которого Борода велел стрелять только в крайнем случае – еще покалечитесь.

– Синяки вообще не любят пересекать линии. Любые, а МКАД всем линиям – линия. – Книжник снял рюкзак и винтовку, проверил снаряжение. – Проведите перед зомби черту и выиграете пару секунд.

– Чем проводить? – Костик намотал поводок на руку и двинулся по ступеням за книжником.

– Да хоть чем! Нассы ему под ноги, если потребуется, – хохотнул Борода.

Он вышел на набережную и сразу чем-то загремел. Оказалось, у ступеней стоит несколько металлических тележек, как ие обычно используются в супермаркете. Борода придирчиво оглядел их одну за другой и наконец остановился на большом решетчатом агрегате с оранжевой ручкой, опустился на колени и что-то проделал с колесами. После этого конструкция стала греметь гораздо меньше.

– Вообще сейчас бояться особо нечего, здесь, на Котельниках, народу и раньше мало было. Ближе к Кремлю – другое дело, – Борода поднял голову, шумно втянул ноздрями воздух. – Главное в тумане на синяков не наткнитесь. Запах вы должны заранее почуять. Воняет, как от бомжей в переходе, только сильнее. Ну, все, дальше расходимся. Я к Пашкову дому пошел. По набережной. А вы, если за Арбат собрались, – обходите центр с северо-востока по Бульварному кольцу. Яузский, Покровский, Чистопрудный, Сретенский… И так далее… Не маршрут, а песня о Москве! И спокойнее пути сейчас нет. Там деревья, а зомбаки зелени не любят. Пойдете по прямой – точно загините.

Синяков они все же сначала услышали. Это с лучилось, когда троица приближалась к Мясницкой, к зданию старого Почтамта. Из тумана послышались неровные шаркающие шаги. И только потом накатила волна жуткого зловония. От запаха у Лазаря выступили слезы.

– Скорее! – Фельдшер указал в направлении метро «Чистые пруды» – там как будто чисто. Они побежали, а точнее, попытались бежать. С Ташкой на поводке это был еще тот номер. Девушка упрямилась. Пару раз падала. За спиной нарастал звук шагов, слышались хрипы и стоны. Синяки почуяли добычу.

– Сюда! – справа показалась арка, а прямо перед ней – невысокая белокурая девушка в джинсовых шортах и белом свитере. Она стояла на краю внушительной глянцевитой лужи, касаясь воды носками розовых сапожек. Беглецы пересекли водное препятствие и оказались в глубине спасительной арки.

– Васек, давай по команде, – девушка обернулась, подняла над головой белый платок и принялась размахивать, подманивая зомби, – э-эй, сюда!

– Не маленькие, знаем, что по команде, – ответил ей из темноты детский голос.

Лазарь пригляделся и увидел мальчишек. Двоих. Один сидел на плечах у другого и крепко сжимал рукоять внушительного рубильника. От щитка провод шел по стене вниз и терялся под асфальтом.

Из тумана перед аркой вылетело несколько преследователей. Мертвяки увидели девушку и рванулись к ней, протягивая руки. На них напирали опоздавшие. Синяки почти пересекли большую лужу, и тут мальчишка, которого девушка назвала Васьком, крикнул сидящему у него на плечах: «Жми, Младшой!». Всадник опустил рубильник. Полыхнуло, полетели искры, и силуэты синяков стали оседать в воду. Костя уже думал, что сейчас поджарится вся стая. Но вдруг в отдалении раздался противный и пронзительный свист. Зомби тут же повернули назад. В тумане мелькнула едва различимая тень – человек в военной одежде. Мелькнула и тут же пропала.

Глава 6. Маша-мамаша

# 7. Когда у тебя все есть, ты вообще не паришься. Но вот что-то отобрали, и ты думаешь, чем это заменить. На острове – огромные военные склады. Есть практически все. Вода, еда, котельная, даже генератор. В большом городе – совсем иначе. И вопрос ставится предельно просто. Что ты будешь есть?

Вслед за белокурой проводницей они вошли в здание, спустились по темной лестнице. В углублениях горели самодельные сальные свечи. Пахло странно: складом и домашней сдобой. Мимо проскакивали дети. Кто что-то нес, кто-то ел на ходу, ребята постарше проверяли свечи, добавляя в плошки жира из блестящих чашек.

Пахнуло теплом. Впереди показалось большое помещение. Лазарь сразу понял – кухня. Вспомнилась институтская столовая. Длинные ряды кастрюль . Половники и огромные тесаки для рубки мяса. В углу на широченной, нелепо-шикарной кровати раскинулась чудовищных размеров женщина. Она была облачена в просторный, как парус, халат. Из-под пропитанной жиром ткани были видны тяжкие пласты невероятных грудей, расплывшийся живот и неожиданный пирсинг в скважине глубокого пупка. Бабища выла на низкой ноте. Ей было плохо. Вокруг призрачно белели худые тела питомцев. Дети обкладывали тело толстухи влажными тряпками. Подносили какое-то питье. Та пыталась пить, но только бесполезно ворочала большой головой и разбрызгивала подношение. Жидкость стекала по бычьей шее и капала на пол.

– Что с ней? – спросил Фельдшер.

– Началось вчера, – их проводница велела детям разойтись и те беспрекословно подчинились, – сначала сыпь пошла, а потом вот это.

Фельдшер приблизился к женщине. Склонился над ней.

– Что она ела?

– Как и всегда. Мясо, овощи. Е ще водки бутылку выпила.

– Бутылку? – присвистнул Фельдшер. – Это норма?

– Норма? – девушка захлопала густыми ресницами. – Нет-нет, обычно она выпивает две. Это плохо, да?

– Хм, обычно… но в данном случае, думаю – нет. А вы уверены, что упомянули все продукты?

– Все. Хотя… Васек еще кальмаров консервированных где-то достал. Но мы же все их ели – вкусные.

– Ага! – Фельдшер открыл свой кожаный рюкзак-портфель, достал упаковку белых таблеток. – Нужна ступка и чистая вода.

Вскоре все было готово. Уже через два часа великанше полегчало.

– Вера! – загрохотала бабища. – Вера! Что было?

Так они узнали имя белокурой девушки.

– Я здесь при колледже поварихой, кабы так, – отдышливо сипела толстуха. Ее руки, похожие на огромных бледных рыб, непрестанно двигались над доскою, нарезая, очищая, шинкуя. – Своих-то детей Бог не дал, вот и присматриваю за беспризорной детворой. Маша-мамаша. Ха! Кое-кого на улице подобрала. Другие сами пришли, кабы так. Голод – не тетка.

– А синяки? – Фельдшер отхлебнул принесенный Верой чай.

– А что синяки? Они – наверху, мы – внизу. Им тут делать нечего, кабы так. Сейчас Верка мясо разделает, попробуете моих фирменных щец.

Костя передал поводок доктору и пошел на поиски туалета. Он пересек темную залу кухни и, следуя указаниям гигантской поварихи, свернул в проход. Лазарь открыл дверь и застыл как вкопанный. В освещенном чадящими факелами зале висели на крюках обнаженные тела. Женщины – справа, мужчины – слева. В проходе между трупами порхала белая бабочка-Вера. В тонких руках хищно сверкали два длинных и очевидно острых ножа. Быстрыми, почти неуловимыми движениями девушка отделяла кожу от мяса и мясо от костей. Вера была обнажена. Должно быть, боялась замарать одежду. Маленькие девичьи груди с твердыми темными сосками упруго подпрыгивали в такт движениям юной резчицы. За спиной Веры два верных оруженосца Васек и Младшой выбирали мясо и складывали его в тележку. Костя почувствовал возбуждение и почти сразу тошноту. Он с трудом сдержался, стараясь дышать ртом, чтобы не ощущать запах убоины. Вера заметила его, прервала свой хищный танец и, не стесняясь наготы, улыбнулась ошарашенному молодому человеку.

– Вы, наверное, туалет ищите? Он чуть правее за ящиками. Поначалу все путают.

Когда Костя, бледный, с выпученными глазами прибежал на кухню, Фельдшер встретил его рассказ спокойным кивком.

– Да, Маша мне уже рассказала.

– Но это же… они людей… – задыхаясь начал Лазарь.

– Это ж синяки, дурень! – громыхнула Маша. – Они все равно что звери, кабы так… А что нам, подыхать, что ли? У нас вокруг складов полно: овощи, вода, алкоголя хоть залейся, а мяса – нет. То, что был о, давно съели. Чем прикажешь детей кормить?

– Но синяки – заразные!

– Ничего они не заразные. Через них сначала Васька ток пропускает, а потом мы мясцо в чане вывариваем. Так что харчи – будь здоров. Ты вон зомбиху на поводке водишь – тебе никто дурного слова не сказал…

Костя только сейчас заметил, что, действительно, здесь к Ташке все отнеслись не с такой неприязнью, как везде. Ее опасались, но не ненавидели, как на Балчуге.

– Мы тут всякого насмотрелись, – продолжала Маша. – Водишь – води. Хоть и странно это. Зачем ходячего мертвеца за собой водить? А ты на нас глаза вытаращил. Лучше из есть, чем водить на поводке… Ну да ничего, сейчас щец сварю – пальчики оближешь, кабы так…

От еды они отказались. Маша поворчала, но потом махнула рукой и велела мальчикам проводить гостей.

– До Гоголей вам помогут добраться, – напутствовала повариха, – потом уж сами . Осторожнее, в городе синяки шляются.

– Но как же полнолуние? – удивился Костя.

– А так. Не наши это синяки. Их свистуны с собой привезли, – толстуха откинула крышку большого ящика. Тот был забит мелкими вещами. Отдельной стопкой лежали паспорта. Повариха взяла несколько сверху. – Вот, у тех, что за вами гнались, забрали. Я давно заметила: каждый третий синяк с документом, – а у этих поголовно имеются, кабы так.

– И что же с ними? – Фельдшер взял паспорт, пролистал. – Вроде порядок.

– Прописку глянь, умник, – торжествующе улыбнулась Маша.

– Можайск? – удивился доктор.

– То-то и оно. И у всех остальных – Можайск, кабы так…

– Как же они здесь очутились?

– Вот и я про то.

– А эти… свистуны откуда?

– Бог их знает. Появились совсем недавно. Скрытные. Ничего про них не знаю, только, думаю, не к добру это, кабы так…

На выход они пошли другим коридором, поднялись по ступеням и вскоре увидели дневной свет. Наверху их ждала Вера. Уже одетая, чистенькая, аккуратненькая, с белокурыми волосами, сверкающими на фоне осенних приглушенных цветов.

Костя невольно вспомнил ту весну – их с Ташкой весну. Вспомнил, как прошел дождь, вспомнил лужи, через которые они прыгали, и в каждой, в каждой луже отражалось солнце. Тогда было так много солнца. А теперь небо затянули тучи. И та песня – их с Ташкой песня:

Он ревновал ее к богам

И прятал под мостом от неба,

А голуби просили хлеба

И разбивались за стакан.

И плоть несло, и дух опять

Штормил в девятибалльном танце —

От невозможности остаться

До невозможности унять…

Костя даже встряхнул головой, чтобы отогнать воспоминания и вернуться к сегодняшней реальности.

– Я хотела попрощаться. – Вера взяла Костю за руку, легонько сжала. – Зря вы так быстро от нас. Мы бы вам крупную зомбиху в дорогу приготовили. Вон она у вас какая чистая. Такой бы шашлык получился…

Глава 7. Гургеныч

# 8. Я уже говорил, что синяки были вокруг нас всегда. Да-да, и те, что терлись у круглосуточных магазинов, они тоже. Но не только. Прислушайтесь к себе и попытайтесь вспомнить, что интересного случилось с вами за прошедшую неделю. Что нового вы узнали, что совершили? Если в голову ничего не пришло – поздравляю! Вы – зомби! Точнее, стоите на пути к тому, чтобы им стать. И не стоите даже, а сделали е ще один шаг по этому пути. Ваша жизнь уже свелась к набору простых автоматических функций. В 90 % случаев действует только тело, мозг не нужен.

Мальчишки не отстали, как думал Костя, а продолжали сопровождать путешественников. Они пересекли площадь перед входом в метро «Чистые пруды» и остановились возле здания «Лукойла». Во время эпидемии там, как видно, вспыхнул пожар, и строение из белого камня теперь было закопченным, стекла на фасаде полопались.

– Здесь подождем, скоро приедет, – веско сказал Васек и посмотрел на часы. Лазарь с удивлением узнал дорогущие «Патек Филипп», над которыми в свое время чахли стиляги из его института.

– Кто приедет? – удивился Фельдшер.

– Гургеныч, – коротко ответил мальчик.

Вскоре послышалось рычание мотора, и вдоль бульвара к ним подкатила обшарпанная желтая «Газель». Дверь открылась, и водитель медленно подошел к ожидающим путешественникам. Когда Костя увидел, кто перед ними, то потянулся к пистолету.

– Спокойно, спокойно, – Васек схватил Лазаря за руку. – Он ручной.

– Синяк за рулем? – заинтересовался Фельдшер. – Как такое возможно?

– Обыкновенно, – усмехнулся Васек. – Вы вон свою на поводке водите, а у нас дрессированный водила-зомбак.

– Он залип на круг, – пояснил Младшой.

– Как это? – недоумевал Фельдшер.

– Заклинился на свой маршрут. Водилы – они и раньше вроде зомби были. – Мрачный Васек отвесил Младшому подзатыльник, как видно за то, что тот встрял в «разговор старших». – Давай за бензином, умник.

Младшой спустился в подземный переход, притащил канистру и принялся заправлять маршрутку. Гургеныч, подвывая, опустился на колени.

– Чего это он? – отшатнулся Костя.

– Жрать хочет. Сейчас-сейчас, потерпи. – Васек вывалил из па кета на асфальт кусок мяса. Гургеныч шумно принялся за трапезу.

– Сейчас доест и поедет. Маршрут у него вдоль бульварного кольца. Разворот на Кропоткинской у Храма Христа. Когда нужно будет остановиться – скажете: «Гургеныч, жрать!», – дадите ему еще мяса. Вот пакет. Нужно будет поехать, кричите: «Гургеныч, вперед!» Пока больше команд он не запоминает. Трудно усваивает.

В маршрутке стояла ужасная вонь. Гургеныч ходил под себя. Они открыли окна и люк, но это особенно не помогало. Пытаясь отвлечься, Лазарь глазел в окно. Мимо проплывали золоченные осенью московские бульвары. На Трубной площади рыскали стаи бродячих собак. Над колокольней Высокопетровского монастыря вились птицы. Жизнь была, и был город, но не было людей. Лазарю вдруг нестерпимо захотелось вырваться из маршрутки и степенно пройтись по бульвару, сокрушая шагами этот сонный осенний апокалипсис.

Туман почти совсем рассеялся. Стали видны детали. Следы пожаров и мародерства. Несколько раз им попадались группы «чужих» зомби, ведомые загадочными свистунами. Поводыри были облачены в военные комбинезоны и глухие серые шлемы-респираторы, были хорошо вооружены.

Когда маршрутка миновала уродливую трапецию кинотеатра «Россия» и выбралась на Тверскую, до пассажиров донеслись звуки перестрелки. Сразу несколько групп зомби штурмовали угловой дом, пытаясь прорваться через разбитую витрину фирменного армянского магазина. Им отвечали автоматным огнем. Свистуны прижимались к стенам вне зоны поражения. Но вот один подбежал к витрине сбоку, что-то швырнул внутрь. Громыхнуло, и стрельба прекратилась. Синяки ворвались в здание.

– Что происходит? – Костик посмотрел на Фельдшера.

– Уничтожение, дружок. Как это называется у военных – зачистка. Боюсь, у нас очень мало времени.

– Но кто это?

– Какая разница? Мы всегда были окружены врагами, – доктор порылся в кармане, достал горсть леденцов. – Хочешь?

Они едва не пропустили нужный поворот. Слева в окне мелькнул черный силуэт Гоголя, минута – и вот он, Сивцев Вражек. Костя спохватился, рявкнул: «Гургеныч, жрать!» Водитель резко затормозил – так, что их бросило вперед. Случись это в прежней Москве – была бы авария. Но сейчас дорога пустовала.

Они выбрались из зловонной маршрутки, с удовольствием вдыхая свежий воздух. Даже Таша довольно заурчала.

Глава 8. Клиника

#9. Почему синяки не жрут друг друга? Снятся ли им сны? И если да, то что им снится – такие же синяки или сцены из их прошлой жизни? Как они ориентируются в пространстве? Ощущают ли холод, боль? Никому нет дела. Хороший зомби – мертвый зомби.

Они уже изрядно углубились в переулок, когда из окон начали стрел ять. Пули с визгом ударили в асфальт, посекли ветви деревьев в маленьком сквере.

Фельдшер потянул в сторону, увел с линии огня в малозаметный проулок. Костя мельком разглядел странные статуи, украшавшие двор.

– Здесь раньше архитектор жил. Забыл фамилию, – Фельдшер улыбнулся и вдруг завалился на бок.

В полумраке двора на кожаном жилете кровь казалась черной. Костик разрезал его и смыл кровь водой из бутылки. Стали видны раны. Он как мог описал их Фельдшеру. Тот кивнул.

– Ясно. Я теперь не ходок. Придется вам самим…

– Во-первых, мы вас не бросим, а во-вторых, что делать с оборудованием? Я же не врач! Я там ничего не знаю, – Костя достал из сумки марлевый тампон, приложил к ране. – Нужно вас перевязать.

– Поздно перевязывать. Сейчас нас догонят те стрелки из переулка. Берите девушку, бегите к клинике.

– Да что я там делать-то буду?< br>    – Лазарь, послушайте, никакого оборудования нет. Но есть другое – вакцина от вируса. Стазис – это вирус, понимаете? Он создан искусственно, – обессиленный долгой тирадой доктор откинулся назад.

– Что? Вы бредите, доктор? – Костя во все глаза смотрел на Фельдшера.

– Послушайте меня, возьмите из правого кармана плаща схему, там указано… Вакцина спрятана на втором этаже… Номер кабинета есть на схеме…

Таша сидела рядом и, казалось, тоже внимательно слушала. Только Костя этого не видел.

– Вы все знали? Вы могли вылечить Ташку в мгновение ока и молчали? – Костя отшатнулся от Фельдшера. Он не мог поверить.

– Так мы же для этого и шли… Я готовил этот поход… Когда-то я работал в группе академика Саркисова… над вакциной. Полагал, что проверяю тестовую модель… Только что-то пошло не так. Совсем не так. В Центре… в клинике сохранились образцы. Их нужно забрать. Мы не можем синтезировать препарат в походных условиях. Простите меня или оставьте без прощения. Это не важно. Вы должны дойти.

– Вакцина действует?

– Да. Думаю, да. Тесты показали положительный результат. – Фельдшер сильно побледнел, на марле проступили красные пятна. Он протянул Косте скомканную схему, тот спрятал ее в нагрудный карман.

– А теперь слушайте внимательно, – Фельдшер с трудом выплевывал слова вместе с кровью. – Когда-то я жил здесь…

Следуя указаниям Фельдшера, Костя с Ташей обогнули резиденцию забытого архитектора, пробрались в разрушенный дом, примыкающий к ограде старой школы, дошли до пролома в стене и вскоре очутились в просторном школьном дворе. За баскетбольной площадкой расположился небольшой покосившийся флигель. От него, шаркая и пошатываясь, шел синяк-дворник. Он сжимал в руках черенок от метлы – все еще пытался убирать двор. Завидев добычу, дворник уронил палку, раскорячил в стороны руки, по-медвежьи вытянул губы в трубочку и, громко причмокивая, пошел на ребят. Лазарь выстрелил в него, и зомби упал, ударившись о железную стойку качелей. Костя подошел и выстрелил еще раз. Причина затворничества хищного дворника быстро прояснилась. Ворота в заборе, отделявшем школьный двор от улицы, были закрыты на висячий замок. Калитка запиралась щеколдой, приспособлением слишком мудреным для зомби.

Они выбрались из двора в переулок, прошли вдоль помпезного фасада школы и вно вь обнаружили вывеску «Сивцев Вражек». Еще сотня метров вверх по переулку, и они увидели научный центр. На видном месте, за высоким забором из металлических пик вольно разместилось солидное здание. Над входом парила мощная башня с двойным барабаном и куполом из зеленой жести. На шпиле – смешной шарик, словно пробка на вилке сумасшедшего.

Лазарь и Таша медленно поднимались по переулку. Вот впереди замаячила громада МИДа. Слева в перспективе пустого проезда сверкнул на солнце плафон арбатского фонаря. «Мы гуляли здесь. Пили вино и закусывали кексами из кондитерской «Жу-жу», – вспомнил Костя. Он глянул на Ташу. Помнит ли?

– Ничего, – прошептал Костя, – скоро все изменится, малыш, все будет хорошо.

Тяжкий гул раскрошил тишину пустой улицы, поднял ворон с окрестных крыш. Купол Центра треснул, точно огромное яйцо, и на волю вырвался чудовищный птенец пожара. Ударило еще раз. Теперь пламя рвалось из большинства окон. Часть стен ы клиники с грохотом обрушилась во двор, поднимая облако белесой пыли. Боясь, что их заденет осколками, Лазарь потащил Ташу вперед. Он смутно помнил: где-то впереди слева есть проход между домами или арка. Переживания от неудачи будут потом. Сейчас главное – найти укрытие. Вот и арка. Они пробежали ее насквозь, остановились. Их уже ждали. Трое свистунов рванулись к Лазарю. Он успел выстрелить, но промахнулся. Дальше на голову и плечи обрушились удары. Его повалили и продолжили бить ногами. Потом выволокли на улицу. Костя смотрел снизу вверх на фигуры, затянутые в серые комбинезоны. Над их головами угольным плюмажем топорщилось дымное облако пожара. «Три пришельца танцуют джигу», – подумал Костя и засмеялся. Свистуны услышали и перестали его бить.

– Burnt out. Poor junk. Shall wе kill him? [18 - Выгорел, урод. Убьем его? (англ.)] – сказал первый, доставая из кобуры пистолет.

– No need. Just free his zomby hore. She will dо it better [19 - Нет нужды. Просто освободи его шлюшку-зомби. Она сделает лучше (англ.).], – ответил самый высокий из пришельцев.

– What about Sаrkisov? [20 - Что насчет Саркисова? (англ.)] – один из пришельцев подошел к Таше и снял намордник.

– Hе is already dеad. Fоund bу group B not far from here. His passport was with him. So, that’s all, go! We have business to do [21 - Он мертв. Найден группой Б недалеко отсюда. У него с собой паспорт был. Все, пошли! У нас еще много дел (англ.).].

Свистуны ушли, а Костя продолжал лежать и смотреть на Ташку. Девушка не двигалась, только шумно вдыхала воздух. Рядом в топке гибнущего здания гудело пламя и что-то глухо бухало, рушилось, разбивалось. Перекрытия? Приборы? Надежда?

Постепенно к этим звукам добавились другие. Бряцанье, и гудение, и звон, и… знакомый шорох неровных шагов. Синяки! Костя хотел встать, но тело плохо слушалось. Боли не было, как не было ее, когда ботинки свис тунов врезались в ребра. Повышенный болевой порог. Только картинка иногда расплывалась и меркла, точно скачанная с торрентов дешевая экранка свежего блокбастера. Единственное, что получилось, – сесть, опершись на руки. Костик завертел головой и увидел: от МИДа вниз по Сивцеву Вражку маршировал этнический оркестр «Лехаим». Некогда опрятные длинные бороды были растрепаны, пейсы летели по ветру, рваные фраки походили на вороньи перья. И все же музыканты продолжали играть. Неровно и жутко. На расстроенных, больных инструментах. Искаженная, но узнаваемая мелодия знаменитого танца не летела – ковыляла над умирающим городом.

Впереди высокий и бледный хромал великий Гарри Рубинштейн. Его седая грива вспыхивала серебром в лучах осеннего солнца. Руки и рот были в потеках засохшей крови. Гарри улыбался. Резко взмахивал длинными руками, дирижировал. Музыканты были все ближе. «Вот и конец…» Костя огляделся в поисках оружия, но его не было. Свистуны забрали. Интересно, будет бо льно, когда его станут жрать?

Фальшивые звуки раздражали особенно. И, чтобы перебить мертвяцкую какофонию, Лазарь тихонько запел себе под нос:

И, видно, не забавы для —

По венам кровь против теченья.

Миг тормозов, развал-схожденье,

И снова – твердая земля…

Зомби были совсем близко. Теперь можно было видеть, в каком плачевном состоянии они находятся. Вот сейчас бывшие коллеги доброго виолончелиста Льва Ройта уронят свои инструменты и приступят к трапезе.

Жуткий вопль перекрыл расшатанную мелодию. Заставил зомби остановиться.

Таша заступила дорогу страшному оркестру. Невысокая, в черной короткой юбке и полосатых черно-белых чулках, в кожаной куртке с чужого плеча, в нелепых армейских ботинках – она походила на фанатку-провинциалку, преодолевшую оцепление ради автографа любимой группы. Однако было в ней что- то иное, хищное и грозное, первобытное. Так медведица-мать выходит навстречу пулям, защищая своих медвежат. Девушка снова пронзительно закричала.

«Охраняет. Она меня охраняет, – с удивлением понял Лазарь. – Неужели она услышала, как я пою?» Музыканты двинулись вперед. Вновь зазвучала хромая плясовая. Зомби обтекали Лазаря и Ташу с двух сторон. «Словно нас нет, – подумал Костя – словно мы на острове».

Когда шаги музыкантов отдалились, Таша повернулась к лежащему на земле Косте, подошла, опустилась на колени и потянула его за край куртки, словно хотела залезть к нему за пазуху. Темно-фиолетовые пятна на висках и вокруг глаз, за которые синяки и получили свое прозвище, теперь казались бледнее. Девушка наклонила голову, захрипела, заклекотала и вдруг:

Глава 9. Доктор Саркисов

;#10. Как решиться убить невинного человека? А десятки, а сотни? Миллионы людей? Особенно если раньше не убивал, если тебя к этому не готовили? Диктаторы и душегубы хорошо знали ответ на этот вопрос. Нужно всего лишь поверить, что твоя жертва – полный ноль, сломанная машина с глючным хардом. И тогда убить становится легче легкого. Как мусор выбросить.

Знакомая вонь пробилась сквозь забытье. Костя открыл глаза. Память не обманула. Они тряслись в маршрутке Гургеныча. Только за рулем…

– Борода! – прохрипел удивленный Лазарь.

– Да уж не Маргарет Тэтчер! – усмехнулся Андрей.

– А Таша… она?..

– Рядом сидит. Она тебя тащить на себе пыталась. Такие дела.

– Не помню… черт…

– Не переживай, тебя основательно отоварили по башке. Так что лежи, отдыхай. Я, понимаешь, посмотрел, что в городе делается, и совесть меня заела. Пошел вам наперерез, к ороткой дорогой. Но поначалу малость не рассчитал – вышел позже вас. А потом повезло, разжился маршруткой.

– А где Гургеныч? – Костя увидел проплывающий в окне золотой купол Храма Христа Спасителя.

– Убили, – грустно сказал Борода. – Плохо дело, Лазарь.

– Кто они… зачем?

– ООН или тот, кто теперь вместо них. – Андрей дал газу, и машина запрыгала на выбоинах неубранной дороги. – Вчера ночью слышал грохот? Это Ленинградку взорвали. Километров десять трассы. Синяков положили немерено. Миллион или больше. Сегодня на остров посольство пришлют. Будем договариваться.

– Что им нужно?

– Как что? Права предъявляют. На город, на землю.

– Как ты все узнаешь? Ты же вместе с нами переправлялся.

– Да просто, – Борода поднял над сиденьем внушительную рацию. – Военная. Канал шифрованный – могила, хрен прослушаешь. Мы, книжники, м ежду собой связь давно поддерживаем. Мало ли что. Книжники теперь вроде как сталкеры, только технически заволошеные…

В «Чебухане» и всегда-то хватало народа, а этим вечером яблоку негде было упасть. Ринат и двое работников выбились из сил, но люди и не думали расходиться. Обсуждали планы, делились впечатлениями от встречи с послом ООН.

– Видели, какой на нем костюм? Нет, ну надо же! А портфель? Ого-го!

– Подумаешь! Вот у нашего управляющего был портфель. Так это, я вам скажу, вещь!

– Граждане! Не знаете, сколько с собой можно вещей брать?

– Сорок килограмм.

– Сорок это с ребенком? А если так?

– Откуда вы это взяли, что сорок?

– Так он же сказал.

– Кто он? Кто? Кто? Кто?

– Паспорта уже сдавали?

– Нет, завтра соберут перед автобусами.

– А если нет?

– Чего нет?

– Паспорта нет.

– Тогда кровь сдайте.

– Как так кровь?

– Обыкновенно. Р-раз и все.

– А-а, вы шутите. Вот вы шутите, мужчина, а у меня может быть расстройство.

– Автобусы! Вот у нашего управляющего машина была, чтоб вам не соврать, – чудо, а не машина.

Лазарь сидел в самом тихом углу. Рядом на стуле примостилась Таша. Намордник и поводок пришлось надеть на нее снова. Но оставлять девушку в квартире Костя не стал. Должно быть, из-за Таши вокруг них образовалось свободное пространство. Лазарь сделал глоток чая. Время речей и дебатов прошло. Их не услышали. Не захотели слушать. Он вспомнил, как красный от злости Борода кричал на людей, указывая пальцем за реку. Вспомнил, как держался за перевязанный бок и ругался сквозь зубы мрачный Мансур. Этот – кремень, он сразу сказал: «Мой дв ор! Куда пойду?» Костик думал о том, что мужество бывает разное. Одно, чтобы жить робинзонами посреди города людоедов, и совсем другое, чтобы не потерять голову от внезапно появившейся надежды.

Сквозь толпу протолкался Лев Ройт, сел за столик.

– Костик, здравствуйте! И вы здесь? Сегодня такой народный подъем! Прямо Первомай!

– Здравствуйте, Рабби, – Лазарь невольно улыбнулся. – А Физика-Шизика вы не видели?

– Нет. Наверное, он все еще сидит и штопает свои носки.

– Я скучал по нему…

– Костик, говорят, вы ходили в большой город? Повидали мир?

Лазарь кивнул. Ройт выдержал паузу, очевидно ожидая рассказа. Но Костя молчал. Наконец Рабби не выдержал.

– А как с эвакуацией? Что вы думаете?

– Лажа. Обман. Их вывезут куда-нибудь за город и расстреляют, а может, газ пустят. Как это там было у фашистов… Газенваген, так, кажется?

От этих слов Ройт зябко поежился.

– Люди говорят, это книжники воду мутят, дезу про ООН распространяют, чтобы власть сохранить.

– Какую власть, Рабби? Над чем? – Костя впервые услышал этот несусветный поклеп, и ему стало до слез обидно за Бороду и других замечательных людей.

– Значит, вы уверены, что эвакуация – обман? Но зачем бы им это? – Ройт помрачнел. – Для чего?

– Я не знаю! – рявкнул Лазарь, обращая на себя внимание посетителей. Таша забеспокоилась, заворчала. Ройт примирительно поднял руки. Но Костю уже несло.

– Я видел их! Видел свистунов. Они людей синяками травят! Они Фельдшера убили! Клинику взорвали!

– А ну-ка, замолчи! – из-за стола поднялся Боцман. – Кто тебе слово давал, сопляк? Серьезные люди все уже решили. Сиди и помалкивай, тебя с твоей зомбячкой здесь не хватало!

Со всех сторон послышались одобрительные возгласы.

– Дурак ты, Боцман! – закричал Костя. – Ну и уматывай к своим свистунам! Тебя не жалко!

– Да что ты себе позволяешь? Вы слышали, что он говорит? – Боцман театрально обвел взглядом зал. – Я тебя сейчас выпорю, Лазарь. Ей богу выпорю!

Толстяк и правда снял свой ремень с бычьей головой и направился между столов к Косте.

Из зала кричали: «Давай Боцман!», «Совсем от рук отбился пацан!», «Р-ремня!»

Костя дождался, пока противник приблизится к нему, схватил со стола чайник и швырнул в широкую раскрасневшуюся физиономию. Попал удачно, прямо в лоб. От неожиданности Боцман рухнул назад, опрокидывая табуреты, но тут же сел. Теплый чай струился по пижонским очкам, баклажану носа и ломтям небритых красных щек, смешивался с кровью из рассеченного лба.

– Убивают! – закричали в зале.

– Да что ж это так ое!

И совсем уж глупое:

– Держите его! Уйдет!

К Лазарю подбежал один из работников Рината.

– Хозяин говорит, уходить тебе нужно. Давай скорей-скорей. – Он потянул Костю за рукав. В это время второй работник, проявляя удивительное проворство, умудрялся утихомиривать крикливых посетителей, словно хозяйка, снимающая пену с кипящего варева.

– Я помогу, – вызвался Ройт, он с опаской взялся за Ташин поводок, потащил. Девушка почти не упрямилась. Работник вывел их из «Чебуханы» через черный ход, повлек между каких-то ящиков и навалов мусора в темноту сентябрьского вечера. За спиной угасал шум зала и запоздалый рев обиженного Боцмана: «Я его покалечу!»

Внезапно в стене справа открылся прямоугольник освещенного прохода. Работник повел их туда. Они оказались в небольшом помещении, похожем не то на трансформаторную, не то на склад дворового инвентаря.

; В комнате, кроме них, было еще двое. Борода и смутно знакомый книжник. Кажется, со Стрелки. Работник Рината закрыл дверь, а Борода с товарищем неожиданно набросились на Ройта, скрутили его и принялись обыскивать. Костя недоуменно смотрел на это, хлопал глазами.

– Чисто, – просипел запыхавшийся Борода.

– Андрюша, зачем это? Что за комедия? – помятый Ройт растерянно смотрел на книжника.

– Комедия? Нет, скорее уж – детектив, – хохотнул Борода. – Чай украл дворецкий!

Книжник отодвинул один из ящиков. Нащупал что-то на стене, нажал. Тотчас пол под ногами дрогнул. «Лифт! Вот этот да!» – Костя не ожидал, что в двух шагах от «Чебуханы» скрывается тайное подземелье.

//-- * * * --//

Двигались вниз недолго. Вскоре кабина замерла, и работник открыл дверь. Помещение, в котором они оказались, больше всего походило на запасник музея. Да в сущности так оно и был о. Завернутые в бумагу или ткань, багет к багету в полумрак уходили ряды картин. Причудливыми сталактитами высились предметы старины. Изящные канделябры с наядами и сатирами, золотые чаши и блюда, коллекционное оружие и бог знает что еще. Казалось, стеллажи уходят в бесконечность.

– Добро пожаловать в пещеру Алладина. – Им навстречу вышел чебуханщик Ринат. – Здравствуй, Лазарь. И вы здравствуйте, Лев Абрамович. У нас сегодня особый день. Финал маскарада. Момент истины, так сказать.

Костя вдруг заметил, что Ринат говорит без акцента.

– Начнем с вас, Рабби. Расскажите-ка нам, как вы спаслись из Дома музыки и, главное, что случилось потом.

– Но я… Я не понимаю… Вы меня, наверное, с кем-то путаете. – Ройт выглядел совершенно несчастным, его большие глаза увлажнились, очки запотели. Он сорвал их с носа и принялся яростно тереть уголком рубашки.

– Колитесь, Левушка, колитесь, – Бород а похлопал музыканта по плечу. – У нас здесь не гестапо, никто вас мучить не собирается. Просто скажите правду и все.

– Поверьте, ваши наниматели готовят чудовищную гекатомбу. Они уже проявили себя в городе. Остался последний штрих – Балчуг. Скажите правду, и нам удастся спасти больше людей, – Ринат было шагнул к Ройту, но тот отшатнулся, вырвался из рук Бороды и прижался к стене.

– Нет! Вы лжете! Этого не может быть! Не бывает!

– Не бывает? Вы помните историю, Лев Абрамович, уж вы-то не могли забыть? Земля очистится для избранных, а низшие расы будут истреблены… Отбор…

– Ничего не говорите. Я не желаю слушать… – Ройт опустился на колени.

Костя шагнул к музыканту, сел на корточки.

– Рабби, вы мне верите? Я не знаю, что здесь за игра, но свистуны действительно убивают людей. Это не обман. Это правда.

Через пятнадцать минут Ройт уже говорил в подставленный диктофон:

– Меня выдернули в последний момент. Ребята уже начали нападать на зрителей. А он заломил мне руки и что-то вколол в шею. Потом я потерял сознание и очнулся в машине. В таком, понимаете, броневичке. Со мной говорил этот человек, комиссар ООН. Кажется, Хьюз или Метьюс. Он сказал, что прятаться на острове бесполезно, что вирус все равно нас достанет. Он говорил, будет эвакуация. Велел информировать о настроениях на Балчуге… У меня мама в Хайфе. Метьюс сказал, что она жива…

– Пойдемте, Костя, здесь все понятно, – Ринат взял Лазаря под локоть. – И девушку с собой возьмите.

За лабиринтом стеллажей открылось свободное пространство. Там обнаружилась настоящая лаборатория. Столы с реактивами, пара телескопов, какие-то приборы и даже маленький ноутбук. Ринат остановился, повернулся к Косте.

– Думаю, пора и мне совлечь личину. Однако в моем маскараде больше правды, чем л жи. Меня действительно зовут Ринат, фамилия Саркисов. Моя родня на самом деле много лет содержала рестораны. Мне же вздумалось избрать призванием микробиологию. И теперь я искренне жалею об этом.

– Так это вас искали свистуны? Вы тот самый академик Саркисов?

– А ты как думал? – пророкотал Борода. Но Ринат бросил на него строгий короткий взгляд, и тот замолк, словно растворился в полумраке кабинета.

– Боюсь, что так, это искали меня… – продолжил Саркисов. – Я должен извиниться перед вами, Костя. Я воспользовался вашей бедой, чтобы устроить экспедицию в клинику. Я мог доверять только двоим и не был уверен, что они справятся, им нужны была помощь… А перед Сергеем Анатольевичем меня уже ничто не извинит.

– Сергей Анатольевич? Фельдшер?

– Да, он был моим заместителем в работе над вакциной. Этот проект… понимаете, бывают такие предложения, от которых нельзя отказаться. Могу сказать, что мы работали с большим воодушевлением. Нас не очень-то информировали, но если готовишь противоядие, как не постичь свойства яда?

– Значит, вирус действительно был создан искусственно?

– Да, в документации он шел под названием «Гермес». Мы же цинично и ласково именовали его «Дерьмец». Симптомы, как у обычного ОРЗ. Результат – более дисциплинированный потребитель, человек с лучшим стремлением зарабатывать и тратить. Такие акции уже лет пять проводились в отдельных странах под видом сезонной вакцинации и дали неплохие результаты. Однако в этот раз внедрение «Гермеса» должно было пройти более глобально. Это стало ясно по объемам вакцины, которую нам надлежало произвести.

– Почему же в результате получилась толпа голодных синяков?

– Не могу сказать на сто процентов, но похоже, что это была диверсия. Кто-то внес изменения в штамм «Гермеса». В сознании инфицированных стремление покупать заместилось стре млением пожирать. В состоянии активного сомнабулизма они интуитивно ощущали, что лучшим продуктом для них станет мясо себе подобных. Поэтому зомби стали питаться человечиной. Кстати, они рациональны до патологии во всем. Они всегда прут на пролом, потому что знают, что кратчайшее расстояние между двумя точками – это прямая…

– Вместо универсального потребителя получился универсальный пожиратель?.. – догадался Костя. – Кто же это сделал?

– Примерно так… – продолжил Саркисов. – Но важно не то, кто это сделал, а то, что случилось потом. Вирус начал стремительно распространяться по Москве. Мы каждую минуту ждали заказа. Ведь наша работа как раз и была рассчитана на непредвиденную ситуацию. Однако заказ так и не поступил. Вместо этого к нам в клинику ворвались военные и принялись опечатывать оборудование. Мне пришлось срочно бежать. Позже, анализируя произошедшее и слушая эти безобразные мистификации по «Радио Спасения», я пришел к выводу, что изле чение зараженных либо вообще не планировалось, либо было отменено уже после распространения болезни. Это могло означать лишь одно – стазис решили использовать в большой политике. Мне трудно было поверить в такую беспринципность. Я попытался сообщить о себе по старым каналам и чуть не поплатился жизнью.

– Но почему зомбаками становятся не все?

– Вот это сама главная загадка. И это самая счастливая случайность. Я знаю, Сергей Анатольевич рассказал вам, что в основе «синдрома зомби» – сочетании двух заболеваний: летаргического сна и лунатизма. Плюс активизация регенерационных способностей организма. Поэтому убить зомби можно только в голову… Но есть люди, которые относятся к себе с… как бы это сказать… У них особый самоконтроль, что ли. Вот у вас повышенный болевой порог – и вы за долгие годы научились силой воли контролировать свое тело. Ваша воля делала то, что у большинства людей делал инстинкт, – заставляла отдергивать руку от того, что могл о обжечь. У других – другие особенности: особенная память, сверхнормальные аналитические способности… Одним словом, то, что создателям проекта «Гермес» казалось досадной патологией…

– Понятно…

– Последней каплей стал этот чернокожий десантник, которого вы несли вместе с Рабби и Боцманом. Я нашел его уже в состоянии стазиса и вернул в человеческий облик при помощи небольшого количества вакцины, которую мне удалось синтезировать. Человек после стазиса какое-то время очень податлив для внушения. Я допросил чернокожего и узнал, что за мной устроили настоящую охоту. Его группе не повезло, они хотели переправиться на остров, но неудачно столкнулись с московскими зомби и были уничтожены. Он один остался в живых, но был заражен и барахтался в реке, выполняя последнюю директиву командира. Я бы оставил африканца на острове, но излечение оказалось неполным. Видимо, препарат, который я получил, не вполне соответствовал оригиналу. Десантник снова стал пре вращаться, и мне пришлось устранить его. Дальнейшее тебе известно.

Саркисов тяжело опустился в кресло. Закрыл глаза.

– Что же теперь? – Костя посмотрел на Ташу, смирно сидящую в углу. – Какие у нас шансы?

– Смотря на что. Эвакуация – верная смерть. Однако после того, как уйдут беженцы, остров все равно будет зачищен. Так что оставшимся – несдобровать. Я бы рекомендовал бегство. Людей у них не должно быть много. Сейчас важно, чтобы те, кто знают правду об острове, спаслись.

– Куда же я побегу с Ташей?

– В каком смысле? – Саркисов поднял одну бровь.

– Мы же не справились… Мы не достали вакцину… Фельдшер погиб зазря!

– Почему ты так думаешь? – пробасил из полумрака Борода, о присутствии которого все, кажется, позабыли.

– Мы слишком мало знаем о зомби… – начал Ринат и замолчал.

– Но ты верил не зря, – перехватил инициативу Борода. – Что-то там они слышали, что-то понимают… Иди-ка сюда, девочка…

Борода протянул руку к Таше. Та смирно сидела и смотрела не мигая.

– Покажи, что у тебя в кармашке…

Он запустил руку в нагрудный карман Ташкиной куртки.

– Когда я нашел тебя без сознания во дворе горящей клиники, Наташи рядом не было. Она вышла буквально из огня чуть позже. Как только не сгорела… Ну да у зомби усиленная регенерация… Я сразу понял, что она ходила в клинику не зря…

Борода раскрыл ладонь. На ней лежала длинная узкая склянка с прозрачной жидкостью.

– Это поможет не только Наташе, но и многим зараженным… многим больным людям, – только и произнес Саркисов.

Эпилог

Балчуг – место старое. Черт-те когда здесь были сады. Они снабжали Кремль отборными фруктами. Потом построили кондитерскую фабрику. Это ту, что потом называлась «Красный Октябрь». В девятнадцатом веке здесь открыли первую гидроэлектростанцию – ГЭС. Потом еще много всего было. Строили и разбирали мосты, открывали новые маршруты речных трамваев, торговые ряды и бани, судили преступников и бились на кулаках, закладывали храмы и рушили их. При советской власти военные квартировали. В бункере на набережной расстреляли Берию…

К чему, собственно, весь этот пафосный загон? А к тому, что мы здесь живем и мы знаем, где это – Здесь. До скорой встречи…

Инспектор Метьюс хотел закрыть дн евник, но отчего-то замешкался, еще и еще раз перечитывая последнюю фразу. В комнату постучали. Вошел наладчик в желтом комбинезоне, спросил, можно ли настраивать интернет. Инспектор не возражал. Достал из портфеля ноутбук и приготовился подключиться к сети.

Метьюс ко всем относился ровно. Даже к китайцам и арабам, даже к русским. Конечно, он не мог не реагировать на агитацию в прессе и разнообразные фильмы – уж слишком их было много. Поэтому зачистка острова Балчуг не вызвала у него отрицательных эмоций, как, впрочем, и особой радости. Было ощущение хорошо проделанной работы и понятная честная усталость. Да, с этим сектором проблем в ближайшее время не будет. Но скоро появятся другие сложности. Их нужно будет решать.

Интернет наконец заработал. Так, теперь перво-наперво отправить сообщение в Центр. Жители острова полностью уничтожены. Через месяц можно завозить поселенцев. Кто это будет? Бог знает. Может быть, поляки или прибалты. Он слышал, ЮНЕСКО хочет ангажировать весь центр Москвы под большой музей, но культурологам еще придется потягаться с военными. Мало ли какие тайны хранят недра под бывшей столицей чертовых «комми»? Мысль о засекреченных укрытиях холодком прошлась по спине. Метьюс вдруг осознал, что находится в центре некогда враждебной и могущественной страны. Ему стало не по себе. Включилась старая чикагская паранойя. Он впился в чуждые буквы кириллицы, которые с таким трудом учился разбирать на тренингах. Что-то было не так. Метьюс вскочил, схватился за пистолет. Не успел. Мощный удар обрушился на затылок. Инспектор завалился на спину, едва фиксируя меркнущим сознанием человека в желтом комбинезоне. Наладчик!

Высокий парень в желтом комбинезоне деловито связал Метьюса извлеченной из кармана проволокой. Вместо кляпа плотно прикрепил к лицу инспектора широкий черный намордник. Не без труда оттащил связанного в угол комнаты и застегнул ошейник, ловко привязав его к батарее. Вернулся к ст олу и сел за ноутбук. Некоторое время что-то настукивал по клавишам, затем включил камеру и микрофон. Помолчал, собираясь с мыслями, поднял голову и пристально посмотрел в обманчиво безразличный зрачок электронного глаза.

– High! My name is Lazarus. I will tell you about Baltschug [22 - Привет! Меня зовут Лазарь. Я расскажу вам об острове Балчуг… (англ.)]…

Наталья Резанова

Хоррор – шоу

1. Крепость Многопущенск

Когда-то на этом месте были густые леса, или, согласно летописи, «бысть пущи многия». Поэтому, когда город вышел за старые пределы и к нему прирос уродливый аппендикс в виде скопления блочных новостроек, район этот назвали Многопущенским. Никаких лесов на тот период там уже не было. Сколь бы ни вопили защитники природы, дешевое жилье где-то строить было надо. Многопущенский район принято было крыть последними словами – ни одной приличной улицы, не дома, а коробки, глазу отдохнуть негде, транспортные развязки – полный писец. Пока до центра доберешься – проклянешь все на свете. Приличные люди по своей воле там жить не будут. Только заведомые лузеры, которых насильно переселяют из сносимых ветхих домов в центре или у которых нету денег, чтобы купить нормальную квартиру.

И кто мог знать, что, когда мир перевернется, весь город падет, а этот район уцелеет? Как раз то, что кляли его, помогло выстоять в те страшные недели, когда занявшиеся после артиллерийского обстрела центральные кварталы пылали адским огнем. Неизвестно, что тогда причинило больше вреда – мертвяки или посланная на их подавление тяжелая техника. Какой-то доморощенный стратег решил, что по широким проспектам колонны танков и бэтээров как раз пройдут. Пройти-то они прошли, но пожары тушить было некому, а после уж и незачем. Большинство беженцев рвануло в сторону моста и аэропорта – наивные люди, они еще надеялись спастись по воде или по воздуху. Пока мертвяки устремились за ними, жители Многопущенского района – им-то бежать было некуда, да и не успели бы, – воспользовались временем, чтоб возвести заслоны и завалы, используя бесполезные нынче трупы трамваев, автобусов и автомобилей, руша без жалости те строения, которые легко было разломать. Так что массированной атаки мертвяков вглубь района удалось избежать. Конечно, уличные бои были. Но что здешним уличные бои? Здесь шпаны полно, они привычные.

Впрочем, это было давно. И мало осталось тех, кто помнит, как это было.

Нету теперь Многопущенского района, есть крепость Многопущенск, что высится среди окрестных лесов. Да, леса теперь снова есть. Не такие, как прежде. На месте сгоревшего города – его в крепости называют «джунгли», хотя климат в здешних краях, прямо скажем, не тропический. И там, где были дачные поселки, а за ними – деревни, тоже вырос лес – смешанный, мусорный, но достаточно густой, чтоб посторонний мог в нем пот еряться. Впрочем, посторонних здесь не бывает. А вокруг самой крепости леса нет – выжигают, вырубают, не подпускают его к стенам, безопасности ради. Рвов здесь не роют, без пользы они против мертвяков, а вот сектор обстрела ничто заслонять не должно.

Стен специально не строили. Они, эти стены, составившие наружную цепь укреплений, формировались прямо из домов на границах квартала, все проемы между домами забиты – землей, каменным крошевом, бетоном. Кто говорил – картонные дома, и десяти лет не простоят? И это в мирное время. Кто говорил – тех давно уж нет, а дома стоят. Верхние этажи соединены переходами, и там ходят, перекликаются часовые.

Жилые дома внутри крепости тоже выдвижными лестницами соединяются. Если вдруг понадобится высунуться по темному времени, лучше дать кругаля, пройдя через дома всего квартала, но не выходить на улицу. Настоящих переходов нет, а лестницы в любой момент можно убрать. И не только из-за мертвяков.

Дальше строения и расчищенные участки местности располагались по принципу «черт ногу сломит». Собственно, так и было задумано – на случай визита если не чертей, то чего-то к ним близкого. Были здесь склады, колодцы, а также огороды и крытые теплицы. Снабжение провизией – это была вторая главная проблема крепости после обороны. А может, и первая. Обитатели вынуждены были вести натуральное хозяйство. Помимо огородов внутри стен, снаружи были участки пахотной земли. Но все равно прокормиться самим было невозможно. И это притом, что Многопущенску еще повезло – город избежал бомбежек, химическое оружие против мертвяков здесь тоже не пытались применять. Земля не была заражена. Но она все равно была скудна и родила плохо. А главное – как бы ни изменилось все вокруг, климат остался прежним, и большую часть года было холодно.

Ближние деревни при первой вспышке мертвячьей чумы все повымерли. Правда, оказалось, что на домашний скот зараза не действует, и скот то т, поодичав, бродил по лесам. Так что охотники пригоняли и приносили добычу в крепость. Но всего этого было недостаточно, и крепость находилась в зависимости от поставок хлеба из губернской столицы. А поставки эти были нерегулярны и редки. Говорят, дальше к северу и востоку деревни сохранились, но до них добираться – себе дороже. Вот губернская на хлебном крючке и держала.

А от прочего зависели не очень. Разные мастерские здесь были, где изготовляли то, что было потребно, – от оружия до обуви. Криво-косо, но гоже. И даже собственную электростанцию для потребностей этих мастерских умудрились построить, благо тут были подземные источники – вода не хлеб, и ее было вдосталь. Но энергию расходовали экономно, только для дела. А если для жилья нужен свет – то в мастерских свечи сальные делают, масло из жира топят. Даже и в штаб не всегда давали свет, только по особым случаям.

Штаб, а официально – комендатура, располагался в бывшем школьном здании. В о время уличных боев стихийно возникшее ополчение держало здесь последний рубеж обороны, и штаб возник сам собой. А когда первую волну мертвяков выкосили, так и осталось.

На первом этаже, кстати, до сих пор находилась школа. Дети все равно рождались, и надо было их учить, как выживать в этом изменившемся мире. А выше располагался комендант и присные его.

Занятия в школе, независимо от времени года, заканчивались, как только начинало темнеть. Незачем детям в темноте домой добираться, это всякому понятно.

Сейчас была поздняя осень, темнело рано, так что первый этаж тонул в сумраке, был гулок и пуст. А на втором горели масляные лампы. Масло шипело и скворчало, и так же шипел и скворчал комендант крепости Константин Мальков, прочитавши свежую радиограмму из губернского центра. Да, радио теперь снова работало. Скверно, с перебоями, ловило только одну волну, однако и это воспринималось как признак возврата цивилизации. Но иног да коменданту казалось, что лучше бы она, эта цивилизация, не возвращалась. Константин Григорьевич прежние времена, цивилизованные, помнил – перед самой чумой как раз успел отслужить. Оттого-то его позже комендантом и выбрали, когда предыдущий сложился, – мало было людей с армейскими навыками. Был он, что называется, справный мужик средних лет, а что все лицо ожогами изрыто, так не воду с него пить, с того лица.

– Рекрутский набор! – рычал он. – Какой может быть с нас рекрутский набор, когда мы, можно сказать, приравнены к казачеству!

– Ключевое слово тут, Константин, «приравнены», – отвечал его собеседник. – Приравнены, но не являемся. Первый комендант, Илюша… ну ты помнишь… не додумался прошение подать, чтоб нас к казачьему войску приписали. И сдается мне, хорошо, что не додумался.

Он снял очки, тщательно протер их фланелькой, извлеченной из кармана, и вернул очки на место. Плохо он видел без очков – возраст сказывался . Но от дел отойти было никак не возможно. Савелий Миронович Брайнин еще при прежних комендантах был незаменим – и в мастерской рулил, и как советник служил, и в школе работал. Он вообще-то изначально был школьный учитель. А учителя, как ни странно, в нынешнее время внезапно оказались в цене. Не все, а те, кто знали, как что-то сделать своими руками, – после того, как всемирная сеть грохнулась. В цене оказались также и врачи. С этими, правда, не сразу разобрались – были такие, что уверяли, будто лечат от всех хвороб, в том числе и от мертвячьей чумы. А когда стало ясно, что никакого лекарства от этого нет, таких из Многопущенска гнали взашей, а вот тех, кто умел латать раны рваные, колотые, резаные, справляться с ожогами, принимать роды, а также, при отсутствии лекарств, из чего-то изготовлять новые – тех принимали с дорогой душой. Так что больничка в крепости тоже была. А оказывать первую помощь в школе учили, равно как взрывчатку делать из подручных средств и зажигательные смеси.

Савелий Мироныч поэтому был крайне полезный человек – был он учителем химии, а это и школе, и мастерским потребно, да и в больничку его иногда звали разобраться. И комендант с ним советовался.

– И что ж хорошего-то?

– А подумай сам. По нынешним временам, если б мы к казакам были приписаны, не отдельных рекрутов пришлось бы отдавать, а всем в поход выступать. И ладно, если в Бессарабию, а если в Туркестан или к горцам? Ну, положим, кто мертвяков повидал, того горцами не шибко напугаешь, а вот если бабы и дети совсем без защиты останутся – оно нам надо?

– Но нельзя же прямо так сразу соглашаться на этот набор! Пусть взамен дают чего-нибудь! А то хлеба не подвозят, опять же лекарств, соляры, винтовок не допросишься! Попа и того прошу прислать который год!

Это было у коменданта больное место. Нынче из центра требовали, чтоб дети непременно были крещены, ибо праведных чума не берет, а кому крестить? Батюшка Никифор три года назад заразился, ну с ним и поступили соответственно. А нового никак не присылали, и Мальков видел в том происки губернского центра, а не обычное разгильдяйство, – случись что с крепостью, перед государем отвечать не придется, сами виноваты, нехристи.

Такие разговоры можно было вести до бесконечности, Мальков и сам это понимал. Но тут пришлось прерваться. В дверь постучали – без стука в крепости никто никуда не совался, мертвяки так не делают.

– Константин Григорьич, Мироныч у вас?

– Тут я, – отозвался Брайнин. – Тебе чего, Сеня?

В кабинет просунулся лохматый мужик в стеганой куртке.

– Так ведь нашей смене выходить пора…

– А я при чем?

– Так хлопушки у меня закончились… а Танька, стерва такая, не выдает, говорит, от вас разрешение нужно.

– Сеня, ты их что, грызешь? Как семе чки боезапас расходуешь, право слово.

– А как иначе? Винтовок не хватает, да оно и сподручнее, хлопушками, если в темноте… Христом богом прошу, Савелий Мироныч, велите выдать! У меня нынче в смене не бойцы, а слезы горькие.

– Напиши ему записку, – вмешался комендант, – пусть на складе выдадут. А ты, Семен, отработаешь, на другой раз не в Мусорку пойдешь, а в джунгли…

– О чем речь, Константин Григорьич!

Брайнин нацарапал распоряжение для кладовщицы на фанерной дощечке – с бумагой в крепости была напряженка, по пустякам не расходовали, пробурчав «вот проверю, куда у тебя их столько уходит», и Семен ушел на склад за самодельными гранатами со вспышкой, в просторечии именуемыми «хлопушками».

Все мужчины Многопущенска в возрасте от 14 до 60 лет должны были по очереди выходить в патруль и нести караульную службу. Исключения делались только для тяжелораненых и увечных. Это было первое правило в уставе крепости, и уклоняться от него никому не пришло бы в голову. Сегодняшний выход был рутиной, и, когда дверь за Семеном закрылась, комендант и его советник вернулись к прежнему разговору.

– Если мы откажемся поставлять рекрутов, Костя, карателей сюда вряд ли пришлют. Себе дороже. Но вот поставки перекрыть могут.

– А я о чем тебе твержу? Как с них слупить эти поставки?

– Молодежь-то не так чтоб против служить. Я же в школе слышу их разговоры. Сказал бы, что это от патриотичного воспитания – да с чего мне тебе врать. Говорят, что у нас тут тоска зеленая, а в Бессарабии тепло, сытно, и девки ласковые, не то что наши. Погоди, дай досказать! С таким настроем они и здесь сложатся, не хуже, чем на Кавказе или где. Кто хочет уйти – пусть уходит, все одно – отрезанный ломоть. Но в центре об этом знать не обязательно. А обязательно им знать вот что. Мы, говоришь, приравнены к казачеству? Значит дело наше – нести пог раничную службу. Что мы и делаем добросовестно который год. И пусть они не парят мозги, что здесь граница не настоящая. За Мусоркой – уже тайга, а там что угодно может водиться. Правда, бандитов мы повывели, а немирные туземцы сюда не доходят. Но мертвяки стаями набегают, с этим ничего не поделаешь. Губернатор привык за нами быть как за каменной стеной, потому как стаи до города не добираются. Ну а если какая прорвется ненароком?

Комендант впал в глубокую задумчивость.

– Вообще-то зима скоро… а перед ней чума всегда силу набирает. Самим бы отбиться…

– Вот, улавливаешь. Тут надо обмозговать, как это устроить… и как не затянуть, чтоб до того успеть, как из центра приедут. Тогда-то мы им свои условия и выкатим. А пока, как всегда, – день простоять да ночь продержаться. И все будет хорошо…

На КП караульные проверили по пропускам тех, кто покидал крепость.

Старший группы: Семен Арис тов.

Группа: Федор Рябов, Пелагея Олисова, Александр Бряхимов. Направление – Мусорный лес.

Семен не соврал Миронычу насчет группы. По большому счету рассчитывать можно было на себя и на Федора. Рябов, конечно, мужик уже не молодой, но с опытом изрядным, единственную на группу винтовку не зря ему доверили. А вот Сашка – пацан еще совсем. Выход у него не первый, правда, а лучше бы был первый. Тогда мелкота осторожность соблюдает и старших слушается. А на третий-четвертый раз, если уцелеют, начинают думать, что им море по колено, тогда-то и жди беды.

Ну и Пелагея. Это мужикам нужно было дозор нести в обязательном порядке. Бабам – только добровольно. И немного таких доброволок находилось, у них полно своих отработок было – на огородах, в мастерских, а летом в поле. Но все ж некоторые вызывались, и таким Семен всегда относился с подозрением. С Пелагеей же случай вышел особо печальный. У нее муж невесть где подхватил заразу, и проявилось это прямо у него дома. В таких случаях обычно никто не выживает. Бабы – они ведь как? Ни за что не возьмут в толк, что зараженный – это уже не их любимый-дорогой, а мертвяк, хоть и выглядит как человек, и ходит. Одни, вместо того чтоб бежать, какие-то бабкины зелья пытаются применить, чтоб вылечить, другие голосят – мол, Петечка-Васечка, вспомни, родимый, это ж я, это наши детушки, – и так пока поздно не станет. А вот здесь не так вышло. Детишек-то он порвать успел, а самого мертвяка Пелагея завалила. Печку-буржуйку на него опрокинула и сожгла. Удивительно, как решилась, хорошо ведь жили. Только после этого у нее в голове что-то перемкнуло, и стала она проситься в патрули, охоты и облавы. Может, кому такое и без разницы, а Семену, когда он с ней был в одной смене, становилось как-то не по себе. Кто их знает, психованных. С огнеметом она, однако, обращаться научилась неплохо, ей огнемет и выдали.

А с Сашкой старшой поделился гранатами, выданными на скла де. Себя тоже не обидел, и топор еще у Семена был, но это уж на крайний случай. Лучше всего мертвяков жечь, пока поближе не присунулись. И только если хлопушки кончились и горючка вышла, притормозить из винта. Убить пулей мертвяков сложно, а вот замедлить можно. Тогда и башку снести удастся. Все это Семен пытался втолковать малому, чтоб не геройствовал раньше времени со своим тесаком.

– Это я знаю, дядька Семен, – жизнерадостно отвечал тот, – этому нас в школе учили. А вот как, если топором или тесаком его завалишь, не заразиться?

– Это уж как бог на душу положит. Ты, главное, в рот после этого ничего не тяни, погоди, как вернетесь и тебя в больничке обработают. А так, может, и не придется нынче никого встретить…

Тут он не кривил душой. Вспышка активности пока не началась, особых бед ожидать не приходилось. А как позже, перед спячкой, мертвяки пойдут стаями, так против них не такие группы будут высылать, а числом не мене е дюжины. Да и маршрут до Мусорки не сулил неожиданностей. Поэтому больше того, что ожидало впереди, Семен опасался событий, которые могли произойти в крепости, пока он будет в отсутствии. Как и всегда. Впрочем, он сумел подготовиться.

Пустошь, разделявшую лес и крепость, они пересекли, оставив за спиной огни на стенах. А вот в лесу предстояло продвигаться в темноте. Ни фонарей, ни факелов не брали. Хотя с мертвяками лучше всего бороться огнем, на огонь же эти твари и идут, чуют живое. Хоть доктора в больничке и говорили, что мертвяки чуять не могут – нечем, им не верили.

В прежние времена здесь пролегало несколько дорог, сейчас почти все они заросли, осталась только одна, связывавшая Многопущенск с центром. Без нее никак было не обойтись – грузы с провиантом и оружием иначе пройти не могли, собственным вертолетным парком губернский центр не располагал. Поэтому летом, помимо прочего, приходилось еще и дорогу расчищать. А сейчас в задачу дозор ных входило дойти до трассы, проверить ее безопасность и вернуться. Безопасность не столько от мертвяков – тем не в лом и через чащу двинуться, – сколько от вражеских шпионов либо шаек дезертиров. Вступать ли в бой – старший группы должен был решать по обстановке.

Шли тихо, но уверенно. Маршруты вокруг крепости были изученные, здесь даже пацанов водили во время учебы, поэтому группа могла бы пройти здесь с завязанными глазами. Только, как Семен и предполагал, мелкий в пути не унимался. К мужикам приставать с разговорами опасался, выспрашивал Пелагею.

– Тетя Поль, а тетя Поль! А ты в джунглях была?

Ну, еще бы, ему интересно. Туда школьников, в отличие от Мусорки, учиться не водят. Только взрослых, и желательно таких, у кого уже дети есть. Чтоб успели свой долг исполнить, на случай, если заразятся.

– Была.

– А правда, говорят, там до сих пор Чумной поезд стоит? На котором зараза в город приехала.

Насчет Чумного поезда Семен слышал страшилку, когда сам был не старше Сашки. В самый разгар эпидемии. Говорили, будто чуму завезли сюда узкоглазые, которые ехали в старый город на заработки. Будто бы эпидемия началась в дороге, и когда открыли дверь вагона, оттуда поперли сплошь мертвяки. Правда это или нет, Семен знать не мог, мелкий был. Зато знал, что неправда то, что нынче в школе дети балакают – он от своих слышал. Будто бы стоит там на заржавелых путях то самый поезд, черный-пречерный, и весь забит скелетами. Мертвяки тогда людей тащили, а по поезду со всех сторон из огнеметов вдарили. Не, неправда это. Может, когда-то что и стояло, а только на памяти Семена все, что на развалинах вокзала можно было разобрать, в том числе и вагоны, разобрали и перетащили в Многопущенск, металл же нужен, а больше добывать его негде.

Пелагея только мотнула готовой, словно муху отгоняла, хотя какие сейчас мухи.

– Тет я Поль, а правду говорят…

Федор внезапно остановился, скинул винтовку с плеча. Семен сделал знак «стоять» и остальным. Если Рябов взялся за винтовку, вряд ли поблизости мертвяки. Тех бы Семен и сам услышал. Значит, либо зверье какое, либо вражьи засланцы. Булгарские сепаратисты, хоть и придавили их, все ж совершали набеги на верные императору селения. Оголодавшие дезертиры из полков, замирявших мордву и эрзян. А то и самые настоящие шпионы, с воздуха заброшенные. Семен таких не видал, но из центра передавали – ловят таких иногда по лесам.

Группа была наготове, даже Сашка заткнулся и под руку не лез.

Чужаки двигались тихо, сторожко, но патрульные привыкли к темноте, и Семен мог их разглядеть. Пятеро… нет, шестеро… Телогрейки хорошие, надо бы взять… не похоже, что дезертиры. Наверное, все-таки булгары. Бригада «Акбарс», а по-нормальному так «белая кошка». Вообще-то Семен тех булгар в деле не видал, он и кошек-то сто лет не видал. Но то, что не мирные туземцы, сразу видно. У них же ружья у всех, даже в крепости такой роскоши не позволено. Нет, вчетвером с одной винтовкой против этих не справиться. Затаиться и уходить спешно, чтоб успеть к своим…

В тот же миг он услышал, как хрустят ветки. Еще кто-то продирался сквозь лес.

Прошли те времена, когда мертвяки атаковали большими ордами. Возрожденная империя не зря кормила свою армию. Поскольку зараза вспыхивала то здесь, то там, мертвяки могли оказаться в окрестностях крепости в любое время. Заразился кто-то в деревне, прибить вовремя не успели, отогнали только, и вот бродят оголодавшие. Разве что перед зимой в стаи сбиваются… Оттого и говорят – осеннее обострение.

Будь оно все проклято. С самого начала этот патруль по сердцу не пришелся. Мало того, что бабу и мальчишку навязали, так теперь между мертвяками и булгарами оказались.

А ведь могло быть и наоборот. Очень даже мо гло.

Семен оглянулся на Пелагею. Одними губами произнес: «Ступай, шумни там». Она кивнула и скрылась в темноте.

Не могут, говорите, мертвяки, чуять? Но вот на шум они идут, на живой шум. А если подпалить тех булгар из огнемета, не обязательно убивать, а так, чтоб они стрелять начали, еще как набегут. Их выстрелы не пугают, боль им нипочем, мертвяки же.

Та же ночь, в крепости

– Мама, Васька уснул.

– Ну и пусть себе спит. Караулить – так от него толку пока нет.

Ольга Аристова, супруга ушедшего в патруль Семена, и старшие дети его, Степан и Машка, не будут спать в эту ночь. И не от тревоги за мужа и отца. Хотя из-за нее тоже. Но есть у них причина поважнее.

Семья из пяти человек занимала трехкомнатную квартиру. Могли бы занять и большую, места в крепости сейчас хватало. Но, во-первых, большую труднее было протопить, а это в период, когда о центральном отоплении стоило забыть, многое значило. А во-вторых… они и не спали из-за этого «во-вторых».

Все, кто сражались за крепость при набегах мертвяков и дезертиров, все уходившие в патруль могли не опасаться за своих близких, если они сложат головы в бою. Вдов и сирот крепость брала на довольствие, никто не мог посягать на их жилплощадь и пайки – за это следовало наказание вплоть до сметной казни. О нет, погибшие могли спокойно спать в земле сырой – или беспокойно бегать мертвяками, если заразятся. Но вот те, кто в патруле… это особь статья.

Давно, когда район только стал превращаться в крепость и стало ясно, что прежние законы рухнули, никакой прописки в природе не существует и платить за жилье не надо, стихийно пошло то, что ранее называлось «самозахват». Все, кого не устраивало их прежнее жилье, стремились занять побольше и получше. А так как желающих было много, количество же престижных квартир в таком районе, как Многопущенский, ограничено, это приводило к жестоким схваткам, уносившим жизни наиболее здоровых и боеспособных. Запретить самозахват было невозможно, приходилось его как-то регулировать. И тогдашнее руководство приняло следующее положение в уставе крепости.

Жители крепости имеют право на попытку захвата жилья, если кормилец отсутствует.

Семья хозяина имеет право на самооборону.

Вернувшийся хозяин имеет право осуществить суд над нападавшими, как сочтет нужным.

Эти правила помогли ввести количество захватов в приемлемые рамки, да и потребность в жилье перестала стоять остро. Но все-таки, даже по прошествии многих лет, нападения не прекратились. Коменданты подумывали, чтоб отменить эти пункты в уставе, но так и не решились. Потому что это была традиция, родившаяся непосредственно в Многопущенске, а традиции надо уважать, иначе и жизни ни какой не будет. Это во-первых. Во-вторых, оно как бы уравновешивало собою положение о том, что на жилье, где семья лишилась кормильца, никто нападать не будет. Отменишь одно – где гарантия, что не отменится и другое, эдак никого потом в патруль не выставишь.

Ну и вдобавок, как говорили некоторые учителя, – оно полезно. Иначе народ разленится, бдительность потеряет. А так сразу и молодежь бойцовские навыки приобретает, и жильцы постарше форму не теряют. Тренировка. (Кто-то из совсем старых учителей называл ее «криптия», но это слово не прижилось.) А то, что кое-кто пользуется этим обычаем, чтоб счеты между собой свести, – ничего не поделаешь. Издержки процесса. Так говорили учителя, вроде Мироныча, молодые их не шибко понимали, но обычай продолжали соблюдать.

Годные к патрульной службе покидали крепость не каждый день, а в ночной патруль выпадало идти где-то раз в месяц, ну, раз в двадцать дней. Одна бессонная ночь – невелика плата за спокойст вие во все прочее время. Когда у младенцев зубки режутся, бабы меньше спят. Так что Ольга не жаловалась. Но и спать не ложилась. Семен – мужик справный, хозяйственный, живут они неплохо. А на язык бывает резок, может и рукам волю дать, потому кой у кого в крепости на него зуб. На самого напасть забоятся, а на семействе отыграться могут. Дозволено обычаем.

Семен это тоже понимал, и все делал, чтоб жена с детьми могли продержаться в случае чего. Дверь укрепил так, что не всякий таран возьмет. На лестнице протянул шнуры с колокольцами – чтоб услышали, если спят. И прочие подготовительные меры принял, прежде чем уйти. Не зря Ольга ценила такого мужа, ох, не зря.

– Шебаршат, – прошептала Маша. – Слышь, Степка, – на лестнице.

– Мыши, – авторитетно отозвался брат. – Если б кто еще, был бы звон.

От мышей и правда спасения не было. Кошек во время чумы повывели, думали, они эту чуму и разносят. А уцелевшие ра збежались и одичали. А мышей и крыс черта с два повыведешь, никакая чума им нипочем.

– Говорю тебе, шебаршат…

Ольга готова была цыкнуть на детей – нашли время препираться, но не успела – услышала новый звук, помимо шуршания на лестнице. Скрежет железа. Аристовы переглянулись. Машка угадала – шнуры с колокольцами срезали, чтоб подобраться к двери втихую. Но сейчас не время было торжествовать победу в споре – эти умельцы теперь готовились вскрыть замок. Дверь была тяжелая, но вот если не ломать ее, а вскрыть… а такое можно сделать, только если домашние спят. Правильно сделала Ольга, что глаз не сомкнула.

– А ну отойди от двери! – крикнула она. – Кто сунется, живым не выйдет!

На лестничной площадке ругнулись, звякнула упавшая железка.

– Уткины, – определил Степан. – Всей кодлой пришли.

– А ты, Матвевна, не лайся, – ответили из-за двери. – Мужика твоего нет, р ужья у тебя нет, пацан мал еще. Выметайся лучше сама, тогда не тронем никого.

– Ты войди сперва!

Она лихорадочно размышляла, что такого мог не поделить Семен с Петром Уткиным. Вроде всегда все у них мирно было. Баба у него, конечно, стерва еще та, но тоже вроде не ссорились. Дальнейшие размышления прервал удар железа о железо. Такой топор был предназначен для того, чтоб сносить башки мертвякам, но и дверь разнести им тоже можно было. Не сразу, конечно. Семен не зря постарался. Грохот наверняка разбудил соседей по дому, но помощи Ольга ни от кого не ждала. Вмешиваться в такие дела было не принято. В глубине квартиры заплакал Васька.

– Мань, утихомирь малого, – распорядилась Ольга. – Степан, самострел готовь.

– Уже, мам!

Огнестрельного оружия у них и вправду не было, оно в крепости все состояло на учете и выдавалось только патрульным и часовым. А вот все прочее… Умельцы в Многопу щенске всегда имелись, а уж теперь, когда от этого зависела жизнь…

К сожалению, это касалось не только семейства Аристовых. Ольга с опозданием поняла, что старший Уткин лупил по двери топором, чтоб отвлечь внимание, лишь когда на лестничной площадке громыхнуло и с потолка посыпалась штукатурка. Степку, который, стоя перед дверью, целился из самострела, отбросило назад.

Мощности самодельной взрывчатки не хватило, чтобы разнести дверь начисто, но теперь она еле-еле держалась на петлях, и Уткин со своим топором мог снести ее запросто.

Ольга подскочила к сыну, убедилась, что тот не ранен, бросила: «ну-ка в сторону», разматывая шаль.

На поясе крепилось полдюжины хлопушек, которые ей оставил Семен. И когда покалеченная дверь с надсадным скрежетом ухнула внутрь, Ольга успела метнуть две гранаты, одну за другой. Если б дом был в том же состоянии, в каком был перед чумой, скорее всего, вылетели бы стекла, и неизвестно, выдержали бы стены. Но стены успели укрепить, а стекол не было давным-давно.

Темноту пронизали яркие вспышки, слишком короткие, чтоб можно было разобрать, было ли прямое попадание. Но следом за взрывом послышался отчаянный вопль, и заполыхало пламя. Даже если Ольга не попала, на ком-то из нападавших загорелась одежда. А по осеннему времени одежды на каждом наворочено много, полыхать будет вовсю.

Если б там было только семейство Уткиных, то Аристовы могли бы считать, что одержали победу. Потому что супружница Уткина и двое сыновей бросились сбивать огонь с кормильца и стаскивать с него ватник. Но, увы, нигде не было прописано, что штурмовать квартиру может только одна семья. Уткины шли в авангарде, к ним прибились еще друзья-приятели. Да еще соседи по дому высунулись, кто не боялся, на шум, и поперлись, чтоб побыстрей прекратить безобразие.

Рядом с Ольгой был только Степан. У Машки хватило соображения не соват ься в драку, а быть при младшем, чтоб вылезти на карниз вместе с ним, если в квартиру прорвутся.

Уткин, высвобожденный из обгорелой одежды, темной кучкой скатился по лестнице, и старший из сыновей, Димон, здоровенный парень, в свои пятнадцать лет – крепче иных двадцатилетних, выхватил у отца из рук топор и бросился на Аристовых. На сей раз Степан успел поддержать мать, всадив Димону в плечо стрелу. Тот не упал, но взвыл от боли, и топором махать ему уж было несподручно. Это дало время матери семейства метнуть еще одну гранату.

– Ты что, совсем сдурела, баба! – это кто-то из соседушек вопил. – Лестницу же разнесешь, к мертвяковой матери, а там и дом рухнет…

– А мне что? – пока у нее были гранаты, Аристова могла взять над ними верх. – Я в своем праве!

– А наплевать! Не было такого уговора, чтоб в дому хлопушками швыряться. Топчи ее, народ!

Толпой они могли бы смести Ольгу, особен но если подхватить дверь и использовать ее вместо щита. Но прежде она могла бы изничтожить хоть одного противника. Это заставило нападавших чуть промедлить, и в этот промежуток кто-то услышал полузадушенный голос.

– Пошли все на хрен! Кто не уберется, всех порву и пожгу, никому мало не покажется! – За горячкой боя нападавшие не заметили, что близилось утро, и хозяин квартиры вернулся из патруля.

Семен стоял на лестнице с топором в одной руке и огнеметом в другой. Свои гранаты он израсходовал, а вот огнемет подобрал, Пелагее он все равно уж больше не понадобится. Остальные в его патруле уцелели, благодаря уловке старшого, а то обстоятельство, что мертвяки и булгары – или кто там это был – изничтожили друг друга, дало ему возможность вернуться в крепость пораньше.

Но жильцы были слишком разгорячены дракой и злы. Тем более что с огнеметом тут не один Аристов умел обращаться, и видно было – не заряжено оружие. Пелагея перед гибелью устроила сущий костер, и горючки не осталось.

– Молчал бы! Твоя баба совсем зарвалась, едва дом не сгубила! Кто там ближе, заткни его!

У соседушек и ломы нашлись, и заточки – все то, что добрые люди с собой на захват носят. Против топора, конечно, слабо это, только намахался Семен уже, устал. Скатились бы на него всей кучей, придавили, а Ольга могла по ним гранатой ударить, и кто его знает, что стало бы с домом, но тут пальнули в воздух, а стрелять могли лишь обличенные властью. Народ расступился, ожидая увидеть коменданта, но вошел Савелий Мироныч со своим старым верным обрезом.

– Вот, значит, Семен, куда у тебя хлопушки казенные уходят, – раздумчиво произнес он.

– Да я… я ж семейство защитить… опять же, они закон нарушили…

– Здесь все нарушили. Нельзя казенное оружие домой таскать. Нельзя нападать, когда хозяин дома. Это закон! Комендант с вами еще разберется, а пока – разойтись. Всем разойтись, сказано! А ты, Сеня, задержись.

Народ мгновенно унялся – приучен был. Жильцы, гомоня, расползлись по квартирам, нападавшие покинули строение, таща бесчувственного Уткина.

Аристов, не трухавший перед мертвяками и бандитами, без сил прислонился к стене. Мироныч был вправе его пристрелить. И бывало, стрелял, Семен это с юных лет помнил.

– Вот что, Сеня. По уставу расстрелять бы тебя должно, а семейство твое довольствия лишить. Но ты сегодня себя геройски показал, и комендант это оценил. Так что для первого раза тебя простят. Однако ж вы, Аристовы, своими силами лестницу отремонтируете, а тебе – патруль в джунгли без очереди.

– Так точно, Савелий Мироныч! – Семен отлепился от стены, побрел наверх. Слышался хруст битого кирпича и штукатурки под его тяжелыми шагами, всхлипывание Ольги и жалобное Степкино «Пап, прости… это все я… мы с Димоном из-за Нюшки Ивиной подрались, кто ж знал, что он»… затем стук – это бойкая Машка установила временный деревянный щит взамен разнесенной двери. И все стихло.

Брайнин вздохнул. Ночь прошла без разрушений и почти без жертв. Правда, по принесенным группой Аристова трофеям похоже, что обнаруженные ими разведчики были не булгарами, а заброшены из губернского центра на предмет проверки – не прячет ли Многопущенск рекрутов. Но так даже лучше. Все укладывается в план, который они приняли с Мальковым.

– Так что все уладится, – произнес он про себя. – Мы привыкли жить плохо, команданте, поэтому все будет хорошо…

2. Элитный поселок «Трепетное»

«Вот идет великий инквизитор Торквемада! Не просите его о жалости, не просите его о милосердии, не просите его о снисхождении! Вообще ни о чем у него не просите, все равно ни хрена не допроситесь!» [23 - Цитируется фильм Мела Брукса «Всемирная история, часть 1».]

– Зинаида, откуда вы взяли эту гадость? – Анастасия Павловна решительно забрала пульт у старшего сына и выключила телеплеер.

– Но… – залепетала нянька, – оно стояло в разделе «Классика». И называется «Всемирная история»…

– Да как бы ни называлось! Вы должны соображать, что детям показываете! Какие-то девки, почти что голые, нехорошими словами выражаются… – Она вынула диск из гнезда.

– Но мама… – заныли дети, – смешно же…

– Я сказала «нет», значит нет. Приедет папа – спрашивайте у него разрешения.

Мальчики прекрасно понимали, что просить разрешения у папы – все равно что у того Торквемады.

– Но хоть передачи можно смотреть? – с надеждой спросил старший, Никита.

– Только после уроков.

– А мы уже сделали!

– Вы же знаете, что я проверю. И с учителя спрошу. И все равно пора ужинать, так что мойте руки и марш в столовую.

Пока дети без особого энтузиазма направились в ванную, Анастасия Павловна осведомилась у Зинаиды:

– Что у нас на сегодня?

– Голубцы и картофельное пюре.

– Это хорошо. Питательно. А на сладкое?

– Ананасный компот.

– Вы же знаете, что Жора его не любит.

– Но я уже говорила вам, что персиковый закончился.

По правде говоря, напоминать об этом следовало не Зинаиде. Но прежняя прислуга была уличена в краже продуктов и уволена. А новую Александр Николаевич еще не привез. Так что Анастасии приходилось справляться с домашними делами только с кухаркой и нянькой.

И ведь как угадала – когда сели за стол, младший скривился, в точности копируя интонации матери.

– Опять эта га-а-адость!

– Ешь и не капризничай!

– А то зомбям отдадут! – передразнил брата зловредный Никита.

– Приличные люди не говорят «зомби», это нехорошее слово, – поправила Анастасия. – Правильно говорить «летальные мутанты».

– А я слышал, как Темка Ачалов говорил «мертвяк»!

– Ну, уж это совсем не годится! Зинаида, вы не следите за детьми.

Нянька совершенно стушевалась. Отчитывая ее, Анастасия понимала, что не совсем права – Зинаида могла проследить, чтоб дети держались подальше от мужской прислуги, техников и охранников, но контакты с детьми из других бункеров поневоле необходимы. И кто знает, чего они при этом нахватаются.

Жора тем временем с ненавистью смотрел на десерт, выбирая момент, чтоб вылить под стол, когда мама не смотрит. Что поделаешь, в холодильных камерах бункера скопилось множество банок с ананасным компотом. Уж сколько лет прошло с тех, пор, как загрузили последний контейнер, а они все не кончались.

Вообще элитные бункера строили и снабжали припасами, вовсе не предвидя эпидемии Z-вируса и последующих глобальных событий. Ждали совсем других потрясений и других войн. Но случилось то, что случилось, и предусмотрительность старшего поколения пришлась как нельзя более кстати. Анастасия была совсем мала, когда они с родителями спустились под землю, и запрещала себе вспоминать, в каком страхе они жили первые годы, ожидая заражения или того, что в бункер ворвутся зомби… то есть летальные мутанты, или те, что страшнее зомби, – их папа называл нехорошим словом «быдло».

Мама не выдержала этого страха и куда-то бесследно исчезла.

Нет, Анастасия решительно не желала об этом вспоминать. Это и психотерапевт советовал – поменьше негативных эмоций. Поэтому то, что она позволяла себе помнить сознательно, – родной бункер в поселке Слепневка. Десять лет назад, когда папа счел, что она достаточно взрослая, ее на вертолете перевезли сюда, чтобы выдать за Александра. Это был единственный случай после эпидемии, когда она поднималась на поверхность, и она вовсе не хотела его повторять. Тем более что в вертолете ужасно укачивало, а от воздуха на поверхности, столь отличавшегося от привычного, ломило виски. А потом жизнь пошла почти так же, как в Слепневке. Правда, теперь она была замужем, но Александр был гораздо старше ее, примерно в тех же летах, что и отец, и обладал тем же авторитетом. Анастасия не знала, какой концерн возглавлял папа и какую должность при императорском дворе занимает Александр Николаевич. Когда она пыталась задавать вопросы, муж смеялся и говорил, что она не должна забивать такими вещами свою хорошенькую головку. Она и не забивала. Ей не было дела до того, что там происходит на поверхности, в каких губерниях мятежи и с кем воюет империя. Ее этому не учили. Некоторые обитательницы поселка донимали мужей просьбами представить их ко двору. Анастасия – никогда. Жизнь в бункере ее вполне устраивала. Наверху было слишком опасно и страшно. Александр был истинным героем, потому что трудился там, и Анастасия никогда не упрекала его за то, что он редко прилетает. Она вообще никогда его не упрекала. Уж этому ее учили как следует. Няньки и гувернантки менялись постоянно, отец никогда не был доволен, а кандидатур всегда было предостаточно, «за хавку это быдло сделает что угодно», говорил папа. Но все они учили Анастасию одному – быть хорошей женой и матерью.

Однако в материнские обязанности входило следить, чтоб дети получали приличное образование. Детям предстояло служить – как сыновья Александра от предыдущих браков – или управлять наследственным капиталом. Поэтому еще до того, как Александр отправит их в лицей, мальчикам предстояло получить основы знаний. В основном дети слушали лекции с дисков, но вот проверять домашние задания мог только учитель, Анастасия была в состоянии лишь проследить, чтоб они были отправлены, – а за тем, чтоб дети вообще учили уроки, следила Зинаида. Х отя что она понимала в той арифметике или новейшей географии – богу ведомо.

После ужина Анастасия связалась с домашним наставником мальчиков. Разумеется, по коммуникатору, а не лично. Она боялась чужих мужчин, даже если те были зависимы от нее. И потом одно дело – простая обслуга, а другое дело – учитель, который знает, где границы империи и в каком году была побеждена эпидемия Z-вируса. Она не могла бы давать ему указания и строго с него спрашивать напрямую. Но выспросить, проверил ли учитель домашние задания Жоры и Никиты, не удалось – из-за сбоя в напряжении. Свет, впрочем, зажегся почти сразу – заработал аварийный дизель-генератор. А вот связь так и не восстановилась. Пришлось немедля приказать Зинаиде вызвать дежурного техника. Иначе – Анастасия знала по опыту – дети, лишенные возможности смотреть любимые передачи, так раскапризничаются, что ей гарантирована бессонная ночь. А это вредно для здоровья.

К счастью, жилые бункера были соедине ны с корпусом техников туннелями, и Зинаиде не надо было выбираться на поверхность. Конечно, поселок обнесен стеной, а поверх колючка, по которой пущен ток, – ни волкам, ни летальным мутантам не пробраться. Но все равно страшно, особенно ночью. А тут – шальку накинула, ноги в валенки – и бегом. Анастасия даже рассердиться не успела, как нянька привела какого-то парня в комбинезоне. Общаться с ним хозяйке было неприятно, ей всегда казалось, что эти люди смотрят нехорошо и норовят что-то украсть. И папа всегда говорил то же. А Александр утверждал, что в будущем обслугу будут выращивать тут же, специально для бункеров. Но пока это слишком дорого стоит, приходится набирать в городах, их там в ремесленных училищах чему-то да учат. Но тут задача была очевидна, все, что надо, могла сказать и Зинаида. Вскоре техник сообщил, что удалось подключиться к основной подстанции поселка, и включил телесеть. Коммуникатор тоже заработал, но дети так радовались, что Анастасия решила отложить разговор с уч ителем про уроки до завтра и уселась с детьми на диване в гостиной, предоставив Зине отвести техника на кухню – выпить чаю.

Конечно, когда разразились самые страсти, телеканалы порушились один за другим. Одни отключили во избежание нагнетания панических настроений, на других просто некому стало работать. А потом – и нечему. Но постепенно телевидение стало восстанавливаться. Конечно, каналов было не так много, как до эпидемии и до войны. Но, как говорил Александр, и нет необходимости содержать столько. Достаточно, чтоб передавались проверенные новости и какое-то количество развлекательных программ. Дешевле было бы показывать старые фильмы, но эту практику на доступных горожанам каналах вскоре прекратили. Они вызывали слишком много вопросов, отвечать же «что это» и «где это» не было смысла. К тому же оказалось, что разнообразные шоу вызывают у зрителей больше интереса. Особенно в тех передачах, что транслировались на элитные поселки. Разумеется, у них были свои кана лы, так же, как свои электростанции, свои системы водо– и воздухоочистки, а также переработки отходов. Оставить жителей поселков без телевидения было никак невозможно – уж это Анастасия понимала и без подсказки мужа. Других развлечений в бункере не было. У Александра имелась богатая коллекция фильмов в записях, но Анастасия предпочитала не показывать их детям – одни были неприличны, другие непонятны. Так что в часы вещания Никиту и Жору невозможно было оторвать от экрана. Сама она тоже разместилась рядом с мальчиками на диване. Надо же было как-то скоротать вечер. К тому же ей нужны положительные эмоции, разве нет? Она плохо помнила, какими были передачи раньше, но ей казалось, что нынешние в бункере ничем от них не отличаются. Те же шутки и веселье, правда, многие слова непонятные и неприличные, но так, наверное, надо, чтоб было смешно. Игры, и конечно, главное – реальные шоу, где можно увидеть своих соседей. Эти программы пользовались наибольшей популярностью.

П оначалу пошла заставка: веселые лица, музыка и призывный клич: «Все будет хорошо! Все будет horror-show!» Первой шла «Веселая гостиная», где все гости шутили друг над другом. Это был лишь разогрев перед главным шоу «Бункер», к тому же от бурного веселья Анастасию клонило в сон, и она почти не прислушивалась к тому, что говорят на экране.

– …вы не любите зомби? Значит вы просто не умеете их готовить!

«Гы-гы-гы!» – раскатился хохот, как всегда после неприличного слова. В такой передаче неприличные слова встречались, чтоб было смешнее, и хотя обычно Анастасия внушала детям, что они не должны говорить «зомби», «жопа» и тому подобное, тут она помалкивала. Так положено.

– Мам, а почему телеплеер зомбоящиком называют? – спросил Жора. – Потому что там зомбей показывают?

…но вот в своем бункере это совершенно недопустимо.

– Ты это тоже от Ачалова услышал? – вот уж она выскажет этого госпоже Ачаловой, когда они встретятся в солярии.

– Нет, это Иван.

– Какой еще Иван?

– Техник… я слышал, как он няне сказал: «Зинка, я зомбоящик починил!»

Анастасия оглянулась, чтобы сделать выговор няньке, но той не было в гостиной. Вызывать же ее с кухни было лень, и Анастасия ограничилась тем, что строго произнесла.

– Жора, никогда не употребляй слова, которые услышишь от … этих.

Главное, успеть выключить до того, как начнется «Подглядим за соседями». В каждом бункере установлены камеры слежения – безопасности ради. Но эти затейники, которые делают передачи, придумали подключаться к пультам охраны, разумеется, с разрешения хозяев, и транслировать по всей сети. Никогда нельзя было угадать, кого покажут ночью, в этом и заключалась вся соль. Передача была одной из самых популяр ных, такой же, как «Бункер». Но смотреть «Бункер» детям Александр разрешил, а про «Подглядим за соседями» сказал, что еще рано.

«Бункер» шел практически с тех самых пор, как снова наладили телевещание, а иногда Анастасии казалось, что он был и раньше, когда она была маленькая. Это создавало впечатление, что в мире есть нечто неизменное, и придавало уверенности в себе. Поэтому она тоже всегда смотрела это шоу, при всей его незамысловатости.

Обитатели каждого поселка знали – количество бункеров ограничено, а дети подрастают, и им тоже нужно жилье. Поэтому всегда находились добровольцы, желающие выиграть новый бункер в свое распоряжение. Правда, Александр как-то обмолвился, что это не всегда добровольцы, но Анастасия не поняла, что он имеет в виду. Большей частью участники передачи были ей незнакомы, но иногда она замечала лица, знакомые ей по солярию, спа-салону или тем выпускам «Подглядим»… что она смотрела вместе с мужем.

Сегодня был самый интересный вечер – голосование за тех, кто прошел отбор и должен остаться в бункере до следующих испытаний. Поэтому так важно было наладить связь, детей в подобные вечера невозможно было оторвать от экрана. Наконец, комическая программа закончилось дежурной шуткой насчет «прикормленных».

Затем проиграли песенку-заставку «Забей на зомбей», и на экране появилась Аглая – бессменная ведущая «Бункера». Многим дамам в поселке она не нравилась, говорили, что пора бы взять на это место кого-то помоложе. Но Анастасия относилась к ней доброжелательно.

– Привет, друзья, – говорит Аглая, улыбаясь. Улыбка сияет, зубы у ведущей безупречные, самого лучшего фарфора. Лицо гладкое, грудь пышная, попа упругая – глядя на нее, Анастасия может не бояться, ведь Аглая должна быть старше. – Прежде чем начать нашу увлекательную программу, я предлагаю вам еще раз поглядеть на восхитительное жилье, которое получат наши победители. Напоминаю! Сегодня вы решите, кто из участников выбывает из игры, а это значит – освободится новое место!

Панорама по нарядным, ярко освещенным комнатам. Отполированная мебель, утепленные полы и стены, не позволяющие почувствовать холода и сырости. Отлично работающие кондиционеры. Телеплеер во всю стену. Ведущая каждый раз расписывает все прелести бункера, и Анастасия порою завидует – у ее телеплеера экран поменьше, и мебель не так лоснится, и техника поизносилась – да что там вспоминать, сегодня же связь вырубалась. А наряды участниц! Анастасия почти никуда не выходит, но иногда так хочется побаловать себя новым платьем или шубкой. Александр же слишком занят и слишком редко бывает дома, и обновы достаются не так часто, как хотелось бы. А на экране вышколенная прислуга показывает кухню – посуда блестит так, будто на ней ни разу не готовили, плита бела, как свежевыпавший снег. Камера спускается в погреб, где полки забиты банками и упаковками с ярчайшими этикетками.

По условиям передачи не сообщается, в каком поселке расположены эти хоромы, но о жизни здесь можно только мечтать.

– Итак, дамы и господа! Наши участники: Роман и Катя, Коля и Даша, Алекс и Феодора! Вы видели, как они живут в нашем прекрасном бункере, как девушки управляют прислугой, как молодые люди отвечают на ваши вопросы. Это входит в условия: зрители, звонящие по коммуникаторам, могут задавать любые вопросы. То есть совсем любые. Даже неприличные. Поэтому отвечают на звонки главным образом юноши. Теперь от вас, и только от вас зависит, кто останется в нашем бункере и дальше, а кто его покинет. Ждем!

– Я за Феодору не буду голосовать, – сообщает Никита. – У нее имя дурацкое.

– А за кого будешь?

– За Ромку! Он крут!

Анастасии тоже нравится темноглазый, пухлогубый Роман. Когда его спросили, кого из девушек он выберет, если выиграет, он так лихо ответил: «А с чего выбирать , меня на всех хватит!» А вот на вопрос, как ему служилось в гвардии, он почему-то не ответил, и вообще передачу тогда почему-то прервали.

Каждый зритель из полноправных жителей может сделать один звонок, набрав порядковый номер участника. Выигрывает тот, кто получит больше голосов. Правила настолько просты, что играть могут даже дети. Жора с Никитой отзвонились почти сразу. Жора в пику брату голосовать за Романа не стал. Выбрал Дашу – «она смешная». Девушка и в самом деле смешная – толстая и ходит, переваливаясь. Наверное, родители не нашли ей подходящего жениха. Но, если она выиграет…

Если бы папа не выдал ее за Александра… Нет, нет. Она бы и тогда не попросилась бы в шоу.

Анастасия тянется к коммуникатору и набирает № 6. Феодора. Действительно дурацкое имя, у нее почти нет шансов.

По экрану бегут циферки, но Анастасия почти не обращает на них внимания. В больших числах она не сильна. Нет, она смо трит на лица участников – напряженные у парней, испуганные у девушек. Кто-то кусает губы, у кого-то в глазах слезы. Анастасия почти уверена, что шестой номер проиграет.

– А сейчас мы назовем имя нашего победителя! Это номер пятый – Алекс!

Этого участника Анастасия не считала фаворитом. Хилый какой-то, блеклый мальчик, наверное, по здоровью не годится ни для службы, ни для бизнеса. Но в том и состоит интрига – никогда нельзя угадать, кто выиграет.

Также, к ее удивлению, Феодора идет, правда, не следующей, но получает вполне уважительное третье место. Даша, за которую голосовал Жора – на пятом.

– Ита-а-ак, меньше всего голосов набирает Роман! И сегодня он, по вашему желанию, дамы и господа, покидает наш уютный бункер!

– Продул, продул! – Жора пихает брата локтем. Тот недовольно морщит лоб – любому неприятно признаваться, что голосовал за лузера.

Двое охранни ков, подхватив Романа под руки, волокут его к выходу. Аглая тем временем вещает, что место в бункере освободилось и программа ждет нового кандидата, который появится на следующей неделе.

Они всегда появляются. Ведь свободных бункеров нет, новых не строят. Да и довоенные припасы ограничены.

Аглая говорит бодро, но без воодушевления – это обычные дежурные слова, они нужны лишь для того, чтоб камера, установленная на сторожевой вышке, успела переключиться на то, что происходит за периметром. Там зажглись прожектора, и видно, как мечутся черные тени на белом снегу.

Говорят, будто летальные мутанты лишены разума. Вирус выжег его начисто, оставив только инстинкты. Этого хватает, чтобы кружить вокруг места, откуда им выбрасывают очередную жертву.

Прикормленные. Даже на зиму в спячку не впадают.

Проигравшего выталкивают за ограждение. Зрители приникают к экранам. Опять-таки не угадаешь , как поведет себя лузер. Одни пытаются залезть на ограду и корчатся под ударами тока, другие пытаются убежать, есть и те, кто отбиваются.

А нынешний просто падает в снег и пытается зарыться. Глупый совсем.

Летальные мутанты окружают его. Луч прожектора скользит по их мордам, жутким, оскаленным… таким знакомым. Некоторые из них недавно были участниками шоу. Те, кого мутанты не порвали, заразились и сами стали… этими.

Но нынешнего проигравшего, похоже, ждет обычная участь. Лемуты, зомби, мертвяки бросаются на жертву. Никита свистит, а Жорка страшным голосом бубнит: «Отдай свои мозги!» Он не знает, откуда это взялось, лемуты ничего такого не требуют, но так говорит папа, когда смотрит «Бункер».

Анастасии надо бы сказать, чтоб дети вели себя прилично, но она не может оторвать глаз от происходящего. Возбуждение, в котором она пребывает, помогает ей забыться. Не думать о том, что станет с ней, когда она состарится и не будет годна в хорошие жены. О том, что случилось с прежней женой Александра и ее собственной матерью. О том, как увольняют проворовавшихся и провинившихся слуг. Она все еще молода, верно? Она нужна детям. И она совсем не такая, как прислуга…

Из прислуги – не спит нянька Зинаида. Она выползла из теплой постели, снова оделась – ждет, когда надо будет развести барчуков по спаленкам.

3. Деревня Верхнесыжелье Уфимо-Глазовской губернии

«Говорили, что должно прийти три чумы: птичья, скотья и мертвячья. А как придет мертвячья, тут всему конец и настанет. Теперь же говорят, что конец миру не настал, потому что мертвячья чума еще не закончилась, а другие – что не три чумы должно быть, а семь.

Заговор от мертвяков – читать на закате. В некоторых деревнях после похорон родня покойного сидит первые три ночи на могиле до первых петухов и читает тот же заговор: «Мать сыра земля! Уйми всяку гадину нечистую от лихого дела. Поглоти нечистую силу в бездну кипучую, в серу горючую», – чтоб не встал он нежитью.

По поводу баб, рожавших младенцев от нежитей. Сам я таких не встречал никогда. Только слышал от других. Скорее всего, выдумка, а может, бабы стыдятся признаться или бояться соседей»…

Тут чернила в склянке закончились, и ведун с раздражением заметил, что перо только попусту царапает бумагу. Пришлось встать, чтоб достать с полки новый пузырек. Чернила он делал сам, используя в основном печную сажу. А вот бумага была настоящая. Сейчас он писал на оборотах платежек, кот орых в каждой избе накопились целые кипы. Платежки каким-то непостижимым образом продолжали приходить еще несколько лет после начала эпидемии, а деревенские – они хозяйственные, ничего не выбрасывают, вдруг да пригодится. А для дела отдать могут. Еще использовал Михаил Кузьмич чистые страницы из школьных учебников, которые собрал у себя со всей деревни. На чем будет писать, когда они закончатся, он себе голову не забивал. Может, он еще и не доживет до того.

Свои записи Михаил Кузьмич никак не упорядочивал. Просто записывал все, что считал полезным. Понадобится людям – разберутся. Сам-то он был городской и в незапамятные времена работал инженером. Но угораздило его в тот роковой год приехать в отпуск к деду в деревню. А уехать уже не смог. Поначалу страшно было. А потом, когда все понемногу успокоилось, – ни дорог не осталось, ни транспорта. И вообще Верхнесыжелье и еще несколько населенных пунктов, до которых сократился его нынешний мир, оказались позабыты нынешне й цивилизацией.

Сказать, чтоб он об этом сильно жалел – так нет. Пока связь еще работала, ясно было, что смертность в городах гораздо выше, чем в сельской местности. А если б и выжил, хрен знает, что там сейчас творится с производством и нашел ли бы он работу по специальности.

Что до прочего – люди здесь как жили со своего хозяйства, так и нынче живут. Удобствий вроде газа и водопровода тут отродясь не было, хоть счета за них и приходили. И, выходит, хорошо, что не было, – печи и колодцы никуда не делись. Электричество, правда, раньше было, нынче сдохло, но мы люди не гордые, и при лучине посидим.

В дверь постучали, и женский голос позвал:

– Михайла Кузьмич, ты дома ли?

– Куда ж я денусь?

Вошла старостиха Гликерия, крепкая, дородная баба, в прошлом – медсестра в районной больничке.

– Забыл, что ли? Все уж собрались, тебя только ждут, без наузольника нарекать нельзя.

– Уж прости, Гликерия Львовна, сейчас приду.

У падчерицы Гликерии днями дите народилось. Старостиха сама его в бане приняла и обиходила, не забыла прежнюю науку. А как роженицу с дитем из бани в дом отвели, пришла пора имя нарекать. А без ведуна это никак невозможно.

Ведуном заезжий инженер стал не нарочно, и не по собственному желанию, и первое время пытался односельчанам об этом напомнить. Просто так получилось. Что-то дед рассказывал, что-то в книжках читал, а память была хорошая. И когда чума добралась до Верхнесыжелья (как раз и дед тогда помер), народ совсем со страху с ума сходил, Михаил и сказал, что не надо девок в жертву мертвякам в чащу водить, а вот дед говорил – под тем домом, где первая зараза случилась, зарыть козла, кота, пса и петуха. Не то чтоб он в это верил, а просто девчонку, которую в лес волокли, жалко стало (она, правда, все равно потом померла). Однако ж после тог о зараза пошла на убыль, а в деревне припомнили, что дед евонный что-то эдакое знал. Известно ведь, что ведун только тогда помрет, когда силу свою отдаст в наследство. Не сумев никого убедить, что нет у него силы, Михаил придумал единственное средство – стал собирать и записывать все, касаемое до нежитей и чумы, что слышал от бабок или захожих путников. Иногда помогало. Его непременно звали на свадьбы и поминки – гнать нечисть – и просили наузольники-обереги. Делался оберег так: трава чертополох, некоторые корешки, кости птичьи и зверьи и щепоть соли завязывались в узелок – оттого он и назывался наузольником, и над ним произносился заговор. Люди взрослые носили наузольник на шее или навязывали на руку, а младенцам вешали над люлькой. Оберег ведун приготовил заранее и, взяв его, вышел из дому.

Жил он один, хотя – грех жаловаться – приходили к нему бабы и ночь скоротать, и обиходить. Остаться же насовсем – боялись, ведун же. По-настоящему, как деревенские, Михаил хо зяйство вести так и не научился, разве что огород развел. А прочее ему приносили – и яиц, и молока, и рыбы, а ежели кто на охоту ходил, и мяса перепадало. И на всех свадьбах и поминках ведуна угощали, сейчас вот тоже положено.

В избе у старосты Ефима Ильича собрались гости – от каждого двора пришли уважить. Народу в деревне было немного, но уж кто выжил, тот выжил. Когда старостиха с ведуном вошли, гости встали и чинно поклонились. Ведун же сделал поклон хозяину, потом подошел к люльке, над которой склонилась старостина дочка Евстолия. Родила она без мужа, но по нынешним временам с младенцем ее замуж возьмут охотнее – значит, годна рожать. Про здоровье младенца Михаил спрашивать не стал, чтоб не сглазить. Вместо этого вынул наузольник и стал наговаривать.

– Минуй раба божьего все лихорадки, и лихоманки, Иродовы дочки – огнея, озноба, гнетея, грудница, глухея, ломея, пухлея, желтея, корчея, глядея, сухотка, икотка, водяница, а пуще всего – нав ья мертвея. Прочь отсюда, ляд, анчутка, шишимора, некошный! Слово мое крепко!

Собравшиеся повздыхали с облегчением – теперь нечисть младенца не подменит, а Ефим Ильич поднес ведуну стакан бражки. Сам же принял от жены чашку подсоленной воды. Всем известно, что нечисть соли боится. Старик макнул палец в чашку, начертил крест на лбу внука и произнес:

– Нарекаю тебя Вахромеем!

В прежние времена Михаил бы поправил «Варфоломеем». Теперь не стал. Незачем идти поперек обычаев.

Затем Евстолия унесла младенца Вахрушу, и гости уселись за стол, где уже стояло угощенье. Однако вволю насладиться не пришлось. Вбежал Егорка, соседский парнишка, которого за молодостью лет в гости не позвали.

– Ефим Ильич, беда! За овином кто-то чужой бродит! Не отзывается, не шугается, не иначе нежить!

Гости повскакали из-за стола. Мертвяки не тревожили деревню с лета, и народ расслабился , оружие с собой не таскал. Конечно, в доме можно было найти топоры и ухваты, но винтовка имелась под рукою только у старосты. Но прежде чем схватиться за нее, старик поглядел на ведуна.

– Ну что, Михайла, не зря тебя сюда позвали…

Мысль его была понятна. Ведуна не зря приглашали. Его работа – нечисть гонять, так пусть и гоняет, а тут нашептывать над травками мало. Пока народ по домам ружьями и вилами вооружится, ведун должен нежитя отвадить. Не сумеет – хоть задержит.

Михаил мог отказаться. Или просто сбежать. Но что ждет его в таком случае? Сейчас не те времена, когда он сам доказывал селянам, что никакими такими особыми силами не обладает. Он годами пользовался уважением и благами, которые это уважение приносило. И что будет после того, как с нежитем управятся без него? Поднимут на вилы? Или просто выгонят из деревни.

– Что ж, тогда пойду я, – сказал он, накидывая тулуп.

Все могло быть не так страшно. Мальчишка мог с перепугу принять за нежитя бродягу или дезертира, что надеется поживиться объедками с деревенского праздника. А то бывало, что и медведей-шатунов за нежитей принимали, впрочем, неизвестно еще, кто опасней.

Он медленно двинулся к овину. Народ побежал по избам – вооружаться, Ефим остался на крыльце с винтовкой в руках, охранять своих домочадцев. Вперед обчества он не рвался. Не потому, что был труслив. Однако уж у него в дому был внучек новорожденный, а всем известно, что нежить любит младенцев воровать. Вот когда соберутся, тогда и пойдут убивать захожего всем миром. А что соберутся, никакого не может быть в том сомнения. Помедлят небось немного, подождут, прогонит ли ведун нежитя или нежить заест ведуна, а потом пойдут всей толпой.

Так и случилось. Но когда толпа, ощетинившаяся вилами, кольями, самодельными пиками, и ружьями, выменянными у дезертиров, повалила по улице, навстречу им из-за овина выве рнул ведун.

Шел он запинаясь, с трудом. Но не потому что был ранен или оглушен. Просто ботинок с левой ноги у него был обут на правую, и наоборот (хорошие ботинки, армейские, от деда достались, сносу им нет). И тулуп свой он вывернул наизнанку.

– Успокойтесь, люди добрые, – сказал он. – Ушел нежить. Прогнал я его.

– Ой ли? – нахмурился Ефим.

– А поди проверь.

Гликерия всплеснула руками.

– Это как же ты сумел, болезный?

– Есть верный способ. Нечистая сила с виду бывает как человек, а все ж не человек. И распознать его можно так – у него одежда наизнанку и не так запахнута, и обувка не на тех ногах. Вот если точно так же сделать, он тебя за своего примет и уйдет. А если еще слова сказать заветные «шел, нашел, потерял», так он и вовсе побежит искать потерю.

Ефим продолжать смотреть на него с недоверием. Он и сам слы шал нечто подобное от своей бабки, но…

– Так же леших гоняют, не нежитей!

– А нам что за разница? Леший, водяной, шишимора, нежить мертвячья…

Староста еще подумал – и опустил винтовку.

– И правда, – сказал он, – какая нам разница.

Владислав Выставной

Мой зомби

1

– Приведи мне зомби, – сказал Док.

Так и сказал: приведи. Живого. Если только их можно считать живыми. И вот я сижу под древней стеной и не знаю, что делать.

У меня в руках ППШ. Старый добрый пистолет-пулемет с барабанным магазином на 71 патрон. На Западе считают, что это от дикости мы извлекли на свет древние машинки. Чушь. Чистая прагматика: против зомби нет оружия лучше. Емкий магазин и высокое останавливающее действие пули – вот в чем тут дело. Схватки с этими тварями, как прав ило, внезапны и происходят на близких расстояниях, так что преимуществ у АК мало. Да и носить с собой запас пистолетных патронов куда легче, чем магазины «калашникова». Спору нет, пуля от «калаша» прошивает зомби насквозь. Да толку? Один знакомый иностранец, которого черт занес в наши широты, пялясь на мой ППШ, поинтересовался: а где, мол, ваши знаменитые Т-34? Оказывается, «за бугром» всерьез считают, что мы здесь рассекаем на таких раритетах. Им в голову не приходит, что, чем надрываться-стаскивать с постаментов гусеничных динозавров, проще залить любой горючей жидкости в бак самого обыкновенного Т-90 или, на худой конец, Т-72, которые местами стоят у нас до горизонта. В общем, полную чушь несут про русских. Как обычно: раньше – из-за идеологии, теперь – от недостатка информации.

Именно поэтому я пишу этот отчет. Я не мастер такого рода писанины, так что иногда мой отчет больше напоминает дневник. Слишком много субъективного, эмоций и прочего хлама. С другой сто роны, как понять происходящее, не пропустив через себя?

…Пришлось отвлечься. Несколько зомби умудрились перелезть через стену. Я едва сумел их заметить: эти были в черных монашеских одеждах и попросту сливались с зимним небом. Наверное, оттого их медленное приближение заставило меня оцепенеть от ужаса. Может, я уже начинаю бредить наяву, но один из них, глядя на меня, перекрестился.

У меня сдали нервы. Док хотел живого зомби, но я не выдержал. Двоих положил там же. За одним пришлось погоняться: он норовил притаиться в завалах ржавого хлама, чтобы потом наброситься, когда этого меньше всего ждешь. Такая сообразительность у мертвяка мне не понравилась. Эти шустрые были из монахов, знавших местность на уровне рефлексов. Нельзя им давать возможность спрятаться. На всякий случай облил тела кислотой из канистры – бывали случаи, когда не помогала даже пуля в голову и расслабившегося стрелка убивала тварь с дыркой во лбу. Это все проклятая пожарная л естница с той стороны. Когда ее ставили, никто не думал, что дело обернется таким образом. Убрать ее мешают живые трупы, разгуливающие по соседству. Большинству из них, слава богу, не хватает ума последовать примеру самых сообразительных. Сам же я не хочу показывать им путь к пище.

Пока трупы дымятся и растворяются, я возвращаюсь к отчету. Это не моя идея – заполнять корявым почерком пожелтевшие страницы.

Это все Док.

Изначально моя задача – обеспечение безопасности работы научной группы. Все было очень серьезно: специальное задание правительства, неограниченные ресурсы, оружие, оборудование, транспорт, «зеленый свет» во все запретные зоны. Власть имущим отчего-то кажется, что специальным постановлением с большой печатью можно решить любую проблему.

Какая чушь. Все пошло не по плану. Нет ее больше, научной группы. Один Док остался да я. По уму надо было бросать все и сматываться из этих проклятых ме ст. Даже самый матерый охотник на зомби понимает: в одиночку или на пару здесь ловить нечего.

Но Док не из таких. Он из тех, кто считает, что в ответе за спасение мира. И все бы ничего, да только своей непробиваемой уверенностью он способен заразить всех вокруг. Как те самые зомби, через укус или заражение крови делающие из людей себе подобных. Вот и меня Док цапнул за какое-то место в душе, и теперь я бреду за ним с совершенно непонятной мне покорностью.

Мой Зомби – так я зову его. Док думает, что в шутку.

Вообще, с чувством юмора у меня все в порядке. По крайней мере было когда-то. Даже прозвище у меня забавное – Маус. Оно пришло со мной словно из прошлой жизни. Той самой, когда казалось, что самое страшное место на земле – это Чернобыльская Зона отчуждения, и хуже уже быть не может. Как мы заблуждались. В те светлые времена и зомби-то встретить можно было только далеко в глубине Периметра.

2

Нас высадили ночью. Это после я узнал, что была ночь: здесь, посреди Белого моря солнце круглосуточно скребло горизонт, наливаясь кровавым волдырем, не прекращая размеренного движения по кругу. И солнце здесь было похоже на зомби.

Нам говорили: Соловецкие острова – самое безопасное место на планете. Именно потому здесь и устроили лабораторию по изучению этих тварей. Предполагалось, что зомби не смогут ни проникнуть на острова, ни бежать от изучающих их ученых.

Я думаю, те, кто прислал нас, больше боялись, что отсюда сбежим мы. Я понял это сразу, глядя на древние монастырские стены, изъеденные временем, покрытые клочьями лишайника. Вид этой крепости заставляет сердце сжиматься. Здесь все пропитано тюремным духом, ужасом, смертью. Этот остров по сути своей – тюрьма, словно сама природа создала это место для изгнания. Мрачные леса, торфяники, камни – все здесь перемешано с человеческими к остями. Царская ссылка, советские концентрационные лагеря, а теперь и мы. Вся эта суровая северная красота ни на миг не дает усомниться: бежать отсюда некуда.

Но тогда никто ничего не понял. Команда была полна энтузиазма. Ученые всерьез верили, что смогут быстро разобраться с проблемой. С корабля активно сгружали оборудование – самое дорогое и современное, какое все еще можно найти. И еще – безликие контейнеры с материалом для научных экспериментов. С зомби. До Большого Соловецкого острова тогда еще не добралась эта двуногая смерть.

Мы привезли ее сами.

С первого дня в лаборатории закипела работа. Ученые работали на износ, практически круглосуточно, сменяя друг друга перед длинными лабораторными столами. Белые ночи, казалось, нарочно не давали спецам расслабиться ни на минуту.

Не знаю почему, но все это с самого начала казалось мне самообманом.

Уж я-то повидал зомби и знаю, что от них нет спасения. Никакая это не эпидемия, и не болезнь вовсе. Это проклятье. То ли последнее предупреждение, то ли приговор всему человечеству. Конечно, едва я заикнулся об этом Доку, он послал меня куда подальше вместе с моими «сталкерскими суевериями». Ну да, конечно. Суеверия. Только я знаю, что есть ситуации, когда единственным спасением остаются такие вот суеверия. Дальнейшие события только укрепили меня в моих убеждениях.

С самого начала у нас не сложилось с местными. До нас здесь всем заправляли монахи. Оно, наверное, и правильно: вся эта земля с древности была облагорожена ими, вырвана из холодных лап Белого моря. Мы были здесь чужаками. Но дело даже не в том. Странно говорить об этом, но послушники заявили нам прямо и недвусмысленно: вы, мол, сами того не зная, служите Сатане. Помнится, даже Док поначалу немного опешил. А потом начал оправдываться в том же стиле: мол, как же так, ведь мы, напротив, пытаемся победить болезнь, а стало быть, служим добр у! Монахи лишь качали головами в своих черных шапках и твердили: как бы не так. Вы, мол, слепы и не видите, что сами потворствуете приближению Апокалипсиса.

Я тоже не понимал, о чем говорят эти люди. Но посещая лаборатории, невольно ежился. Все это и вправду напоминало ад. В боксах, за толстыми стеклами бесновались зомби. Этот «материал» беспрестанно подвергался опытам. Их кололи какими-то препаратами, облучали радиацией и электромагнитным излучением, били током, брали на анализ образцы мертвой черной крови и тканей. Ученые в своих красных костюмах биологической защиты вызывали самые неприятные ассоциации.

Говорят, зомби ничего не чувствуют. Но я слышал их крики, переходящие в рев. И в этих звуках мне чудилась нестерпимая боль. Я никогда не испытывал жалости к ожившим трупам. Но в этих лабораториях впервые усомнился в правильности выбранного нами пути. Ведь это люди, несчастные люди, будто загнанные в персональный ад между подлинной жизнью и окончательной смертью. Я за то, чтобы обрывать их мучения выстрелом в голову. Но никакие благие цели не оправдывают экспериментов над теми, кто, возможно, все еще сохранил остатки человеческих чувств.

3

Первый «звоночек» случился, когда прервалась связь с Большой землей. Мы решили тогда, что это простой технический сбой. Но когда связь не наладилась и спустя трое суток, стали готовиться к худшему. Под худшим мы понимали возможность зимовки на Соловках без какой-либо связи с внешним миром. Перспектива не очень приятная, но и не смертельная: запасов у нас было предостаточно.

Только вот ученые начали сетовать на недостаток материала. Они его, видите ли, израсходовали на опыты. В лабораториях успели покромсать на части всех привезенных зомби. Не знаю, мо жет, так и должно происходить при форсировании научных изысканий, только становилось непонятно, что делать теперь, без связи с Большой землей, когда невозможно вызвать ни самолет, ни корабль? Док лично просил меня раздобыть зомби, а я лишь тупо улыбался в ответ. Откуда им здесь взяться?

Еще мне запомнилось туманное предложение его заместителя: устроить как-то так, чтобы кто-то из местных «спонтанно заразился». Он так и выразился – «спонтанно». Чрезвычайно корректно выразился, я бы сказал. А то, мол, вся работа стоит.

Тогда я подумал, что он шутит.

Короткое северное лето закончилось, на острова надвигался холод и зимний мрак. Ученые не боялись наступления холодов, их беспокоила лишь перспектива остановки работ вследствие недостатка подопытных. А ведь, по словам Дока, научные изыскания вот-вот должны были дать результаты.

Я, конечно, не специалист, но, по-моему, все ученые – психи. У меня было ощущени е, что они забыли уже, ради чего прибыли на эти острова. Вряд ли их так интересовало спасение человечества, как сам факт открытия и научный приоритет. Все-таки избыток интеллекта – такая же патология, как и его отсутствие.

Но вскоре всем нам стало не до открытий.

Они пришли прямо из-под воды. Я просто не хотел верить в лихорадочные доклады бойцов. Пока не увидел сам.

Мы вышли на берег. Была морозная ночь, пальцы примерзали к спусковым крючкам автоматов. Луч мощного прожектора с монастырской стены обшаривал поверхность моря. Берег уже подернулся тонкой ледяной коркой, в отдалении по волнам позли первые льдины.

И тут лед начал вспухать и лопаться, будто кто-то взрывал в глубине динамитные шашки. А затем, посреди этих «прорубей» и проплешин начали медленно подниматься темные фигуры. Переохлаждение, наверное, действует и на зомби – оттого первые их движения были заторможенными, будто в замедленной съемк е. Никогда не видел ничего более жуткого и… удивительного. Я просто не мог оторвать взгляда от этого зрелища: десятки зомби неторопливо распрямлялись среди льдин и так же медленно, в полной тишине выходили на берег.

Первую волну мы положили там же. Мне даже в голову не пришло, что ученым они могут понадобиться живьем – настолько сильно было потрясение от увиденного. Помню, как я молча вдавил спусковой крючок и услышал, что товарищи сделали то же самое. Потом мы в полной тишине шли вдоль линии прибоя, добивая тварей одиночными в голову.

От этого немного полегчало.

Но все только начиналось.

Первые подозрения у меня возникли тогда же. В одном из убитых зомби я узнал лесника с соседнего, Анзерского острова. Вскоре ребята доложили, что месяц назад видели моторную лодку, ходившую на Анзер. Что их удивило: в лодку погрузили пластиковый мешок – похоже, что с телом. У нас как раз оставался последний «опытный » зомби. А командовал всем заместитель руководителя проекта собственной персоной.

Что характерно, через пару недель работа в лабораториях закипела с удвоенной энергией: откуда-то появился «свежий» материал. Тогда я не придал этому значения. Мало ли, может, нашелся забытый контейнер с живыми мертвяками.

Но теперь нервы у меня сдали. Я впервые открыто сцепился с Доком. Криков и угроз было много. Я быстро убедился, что Док не в курсе происходящего. Пришлось как следует потрясти заместителя.

Тогда-то и открылась правда, от которой даже у меня, повидавшего много всякого дерьма, сделались ватными ноги.

Эти ученые-маньяки тайком от меня и от собственного руководства решили устроить на соседнем, отделенном широким проливом, острове заповедник дармового «материала» для опытов. С этой целью они самым циничным образом заразили там кого-то из местных (для чего и понадобился перевезенный туда зомби). Разумеется, зараженный вскоре сам стал ходячим мертвяком и принялся бросаться на ничего не подозревавших соседей. Немногочисленное местное население было перезаражено почти мгновенно, и у научников появилась обильная материальная база для их чертовых опытов.

Только они, кретины, не учли, что эти твари, оказывается, могут спокойно передвигаться по дну ледяного моря. Пересечь узкий пролив от Анзера до Большого Соловецкого им не составило труда. Тем более что сюда их влекло то единственное чувство, что все еще роднит их с людьми.

Голод.

4

Осмотрев территорию монастыря, возвращаюсь в лабораторию. Сажусь на хлипкий лабораторный стул, наблюдаю.

Док работает неистово, бешено, словно соревнуется на скорость с невидимым оппонентом. Я помогаю по мере сил, но моя помощь выглядит жалко. Ведь я ни ч ерта не понимаю в этих формулах, в действии химических реагентов, в микроскопах и центрифугах, в чашках Петри, компьютерах, строящих модели ДНК. А он бросается на все сразу, пытаясь в одиночку справиться с работой всей погибшей группы.

Мне жутко об этом думать, но Док все больше становится похожим на тех, кого изучает. Он работает без перерывов, без сна, почти не ест. Словно своей работой он пытается заглушить в себе чувство вины. Я-то понимаю, что никакой вины за Доком нет и в помине, да только этот человек устроен иначе. Он считает, что в ответе за всех, кто работал под его началом и сгинул, сожранный заживо или же ставший одним из НИХ.

Я пытаюсь говорить с ним, шутить, но он словно не слышит.

5

…Все случилось настолько неожиданно и дико, что у нас просто не было шансов. Да, мы знали, что из моря могут вылезти зомби. Да, мы начали готовиться к возможному вторжению. Оружия и боеприпасов у нас было достаточно. Подчиненная мне группа боевого охранения состояла из двадцати опытных бойцов, прошедших горячие точки. Некоторые были из бывших сталкеров.

Но к этому невозможно подготовиться.

Я помню, как все началось. Переговариваясь по рации, я обходил посты. В стены монастыря спешно эвакуировалось немногочисленное население близлежащего поселка. Когда здесь была создана лаборатория, почти всех местных вывезли на материк, включая большинство послушников. Но кто-то остался, и сейчас мы не могли им отказать в защите.

Теперь монахи спокойно, без особой паники организовывали перепуганных мирян, распределяя их по зданиям. С монахами нам вообще повезло. Трудно найти более дисциплинированных помощников. Только Док сетовал на то, что они упорно отказываются идти в лаборанты, считая работу ученых сатанинской забавой. Мне было проще договориться с ними: все, что касалось организа ции быта и безопасности мирян, монахи выполняли ответственно и четко.

Вот и тогда ко мне подошел собственнолично отец игумен, собираясь, по его словам, сообщить что-то важное. Я остановился, ожидая, что скажет настоятель. Тот явно волновался, лицо его дергалось, руки дрожали, и я понял, что дело серьезное. Никогда я не видел этого человека таким взволнованным.

– Они… – пробормотал он. Помотал головой, – Мы все… Понимаешь? О Господи…

Игумен обхватил руками голову, затрясся. Я подошел ближе, протянул руку, пытаясь его успокоить:

– Что случилось, батюшка?

И замер как вкопанный.

Есть у меня такое свойство. Почти животная чуйка. Опасность я словно кожей чувствую. Я еще не понял, в чем дело, но адреналин уже прыснул в кровь, и я физически ощутил, как расширяются у меня зрачки.

И тут же рация взорвалась воплями:

– О черт! Ты видел?!

– Третий, третий – сзади!

– Ты его видишь?! Огонь!

– Всем тревога! «Зет, зет, зет»!

– Они здесь! Эти твари внутри!

– Я пятый, нужна помощь!!!

Судорожно загрохотал чей-то ППШ, обрывисто захаркали пистолеты. Завизжала какая-то женщина. И тут же словно какой-то переключатель щелкнул в голове у игумена. И когда тот поднял на меня взгляд, в нем уже не было ничего человеческого.

Я продолжал стоять в оцепенении, не в силах осознать происходящее. Я никогда такого не видел и даже представить не мог, насколько это страшно. Только что передо мной стоял знакомый мне человек, тот, с которым не раз приходилось общаться, который внушал мне уважение и даже какой-то трепет.

Теперь я смотрел в глаза чудовищу.

Еще секунда – и настоятель с гортанным рыком бросился на меня. На бок отбросило тяжелый темный крест на цепи, из широких рукавов рясы торчали скрюченные пальцы, и эти пальцы тянулись теперь к моему горлу. Я едва успел уклониться от этих хватких пальцев и успел заметить на запястье священника красноватый след от укуса.

Этот след с кровавыми подтеками быстро привел меня в чувство. Передо мной больше не было игумена. Был злобный, вновь обращенный зомби. ППШ сам оказался на уровне глаз. Поверх прицельной планки я видел бессмысленный взгляд, оскаленный рот и всклокоченную бороду, забрызганную пенной слюной.

– Прости, отец, – зачем-то сказал я. И всадил одиночный ему между глаз.

На этом любезности кончились. Я с трудом взял себя в руки. Просто потому, что не ожидал столь внезапного и стремительного нападения изнутри. Эти зомби не были похожи на тех, которых мне доводилось встречать раньше. Эти были стремительны, агрессивны, невероятно злобны. Человек, укушенный подобной тварью, становился таким же буквально чере з несколько минут. Это казалось невероятным, как в каком-то сюрреалистическом фильме.

Это уже после Док предположил, что повышенная скорость заражения была вызвана тем, что зараза пошла от «подопытного» зомби, облученного на стендах и нашпигованного экспериментальными препаратами. Возможно, укушенные люди даже не успевали стать настоящими «ходячими мертвецами» – поначалу просто наступало какое-то моментальное помрачение сознания, сопряженное с дикой агрессией. И лишь потом – смерть и жуткое «воскрешение» в виде самых обыкновенных зомби.

Даже те, кто так необдуманно заразил местных, не могли предположить такого поворота – что обычно медлительные и неторопливые зомби обернутся настолько агрессивными монстрами. Если бы в тот момент мне попался под руку этот подонок-заместитель, я застрелил бы его в первую очередь.

Но к тому времени он был уже мертв, и его пытливый научный мозг с аппетитом пожирали взбесившиеся монахи.

…Бойня продолжалась недолго. Мы не ожидали такого удара изнутри, и наша оборона рухнула. Мои бойцы высаживали в нападавших магазин – и попросту не успевали перезарядить оружие. Так погибло большинство наших. Ворвавшись в лабораторные здания, новоявленные зомби ловили, кусали и разрывали участников научной группы. И вскоре некоторые из них присоединялись к озверевшей толпе.

Дольше всех держался Саня Джокер. Со своим пулеметом он закрепился на одной из монастырских башен. Эфир заполняли его вопли, безумный смех вперемешку с матюками. А потом и они смолкли. Я пытался помочь, но не мог вырваться – меня загнали в узкую щель, выбитую в стене под камнями. Сначала думал, мне крышка – перед глазами мелькали тянущиеся ко мне руки, скрюченные пальцы с ногтями, под которыми скопилась кровь и содранная кожа. Несколько нападавших я уложил одиночными, прямо перед собой, – образовалось что-то вроде барьера из трупов. Так и лежал какое-то время, отчаянно и бессмыс ленно крича что-то в рацию. Из обрывистых переговоров понял, что Леха Турист пытается открыть ворота. Я орал в ответ что-то невразумительное, мол, «нельзя открывать ворота! Они ворвутся и раздавят нас!»

И только потом услышал: активность нападавших поутихла. С трудом растолкав тела, выбрался наружу. Кто-то бросился на меня слева, и я, не глядя, снес ему выстрелом полчерепа. Перед распахнутыми воротами остановился. Понял: Леха хотел выпустить разбушевавшихся тварей. И этот замысел ему удался. Только самого Лехи я больше не видел.

На каком-то автопилоте я запер ворота: опасность теперь переместилась на ту сторону. Долго бродил меж стен, пытаясь отыскать выживших. Но видел одни лишь трупы.

6

Док спасся чудом. И еще большее чудо – то, что я нашел его живым. Он умудрился втиснуться в здоровенны й автоклав и захлопнуть за собой дверцу. Тупые зомби не смогли его выдернуть оттуда. Но и Док не сумел бы выбраться самостоятельно и так бы умер, наверное, задохнувшись внутри, если бы вовремя не подоспел я. До меня донеслись его вялые постукивания, и, подскочив к массивному железному шкафу, я дернул рукоятку.

Безжизненной куклой Док вывалился мне в руки.

Наверное, никогда я не был так счастлив. Ведь еще минуту назад я считал себя единственным, кто остался в живых. Не очень приятная мысль посреди затерянного в море острова, заселенного одними лишь злобными зомби.

Радость быстро прошла. Лаборатория была разгромлена, кругом лежали обезображенные трупы сотрудников – те, что не годились даже в зомби. Все было заляпано кровью.

Док не обращал внимания на кровь. Едва придя в себя, он принялся собирать уцелевшее оборудование, склянки с препаратами, пытался запустить один компьютер, другой. Долго не выходило . Наконец тяжелый армейский ноутбук в прорезиненном корпусе заработал. Мягко пропело приветствие, лицо Дока осветило синевой экрана.

– Приведи мне зомби, – сказал вдруг Док. – Живого.

Я оторопел. Легко сказать – приведи. Убить – это пожалуйста. А как его тащить, если тот вдруг не захочет? А что не захочет – это к гадалке не ходи. И главное – зомби не бродят в одиночку. Как вы себе представляете – отбить эту тварь от стада?

– Я, кажется, нашел кое-какие ответы, – Док пристально посмотрел на меня. Глаза у него были покрасневшие, веки припухшие, и взгляд какой-то отчаянный. – Вакцина. Средство против зомби, понимаешь?

– Вы придумали, как их лечить? – с недоверием поинтересовался я.

– Зомби по своей сути мертвы, – спокойно сказал Док. – От смерти пока нет вакцины. Но можно найти вакцину от того, что делает человека зомб… – он показал пробирку с какой-то светлой жидкостью. – Это не спасет от смерти. Но спасет от заражения. Более того, если распылить это вещество в воздухе, оно прикончит и зомби. Но нужна еще одна серия экспериментов. Приведи мне зомби.

Я задумался. Что и говорить, было над чем подумать. «Средство от зомби». Хороший стимул, чтобы полезть даже в пекло. Теперь, как никогда, мне хотелось очистить Землю от этой заразы. Чтобы знать, что ребята погибли не зря. Что у нас еще есть шансы на этой планете.

7

Поймать «живого» мертвяка – это, я вам скажу, задача. Обычно этим занимается специально подготовленная группа. Тут главное, чтобы на одного зомби приходилось не менее троих крепких парней. Эти твари всегда сильней, чем кажутся на вид, и всегда есть опасность попасть под укус. А это – почти гарантированное заражение. Потому одному из ловцов всегда приходится работать приманкой, отвлекая внимание твари. Ну а двум другим остается подкрасться сзади и накинуть на голову сеть или мешок. После чего добычу надо сбить с ног и как следует стянуть металлическим или капроновым тросом. Потом закинуть тело в грузовик, желательно с закрытым металлическим грузовым отсеком, и быстро уматывать с места «охоты». Как-то так. Да, забыл еще: все это время кто-то должен прикрывать группу от других зомби, обычно болтающихся поблизости.

Все это мне не походило. Ведь и прикрытием, и ловцом, и приманкой должен быть я один. Единственное, что мне дало бы преимущество перед толпой ходячих мертвецов, это скорость.

Я огляделся. На территории монастыря было несколько служебных машин. Три лабораторных джипа, два пикапа охраны, бензовоз и пожарный ЗИЛ. Полноприводный пикап на первый взгляд выглядел предпочтительнее. Низкий кузов словно специально создан для погрузки пойманных зомби.

Но взгляд мой остановился на огненно-красном ЗИЛе.

Все произошло быстро, я даже не успел испугаться. «Пожарка» с ревом вылетела за пределы ворот. И сразу же ворвалась в самую гущу зомби. Те словно ждали меня и бросились навстречу как быки на красную тряпку. Пожалуй, это даже хорошо: мне удалось отвлечь толпу от распахнутых ворот. Машина подпрыгнула на сбитых с ног телах, меня швырнуло в потолок, об дверь. Срывая сцепление и рвя коробку передач, я немного оторвался и вышел «на боевой разворот».

В памяти возникла картина: заторможенные, вялые после ледяной воды зомби. Я всерьез рассчитывал, что в этом есть какая-то закономерность. С другой стороны, было морозно, все вокруг припорошено снегом, и я молил бога, чтобы вода в пожарных баках не превратилась в лед. Вроде бы пожарные льют в нее антифриз…

Оставив сомнения, я врубил насосы и ухватился за рукоятку управления лафетным пожарным стволом. Машина содрогнулась от какого-того внутреннего движения, затряслась, завыла…

Через сте кло кабины я видел приближающуюся толпу. Казалось, это просто местные жители вышли на гулянья или крестный ход. Только вот одинаковая нелепая походка, рваные движения и пустые взгляды возвращали к реальности.

Это не люди.

Закрепленный на крыше пожарный ствол обильно сплюнул, закашлялся – и разрядился тугой водяной струей. Я дернул рукоятку, направляя поток. Струя врезалась в толпу, валя мертвяков с ног. Зомби неловко барахтались в жиже из снега и воды, подняться им было непросто. Я не смог сдержать довольного оскала: моя задумка работала.

Но главный замысел состоял в другом. Слегка охладив толпу, я выделил себе одинокую фигуру, только направлявшуюся в сторону событий. Объехав место общей свалки широким полукругом и не переставая укладывать тех, кто все еще пытался подняться, я подкатил к одинокому зомби.

Это была женщина. Черт возьми, это была наша сотрудница. На ней мешком висел разорванный лаборат орный халат, заляпанный бурыми пятнами. Что-то мне подсказало: это не лучший выбор. Но вода в баках подходила к концу, охлаждать пыл толпы было уже нечем. Стиснув зубы, я направил поток в эту хрупкую фигурку.

И оказался прав. Ледяная вода немного снижала агрессивность этих тварей. Я успел крепко обмотать бывшую сотрудницу пожарным шлангом, прежде чем та вновь зарычала и задергалась в характерном остервенении. Не скрою, мне было не по себе слышать эти звуки и ощущать яростные попытки вырваться в кабине у себя за спиной. Только ворвавшись на территорию монастыря, вывалившись наружу, судорожно захлопнув ворота и заклинив их массивной балкой, я смог немного перевести дух. Через полминуты толпа была уже здесь, и створки ворот содрогнулись под тупыми ударами с той стороны.

Но это уже не имело значения.

8

Лучше бы я этого не видел. Док долго смотрел на связанную женщину, в которой не осталось ничего человеческого. Но он не видел в ней зомби.

– Эмма? – дрогнувшим голосом спросил Док.

Та молчала. Если бы она металась и рычала, как тогда, в «пожарке», все могло бы пойти иначе. Но эта холодная неподвижность и молчание кого угодно могли ввести в заблуждение. Даже Дока. Я готов был поклясться, что он неравнодушен к этой женщине. Почему-то меня это настолько поразило, что я забыл про элементарную безопасность. Ведь я всегда считал своего шефа бездушным «яйцеголовым», машиной для получения научных результатов, до крайности увлеченным фанатиком. А сейчас я увидел совершенно другого Дока. Я завороженно следил, как Док приблизился к ней со сверкающим пистолетом для инъекций и вдруг опустил этот жуткий прибор для пыток, протянул руку и погладил ее по щеке…

– Док!.. – предупреж дающе выдохнул я.

Тот не слушал, продолжая гладить ее ладонью по щеке. И, черт возьми, похоже, ей это нравилось!

…Это была непростительная ошибка с моей стороны. Дока надо было оттащить силой. Все знают: у зомби случаются всплески эмоциональной памяти, особенно в присутствии близких – когда они могут показаться людьми. Но их злобная хищная сущность всегда берет верх.

– Назад! – заорал я. Но не успел. Бывшая сотрудница мгновенно переменилась в лице – будто в ней выключили эту прежнюю Эмму – и яростно вцепилась в поглаживавшую ее ладонь. Док тщетно пытался вырваться. Помог только удар прикладом моего ППШ. Примотанная к стулу тварь повалилась на спину, опрокинулась на бок и еще долго визжала и билась, как выброшенная на берег рыбина.

Док долго осматривал свою ладонь, с которой обильно стекала темная кровь. Наконец сказал с поразительным спокойствием:

– У меня в запасе несколько ча сов. Маус, включи видео. Весь процесс, все, что я буду говорить, должно быть отснято. Не забудь все это изложить в своем отчете. Но главное – не пропусти момент, когда преобразование закончится. Надеюсь, рука у тебя не дрогнет.

– А как же ваша вакцина, Док?! – сдавленно проговорил я.

– Поздно. Вакцина спасает только здоровых – если вводить ее за трое суток до потенциального заражения. Но я успею поставить на себе кое-какие завершающие опыты. Смотри не дай мне все испортить, когда разум оставит меня. Могу я рассчитывать на тебя?

Я молчал, тупо глядя на Дока. К этому невозможно привыкнуть. Вот он – живой, здоровый, умный человек. Через несколько часов я должен снести ему череп.

– Ты слышишь меня, Маус? – в голосе Дока слышится понимание и сочувствие.

9

Миниатюрные камеры, разб росанные по всем лабораториям, снимают завершающий этап работы. Еще одна встроена в гарнитуру на моем ухе. Она фиксирует все, что вижу я сам.

– Образец номер «зет триста семнадцать», – говорит Док, закатывая рукав. Я вижу исколотый сгиб его руки, все тот же пистолет для инъекций. – На часах семнадцать тридцать пять. Ввожу контрольный образец в кровь.

Док вкалывает себе очередную дозу прозрачной жидкости, которую только что получил на сложном биохимическом стенде. Рядом, накрепко примотанная к стулу, сидит Эмма. Док больше не выказывает к ней видимой симпатии. Он колет ей то же, что и себе. И даже невооруженным взглядом видно, что ей становится хреново.

Еще полчаса – и Эмма замирает с жутким перекошенным лицом. Лицо темнеет, разложение происходит прямо на глазах. В лаборатории распространяется зловоние.

– Летальный исход наступил через сорок восемь минут после введения первого образца и через три мин уты после третьего, – холодно комментирует Док. – Эксперимент недостаточно чист, требует поправок на количество исследуемого материала. Но основной характер действия вакцины достаточно нагляден…

Это я готов подтвердить: нагляднее некуда. До сих пор я не видел ни одного эффективного средства против зомби, кроме пули в голову. Док действительно совершил прорыв. Возможно, он даже спас человечество.

Только вот ему самому становилось все хуже. Док оказался не совсем прав: образцы, которые он колол себе, смогли оттянуть неизбежное почти на сутки, и я уже надеялся, что обойдется. Но Док понимал вещи, недоступные мне. Он видел самую суть. И позаботился не только о человечестве. Он позаботился обо мне.

Мне не пришлось убивать Дока и жить с этим до конца своих дней. Док ушел сам.

Я вышел всего на час – ненадолго забыться после суток без сна. Вернувшись, обнаружил тот самый автоклав – высокотемпературную печь – работающим на полную мощность и запрограммированным на включение через минуту после закрытия. Сердце у меня упало. Открыв тяжелые дверцы, я нашел лишь горячий пепел.

На столе с поразительной аккуратностью были сложены картриджи с образцами и трижды продублированные записи на флэш-накопителях. Рядом был распахнут герметичный пластиковый контейнер для всего этого груза. Здесь же стоял включенный ноутбук с посланием, поставленным на паузу. Мне оставалось только коснуться клавиши.

– Маус, я должен перед тобой извиниться. Наверное, не совсем честно оставлять тебя одного на острове, среди снегов и голодных монстров. Но затягивать с решением – значит, ставить тебя в еще большую опасность. К тому же я не хочу вешать на тебя еще и собственную смерть. Ты не должен страдать угрызениями совести. У тебя другая, более важная задача. Перед тобой образцы вакцины и записи о ходе экспериментов с подробным описанием, формулами и моими комментариями. Все это д олжно попасть в нужные руки. Покидая этот мир, я спокоен: ты не подведешь меня, Маус. Желаю выжить тебе… и всем остальным.

Вот и все, что он сказал напоследок. Какое-то время я сидел неподвижно, глядя в застывшую картинку на экране. А потом поднялся и стал собираться.

Надел рюкзак и с ППШ в руках вышел на широкий монастырский двор. В лицо мне ударил ледяной ветер с пригоршней снежного крошева. Подымался буран. Словно чуя неладное, за стенами волновались зомби. Я сел на заиндевелый еловый кругляк, достал тетрадь и теперь пишу эти строчки окоченевшими пальцами.

Я один посреди затерянного клочка земли. Вокруг – ледяное море, еще не схваченное льдом. У меня нет ни мореходного судна, ни связи, ни реальной возможности прорваться сквозь толпы зомби, собравшихся вокруг этих стен со всех прилегающих островов.

А в рюкзаке – спасение человечества.

Все это я пишу для того, кто найдет мое т ело и контейнер в моем рюкзаке. Ведь если ты читаешь эту тетрадь, значит, я уже стал одним из НИХ. Надеюсь, тебе повезет больше и ты доставишь контейнер по назначению.

Удачи тебе. Желаю выжить.

Твой зомби.

Антон Первушин

Чумной форт

Пирс

Теплоход «Чайка» пришвартовался у пирса, и Красовский, вышедший встречать незваных гостей, сразу обратил внимание на россыпь глубоких пулевых отверстий, обезобразившую борт над ватерлинией. Зет пользоваться оружием не умеют – значит, кто-то еще пытался заполучить это корыто.

На нижней палубе собралось человек тридцать, на верхней смотровой – еще около двадцати. В основном подростки с бледными лицами: девочки и мальчики от двенадцати до шестнадцати лет, в форменных костюмах – очевидно, какой-то лицей. Все они были с рюкзаками – успели собраться. Взрослые смотрелись на их фоне глыбами: в десантных комбинезонах, касках, бронежилетах, обвешанные разгрузками, с автоматами. Грозная наружность на Красовского впечатления не произвела, но он все равно сказал в рацию:

– Тим, тут восемь стрелков.

– Вижу, док.

– Если залупятся, работ ай аккуратно. Детей побереги.

– Все будет хоккей, док.

С теплохода спустили металлический трап. Тут же один из вооруженных взрослых, не теряя времени, запрыгнул на него и быстро зашагал, грохая берцами – автомат он поднял и потряс над головой, демонстрируя мирные намерения. Сошел, приблизился, окинул Красовского оценивающим взглядом.

– Здравия желаю, – сказал гость и представился: – Полковник Яхнин. Заместитель губернатора области по вопросам безопасности. Вы, надо полагать, доктор Красовский?

– Да.

– В таком случае сообщаю: код шестнадцать-шестнадцать, пароль «Днепр».

– Что это за дети? – спросил Красовский. – Откуда?

Янин нахмурился.

– Вы не расслышали, доктор?

Красовский тяжко вздохнул.

– Расслышал, – отозвался он. – Извините, полковник, но все эти ваши коды и пароли не имеют значения. Давно пора бы понять. И принять. Если хотите здесь остаться, то должны убедить меня, что это необходимо.

Янин выпятил челюсть.

– А как же дисциплина? Напомню, господин доктор, что вы призваны на военную службу. Какое у вас звание?

Красовский не удержался от сарказма:

– Напомню, господин полковник, что ваши дисциплинированные начальники сдернули при первой опасности. Где ваш губернатор? Где министр обороны? Где президент?

– Вы идиот? – возмутился Янин и даже перехватил автомат под цевье. – Я вас расстреляю, Красовский!

– Вон там, – Красовский указал рукой в перчатке на амбразуры, – рота спецназа ВДВ под командованием гвардии майора Ельченко. Опыт боевых действий в Чечне, Дагестане, Грузии. На вооружении АК, РПК, СВД, «Сани». Рискнете связываться?

Янин опустил автомат.

– Хорошо, – сказал он. – О тлично. Вы тут, смотрю, здорово устроились за наш счет. Прогоните детей? Прямо в лапы мертвякам?

– С этого и надо было начинать, – проворчал Красовский. – Если вы уже прекратили угрожать и требовать, то давайте поговорим. Я повторю вопрос. Откуда дети?

– Ломоносов. Специальный лицей для одаренных детей-сирот.

– Как удалось избежать контакта с зет?

– С кем?

– С мертвяками.

– Лицей поставлен в план «Высокая башня». Вы же уполномоченный, доктор, должны быть в курсе.

– В курсе. Почему пошли сюда, а не в Кронштадт?

Янин замялся. Видимо, осознал, что теряет остатки превосходства, становясь просителем. Но только устало махнул рукой.

– В Кронштадте сложная обстановка. Если говорить откровенно, доктор, там полный бардак. Пока дамбу не взорвали, ситуация будет только ухудшаться. Нам предписали идти к вам. Я и не знал, что здесь что-то осталось, кроме руин. Думал, здесь вроде нового коллектора для эвакуируемых. А тут вы с лабораторией…

Красовский слушал рассказ полковника, глядя поверх его головы в сторону Каботажной гавани. В высоком чистом небе кружили вертолеты, а в самой гавани, среди судов, бросивших якорь, что-то горело – столбом поднимался черный жирный дым. Красовский перевел взгляд на лицеистов. Те столпились у левого борта «Чайки», стояли молча, понурившись, терпеливо дожидались, чем закончится беседа. Наверное, неделю назад это были шумные хамоватые дети – все в таком возрасте шумные и хамоватые, – но теперь порядок опрокинут, они видели смерть и убийства, им отчаянно страшно, их пугает суета взрослых, но больше того – сгустившийся опасный мрак будущего. «Они привыкнут, – подумал Красовский. – Дети ко всему быстро привыкают. Даже к кромешному ужасу. И сильнейшие из них выживут и будут чувствовать себя в новом мире как дома. Больше того, они забудут, что когда-то на этом месте был совсем другой мир. Закон природы. И страшиться, увы, нечего».

– Когда придет ваш транспорт? – спросил Красовский, отгоняя посторонние мысли.

Янин запнулся, помедлил, однако ответил:

– В субботу ждем. План изменился, но нас заберет «Перекоп».

– Три дня. – Красовский покачал головой. – Хорошо, выгружайтесь.

Полковник помахал своим подчиненным, давая понять, что соглашение достигнуто. Послышались команды. Лицеисты начали боязливо сходить на пирс. Красовский легко мог представить себе, как выглядит в их глазах – костюм полной защиты фигуранта «Ринг» не имеет аналога в повседневной практике, но смотрится устрашающе: словно навстречу теплоходу вышел толстый черный медведь с маленькой человеческой головой.

– Только учтите, – сказал Красовский, – у нас здесь не дом отдыха и даже не коллектор. Здесь научный центр. И занимаемся мы дово льно неприглядными вещами. В любом случае всем надлежит пройти осмотр, сдать анализы. Специальных помещений для гостей у нас не предусмотрено, поэтому жить придется в карантинной зоне, в походных условиях.

– Не проблема, – отозвался Янин. – Мы не будем в тягость. Сухпай у нас на пределе, но продержимся.

– И еще одно. – Красовский помедлил. – В казематах содержатся зет. Они помещены в специальные боксы и непосредственной опасности не представляют, однако я попросил бы не слоняться по форту без дела. Соблюдайте режим, и никто не пострадает.

Полковник явно не ожидал такого поворота. Загорелое лицо вытянулось. Оно и понятно: любой, кто сталкивался с зет в поле, сумел выжить и знает, на что они способны, испытает малоприятные чувства при сообщении об их близости. Впрочем, Янин больше никак не выказал обеспокоенности, снял каску, вытер рукавом пот со лба и сказал невпопад:

– Жаркое лето в этом году.

Внутренний двор

Вечерело. Красовский сидел на складном табурете под тентом и пил холодный растворимый кофе, борясь с растущей злостью. Все было не так. Все осложнилось. Прибытие толпы лицеистов и служак из областной администрации, среди которых только двое оказались боевыми офицерами, внесло изрядную сумятицу в налаженную работу форта. Чтобы прогнать гостей через осмотр, понадобилось привлечь свободных от несения караульно-дозорной службы бойцов Ельченко. К счастью, явных признаков зет не выявили. Лишь у трех подростков: двух мальчиков четырнадцати лет и девочки на год старше – ординатор Смирнов отметил незначительное повышение температуры, но это могло быть вызвано стрессом. Красовский распорядился отделить ребят с гипертермией и поставить для них особую палатку в карантинной зоне. Все это было привычно, но Красовского злило, что он вынужден занима ться ерундой, когда каждый час на счету, когда паника растет, а смутная идея ускользает, оставляя глухое разочарование.

Подошел Янин. Тяжелую амуницию полковник снял, из оружия оставил только пистолет в кобуре, но все равно продолжал потеть и утираться.

– Пришло подтверждение по спецсвязи, – сообщил ему Красовский. – Вам предписано оставаться здесь до прибытия «Перекопа».

– Вы мне не поверили? – удивился Янин.

Красовский пожал плечами.

– Поверил. Ну и что?

– Можно вас попросить, господин доктор?.. – Янин переступил с ноги на ногу.

– Слушаю.

– Дети напуганы. Они задают вопросы. Мне трудно объяснить им, что происходит… Как-то успокоить… Но вы же специалист по мертвякам? Прошу вас выступить перед ними. Короткая лекция… Уверяю, что это будет интересно не только им. Мне бы тоже хотелось получить какую-то достоверную и нформацию, узнать о наших перспективах…

Красовский поднялся, бросил картонный стакан из-под кофе в мусорное ведро.

– Выступлю, – сказал он. – Но не надейтесь, что узнаете больше.

Они прошли за сеточное ограждение, разделявшее внутренний двор форта на две неравные части. В карантинной зоне уже развернули палатки; тут же возвышался штабель коробок с сухим пайком, стояли канистры с питьевой водой, пыхтела мобильная колонка. Лицеисты ожидаемо разбрелись кто куда, держась стайками, но Янин быстро собрал их.

Красовский прокашлялся, осматриваясь. Большинство подростков – славяне, хотя попадается и ярко выраженный северокавказский тип, и даже негроидный. Сироты. «Хорошо, что они сироты, – подумал Красовский. – Им будет легче принять новую реальность. Будущее без груза прошлого. Не об этом ли мечтали утописты всех мастей?»

– Вы находитесь на территории форта «Александр Первый», – начал Красовский свою импровизированную лекцию. – Еще его принято называть Чумным фортом. И это целая история. Форт возвели в середине девятнадцатого века, чтобы контролировать фарватер. Он никогда не участвовал в боевых действиях. Только во время Крымской войны сыграл роль – его грозный вид отпугнул командующего британской эскадры. Потом форт морально устарел, его отвели под склад боеприпасов. Свое второе название он получил на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. В Россию из Китая пришла чума, и здесь развернули лабораторию, изготавливали противочумную сыворотку. Работники лаборатории реально рисковали жизнью. Было две вспышки, заболел и умер завлаб Турчанинов-Выжникевич. Но чуму победили. В наше время форт стоял заброшенным. Иногда его сдавали любителям экстремальных вечеринок. Переоборудовать форт под новую санитарно-эпидемическую лабораторию начали прошлой осенью, после бешеного рейса… Вы знаете, что такое бешеный рейс?.. Странно, это было в новостях еще до закрытия границ. Рейс из Шанхая в Париж с посадкой в Пулково. На борту выявили пассажиров с симптомами африканского бешенства. Всех сняли с рейса, поместили в карантин. Так мы впервые столкнулись с зет… Вообще-то их по-разному называют. Зомби, кусачие, бесы, инфицированные, мертвяки. Мы их называем зет, но не потому что зомби, а потому что при первом описании кто-то из эпидемиологов употребил английский термин zoobiotic. Переводится как паразитирующий на животном. Термин оказался точным, потому прижился… Вы, наверное, думаете, что зет типа вирусной инфекции, которая передается через кровь? Так пишут все СМИ. Но это неверное представление. Зет вроде колонии-паразита. Есть мнение, что он очень древний паразит, реликт. И почти вымер к нашему времени. Мы не можем найти ему генетического родственника в живой природе, хотя бьемся над этим почти год. Словно перед нами марсианин… – Красовский усмехнулся. – Хочу, чтобы вы это запомнили! Не вирус, а паразит! Любой вирус разрушает клетки организма. Зообиотик ничего не р азрушает – он подселяется в организм, обманывает иммунную систему, размножается в коре головного мозга, внедряется в химические и электрические синапсы, тем самым перехватывает контроль над телом. Когда колония-паразит захватывает весь мозг, человек как личность фактически умирает, превращается в животное, движимое инстинктами. Если вам доведется иметь дело с укушенными зет, то имейте в виду: перед вами уже не совсем человек, работа по замещению началась…

Девушка с ярко-красными волосами, сидевшая, скрестив ноги, на плитах двора, подняла руку, как прилежная школьница.

– Вопрос? – встрепенулся Красовский. – Слушаю.

– Вы говорите, паразит. Но разве такие паразиты бывают? Которые влияют на мозг?

– Бывают. Мир паразитов разнообразен. Я сказал бы, что именно паразиты, а не человек, – самое изощренное создание эволюции. Например, Trypanosoma brucei паразитирует на животных и человеке. Переносчиком являетс я муха цеце. Паразит поражает, в частности, мозг и вызывает сонную болезнь, нарушающую ход биологических часов. Болезнь научились лечить, однако лечение выглядит страшно: лекарство меларсопрол сделано на основе мышьяка, смертельного яда. Оно способно растворять трубки капельниц, поэтому для его внутривенного введения нужно использовать специальное оборудование. Если меларсопрол просачивается из вены, он превращает окружающую плоть в гноящуюся рану. После этого руку часто приходится ампутировать. Но иначе нельзя. Иначе пораженный паразитом человек скончается в муках.

– А против зет есть лечение? – на этот раз вопрос задал юноша с гладко выбритым черепом и серьгой в ухе. – Я читал, в Штатах выпускают какое-то средство…

– Зет намного сложнее трипаносомы и намного изощреннее. Конечно, можно попытаться найти яд, действие которого было бы ослаблено для человека и смертельно для паразита. Но это долгий путь, требующий большого количества эксперимент ов. А мы вплотную занимаемся зет лишь в последнее время. Тут серьезная проблема. Опасность зет долго недооценивали, подлинную информацию утаивали, считали паразита вирусом. А американский фаланкс – всего лишь разновидность культуральной вакцины от бешенства с долгосрочной иммуногенной активностью. Оно никак не помогает против зет. Фармацевтические компании ухватились за него, потому что он не требовал клинической проверки и вроде бы были зафиксированы случаи излечения. Позднее оказалось, что все эти случаи – выдумка.

– Но вы ведь делаете что-то? – резко спросила девочка с красными волосами; в голосе ее прозвенела истеричная нотка.

– Да, – ответил Красовский, успокаивающе выставляя ладонь. – Именно здесь, в Чумном форте, мы пытаемся разобраться в механизмах взаимодействия зет с человеческим организмом. И я вам скажу, это очень увлекательная работа. Ведь что обычно происходит, когда носитель паразита погибает? Если паразиту не удается переселит ься на другого носителя, он погибает с ним. Зет продолжает управлять телом, пока цела структура мозга. Человека можно разрезать пополам, удалить внутренности, обескровить, но туловище будет продолжать жить, совершать действия. Такое выходит за грань нашего понимания. Я не поверил бы, если бы не видел этого сам. Единственное, что останавливает зет, – холод, мороз. Паразит впадает в нечто вроде анабиоза, но как только температура начинает расти, снова пробуждается к активности. И, самое невероятное, носитель пробуждается вместе с ним. Вы хотя бы понимаете, что это значит?

Красовский не ожидал ответа, но тут поднял руку невысокий черноволосый очкарик:

– Зет расширяет физиологические границы организма. Если научиться управлять им, можно будет достичь бессмертия.

– Верно! – подхватил Красовский. – Зет – величайшая угроза сегодня. Но в будущем паразит может стать величайшим благом. Для человека в симбиозе с зет не останется ка ких-либо преград. Он обретет способности супермена: абсолютное здоровье, выносливость, нечувствительность к боли, способность жить в глубинах океана и космической пустоте. Вы только представьте себе: космонавты с зет! Да мы за год завоюем всю Солнечную систему!

Красовский почувствовал, что увлекается, и мысленно одернул сам себя. Сменил интонацию:

– К сожалению, пока мы еще в самом начале пути. Нам не хватает исследовательского материала. Не хватает вычислительных мощностей. Не хватает специалистов. Сказывается многолетнее пренебрежение наукой…

– Мы можем помочь? – спросил Янин, стоявший сбоку. – Хоть чем-то?

Казематы

Грузовой лифт запирался обычным металлическим ключом, который Красовский носил на связке, пряча ее в потайном кармане костюма фигуранта. Посему на то, чтобы открыть дверь, пришлось потратить пять минут. Янин терпеливо ждал. Затем они по очереди вошли в кабину, и Красовский нажал одну из трех кнопок на панели управления. Загудел мотор, кабина дернулась и почти сразу остановилась. Вход на второй ярус перекрывала решетка с толстыми прутьями. Красовский перебрал связку, нашел новый ключ, открыл очередной замок.

– Здесь всегда так было? – поинтересовался Янин. – Или лифт построили для ваших задач?

– Первый лифт изготовили на Металлическом заводе для чумной лаборатории, – охотно ответил Красовский. – Поднимали лошадей. На их крови делали вакцины и сыворотки. Конечно, тот исторический лифт не сохранился, но готовый проем удалось использовать.

Они вошли под сводчат ые облезлые стены. На полу валялся мелкий строительный мусор. В открытые амбразуры задувал сильный свежий ветер с залива, развеивая гнилостный запах.

– Ого! – сказал Янин. – Здесь даже граффити сохранились!

Тут полковник увидел первый бокс и приостановился. Мобильный бокс представлял собой металлическую клетку с площадью основания два на три метра, оборудованную контейнерным шасси и небольшим тамбуром с лестницей. Голый зет внутри не мог слоняться от стены к стене – он лежал на полу ничком, жестко прикованный за конечности и шею. Но, разумеется, оставался активным, при появлении людей задергался всем телом и застонал: громко, с утробными всхлипами. Кожа у зет была серой, как оберточная бумага, и казалась такой же сухой. Янин напрягся, пальцы потянулись к кобуре. Впрочем, полковник быстро спохватился и сложил руки на груди.

– Зачем они все время стонут? – поинтересовался Янин.

– Промежуточная сигналь ная, – сказал Красовский.

– Не понимаю. Можете пояснить?

– Первой сигнальной системой располагают все животные. Система условных и безусловных рефлексов. Вторая сигнальная присуща только человеку. Фактически это наше сознание, способное формировать умозрительные образы при получении информации. И, конечно, наука давно заметила, что животные способны обмениваться информацией, а некоторые – интерпретировать ее. Например, дельфины договариваются о встрече в конкретном месте. Пчелы и муравьи сообщают сородичам направление движения к пище, это называется кинетическое кодирование. В общем, было признано, что некоторые живые виды обладают зооглосией, то есть зачатками второй сигнальной системы. Я полагаю, стоны зет той же природы: паразит сообщает другим о появлении добычи. Так они координируют свои действия. Возможно, в них есть что-то еще, но тут должен разбираться зоопсихолог. А такого специалиста найти сложнее, чем даже опытного паразитолога.<

>    Красовский опустил прозрачный щиток шлема, поднял воротник и шагнул к боксу. Опять позвенел связкой, отмыкая замок тамбура. Янин с интересом наблюдал за его действиями. Через минуту Красовский оказался внутри, присел над зет, который начал биться коленкам и локтями, пытаясь вырваться из стальных захватов. Красовский извлек из нагрудного кармана контейнер, напоминающий винтовочный патрон, отвинтил крышку, вытряхнул короткий шприц с толстой иглой, снял с кончика защитный колпачок и, примерившись, вонзил иглу в позвоночник мертвяка у основания шеи. Зет затрепыхался еще энергичнее – бессмысленный клубок рефлексов. Янин гулко сглотнул, но не отвернулся. Красовский набрал в шприц коричневую жидкость и аккуратно, действие за действием, собрал свое медицинское оборудование. Встал и покинул бокс.

– Ловко, – признал Янин. – Кто это был?.. Я хочу спросить, откуда этот… пациент?

– Я называю их особями, – сказал Красовский, поднимая щи ток. – Этот из последней партии перед двадцать вторым июня. Коллега-эпидемиолог, между прочим. Его укусили в лагере для гастарбайтеров под Сестрорецком.

– Вы так легко об этом говорите?

– А как мне об этом говорить? Коллега умер. Мне жаль. Но все мы умрем. В моей профессии приходится быть циничным. Да и в вашей, господин полковник. Разве не так?

Янин промолчал. Они двинулись дальше по каземату – к следующему боксу. На грязном полу были видны следы от колес шасси.

– Сколько здесь… особей? – спросил полковник.

– Семнадцать. Хотя в принципе три яруса вместили бы и тысячу боксов. Но больше нам сделать не успели. На финальном этапе начались проблемы с финансированием. Увы, руководство не сумело оценить важность нашей работы… В дальней части стоят два бокса с самыми старыми особями из доступных. Еще с бешеного рейса. Там мало материала уцелело, но я сохраняю их как эталон для сравнит ельного анализа с новичками. Важно проследить, как меняется симбиотическое взаимодействие зообиотика и носителя, появляются ли новые формы взаимодействия. Важно набирать статистику по морфологии и генетике паразита. Исследовательских задач очень много. И есть опасность, что мы просто не справимся с растущим объемом данных…

Собеседники подошли к очередному боксу. Мертвяк в нем оказался женщиной – наверное, когда-то, судя по правильной фигуре, она вызывала влечение, но сейчас ворочающееся изломанное тело, покрытое темными пятнами, с торчащей из локтя сломанной костью лишь отпугивало. Красовский направился к тамбуру, продолжая говорить:

– Поэтому я уверен, что ускорить процесс можно через поиск явных аномалий. Мы уже знаем этиологию и клинику. Хорошо представляем себе, как выглядит классический вариант инфицирования, какова зависимость инкубационного периода от количества попавших в кровь паразитов. То есть основа у нас есть. – Красовский склони лся над прикованной женщиной и вытащил новый шприц. – Теперь нам нужно расширять знание о зет. И любые отклонения от стандартной схемы могут сказать нам, в каком направлении двигаться.

– Метод немецкого ученого Тыка? – щегольнул эрудицией Янин.

– Не совсем. – Красовский воткнул шприц; зет с громкими всхлипывающими стонами начала биться лбом о пластиковый пол бокса. – Расскажу вам короткую историю в качестве примера, – Красовскому пришлось повысить голос. – После падения Рима европейские народы на некоторое время утратили представление о нормах санитарии. Сразу начались эпидемии, в основном из-за кишечных инфекций. И вот такая интересная деталь: среди зараженных с гарантией выживали те, у кого наличествовал мутантный ген муковисцидоза. У современных людей его наличие провоцирует тяжелые легочные болезни: пневмонию или бронхит. Но если бы мутантного гена не было у предков, то все эти люди просто не появились бы на свет. – Красовский завершил пр оцедуру и покинул бокс. – Понимаете, полковник, даже родные братья только с виду похожи, любой генный набор уникален. Возможно, внутри нас есть ген, который позволит сдерживать зообиотика, не даст ему стирать человеческую личность. Тогда мы получим полноценного симбионта, который, как я и говорил вчера, будет бессмертным суперменом.

– Значит, вам нужны особи с иным поведением? – спросил Янин.

Красовский остановился.

– Совершенно верно, – подтвердил он. – Подумайте. Может быть, там, – неопределенный жест в сторону амбразур, – вам приходилось видеть нечто странное?

Пункт связи

«Орлан» шел на километровой высоте, и Петергоф был под ним, как на ладони. Обычно в это время года там было не протолкнуться от туристов, работали фонтаны, проспект был забит разнокалиберным транспортом. Теперь и город, и музей-заповедник выглядели так, будто бы подверглись налету вражеских бомбардировщиков: часть зданий и Большой дворец выгорели дотла, в парке еще дымились очаги, тут и там в беспорядке стояли брошенные впопыхах машины. И, конечно же, среди этого разгрома небольшими группами бродили зет – с завидным упорством прочесывали местность в поисках добычи.

– Хорошо у вас тут все оборудовано, – похвалил Янин, который осмотрелся, прежде чем сесть в кресло рядом с оператором Левкиным. – Основательно. Сразу видно, что готовились.

– Готовились, – ворчливо повторил Красовский. – Только, как всегда, оказались не готовы…

Он опять просидел до утра за секвенатором, расшифровывая свежие образцы и проглядывая отчеты о сравнении «ридов» с «золотым стандартом», полученные из «облака». В итоге не успел отдохнуть и теперь боролся с сонливостью. Самое правильное было бы доверить рутинную работ у одному из подчиненных, тому же ординатору Смирнову, но Красовский не преувеличивал, рассказывая лицеистам о проблемах лаборатории: квалифицированных микробиологов, разбирающихся в генетике паразитов, было до обидного мало, причем не только в России. Сам Красовский еще восемь месяцев назад занимался эволюцией беспозвоночных, причем имел дело в основном с отпечатками в древних породах, а не с верткими тварями, которыми кишит любой водоем. И ни один из его лаборантов не обладал достаточным опытом, чтобы интуитивно определять верное направление в изысканиях. Когда-нибудь они, конечно, научатся, но сейчас просто нет времени повышать их профессиональный уровень – все придется делать самому.

– Теперь правее, – посоветовал Янин оператору.

– Я знаю местность, – огрызнулся Левкин. – Это мой город.

– Не надо нервничать, – благодушно сказал полковник, в отличие от Красовского он был в приподнятом настроении. – Делаем общее дело. П олезное дело!

Оператор положил беспилотник на крыло, задавая вираж в направлении санатория «Петродворец».

– Спроси Тима, видно ли ему, – потребовал Красовский.

– Майор, – сказал Левкин, наклонившись к микрофону. – Вам все видно?

– Да, Володя, все хоккей, – отозвался Ельченко, и его голос зазвучал в динамиках, закрепленных над пультом. – Передача отличная. Мы выдвигаемся с центрального причала. Пойдем через Александрию.

– Принято. Оставайтесь на связи.

Красовский повернулся к Янину:

– Давайте обсудим дело еще раз.

– Пожалуйста.

– Как вы оказались в санатории?

– Я же говорил. Двадцать второго июня мы выполняли задание губернатора по эвакуации ВИП-персоны. Это был пенсионер, но раньше он занимал ответственный пост в силовых структурах. Он находился там на лечении.

– Санаторий много лет закрыт.

– Да, санаторий специально обанкротили, чтобы приватизировать и сделать закрытую лечебницу. Мы прилетели туда на вертолете, потому что началась бойня, и дороги оказались перекрыты. Мы нашли в санатории только инфицированных.

– Как вели себя зет?

– Они не атаковали. Это и удивительно! Мы свободно ходили по комнатам. Сначала нервничали, потом даже как-то расслабились. Там, конечно, было одно старичье… Может быть, дело в возрасте?

В диалог вмешался оператор:

– Вроде похоже на правду. Смотрите! – Он ткнул пальцем в главный монитор, на котором появились здания санатория. – Дорожки ухоженные, кустарник подстрижен, стены восстановлены и окрашены, новые рамы. Богадельня и впрямь принимала клиентов.

Какое-то время все присутствующие любовались блестящими металлическими крышами и красными готическими корпусами санатория.    – Хорошее было место, – сказал Красовский. – Но я почему-то совсем не вижу зет.

– Возможно, мы опоздали, – сказал Янин со вздохом. – Они могли разбрестись кто куда… Но проверить стоит, не так ли? Есть надежда найти вашу аномалию…

Левкин повел беспилотник на снижение с разворотом. Внезапно главный монитор покрылся рябью, изображение смазалось. На телеметрическом экране запрыгали числа, быстро сменяя друг друга.

– Блин! – сказал оператор плачущим голосом. – Я теряю связь. Какая-то бодяга с ретранслятором…

– Уводи его на высоту! – быстро приказал Янин.

Отчаянные меры не помогли. Попав в восходящий поток, «Орлан» опасно накренился. Картинка, ярко мигнув напоследок, пропала.

– Сраная связь! – Левкин в сердцах хватанул кулаком по пульту.

– Мужики, что там у вас? – послышался сдавленный голос Ельченко.

– Мы потеряли дрон, – признался оператор после небольшой заминки. – Скорее всего, ретранслятор виноват. Сигнал вдруг уплыл…

– Это я понял, – сказал майор. – Не парьтесь. Мы почти на месте…

– Докладывайте по возможности.

– Хоккей! Сейчас мы выходим из парка… По дороге прикончили двух мертвяков.

Красовский придвинулся к микрофону:

– Как они выглядели?

– Как обычно.

– Нападали?

– Еще бы! Звери просто… Подходим к старым воротам… Мы у конюшен… Обходим здание…

Красовский напряженно слушал. Ему остро не нравилась ситуация, но что-либо изменить он уже не мог. Конечно, есть вариант отозвать бойцов Ельченко, но тогда так и останется тайной, были в санатории аномальные зообиотики или нет. Стоит рискнуть.

– Внутренний двор, – докладывал майор. – Мертвяков здесь нет… Мы у входа в главное здание…

– Что там? – спросил Красовский. – Осмотритесь, прежде чем переть буром.

– Двери заперты. Как будто изнутри… Дима, ломай!

– Стойте. Почему двери заперты? Полковник, они должны быть заперты?

– Мы с другой стороны заходили, – сказал Янин. – Может, с этой они и заперты.

– Мы внутри! – продолжал докладывать майор. – Куда теперь?.. Ай, мать вашу!..

– Что?! – Красовский вскочил, вцепился пальцами в спинку кресла оператора.

– Мертвяки! – крикнул Ельченко. – Сотня!..

Лаборатория

От пирса до лаборатории Ельченко добрался самостоятельно. Лаборанты кинулись было к нему, но он отогнал их, пригрозив пистолетом. Прошагал, приволакивая ногу, мимо ограждения карантинной зоны. Подростки, толпясь, с любопытствующим ис пугом следили за ним. В лаборатории майор грузно опустился на табурет и, кривовато ухмыляясь, сказал Красовскому:

– Фигня получилась, док. Извини идиота.

– Раздевайся, – велел Красовский. – Сам справишься? Или помочь?

– Сам. Я ж теперь мертвяк, док. Не надо рисковать лишний раз. Одел бы ты защитный костюм…

– Сколько раз тебе повторять? – безнадежно проворчал Красовский. – Не одеть костюм, а надеть костюм.

– Какая мне теперь к хренам разница?

Ельченко сбросил разгрузочный жилет, вжикнул центральной застежкой-молнией, выпростал руки из комбинезона. Сразу стала хорошо видна рана на шее под левым ухом – кровь успела свернуться, вокруг образовалась фиолетовая припухлость. Красовский дождался, пока Ельченко разоблачится до трусов, шагнул к нему и в одно быстрое движение медицинскими ножницами отстриг кусочек мышечной ткани в месте укуса. Майор ойкнул и дернулся. Потекла тонкая струйка крови, и Красовский подхватил ее дезинфицирующей салфеткой. Затем передал пробу Смирнову, и тот ушел вглубь лаборатории, к центрифуге, чтобы провести экспресс-анализ.

– Чувствуешь боль? – спросил Красовский. – Уже хорошо…

– Не утешай меня, док, – отозвался Ельченко. – Я ж знаю, что шанса нет. В шею ведь быстрее, да? Ближе к мозгу? Значит, вечером обращусь…

– Шанс есть всегда! – наставительно сказал Красовский. – Наука не выносит приговор, если нет надежных доказательств.

В лаборатории появился хмурый Янин.

– Зачем пришли? – злобно вскинулся Красовский. – Вы и так, млять, помогли, чем смогли!

– Не сердись, док, – попросил Ельченко. – Полковник не виноват. Мы же сами туда пошли. И сами спалились. Тут совсем другая организация нужна… Не наша самодеятельность…

– Уважаю, товарищ гвардии майор, за твердость, – сказал Янин. – И сожалею о потерях.

– Хотел бы сказать, что служу России, – ответил Ельченко, вновь криво ухмыльнувшись. – Но где теперь Россия?

– Россия сохранится, товарищ майор, – пообещал Янин с возвышенной ноткой. – Ваша жертва не будет напрасной. Мы уходим на север, но обязательно вернемся и изгоним нечисть с нашей земли. И не таких врагов побеждали!

– Что за чушь вы городите? – возмутился Красовский. – Какие враги?! Это же наши люди! Да, ими управляет паразит. Но, черт возьми, паразита войной не победишь. С ним справится только наука…

– Не надо, док, – вновь остановил его Ельченко. – Полковник хорошо говорит, мне нравится.

Красовский опешил и замолк.

– Все верно, товарищ полковник, – сказал Ельченко, глядя на Янина снизу вверх. – Россия когда-нибудь возродится. Я в это верю… Но важнее, товарищ полковник, спасти детей. Они славные дети. И очень умные, я за метил… Я ведь сам из детдома, знаю, что это такое. Вы обязаны их спасти. Для будущей России. Пообещайте мне, что вытащите их отсюда… А лучше – поклянитесь…

Неожиданно для всех полковник выпрямился по-строевому, приложил правую руку к груди и произнес громко, словно на присяге:

– Я спасу детей, товарищ гвардии майор, клянусь!

– Спасибо, – поблагодарил Ельченко и отвернулся. – Если можно, оставьте нас, товарищ полковник. Не хочу, чтобы вы видели, как я… вы понимаете…

– Понимаю. Я запомню ваш подвиг, товарищ гвардии майор. И детям расскажу. Вас будут помнить.

Уходя, Янин протянул руку для пожатия, но майор сделал вид, будто не замечает ее. Полковник покинул лабораторию. Когда дверь за ним закрылась, майор стиснул кулаки и почти крикнул:

– Сева, что там?!

Остановился и тихо повторил с тоской:

– Сева, что там? Не тяни волынку!

Смирнов выглянул из-за секвенатора и уныло покачал головой.

– Результат… положительный.

Наступило молчание. Красовский прятал глаза.

Казематы

Красовский повернул ключ, подергал решетку и, убедившись, что проход перекрыт, коротко сказал ожидающему Ельченко:

– Пошли, Тим.

Майор был одет в тренировочные штаны и тельняшку. На плече справа красовался большой пластырь, удерживающий подключичный катетер. Рану на шее очистили, но обрабатывать не стали – в этом не было смысла.

– Знаешь, док, – сказал Ельченко, старательно глядя под ноги на разбросанную по полу кирпичную крошку, – я ведь через три войны прошел, кучу дырок в шкуре заработал, а о смерти всерьез ни разу и не задумался. Принял древнюю мудрость, что смерти бояться не надо, ведь ее нет, пока жив, а когда она придет, меня уже не будет… И не верю, что там что-то есть. В смысле там – за гранью… Если бы было, то сумели бы как-нибудь мертвые достучаться до живых. А вся эта хрень с призраками и экстрасенсами хрень и есть. Тупое надувательство… Слишком часто видел, как туда уходят. И никто никогда не вернулся… Они мне даже не снятся, как некоторым… Вот почему не верил и не боялся… Но только не здесь, док. Ведь получается, что я не умру. Вы сами все время говорите, что зомби – первый шаг к бессмертию. Ваши слова, так?.. Я и сам вижу, что они не умирают. Хоть что угодно с ними делай, не умирают. Отродья!.. Но ведь они же были людьми до эпидемии. Нормальными, как мы с вами. Может, где-то внутри у них еще теплится разум, осталась память… Может, они все видят, все понимают, но не могут помешать паразиту. Может, и меня это ждет? Целая вечность бессильного отчаяния?.. Что думаешь, док? Возможно такое?..

– Не знаю, порадует тебя такая информация или нет, – сказал Красовский, позвякивая связкой ключей, – но гипотеза «сосуда» рассматривалась одной из первых. Еще особи с бешеного рейса прошли через полное энцефалографическое обследование: ЭЭГ, МЭГ, РЭГ, ПЭГ. Если бы была хоть какая-то мозговая активность, схожая с нормальной, мы заметили бы. Личность умирает, Тим. Как и при обычной смерти. Остается один паразит со своими рефлексами… Тебя не будет…

– Тогда порадовали, – сказал Ельченко, хотя и без малейшей радости в голосе. – Лучше уж вечная тьма, чем такое… Все-таки приятно иметь дело с умным человеком. Спасибо, док.

Красовский остановился у бокса, в котором была прикована женщина со сломанной рукой.

– Здесь? – Ельченко искренне удивился. – Почему здесь?

Красовский промолчал, перебирая свя зку. Потом отомкнул дверь тамбура, решительно шагнул внутрь. В его пальцах тускло блеснул металлом полостной трокар. Один сильный выверенный колющий выпад, направленный в большое затылочное отверстие, и женщина-зет, протяжно простонав напоследок, затихла.

– Как же так?.. Как же так, док?.. – Ельченко не находил слов, машинально перекрестился.

– Понимаешь, Тим, – сказал Красовский, деловито расстегивая стальные браслеты, удерживавшие зет, – я все-таки ученый. Мне не чужды эмоции, но я спокойно отношусь к преодолению нравственных табу. Да, Света была хорошей женой. Умной, ласковой, очень красивой. Я до сих пор люблю ее. Только эта конкретная особь не имеет к Светлане никакого отношения. И в этой конкретной особи нет ничего интересного. Стандартный зообиотик. Развивался как по инструкции. Без заметных аномалий. Значит, пора от него избавиться. Не стоит растрачиваться на повторение пройденного. Только не сейчас. – Красовский освободил тело, подхв атил за ноги, выволок через тамбур. – И еще одно пойми. Мы потерпим поражение, если будем видеть в особях людей. Надежда, жалость, сострадание, эмпатия – наши враги в этой схватке. И они же – лучшие союзники зет. Ты идешь?

Ельченко глубоко вздохнул, будто бы перед прыжком в воду.

– Иду.

В боксе майор разделся догола, по-армейски аккуратно сложил штаны, тельняшку и трусы. Скинул ботинки, поставил их к одежде. Присел на корточки. Красовский встал рядом, поигрывая ключами.

– Я тебя не тороплю, Тим, – предупредил он осторожно.

– Но не забывайте, что вы в гостях, – вспомнил Ельченко старую шутку. – Я вот что подумал, док. Конечно же, памятника мне не будет. Полковник обещал увековечить – наверняка соврал в утешение. Но вот если бы был у меня памятник, какую надпись на нем можно сделать, а? Майор Тимофей Ельченко? Служил честно, умер достойно? Скучно как-то… Не очень-то креативно, ка к сказали бы… Вот ты что написал бы, а? Посоветуй…

Красовский закрыл глаза, прислонился спиной к решетке бокса и продекламировал, перекрывая стоны ближайших зет сильным твердым голосом:

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет, уходя.

Майор некоторое время сидел молча, потом произнес:

– Сильно. Сам сочинил?

– Нет, конечно. Афанасий Фет. Знаменитый поэт девятнадцатого века.

– Видишь, док, ничто человеческое тебе не чуждо. Я знал!.. А хорошая была бы надпись на могиле. Внушающая. Лучше не придумать! Спасибо, док!.. Начнем, что ли?

Ельченко лег, вытянул конечности. Красовский подрегулировал цепи, защелкнул браслеты. Приготовил трокар для удара в сердце.

– Я не хотел говорить тебе, док, – сказал майор. – Думал, сам разберусь. И вообще… Но теперь надо. Потому что плохо может получиться. Они не сироты, док.

Красовский замер.

– Кто?

– Лицеисты эти. Не сироты. Я-то знаю, какими сироты бывают. Сам из детдома. А тут такие ухоженные, сытые, чистенькие. Дисциплинированные. Жаргона не знают совсем… И эта… девица… с красными волосами… называла полковника папой. И он ей за эту оговорку сильно высказал… Я случайно услышал, а оно и сложилось… Не сироты, нет.

– Тогда кто же они? – задумчиво спросил Красовский.

– Может, беженцы из какого-нибудь элитного поселка? Какая разница, док? Дети они всегда дети. Завтра их увезут. На Колгуев…

– Почему на Колгуев? Откуда ты взял?

– Тоже услышал. Дети обсуждали…

– Там строят международный военно-научный центр изучения зет, – сообщил Красовский. – Не должно быть гражданских, кроме персонала. Даже семьи запрещено провозить… Говоришь, они не сироты? И нацелились на Колгуев?

Горжевое здание

Красовский думал, что не сможет заснуть. Но, вернувшись к себе в личную комнату, прилег на разворошенную постель, чтобы дать отдых ноющим мышцам, и не заметил, как провалился в глухую болезненную тьму: сказались потрясения дня. Однако проснулся сразу, словно от толчка. Посмотрел на часы: без пяти шесть. Утра, должно быть? Сел, соображая, что же его разбудило. Да, сегодня должен прийти катер с «Перекопа». И до отправления лицеистов неплохо было бы выяснить, кто они такие на самом деле и почему полковник солгал, выдавая их за сирот.

Красовский встал, посмотрелся в настенное зеркало, пригладил волосы и направился в пункт связи. По дороге выглянул в окно. Во внутреннем дворе форта было тихо. Лицеисты спали в палатках, вдоль сеточного ограждения бродил о дин из подчиненных Янина, неубедительно изображая караульного на боевом посту. Красовский поднялся по лестнице на третий этаж, и еще в коридоре услышал голос полковника.

– Да, да, да, – повторял Янин с яростным нажимом. – Лаборатория захвачена инфицированными. Мы не можем их долго сдерживать. Необходима немедленная эвакуация персонала… Да, да… Сервер упакован. Образцы подготовлены… Так спросите у генерала!..

Красовский ускорился и буквально влетел в помещение пункта связи. Прежде всего он увидел распростертого на полу оператора Левкина. Рядом стоял Янин, наклонившись к пульту спецсвязи. На голове у него были большие черные наушники. Красовский подскочил к полковнику, сорвал наушники и занес кулак. Это было ошибкой – Янин оказался ловчее и сильнее. Резкий болезненный удар в переносицу сбил Красовского на пол. Он рухнул в проход между стеллажами с оборудованием. И на какое-то время потерял координацию. Янин воспользовался заминкой и долбанул Кр асовского каблуком по лицу.

Красовский пришел в себя от того, что кто-то хлестал его по щекам и повторял истошно прямо в ухо:

– Док! Док! Док!

Красовский открыл глаза и увидел опухшую физиономию оператора Левкина. Внезапно оператор дернулся, развернулся и заорал еще страшнее: «А-а-а-а-а!». В помещение ввалился зет – голый, грязный, рычащий от жажды крови. В колеблющемся свете трудно было различить искаженные черты, но все-таки Красовский узнал пришельца: Ельченко! Майор почти сразу вцепился в оператора, мощно обхватил и вгрызся в шею. Левкин замолотил кулаками по плечам Ельченко, сорвав пластырь катетера – бесполезно. Крик оператора прервался, он обмяк.

Красовский понял, кто следующий на очереди. Хватаясь за полки стеллажей, он поднялся и бочком протиснулся мимо Ельченко, увлеченного добычей. Брызги крови летели веером, и Красовский едва не поскользнулся на мокром полу. Наконец он выбрался в коридор . Сильно болела голова, все вокруг плыло, тряслись поджилки, сердце бешено стучало в груди. К счастью, в коридоре третьего этажа других зет не было. Но они, конечно, появятся раньше или позже. Единственное спасение – костюм фигуранта. Хоть какая-то защита от укусов.

Усилием воли Красовский заставил себя идти быстрее. Над лестницей он застыл, прислушиваясь. Стоны зет доносились совсем близко. «Черт возьми! – подумал Красовский. – Ведь их же кто-то выпустил!». Он побежал вниз по лестнице.

На первом этаже Красовский едва не споткнулся о ползущего зет. Пассажир бешеного рейса из первой партии. Практически черный, с изъязвленной кожей, без ног. Однако руки у зообиотика были все еще сильными, и он ухватил Красовского за лодыжку. Тому ничего не оставалось, как притормозить и потоптаться на голове мертвяка, ломая кости черепа.

Прикончив зет, Красовский добрался до своей комнаты. И не поверил глазам. Дверцы шкафа были распахнуты, костюм фигуранта отсутствовал. Значит, с ним пропали и ключи. «Чертов полковник! Провел, как лоха!».

Красовский подскочил к столу, вытащил ящики. К своему огромному облегчению нашел запасной трокар, валявшийся поверх кипы старых бумаг. Теперь он был вооружен. «Куда дальше? Надо найти людей!» Красовский вновь выглянул в коридор, убедился, что он здесь один. Присел и на корточках приблизился к окну.

Стоял очередной жаркий день. В ярком свете были различимы мельчайшие детали. Двор был полностью разорен: ограждение карантинной зоны повалено, мусорные баки перевернуты, палатки раздавлены. Среди хлама лежало несколько тел. Над ними пировали зет, вытягивая склизкие внутренности из разорванных животов своих жертв. Красовскому даже показалось, что в протяжных стонах слышатся нотки торжества. Где же лицеисты? Где лживый полковник? Красовский бросил взгляд в сторону ворот и похолодел. Ворота были заперты, причем на оба щита, о чем свидетельствовала кра сная лампа, мигающая над аркой. Форт стал западней. Кто-то ввел в действие режим зачистки. Скоро прилетит бомбардировщик и сбросит на форт «вакуумный» боезаряд, который превратит все сооружения в мелкую щебенку, а вырвавшихся зет – в кровавый пар.

Оставался один путь – на крышу. Красовский вновь побежал на третий этаж. И, конечно же, столкнулся с Ельченко. Тот шел навстречу, загодя выставив руки с толстыми скрюченными пальцами, словно парадируя старые фильмы о зомби. Но на этот раз Красовский был готов. Он увернулся от страшных объятий и вонзил трокар майору в левый глаз. Зет что-то пробормотал неразборчиво и осел на пол. Красовский обогнул трепыхающееся тело и устремился в дальний конец коридора. Там он дернул за рычаг, закрепленный на стене. Из проема в перекрытии спустилась складная лестница. Красовский быстро взобрался по ней. И еще через полминуты и два десятка шагов выскочил на крышу. Огляделся с высоты. К форту приближался большой военный корабль, его опере жали два катера. На пирсе скопилась большая толпа – лицеисты. Замысел полковника, каким бы он ни был, похоже, удался!

Пирс

Лицеисты грузились на катер с надписью «Перекоп». За посадкой следили бойцы Янина и трое вооруженных матросов. Сам полковник стоял в стороне, под лебедкой. Он сразу заметил Красовского, вылезающего из воды, и пошел ему навстречу. Один из его подчиненных двинулся было следом, поднимая ствол автомата, но Янин отмахнулся, показывая, что справится сам.

– Кто вы такой? – спр осил Красовский, тяжело дыша и выплевывая гнилую воду. – Кто вы такой на самом деле? И хватит врать!

– Зачем вам ответы, господин доктор? – Янин с оттенком легкого презрения на лице разглядывал мокрого Красовского. – Чем они помогут? Да, существует секретный проект. Да, лицей для одаренных сирот – прикрытие. Да, мы столкнулись с серьезной проблемой при эвакуации, потому что люди, которые знали о сути проекта, погибли двадцать второго. Да, мне пришлось обмануть вас и не только вас, чтобы добиться права на первоочередную эвакуацию.

– Вы убили моих сотрудников! Почему?!

– Иначе «Перекоп» не забрал бы нас. Пришлось выбирать. Не беспокойтесь, господин доктор, собранная вами информация сохранена и пойдет в дело. Для вас ведь это важнее всего? Вот и довольствуйтесь.

– Мы могли спасти миллионы людей…

– Сомневаюсь, – Янин покачал головой. – Очень сомневаюсь. Вы зациклились на одном реше нии, господин доктор, а их гораздо больше. И мое решение не хуже вашего.

– А если я попробую остановить вас?

– Смысл, господин доктор? Форт разорен, лаборатории нет. Зато есть дети. Вы хотите их смерти?

– Прекрати прикрываться детьми, урод! – зло выпалил Красовский.

Смутить Янина не удалось.

– Знаете, господин доктор, – сказал полковник, – мне и впрямь жаль вас. Но вы и сами не из тех, кто сожалеет о потерях. Наука превыше всего, не так ли? Ваша проблема в том, что вы забыли, кому служит наука… Прощайте, доктор. И не делайте глупостей, иначе я не буду цацкаться, а просто пристрелю вас, как мертвяка.

Янин ушел. Через несколько минут наполненный катер отчалил от пирса. Лицеисты смотрели на оставшегося Красовского равнодушно, словно туристы на некрасивое старое изваяние. Только девушка с ярко-красными волосами вдруг помахала ему рукой. Катер направился к кора блю, медленно ползущему через фарватер. Над кораблем развевался Андреевский флаг.

Красовский тоскливо огляделся. Двери форта заперты, из-за стены доносились протяжные стоны зет. В высоком чистом небе кружили вертолеты. В Каботажной гавани что-то горело, столбом поднимался черный дым.

Выбора не было. Красовский шагнул в воду и поплыл к Кронштадту.

Остров Колгуев

На краю высокого суглинистого обрыва стояли двое: бритоголовый юноша с серьгой в ухе и девушка с красными волосами. Соленый холодный ветер дул им в лица. Черные волны с шумом разбивались о прибрежные валуны, оставляя после себя клочья грязной пены. Юноша читал стихи:

Далекий друг, пойми мои рыданья,

Ты мне прости болезненный мой крик.

С тобой цветут в душе во споминанья,

И дорожить тобой я не отвык.

Кто скажет нам, что жить мы не умели,

Бездушные и праздные умы,

Что в нас добро и нежность не горели

И красоте не жертвовали мы?

Где ж это все? Еще душа пылает,

По-прежнему готова мир объять.

Напрасный жар! Никто не отвечает,

Воскреснут звуки – и замрут опять.

Лишь ты одна! Высокое волненье

Издалека мне голос твой принес.

В ланитах кровь, и в сердце вдохновенье. —

Прочь этот сон, – в нем слишком много слез!

Двое на берегу посмотрели друг на друга. Юноша издал громкий протяжный стон. Девушка рассмеялась и ответила тем же. Они взялись за руки, поцеловались, а потом медленно взмыли над землей. Две фигурки поднимались все выше и вы ше, пока не затерялись среди серых клубящихся облаков.

Сергей Слюсаренко

Меморандум Малахова

Если верю, то верю и зная.

Если знаю, то знаю, не веря.

«Отчет комиссии ООН по изучению вторичного распространения вируса Z на территории, не подверженной первичному заражению.

Содержание.

Введение.

Материально техническое оборудование группы.

Стерильное оборудование для безопасного сбора эпизоотологических данных (производитель «Rektor») – 94 комплекта.

Баллистический масс-спектрометр Rektor-1011 – 1 шт. с расходным материалом.

Фильтры микропористые – 2011 шт.

Транспортные средства на базе внедорожников «Такома», переоборудованные компанией Rektor».

Вадим Малахов тяжело вздохнул и проли стал несколько страниц.

«Документы по подготовке личного состава комиссии.

Док 1. Протокол собеседования с представителем местных властей.

От властей района инспекции в группу был включен сотрудник МВД России лейтенант Николай Нечитайло. Собеседование с представителем МВД происходило в помещении администрации поселка в первые часы после прибытия группы на место дислокации. От имени группы вопросы задавал г-н Малахов. Вопросы заранее составлены в соответствии с протоколом 9.23.17 спец. Устава ООН и представлены всем участникам комиссии, ответы переводились официальным переводчиком группы Алексом Граром (Герасимовым) (Германия). Ниже приводится протокол собеседования.

М.(Малахов): Представьтесь, пожалуйста.

Н.(Нечитайло): Николай Степанович.

М: Пожалуйста, полностью имя, отчество, фамилия, должность.

Н: Нечитайло Николай Степанович. Уча стковый уполномоченный по селу Недряки Н-ской губернии.

М: Ознакомлены ли вы с целью нашей комиссии и готовы ли сотрудничать в ранге полноправного члена комиссии ООН?

Н: Да, мне сказали. Заразу нашли, да?

М: В поставках мясопродуктов обнаружен штамм вируса Z. Вы готовы сотрудничать?

Н: Ну, мне начальство приказало. Я что, я ничего. А что делать?

М: Я могу считать ваши слова согласием принять участие в работе комиссии? Вы готовы подписать декларацию о сотрудничестве и неразглашении?

Н: Да. А шо это такое?

Ремарка Малахова: В силу вмешательства в собеседование полковника Тито Брандта я был вынужден отойти от протокола и задать вопрос, не включенный в рекомендованный список.

М: Вы в курсе уровня полномочий нашей комиссии?

Н.: Ну да, ООН, НАТО. А шо?

Ремарка Малахова: В это м месте собеседования был вынужден прерваться и потребовать от госпожи Тиркуойнен избегать словесных конфигураций типа «уберите этого клоуна» в силу того, что основы английского языка могут быть известны интервьюируемому.

М: Ознакомьтесь с документом и подпишите его на каждой странице внизу и с обратной стороны.

По окончании интервью Нечитайло поздравили с началом работы в группе, и ему было предложено составить план выборочного опроса жителей села Недряки».

Вадим пролистал еще несколько страниц.

«Документ 3-1

Руководителю спецкомиссии ООН

Малахову В.П.

Участкового уполномоченного Нечитайло Н.С.

Докладная записка.

Согласно выданным мне вводным был составлен список лиц (дворов) подлежащих первичной проверке на основании личной инспекции поселка. Предлагается в первую очередь допросить следующих лиц:

1. Капашин Андрей Павлович. Скрытен. Замечен неоднократно на продаже мяса на городском уездном рынке. Источники получения свиной туши скрывает.

2. Капашина Юлия Михайловна. Подозрительное поведение. Неприветлива. Явно скрывает источники дохода мужа, Капашина А.П.».

Малахов закрыл папку с документами и в сердцах бросил ее на стол. Ладно, что было, то было… За окном кабинета уже смеркалось, и пора было домой, но Вадим, как обычно, засиживался допоздна. Чуть стукнув в дверь, в кабинет робко вошел молодой человек. Дорогой костюм подчеркивал его подтянутую фигуру, аккуратно повязанный шелковый галстук был подобран в тон. Малахов отметил про себя, что ткань на костюме тонкая, а туфли никак не подходят к осенней сырости за окном. Уличная грязь на туфлях, хоть еле заметная, все же говорила, что гость пришел в Центр пешком.

– Добрый вечер, Я корреспондент «Вечерних новостей», хотел бы с в ами поговорить…

– Я не даю интервью, – не скрывая раздражения, ответил Вадим. – Вы же прекрасно понимаете, что у нас режимная организация. Вообще, как вы сюда попали?

Гость скромно улыбнулся и спросил:

– Вам разве не звонили? Вот сейчас, наверное, позвонят.

Тотчас запищал вызов внутреннего телефона.

– Малахов, – Вадим поднял трубку.

Он молча выслушал собеседника и закончил разговор словами:

– Да, выполню.

– Так о чем вы хотите со мной поговорить? – Малахов положил трубку и жестом указал гостю на кресло по ту сторону стола.

– Естественно, о документе, который всем известен под названием «Меморандум Малахова». О вашей экспедиции в…

– Это не моя экспедиция, это была инспекция комиссии ООН в район, где были обнаружены следы вируса. А вы что, без диктофона говорить будете?    – Нет нужды, – просто ответил корреспондент. – У меня хорошая память. Я потом напишу статью в свободной форме. Не беспокойтесь, каждая буква будет с вами согласована.

Вадим слабодушно глянул на сейф, где хранилась початая бутылка коньяка.

– Мне кажется, что об этой комиссии и так уже много написано. Я не хотел бы в который раз повторять отчет, – устало сказал он. – Задавайте лучше конкретные вопросы.

– Хорошо, договорились, – кивнул гость. – Вы разрешите к вам обращаться Вадим Петрович?

– А вы?..

– Влад Бенити, просто Влад, – представился корреспондент.

– Фамилия странная.

– Это псевдоним. Я под ним публикуюсь.

– Ну ладно. Влад. Спрашивайте.

– Расскажите немного о вашей группе. Вы сами подбирали коллег в этой миссии?

– Нет, группа составлялась из но менклатуры ООН руководителями совета по биобезопасности.

– Но все-таки кто чем занимался именно в процессе вашей работы? – не унимался гость. – Мне очень важно понять, как формировался отчет вашей комиссии, приведший к известным последствиям.

– Хорошо, наиболее профессиональным в группе был советник НАТО по эпидемиологии, полковник Тито Брандт. Это ветеран войны. Именно его группа организовывала очистку зон, инфицированных вирусом Z. Можно смело сказать, тем, что мы сейчас живем в безопасном мире, мы обязаны именно работе Брандта.

– Каковы его убеждения?

– Я не совсем понимаю, о каких убеждениях вы хотите узнать. Я могу только сказать, что он профессионал. Он находил зараженные зоны и уничтожал вирус. Он прекрасный биолог и организатор. Новая санитарно-профилактическая система под эгидой ООН – это в основном его заслуга.

– Хорошо, а вот в вашей группе была знаменитая…

;  – Я думаю, вы хотите спросить о Коре Тиркуойнен? Она почему-то всех интересует в первую очередь. – Вадим саркастически улыбнулся.

– Да, именно о ней я хотел узнать подробнее, – кивнул Влад.

– Кора была включена по квоте общественного движения за права лиц альтернативного метаболизма. Вы знаете, я всегда считал, что к работе нельзя подпускать никаких активистов, тем более борцов за что-либо. Эта женщина внесла определенные сложности в работу группы.

– Какие?

– Давайте лучше о другом, хорошо? – поморщился Малахов, словно у него заболел зуб.

– Хорошо, но только еще пару слов об этом движении. Они и вправду борются за права зомби?

– Они? Они борются за право получить грант на борьбу. Обычные крикуны и проходимцы. Эта дама в прошлом борец за права ЛГБТ.

– Какую роль эти люди играли в составлении окончательного документа вашей группы? Того, что потом назвали «Меморандумом Малахова»?

– Вы мыслите штампами. Отчет группы – это формальный документ, в основном заполнение стандартных форм. Но к отчету прилагаются и неформальные документы. – Малахов взял папку со стола и протянул ее корреспонденту. – Вот здесь все. Ничем не отличается от того, что было опубликовано в прессе.

Гость полистал папку, на некоторое время задержался на последней странице и, удовлетворив любопытство, вернул документы Малахову.

– Ну хорошо, а расскажите мне, – Влад заглянул в маленький блокнотик, в котором делал редкие пометки, – с какого момента вы поняли, что ситуация в поселке не такая идиллическая?

– Все пошло кувырком после того, как мы увидели первого зомби. Стало ясно, что местные жители были не вполне откровенны. Попросту сказать, нам все врали.

– Вот с этого момента мне бы хотелось больше деталей. Как вы нашли первого? – Вл ад поерзал в своем кресле.

– Это было дело случая. Посещали очередной двор, он, как и остальные в деревне, был огорожен высоким забором, местные объяснили это многолетней традицией со времен Войны. Но, в общем, во дворе не было ничего странного. Хозяин в меру неприветлив, как любой честный субъект проверки. Но я обратил внимание на цепь…

– На цепь?

– Ну да, вы же знаете, обычно через двор протягивают прочную проволоку на столбах и по ней скользит цепь, на которую вечером привязывают собаку. Так зону ее службы определяют.

– И чем она вам не понравилась?

– Да нет, все нормально, цепь как цепь. Только на вопрос «А где собака?» мне ответили, что собака околела год назад. А проволока, по которой скользила цепь, была отполирована так, словно ее терли железом по железу только что.

– И вы стали выяснять…

– Зачем пытаться выяснять что-то, когд а очевидно, что от тебя скрывают истину? Так ничего не добьешься, кроме очередной порции неправды, – усмехнулся Малахов. – Я просто незаметно подбросил видеожучок.

– У вас было разрешение на негласное наблюдение? – в голосе журналиста проскользнула нотка возмущения, скорее напускная.

– Нет, конечно, но я не собирался использовать в отчете результаты видеонаблюдения. Мне важно было определить направление поиска. Вы что, как корреспондент никогда не используете системы скрытой аудио– и видеорегистрации?

– Нет, конечно!

– Ну, тогда, раз вы не используете видеорегистратор с камерой во второй пуговице вашего пиджака, знайте, что все равно запись у вас не сохранится. У нас хорошая система защиты.

Влад делано улыбнулся и демонстративно извлек из кармана регистратор.

– Вот так лучше, – сказал Малахов. – Будем откровенны до конца. И в трансмиттере батарейки зря саж аете. Никакой радиосигнал сигнал отсюда не выйдет.

– Мне кажется, что у вас тяга к жестоким розыгрышам, – недовольно буркнул корреспондент.

– Не надо обижаться, вы прекрасно понимаете, на что идете, взяв с собой приборы негласного наблюдения, – улыбнулся Вадим. – Я просто хотел сказать, что тогда я поступал по обстоятельствам, как и вы сейчас. Так что давайте продолжим, не будем упускать из виду, что мы оба – профессионалы.

– Хорошо, вернемся к вашей цепи, – кивнул Влад.

– Это была не моя цепь. Ну так вот, уже у себя на базе я увидел на мониторе прекрасную картину. – Малахов замолчал и глянул на потолок.

– И?

– Впечатляющее зрелище. В ночной темноте по двору слонялся зомби. Не было никаких сомнений, что это был пораженный вирусом человек. Цепь была пропущена через глазницу и дырку в височной кости. Типичные малокоординированные движения, белые зрачки. И по том, когда ему хозяева принесли куски мяса, типичная для зомби манера пожирать все, что видит.

Корреспондент сидел, поджав губы, словно гноящийся зомби стоял прямо перед ним.

– И вы немедленно его уничтожили? – предположил Влад.

– Зачем? Ну, держат люди зомби на веревочке, это еще не катастрофа. Ведь согласитесь, этот факт никак не отвечает на вопрос, почему на поставляемом с местной свинофермы мясе есть следы вируса.

– Ну, так начали бы со свинофермы. Там и были все разгадки?

– Всему свое время. Ведь, э… по документам в этой деревне не было никакой свинофермы. Просто крестьяне сдавали мясо. А потом оно уже обрабатывалось в уездном городе на мясокомбинате.

– Так может, оттуда и надо было на…

– Давайте, вы все-таки оставите планирование миссии в моей компетентности, – строго сказал Вадим. – Нам нужно было обойти каждый двор, каждый сарай, где откармливались свиньи, и проверить скот на наличие вируса. Так вот, в том хозяйстве, где жи л зомби на цепи, признаков вируса на двух хряках, уже готовых отправиться на бойню, не было. И так в каждом дворе! Не бы-ло! – по слогам повторил Малахов.

– Может, тогда…

– Не перебивайте, – незло оборвал Вадим. – В половине семей жили зомби, их днем держали в погребах, в подпольях, а ночью спускали погулять. Кто на цепи, кто даже просто так.

– То есть вы утверждаете, что жители этого села жили в некоем подобие мира или мирного сосуществования с…

– Да, именно так.

– Это вы и отразили в вашем докладе?

– В части доклада. Могу сказать, совершенно незначительной и не определяющей. Ну зомби и зомби. Селяне своих родичей пожалели. Но основная часть доклада содержала другую информацию.

– Какую? – глянул исподлобья корреспондент.

– Нам удалось найти свиноферму. Они спрятали ее в лесу, и она нигде не фигурировала в докуме нтах. Вот это и было главной информацией в моем докладе.

– Вы, как руководитель комиссии ООН, сосредоточились на том, что какие-то бедные крестьяне тайно разводили свиней только ради того, чтобы заработать лишнюю копейку? – Влад откинулся в кресле, хлопнул себя ладонями по коленям и театрально рассмеялся. – Вас не удивило, что с зомби можно жить в мире, а вот тайная ферма удивила!

– Я рад, что развеселил вас, – безрадостно сказал Малахов. – Но меня удивило совсем не то, о чем вы подумали.

– А что?

– На ферме работало около двадцати человек. Очень чистое хозяйство, животные ухожены, создавалось впечатление, что работа на ферме не прекращается 24 часа в сутки.

– Ну конечно, для средней полосы России это настолько странно, что надо сразу писать в ООН, – перебил его Влад.

– Очень ухоженное хозяйство, – повторил Малахов, не обратив внимания на реплику корреспон дента. – И повсюду следы вируса Z. Повсюду.

– И какие вы выводы сделали?

– Выводы – это не моя задача, – отрезал Малахов. – Задача нашей комиссии состояла в определении места распространения вируса на мясопродуктах. Мы их нашли.

– То есть вы хотите сказать, что ООН создало специальную комиссию для того, чтобы провести простое санитарное э… расследование? А может, проще было послать зоотехника из района? Или кто там ведает такими делами…

– Видите ли, Влад… После мировой войны, когда казалось, все окончательно решено и решено кровью и состоянием мировой экономики, перекроенными странами, империями, любой вопрос, касающийся вируса Z, должен рассматриваться только на самом высоком уровне!

– Ишь как вы выдали! Прямо как на инструктаже в… э… в армии, – неожиданно ответил корреспондент, утратив всякую почтительность. – А может, все дело в том, какие действия последовали по итогам ваше го меморандума? А скажите, почему ваш отчет так назвали? Вы как-то интерпретировали результаты работы комиссии, предлагали что-нибудь?

– «Меморандум Малахова» – это выдумка вашей братии. Я не делал в отчете никаких выводов, никаких предложений. Ничего, кроме необходимости дальнейших исследований профессиональных бактериологов и эпидемиологов, не предлагал.

– То есть это не вы…

– Я даже предположить не мог, что моментальная реакция ООН и сил безопасности выразится в ковровом бомбометании термитными зарядами, – жестко произнес Малахов, давая понять, что эту тему он развивать больше не хочет. – Хотя могу сказать, что с момента такой… э-э-э… зачистки никаких следов вируса не было обнаружено уже в течение… почти полугода, да?

– Да уж, не замечено. Нам пришлось приложить определенные усилия, чтобы подобное не повторилось. Кто мог подумать, что неактивные штаммы вируса Z могут привлечь такое внимание? Мало ли что ветер носит после войны…

В кабинете Малахова повисла тишина. Злая, звенящая в ушах. Даже старинные часы, оставшиеся от старых времен, словно перестали мерно отстукивать колебания маятника, а начали злобно выговаривать «ТИК-ТАК!»

– Я думаю, сейчас и начнется основной разговор? – спокойно спросил Малахов.

– Вы правильно заметили, – согласился Влад так же спокойно.

Во всем облике корреспондента произошли изменения. Из слегка нахального и напористого гостя, развязного журналиста он превратился в хозяина положения, вернее не единоличного хозяина, а одного из равных участников беседы.

– Теперь, видимо, я буду задавать вопросы? – спросил Малахов.

– Нет, не надо вопросов, я сам вам их задам в нужный момент. Вот мой первый вопрос. Не кажется ли вам, что действия ООН по итогам работы вашей комиссии были предопределены и никак не связаны с теми выводами, кото рые вы привели в вашем отчете?

– Разрешите, я оставлю это вопрос без ответа?

– Хорошо, вы же прекрасно понимаете, что такой вопрос содержит в себе ответ, с учетом того, что произошло. – Влад осмотрелся и добавил: – А вы налейте коньяка. И себе, и мне. Я же вижу, что это вам сейчас необходимо.

– Не передергивайте. Мне это было необходимо в начале нашей беседы, а сейчас я не рискну пить коньяк в вашей компании. Ничего личного, но это сугубо профессиональное, – ответил Малахов.

– Конечно, я понимаю, в присутствии противника нельзя расслабляться. А я себе налью! – улыбнулся Влад.

Он встал, подошел к сейфу, щелкнул поворотной рукояткой и достал бутылку. Малахов попытался вспомнить, был заперт сейф на ключ или нет.

– Не беспокойтесь, тут нет никакого трюка, я привык, что именно в таких сейфах в таких кабинетах стоит коньяк, – произнес Влад, наливая себе полстака на. – Так вот, – Влад сделал большой глоток. – Отличный коньяк. Так вот, вы себе никогда не задавали вопрос, почему жители этой деревни держали дома пораженных вирусом?

– Я думаю, ответ напрашивается сам. Много раз, это все знают еще по временам войны, люди часто не соглашались на экстерминацию ближайших родственников. Они надеялись на выздоровление. У каждого всегда есть надежда, что болезнь отступит, – ответил Вадим.

– Да, самое простое объяснение. Люди готовы рисковать своей жизнью, но все-таки не предавать своих близких. Это у ВАС редко случается.

– Слушайте, вы! – Малахов повысил голос. – Я не знаю, что вы понимаете под своей исключительностью, я не знаю, какую организацию представляете, но вы несете чушь! Нет никаких близких. После поражения вирусом человек перестает быть человеком. Это просто набор клеток, который даже и организмом не назовешь. Просто агонизирующая субстанция, пытающаяся совершить лишь одно – расп ространить вирус дальше. И пытаться спаси пораженного родственника или друга – это все равно что труп умершего от бубонной чумы сажать за обеденный стол. Благородство, превратившееся в безумие.

– Вы такой специалист по этике? – буркнул Влад. – Вы уверены, что благородство – это проявление разума? Что любовь – это следствие какого-либо знания? Я вот знаю историю, как один африканский царек убил своего сына за то, что тот видел, как его папа кушают. По их моральным и этическим нормам сын совершил преступление, и папа благородно скормил отпрыска крокодилам. Так что…

– Вы оправдываете убийство?

– Убийство всегда надо пресекать! – громко ответил Влад и дальше уже спокойно: – А вот желание сохранить чью-то жизнь, даже ценой своей, я думаю, неподсудно.

– Я не направлял авиацию на ту деревню, вы прекрасно знаете.

– Я вас уже и не обвиняю, – пожал плечами Влад, скосив глаза в бокал. – Я просто хочу, чтобы вы изменили свое мнение о том, что видели в той деревне. В конце концов, ну разбомбили деревню, ну погибли десяток зомби и сотня… Ну, об этом позже. Ничего страшного. Страшно, что мы никак не можем прийти к взаимопониманию.

– «Мы» кто?

– Ну, я так в лоб не могу объяснить вам… Давайте издалека. Вы в теорию Дарвина верите?

– Это научная теория, в нее нельзя верить. Ее нужно знать и соглашаться или не соглашаться с ней.

– Нужно ли?

– Да, нужно, других же теорий нет…

– Ну, а Адам и Ева…

– Это вера, а не теория. Она не подлежит анализу.

– Ну хорошо, а креационисты? Это ведь так прекрасно – разум из космоса, мы дети галактики и титанов, и мы…

– Это еще хуже, это вера, которая пытается доказать самое себя научными, естественнонаучными методами, так что не будем об этом. – Малахо в улыбнулся – Вы удивительно разносторонне образованы для журналиста… Хотя и путаете понятия.

– А я и не журналист. И я не путаю. Я пытаюсь выяснить, путаете ли вы понятия.

– Выяснили?

– О да, вы мыслите очень рационально и грамотно для военного.

– Ну, я не могу ответить в вашем духе, что я не военный. Но вы знаете, военные бывают разные.

– Знаю, – кивнул Влад. – Скажите, что вы знаете о тигровых лилиях?

– Что? – Вопрос был для Малахова неожиданным. – Ну, лилия, тигровая, цветок. И что?

– Красивый цветок, раскраска редкая.

– Ну и?

– Тигровые лилии всегда заражены вирусом пестролепестности, и именно это вирус делает их лепестки столь прекрасными. – Влад даже изобразил рукой цветок.

– Мне понятен ваш посыл. Но вот я никак не могу сказать, что человек, пораженный вирусом Z , прекрасен. Гниющая плоть, управляемая сигналами спинного мозга и мышечными рефлексами, стремящаяся пожрать все вокруг себя.

– Ну, вы еще вспомните, как выглядит ребенок, больной ветрянкой. А ведь ею надо переболеть.

– Зачем?

– Чтобы потом не заболеть уже взрослым.

– Я не совсем улавливаю вашу мысль.

– Вы и не можете ее уловить, – менторским тоном сказал Влад. – Вы не можете подозревать, что я думаю.

– Так объясните. Я начинаю уставать от этой дискуссии.

– А вы не хотите предположить, что, кроме гипотетического эволюционного пути развития человека и жизни, может существовать и вирусный?

– Я понял, о чем вы, – после некоторой паузы сказал Малахов. – И сразу возражу. Вот вы говорите, что вирус Z – это эволюционный шаг. Но не получается в результате заражения этим вирусом новых красивых лилий, а получаются зомби. К оторые не результат эволюции, а как раз наоборот. Вирус поражает смертельно! Никто не выздоравливает, как в случае ветрянки!

– А если выздоравливает? – тихо спросил Влад.

Повисла пауза. Малахов не отрываясь смотрел на Влада, который и не подумал отвести глаза. Он глядел на Малахова глазами стеклянной совы, бесстрастно и отрешенно.

– Я так понимаю, вы из выздоровевших? – спросил Вадим.

– Не все ли вам равно?

– Мне бы было очень интересно повстречаться с представителем следующего витка эволюции, как вы себя называете. Вы чем-то от нас отличаетесь, кроме того, что вылечились от вируса? Это ваше единственное преимущество?

Корреспондент изменил позу. Совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы продемонстрировать, что теперь он хозяин положения, что теперь все превосходство, возможно мнимое, на его стороне.

– Человечество тысячелетиям и жило в ожидании. Оно ждало момента, когда сбудутся самые смелые мечты. Мечты о том, чтобы стать царем природы. Настоящим. Былинным богатырем, экстрасенсом, телепатом… Э… кстати. Вы думаете, я был настолько глуп, чтобы устроить цирк со звукозаписывающими устройствами и передатчиками? Да бросьте. Все, о чем мы говорим, я спокойно передаю силой мысли своим соратникам. Соплеменникам, если хотите. Вы правильно сказали, мы новая ступень эволюции. Мы сверхлюди.

– Я не очень люблю это слово – «сверхлюди», – поморщился Малахов. – Но продолжайте. Расскажите о ваших удивительных способностях.

Влад глянул на бутылку с коньяком. Та плавно всплыла над столом и, наклонившись, аккуратно наполнила бокал.

– Впечатляет, – безразлично сказал Малахов. – Стоило положить миллиард, чтобы такому научиться.

– Никто их не убивал. Вирус разил без выбора. И те, кто выжил, – эволюционировали. Нельзя же осудить вирус. Он слеп в своем выборе. Когда естественный отбор совершал эволюцию, вас же это не коробило?

– Не коробило.

– Так почему вас возмущает то, что мы выжили и стали такими, какие есть?

– Я не в курсе, кроме вашего фокуса с коньяком, какие вы есть, но кое-что меня в вашем рассказе беспокоит.

– А что же здесь не так?

– Вы можете мне объяснить, почему за время войны не удалось столкнуться ни с одним случаем выздоровления? Умирали все…

– Стоп! – поднял указательный палец Влад – Что значит умирали? Всех инфицированных уничтожали. Естественно, тот, кого уничтожили, – умер. О каком выздоровлении может идти речь?

– Молодой человек! Или вас уже не стоит называть человеком? – усмехнулся Вадим. – Я вполне информирован, такая у меня работа, в статистике войны и смертности. Масса инфицированных были помещены в карантин, за ними следили, их пытались лечить. Но н икакой положительной динамики. Процесс был необратим и всегда кончался одинаково. Человек превращался в зомби. Гниющее и бессмысленно дергающееся в попытках найти пищу существо. А двигательный аппарат в итоге тоже разрушался, как и все остальное.

– Лечили, говорите. Не аспирином ли? – засмеялся гость.

– Лучшие лаборатории работали над решением проблемы. Извините за плакатный штамп, но было именно так.

– Значит не лучшие, – скривил губы Влад. И сразу отвел глаза, поняв, что произнес лишнее.

– Вы хотите сказать, что были еще лучше? – спросил Вадим.

– Ничего я не хочу сказать. Вы же сказали, что работали лучшие и не смогли вылечить. А исцеление было рядом. Простое как…

– Какое?

– Естественный отбор. Выжить могли не все, а только те, в ком вирус производил изменения и появлялись антитела, подавляющие его действие.

– И кто они, выжившие?

– Избранные.

– Ага, опять двадцать пять. А кто отбор производил? Вирус? Значит, в организме этих людей должно было быть что-то особенное? Генетические особенности? – не успокаивался Малахов.

– Да, конечно.

– А что же вы, выжившие, молчали? Почему никто из поборовших вирус не пришел к специалистам? Ведь это был шанс создать сыворотку и остановить уничтожение человечества, извините за патетику.

– В промысел божий вмешиваться нельзя. Разве вы не согласны с тем, что мы не вольны менять ход эволюции?

– Спорное утверждение. Оно становится еще более спорным в ваших устах. Что, никто из выздоровевших не захотел помочь? Такая эволюционная солидарность по всей Земле? Хотите, я предположу, что было на самом деле?

– Предположение не может изменить произошедшего. Мироздание уже сложилось именно так, как сложилось.

– А скорее всего, все очень просто, – Малахов продолжал, не обращая внимания на слова Влада. – Кому-то повезло создать антивирус. Случайно или в результате кропотливой работы. Не важно. И испробовав его, этот некто увидел, что выздоровевшие отличаются от обычных людей. Если, конечно, отличаются и вы не распускаете здесь перья, как павлин во время гона.

– А если и так? Обладатель сокровища вправе потратить его по собственному усмотрению.

– И имеет право выбирать, кому умереть, а кому нет? Кому сгнить, а кому жить? Это не преступление?

– Почему преступление? – возмутился Влад. – Средство спасло столько человек!

– Но не спасло всех. И если бы антивирус не оставался секретным, он бы не стал средством манипуляции. Ведь спасение избранных – это уже манипуляция.

– Не вам судить о нас! О наших поступках и наших мотивациях! Сверхчеловек – он таким является независимо от того, прошел ли он через заражение или нет! Мы сделали то, о чем мечтали все! Каждый человек мечтает быть лучше других. Спортсмен хочет победить и стать чемпионом, бизнесмен стремится к вершине финансового олимпа, и никто не вправе их упрекать в этом! – с истерическими нотками произнес Влад.

– А ты чего так нервничаешь? – Малахов улыбнулся. – Не потому ли, что боишься одной маленькой правды?

– Мне нечего бояться! – Влад сделал движение рукой, и ящик письменного стола с шорохом вылетел на пол, пистолет, хранившийся в ящике, описав дугу, оказалось в руке у гостя. – Видишь – я всесилен!

– Не беспокойся, не заряжен, – спокойно сказал Малахов. – Ты хоть и телепат, как утверждаешь, а не понял еще. Я с тобой и ножом управлюсь.

– Этим? – захохотал гость.

Из вороха бумаг на столе в воздух взвился булатный клинок, его деревянная рукоятка плотно легла в ладонь Влада.

– А, черт, ты хоть бы рукоятку отшлифовал! – корреспондент бросил на пол нож и сердито глянул на небольшую кровоточащую ранку на ладони.

– Крови боишься? А ты не хватай что попало. И не пойму, чего ты решил оружием бряцать? – спросил Вадим. – Мы ведь совершенно мирно беседовали. Или тебя раздражает, что я заподозрил вас, так называемых сверхлюдей, в нечестной игре?

– Мне наплевать на твои подозрения.

– Ну и ладненько. А чего, собственно говоря, ты приперся тогда? Отомстить за меморандум, после которого уничтожили вашу колонию? Так ты сам видишь, я тут ни при чем. Решения ООН принимает независимо ни от мнения комиссии, ни от результатов ее работы. Там заранее была, как я потом узнал, установка на ковровые бомбардировки.

– Месть? Примитивно. Мы выше этого. Моя цель – через тебя объявить всему человечеству, что время перемен настало. Мы выходим из подполья. Мы идем к новому, светлому миру, и для вас там нет места. Запомни это!

– Какая патетика, – Малахов похлопал в ладоши. – Прямо арии, и все. Только вот что я хочу напоследок спросить – а ты случайно не знаешь, откуда этот самый вирус пришел? Вы же такие великие и всезнающие, может быть, выяснили, откуда он взялся?

– Какая разница? – возмутился Влад.

– А вот такая. Не был вирус Z творением природы, не был. Этот результат направленных лабораторных мутаций. И тот, кто создавал этот вирус, тот и мог создать антивирус. Не так ли? И все ваши рассуждения об эволюции и сверхлюдях сводятся к обычному преступлению. Заражению миллионов, сотен миллионов вирусом и утаиванием средств борьбы с ним!

– А кто вспомнит об этом через десяток лет, когда на Земле будем только мы? – зло спросил Влад. – Мы уничтожим вас, вернее, вы сами исчезнете. Вы думаете, вирус побежден? Нет, он просто затаился в очередной мутации, и то, во что он превратится теперь… Вот тогда и настане т наше время!

– Ладно, хорошо. Настанет. Только не боитесь ли вы, молодой человек, того, что вы не до конца победили вирус? Вдруг он и внутри вас мутирует так, что мало не покажется даже сверхлюдям? И все разговоры о высшей расе, об избранных как всегда окончатся в чумных бараках и холерных лагерях. Ну или зомбиевых, хотя это звучит диковато.

– Не боюсь! – гордо сообщил Влад. – Я верю в наших ученых!

– А может быть, в этот момент где-нибудь кто-нибудь еще ученее придумывает новый вирус? И у вас не окажется против него антивируса? Вы тоже примите это как новый виток эволюции? Ибо сделав один шаг, всегда будь готов ко второму…

– Не вижу основания продолжать дискуссию, – фыркнул Влад. – Я свое сказал, вы все предупреждены, и не говорите потом, что не слышали! Не вздумайте меня задержать, поверьте, у меня хватит сил разнести здесь всё!

– Да ради бога, – махнул рукой Вадим. – Идите с миром. Только подумайте о моих словах.

Зомби молча вышел, тихо проскользнув в приоткрытую дверь. Вадим некоторое время сидел неподвижно. Потом подобрал с пола свой нож, аккуратно держа его за лезвие, поднял телефонную трубку:

– Образец крови получен. Микробиологам есть над чем поработать. Поздравляю с успешной операцией.

Примечания

1

© Е. Долгова, 2013.

Вернуть его назад? (англ.)

2

В свое время (англ.).

3

Кто идет? (англ.)

4

Привет! Я вернулся с другом (англ.).

5

Вы принесли то, что обещали? (англ.)

6

Само собой (англ.).

7

Очень хорошо. Где вы нашли эту штуку? (англ.)

8

В деревне, в указанном доме, в тайнике под полом (англ.).

9

Ваш друг в курсе дела? (англ.)

10

Мой друг осведомлен о делах минимально. Кстати, он не говорит по-английски (англ.).

11

Я предупреждал, чтобы не привлекали посторонних (англ.).

12

Я ручаюсь за своего друга, мистер Остин (англ.).

13

Не верьте этим людям, мы здоровы. Они лгут, мы не мародеры (англ.).

14

Вот дерьмо! (англ.)

15

Убейте его! (англ.)

16

Берегитесь, тут зомби! (англ.)

17

© В. Точинов, 2013.

С 2012 года служебное оружие, принадлежащее частым охранным предприятиям (ЧОП), находится на хранении в органах внутренних дел и выдается лишь для выполнения заданий, после чего сдается обратно.

Content

Z – значит Зомби (сборник)
сост. Андрей Синицын

От составителя

Михаил Тырин Мутная вода

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Елена Долгова Последний шанс

Виктор Точинов 22 июня

1. Не каждая лошадь кобыла, но каждая кобыла – лошадь (аудиозапись)

2. Не все, пойманное в реке, годится в пищу

Примечания

1