Филипп Шафф

Иисус Христос – величайшее чудо истории

Предисловие

«Что вы думаете о Христе, чей Он Сын?» Этот вопрос снова сделался религиозным вопросом настоящего времени. Мы радуемся этому, с уверенностью предугадывая результат возобновившейся борьбы: в конце концов всех богословских споров истина всегда восторжествует; как бы распинаемая на кресте и погребаемая от времени до времени, она всегда опять восстает из мертвых, торжествует над всеми заблуждениями, сбрасывает опутывающие ее узы и нередко самых отъявленных врагов, подобно Савлу из Тарса, превращает в преданнейших друзей. Гете весьма справедливо сказал, что «настоящая, единственная и глубочайшая тайна всемирной человеческой истории, которой подчиняются все другие, заключается в борьбе неверия с верой». Эта борьба имеет своим центральным пунктом вопрос о личности Иисуса Христа.

Вопрос о личности Христа есть вопрос христианства, которое есть откровение Его жизни в мире; это – вопрос Церкви, которая утверждается на Нем как на незыблемом камне; это – вопрос истории, которая движется около Него как около центрального солнца нравственного мира; это вопрос каждого человека, инстинктивно стремящегося к Нему как к предмету своих благороднейших и чистейших желаний; это вопрос личного блаженства, которое и может быть достигнуто только в сладчайшем имени Иисуса. Все здание христианства стоит и падает со своим Основателем-Богочеловеком; и если оно никогда не разрушится, то именно потому, что Христос «Один и Тот же вчера, сегодня и вовеки».

Цель настоящего сочинения, направленного к решению вопроса нашего времени о личности Христа, состоит в том, чтобы указать, что личность Иисуса Христа как великое центральное чудо истории есть сильнейшая опора для христианства и что Его совершенное человечество среди греховного мира непременно должно вести нас к признанию Его божества. Полнейшее обитание в Нем божества есть единственное удовлетворительное решение загадки Его чудесного характера. Из чудесного лица Иисуса как необходимое следствие вытекают чудесные Его дела. Чудеса Христос должен был совершать так же легко, как обыкновенный человек совершать свои обыкновенные дела, – противное было бы неестественно. Свойство дерева определяется качеством его плодов. Веруйте Мне, что Я в Отце и Отец во Мне: а если не так, то верьте Мне по самым делам (Ин. 14, 10; 10, 38). Я верую во Христа, следовательно, я верую в Библию и во все Его чудесные слова и дела.

Утверждаясь на этом основании, я чувствую себя защищенным против всех нападений неверия. Личность Христа для меня есть величайший и известнейший предмет в ряду всех действительных предметов; в бытии Христа я уверен больше, чем в своем собственном существовании, потому что Христос живет во мне (см. Гал. 2, 20) и составляет единственную драгоценнейшую часть моего существа. Без моего Спасителя я – ничто. С Ним же я – все, и Его не могу отдать за тысячи миров.

Не верить во Христа – значит потерять веру в человечество. Такой скептицизм естественно приводит, наконец, к нигилизму отчаяния.

Полного сожаления заслуживает тот факт, что в новейшее время даже те из богословов, от которых нужно бы ожидать лучшего, увлекшись духом отрицания настолько, что в своем стремлении создать и осмыслить личность Христа как человека, шлейермахеровским или совершенно социнианским образом, вопреки апостолам Павлу и Иоанну, отвергают предвечное бытие Христа и Его божество низводят на степень какого-то необыкновенного обитания в Нем Бога, или выводят Его из шаткого понятия о постепенном обожествлении. Но вместе с предвечным бытием очевидно падает также и воплощение Слова, этот древний (см.: 1 Ин. 4, 2, 3) и основной член веры для Церкви, – рушится необыкновенное дело снисшедшей на землю любви Божией, – этот обильнейший источник утешения для грешника. Мы прежде всего нуждаемся в Боге, уничижившемся до человека, а не в обыкновенном человеке, возвысившемся до обожествления. Не веруют даже, что достославный вселенский Халкидонский собор, утвердивший догмат о воплощении Сына Божия, так легко мог устранить, мог избежать и действительно избежал еретических крайностей. Конечно, он не объяснил психологически сущности или самого процесса таинственного вочеловечения; но он и не хотел этого объяснять, а удовлетворился простым утверждением результата, которого он достиг для церковной догматики и для человеческой веры. Научное богословие снова должно поднять эту проблему и, насколько возможно, выяснить ее для сознания настоящего времени; преимущественно же оно должно осмыслить истинно-человеческое развитие Христа. Этим, однако, еще не исчерпывается задача богословия, – напротив, оно еще скорее побуждается к новому рассмотрению божества Иисуса Христа и образа соединения в Нем двух естеств. Но и при всевозможных исследованиях, в конце концов оно должно склониться пред великою тайною «Бог явился во плоти» и смиренно сознаться, что эта священная тайна составляет не столько предмет умозрения и критического рассудочного исследования, сколько предмет благоговения и святое дело веры и жизни. Истинное богословие есть и останется theologia regenitorum (богословием возрожденных), которое основывается на слове Божием и на печальном сознании потребности искупления греха, и которое достигает своих результатов не столько путем умозрений и критики, сколько путем молитвы (oratio), размышления (meditatio) и благоговейного исследования (tentatio).

Приложенное в конце этого сочинения «собрание свидетельств неверующих» о нравственном совершенстве Христа, по моему сознанию, есть первый опыт в этом роде, и потому не претендует на полноту. Да ведь и все наши произведения суть только отрывки.

Неверующие редко убеждаются доказательствами, потому что источники неверия лежат больше в сердце, чем в голове. Но честные исследователи и серьезные скептики, как, например, Нафанаил и Фома, любившие истину и искавшие только убедительного побуждения для своей слабой веры, никогда не уклонялись от доказательств, а напротив, когда они им предлагались, с признательной благодарностью их принимали и преклонялись перед воплотившимся Богом.

Счастливы те, которые таким образом ищут истины, потому что они ее найдут.

Автор

Нью-Йорк, 10 июня 1865 г.

Окончено в Штуттгарте, 4 сентября.

Введение

Когда Господь явился Моисею в горящей Купине, то повелел ему снять обувь, потому что земля, на которой он стоял, была святая земля. С каким же благоговением и священным трепетом должны мы приступить к рассмотрению великой действительности – явления Бога во плоти, – действительности, в сравнении с которой видение Моисея было только тенью и прообразом! 1) (см.: Примечания со стр. 153).

Жизнь и характер Иисуса Христа – это по всей справедливости Святая Святых всемирной истории. Прошло уже восемнадцать столетий с тех пор, как исполнилось время, когда Христос явился на земле, чтобы спасти падший человеческий род от греха и смерти и чтобы открыть неиссякаемый источник праведности и жизни. Тысячелетия с нетерпением ожидали Его пришествия на землю как исполнения надежды всех народов, и тысячелетия уже возвещают Его славу и распространяют могущественное Его владычество. Для благороднейших и лучших людей всего мира Он составляет не только предмет чистейшей любви и искреннейшей благодарности, но и предмет божественного поклонения и обожания. Его имя стоит выше всякого имени, которое только может быть названо на небе и на земле, – оно есть единственное имя, в котором грешник может найти блаженство. Он есть виновник нового творения, Путь, Истина и Жизнь. Он – Пророк, Первосвященник и Царь обновленного человечества. Он есть Еммануил, Бог с нами, вечное Слово, сделавшееся плотью, истинный Бог и истинный Человек в нераздельном лице, Спаситель мира.

Это составляет предмет веры всей христианской Церкви, греческой, латинской и евангелической, во всех странах цивилизованного мира. Как бы далеко ни расходились различные исповедания и различные христианские общества в учении и обрядах, но в любви и поклонении Иисусу все они согласны между собою. Они слагают свое оружие, когда приближаются к вифлеемским яслям или ко Кресту на Голгофе, где родился и умер Христос за наши грехи, чтобы мы могли вечно жить на Небе. Он есть божественное примирение всех человеческих сект и вероисповеданий, всеобщий центральный пункт всех истинных христиан, пункт, где встречаются их сердца в любви, в молитве и надеждах, забывая все разногласия умов в воззрениях и теориях. Учения и постановления, богослужение и обряды, науки и искусства всего христианскаго мира предоставляют свидетельство того неизгладимого впечатления, какое произвел Христос на мир. Бесчисленное множество соборов и церквей служат также живыми памятниками благодарности к Его священному имени, и тысячи хвалебных песен, возносящихся из общественных мест богопочтения и из скромных келлий во всех странах мира, ежедневно прославляют Его. Его могущество теперь еще сильнее, Его царство еще шире прежнего, и они будут распространяться до тех пор, пока все народы преклонят перед Ним свои колена и облобызают Его скипетр правды и мира.

Счастлив тот, кто может в чистоте сердца веровать, что Иисус есть Сын Божий и источник блаженства! Истинная вера не дело природы, а дело Бога, действующего на душу через Святого Духа, Который открыл нам Христа в Его истинном существе точно так же, как Христос открыл Отца. «Плоть и кровь, – сказал Господь Петру, после того как он засвидетельствовал славное свое исповедание веры, – плоть и кровь не открыли тебе этого, но Отец Мой небесный». Вера, со своей оправдывающей, освящающей и спасающей силой, не зависит от науки и учености; она с одинаковой легкостью возжигается в сердце малолетнего ребенка и невежественного раба. Особенная слава Спасителя и Его религии заключается в том, что Он одинаково обращается ко всякому человеку без различия пола, возраста, народа и состояния. Его спасительная благодать простирается на всех под единственным только условием покаяния и веры. «Чего не видит ни один ум разумных, то постигается в простоте детского сердца».

Но этот факт не уничтожает необходимости мысли и доказательства.

Откровение есть сверхъестественное дело, превышающее ум, но оно в то же время не неестественно и не исключает возможности исследования. Напротив, естественное и сверхъестественное вместе образуют одно откровение и управление Божие. 2) Христианство одинаковым образом удовлетворяет как глубочайшим интеллектуальным, так и нравственным и религиозным потребностям человека, который создан по образу Божию и для славы Божией. Оно есть откровение истины и жизни. Вера и знание – не противоположности, но взаимно дополняющие друг друга силы; не враги, а неразлучные сестры-близнецы. Вера не только предшествует знанию, но и необходимо также ведет к знанию; с другой стороны, истинное знание всегда коренится в вере, основывается на ней и служит пособием для веры, на которой утверждается. Так мы находим их соединенными в славном исповедании св. Петра, где он от имени всех апостолов говорит: «мы поверили и узнали, что ты Христос». 3) Да, они так тесно связаны друг с другом, что высказанное блаж. Августином, Анзельмом и Шлейермахером положение «вера предшествует знанию», 4) мы можем представить в обратном виде и сказать: «знание предшествует вере»; 5) потому что как можем мы веровать во что-нибудь, не имея по крайней мере хоть какого-нибудь общего исторического представления о бытии и сущности его? Вера, даже в самой низкой своей форме, как подчинение божественному авторитету и признание истины Его откровения, есть столько же деятельность духа и разума, сколько воли и сердца. Отсюда древние определения веры обнимают следующие три пункта: знание, согласие и уверенность. Один только разве идиот или сумасшедший неспособен веровать. Наша религия требует не слепой, но разумной, сознательной веры, и чем она сильнее и пламеннее, тем успешнее ведет все к более и более глубокому проникновению в свое вечное, священное содержание.

Как живая вера во Христа есть душа и средоточие всей практической стороны христианства и всякого благочестия, так правое учение о Христе есть душа и средоточие всякого здравого христианского богословия. Святой Иоанн отрицание плотского начала в Сыне Божием поставляет признаком антихриста, и, следовательно, веру в эту центральную истину он поставляет знамением христианства. Воплощение вечного Слова и божественная слава, светящаяся чрез покров Его человечества, составляют великую тему его Евангелия, которое Иоанн, как возлюбленный ученик и искренний друг Иисуса, написал под влиянием сердца Христова ангельским пером. Апостольское исповедание веры, выходя из слов Петра, с особенной силой выдвигает учение о Христе и дает ему центральное положение по отношению к предшествующему учению о Боге Отце и последующему о Боге Духе Святом. Развитие древнего кафолического богословия началось и окончилось победоносным защищением высшего пункта его учения об истинном божестве и человечестве во Христе, выдержав борьбу с иудейскими и евхионитскими ересями, отвергавшими во Христе первое, и с языческим гностицизмом, низводившим Его человечество до призрачной тени. Богословие, в своем настоящем и неповрежденном виде, есть истинно-христологическое богословие, и представляет учение о Христе как Богочеловеке. Эта идея есть поистине «член стоящей и не падающей Церкви». Слово Христово – это верный и действительный руководитель к истине, дело Христово – это единственный, всегда текущий и удовлетворяющий источник мира.

При изложении учения о личности Христа мы вместе со святым Иоанном, руководясь введением к его Евангелию, можем начать сверху, с вечного рождения Христа, и проходить чрез творение и приготовлявшееся откровение ветхозаветного домостроительства, пока придем к Его воплощению и к Его истинной человеческой жизни для спасения человеческого рода. Или мы можем вместе с другими евангелистами начать снизу, с рождения Христа от Девы Марии, проходить через постепенно следующие друг за другом ступени Его земной жизни, Его речей и чудес, пока возвысимся до восприятия Его в небесную славу, которую Он имел прежде сложения мира. Результат в обоих случаях получится один, а именно: Христос соединил в Своем лице всю полноту Божества и всю полноту безгрешного человечества.

Богословы старого времени, как католические, так и протестантские, Божество Иисуса доказывали преимущественно чудесами, которые Он творил, пророчествами и прообразами, которые Он исполнил, божественным именем, которое Он носит, божественными свойствами, которые Ему принадлежат, и божественной славой, на которую Он имел право, которую Ему вполне воздавали апостолы и которая воздается всей Христианской Церковью до настоящего времени.

Но при такого рода доказательствах с одинаковой справедливостью можно идти противоположным путем, выходя из рассмотрения совершенств человечества во Христе, которые, на что согласна даже неверующая партия, так высоко превосходят всякое до Христа и после Него виденное человеческое величие, что они могут быть объяснены рационально только действительным соединением человечества с Божеством, согласно со свидетельством об этом Самого Иисуса Христа и Его апостолов. Чем глубже мы проникаем через покров Его плоти, тем яснее мы видим славу Единородного Сына, от Отца исполненного благодатью и истиной. 6)

Такое почитание Спасителя – заслуга новейшего богословия. Но сильные и коварные нападения неверия новейшего времени на достоверность Евангельской истории по этому самому непременно требовали и требуют более сильного защищения ее, и уже привели к новому торжеству веру Древней Церкви в ее божественного Главу.

Наше гуманистическое, филантропическое и, однако, скептическое время представляется более восприимчивым к принятию доказательства Божества Христова от человечества, чем к восприятию древнедогматического метода, который шел обратным путем. Вместе с Фомой, этим представителем почтенного и серьезного сомнения между апостолами, некоторые благородные и испытующие умы отрекаются верить в Божество Господа на том будто основании, что они убедятся в этом только свидетельствами собственных чувств или основательными доводами разума: они хотят «вложить свои пальцы в язвы гвоздинныя и руки в ребра Его», прежде чем в смиренном благоговении воскликнуть: «Господь мой и Бог мой». Они не могут легко прийти к вере в чудеса посредством абстрактных рассуждений или исторических свидетельств; но если б они могли хоть раз увидеть великое нравственное чудо – личность и существо Христа, то чудесные Его дела не представили бы им никакого препятствия в вере, потому что сверхчеловеческое существо необходимо должно творить сверхчеловеческие действия; необыкновенная, чудесная личность должна совершать и чудесные дела. В противном случае и величайшее чудо было бы неестественно. Каково дерево, таковы и плоды. Мы веруем в чудеса Христа, ибо мы веруем в Его лицо как в лицо Богочеловека и средоточие чудес нравственного мира.

С этой точки зрения мы попытаемся общедоступно и в системе проанализировать и представить человеческое существо Христа. Мы покажем человека Иисуса от Назарета, покажем, как Он явился, после простых и несложных известий о Нем неученых и честных галилейских рыбаков, как Он жил верою в христианство, и мы найдем Его во всех положениях Его жизни – как частного, так и общественного деятеля – так высоко стоящим и так единственно совершенным, что именно это совершенство среди несовершенного и грешного мира представляет неопровержимое доказательство Его Божества.

Для более полного исследования предмета следовало бы нам рассмотреть Христа как в общественной, так и в личной Его деятельности: мы должны были бы представить Его как Учителя, Чудотворца и Основателя духовного царства, пределы господства которого не ограничиваются ни временем, ни пространством. Каждая из этих точек зрения неизбежно привела бы нас к одному и тому же результату. Но мы ограничиваемся ради настоящей нашей цели рассмотрением личного характера Христа, и этого, надеемся, достаточно будет для достижения того же самого результата.

Литература

Литература о жизни и характере Христа в течение последнего времени приняла весьма широкие размеры в Германии, Франции, Голландии, Англии и Соединенных Штатах. Мы ограничиваемся руководством таких книг и сочинений, в которых более непосредственно трактуется о нравственном характере и безгрешности Спасителя, и которые от рассмотрения полного Его человечества восходят к Его Божеству.

Dr. Karl Ullmann (Professorder Kirchengeschichte, gest. l865). Die Sündlosigkeit Jésu, Eine apologetische Betracchtung. Zuerst veröffentlicht in den Studien und Kritiken 1828. Nr. 1. bannals besonderes Buch. 7 Auflage, 1863. Die Citate sind theilweise der 7. Auflage entnommen.

Dr. James William Alexander (von New-York, gestorb. 1859). The Character ofJésus, an Argument for the Divine Origin Christianity. Veroffentlicht in den Lectures on the Evidences of Christianity, delivered at the University of Virginia, New-York, 1858, pag. 193–211.

John Voung: The Christ of History, an Argument groundeding the Facts of His Life ou earth. London. Второе изд. в Нью-Йорке, 1858 г.

Dr. Horace Buschnell (von Hartford): The Character of Jésus forbidding his Classification with Men. New-York, 1861 г. (Особенно 10 гл. его прекрасной и интересной книги; Nature and the Supernatural, as together constituting the one System of God. New-York, 1858. Стр. 276 и след.).

Pater Bavne (из Шотландии): The Testimony of Christ to Christianity. Нов. изд. в Бостоне 1862 г.

Dr. Isaak Derner (профессор богословия в Берлине): Ueber Jésu sündlose Vollkommenheit, in den Gothaer «Jahrbucher fur deutsche Theologiie». T. VII. 1862 г., стр. 49-106. Французский перевод этого сочинения явился в Revue Chretienne, и английский доктора Henry В. Smith в Amarican Presbyterian ReViéw. New-York, 1863 г.

Hermann Weiss: Sechs Vorträge über Die Person Jésu Christi. Stuttgart, 1863 г.

Dr. J. J. von Oosterzee (профессор богословия в Утрехте): Das Bild Christi nach der Schrift. Hamburg, 1864 г. (с голландскаго языка перевед. Ф. Мейерингом). Эта книга составляет третью часть обширнейшего сочинения автора о Христологии Ветхого и Нового Завета, обнародованного в Роттердаме в 1855–1861 гг.

Два французских сочинения, проводящие те же мысли, но которых только известны были одни названия, принадлежат Е. Bandiran: Essai sur la divinite du charactere moral de Jésus-Christ. Geneve, 1850 г. и E. de Pressense: Le Redempteur. Paris 1854 г. Guizot: Meditations sur lessence de la religion chretienne. Paris et Leipzig, 1864 г. VIII Meditat., рр. 251–321.

Список старых сочинений о безгрешности Иисуса находится в указанной нами выше книге Ульмана, 7 изд, стр. 231–240.

Сюда же можно отнести и подробные сочинения о жизни Иисуса и Евангельской истории следующих авторов: Hase, Neander, Lange, Ebrard, Sepp, Kuhn, Friedlieb, Bucher, Lichtenstein, Biggenbach, Baumgarten, Ewald, Schleiermacher, Ellieot, Andrews и др.

Глава первая

Детство и отрочество Иисуса

Христос прошел все возрасты человеческой жизни – от детства до лет возмужалости – и в каждом из них осуществил Свой идеальный образ, чтобы спасти и освятить человека во всех периодах его возраста, в каждом из них оставил нам образец для подражания. Он был образцовое дитя, образцовый мальчик, образцовый юноша и образцовый муж. 7) Только немощи слабости и одряхление преклонного возраста были бы несогласны с Его характером и назначением. Он умер и воскрес от мертвых в полном цвете юношески-мужественной силы, и в сердцах своего народа всегда живет как неувядаемая свежесть и ненадломленная сила.

Бросим внимательный взгляд на детство нашего Спасителя. История человеческого рода начинается прелестью невинной юности в Эдемском саду, «где утренние звезды совместно прославляли и все дети Божии радостно ликовали» при взгляде на Адама и Еву, этих видимых подобий их Творца и славный венец всех Его чудных дел. Так является новый Адам, Спаситель падшего рода, восстановитель и обновитель человечества, – является пред нами, по евангельским известиям, прежде всего как дитя, является рожденный хотя и не в раю невинности, а между печальными разрушениями греха и смерти, от бедной Девы, в бедных яслях, но чистый и невинный, и делается предметом хвалебных песней ангельских и поклонения людского. Уже благоговение и ожидание Его рождения превращают девственную Его Мать, обрученную бедному плотнику, в пророчицу, исполненную Духа Божия, вливают юношеские силы в преклонных родителей Крестителя, в полной надежде предвкушавших приближавшееся спасение, и заставляют нерожденное еще дитя выражать свою радость в матерней утробе Елизаветы, – дитя, которому определено было приготовить путь Господу. Вдохновленные хвалебные песни Елизаветы, Марии и Захарии 8) соединяют в себе непреодолимую прелесть поэзии вместе с истиной и служат достойным предуготовлением к скорому действительному явлению дитяти – Христа на пороге евангельскаго спасения, где высочайшая поэзия божественной премудрости и любви осуществляется в действительности, которая должна превзойти высочайший идеал человеческой поэзии. И когда Небесное Дитя родилось, сошлись Небо и земля, Вифлеемские пастухи и мудрецы с Востока – представители Израиля, ожидавшего спасения, и язычества, во мраке искавшего «неведомого Бога», и все соединяются в поклонении царскому Дитяти и Спасителю.

Это особенное соединение уничижения и славы, человеческого и Божественного встречает нас в самом начале земной истории Христа, которая этим собственно характеризуется и отличается от всякой другой истории. Христос является в мире прежде всего как дитя, как бедное дитя в маленьком городе отдаленной области 9), в самом неприглядном месте, в пещере, в яслях – беззащитный беглец от ярости жестокого тирана – на первый взгляд, сильный камень преткновения для нашей веры; между тем, с другой стороны явление Ангелов, вдохновленные хвалебные песни Захарии и Марии, священное торжество Елисаветы, Анны и Симеона, пророчества, богословская мудрость книжников иерусалимских, даже темное политическое подозрение Ирода, звезда в Вифлееме, путешествие магов из отдаленного Востока, сумрачный свет астрологии и астрономии, предзнаменовательное сновидение и, наконец, Божественное Провидение, дающее чувствовать себя в каждом обстоятельстве, образуют блистательный ряд свидетельств в пользу Божеского происхождения Дитяти – Христа. Небо и земля как бы движутся около Младенца как своего центра, своей силой отталкивающего все темное и злое и той же силою привлекающего все доброе и светлое. Какая противоположность! Дитя в яслях, и оно же – Спаситель мира, Дитя ненавидимое и преследуемое, и Оно же – благословляемое и возлюбленное; Дитя бедное и презираемое, и Оно же – почитаемое и обожаемое, окруженное опасностями – и чудесно оберегаемое: Дитя, которое приводит в движение звезды на небе, город Иерусалим, пастухов иудейских и мудрецов восточных, и отталкивает от себя дурные гибельные элементы мира, и привлекает самые лучшие! Этот контраст, соединивший в себе самые противоположные, но в то же время нисколько не противоречащие друг другу вещи, слишком глубок, возвышен, слишком знаменателен, чтобы быть изобретением двоих необразованных рыбаков 10).

Однако же, несмотря на все эти признаки божественности, Дитя Иисус ни в Евангелии от Матфея, ни в Евангелии от Луки не представляется неестественным чудом, совмещавшим в себе зрелость позднейших возрастов, но представляется истинно человеческим дитятей, тихо покоящимся и улыбающимся на девственной груди Матери, растущим и укрепляющимся в духе 11) и подчиняющимся законам правильного развития, только отличающимся от всех других детей Своим сверхъестественным зачатием и полной свободой от первородного греха и виновности. Иисус является в небесной чистоте незапятнанной невинности, – является как приятный благоухающий цвет Рая. Он был «Святое», согласно с благовестием о Нем Архангела Гавриила (см.: Лк. 1, 35), Он сделался предметом удивления и любви всех, кто приближался к Нему с детской простотой, но вместе с этим и предметом темных подозрений жестокого правителя, ставшего прообразом всех Его будущих врагов и гонителей.

Кто может измерить то облагораживающее, очищающее и возвышающее влияние, какое возбуждается в сердце юноши и старца во всех странах и народах христианских каждый раз в праздник Рождества Христова при воспоминании о Младенце-Христе! Потеря первобытного состояния и невинности обильно вознаграждается возвращением бессмертной невинности вновь приобретенного рая.

Из отроческого возраста Иисуса мы знаем только один факт, рассказанный Лукой, но стоящий в совершенной гармонии с дивными качествами детства Христова и в то же время указывающий на славу Его общественной жизни – этого непрерывного служения Его Небесному Отцу 12). В храме, среди иудейских ученых, мы находим двенадцатилетнего Иисуса не заносчивым и бойким мудрецом, учительствующим и надменно относящимся к другим, как передают апокрифические Евангелия, но слушающим и спрашивающим и, следовательно, действительно учащимся, но в то же время изумляющим Своих учителей Своим умом и Своими речами. Тут нет ничего скороспелого, быстрого или несвойственного возрасту Иисуса, а напротив, мы видим здесь меру премудрости и глубину религиозного интереса, возвышающую отрочество Его над обыкновенным человеческим отрочеством. Он преуспевал в премудрости, возрасте и в любви у Бога и человеков (Лк. 2, 52), рассказывается нам. Он был послушным и во всех отношениях добродетельным Сыном Своих родителей; но при этих качествах Он наполнял их священным трепетом, когда они видели своего Сына вполне преданным делу Его Отца и слышали необыкновенные Его речи, которых они не могли тогда понять, но которые Мария хранила в Своем сердце как священную тайну, будучи твердо убеждена, что они, соответствуя таинству Его сверхъестественного зачатия и рождения, должны иметь глубокий смысл.

Такой образ, как беспечального беспорочного небесного детства, так и зреющего поразительно-мудрого отрочества, каким он представляется вам в живой реальности у самого порога Евангельской истории, никогда прежде не приходил на ум ни одному биографу, поэту или философу. Наоборот, как справедливо замечено 13), все характеры высшего порядка заключают в себе величие и возвышенность в известной мере, но эти качества редко представляются нам развившимися с гармонической и совершенной постепенностью в известных данных, составлявших достояние юношеской натуры; обыкновенно такие характеры образуются посредством процесса очищения, когда многие глупости и недостатки темперамента устраняются, когда обман ограничивает доверие, страсть умеряется рассудком и юношеская горячность отрезвляется опытом. Обыкновенно особенно радуются, указывая на тот факт, что, несмотря на все детские шалости, погрешности, при помощи воспитания в конце концов образуется мудрый, правильный и героический характер, делающийся предметом удивления. Кроме того, если б какой-нибудь писатель (какого бы он ни был времени) взялся описать не просто только беспорочное, но сверхчеловеческое или небесное детство, не имея перед собой оригинала, то он сам должен был бы сделаться существом, стоящим выше человека; в противном случае он представил бы массу грубых преувеличений, нарисовал бы и разрисовал бы свой предмет так, что подобного ему нельзя было бы найти ни на Небе, ни на земле.

Это неестественное преувеличение, в которое неизбежно впадает мифически настроенная фантазия человека, когда она старается воспроизвести сверхчеловеческое детство и юность, самым убедительным образом сказывается в мифе о Геркулесе, который, будучи еще грудным младенцем в колыбели, задавил своими нежными, слабыми руками двух чудовищных змей, но еще гораздо больше передается в известиях апокрифических Евангелий о чудесах Дитяти – Иисуса. Эти апокрифические Евангелия относятся к каноническим как фальшивая монета к настоящей, или как возмутительная карикатура к неподражаемому оригиналу; но этот именно контраст служит, по крайней мене отрицательно, к тому, чтобы подтвердить истину Евангельской истории. Этот сильный контраст употреблялся, особенно в штраусовых спорах, часто, в случае нужды, и как доказательство против мифических теорий.

Между тем как евангелисты ограничивают чудеса зрелым возрастом и временем общественной жизни Иисуса и сохраняют удивительное молчание в отношении Его родителей, псевдоевангелисты детство и отроческие годы Господа и Его Матери наполняют странными чудесами и посредничеству Марии придают выдающееся значение. Вследствие этого пред ними смиряются даже немые идолы, неразумные животные и бездушные деревья, преклоняясь пред Младенцем Иисусом на пути Его в Египет и при возвращении Его оттуда. Будучи пяти– или семилетним мальчиком, Он превращает маленькие шарики из земли в летящих птиц единственно ради удовольствия Своих товарищей; распространяет вокруг Себя ужасы: одним обыкновенным словом осушает поток вод; Своих сверстников превращает в коз; мертвых пробуждает к жизни и производит чудесные лечения какой-то магической силой, которая извлекается из воды, в которой Он мылся, или из платков, которые употреблял, и из постели, на которой спал 14). Это подлог и нелепость неестественного вымысла, тогда как Новый Завет представляет нам во всей истине и красоте, без сомнения, сверхъестественную, но, однако же, в высшей степени действительную историю, которая является в полном своем свете только тогда, когда мы сравним ее с мифическими мечтаниями.

Глава вторая

Воспитание Иисуса

За исключением немногих, указанных в предыдущей главе, но многозначительных намеков, юность Иисуса и приготовление Его к общественному служению покрыты таинственным молчанием. Но нам известны внешние отношения и обстоятельства, среди которых Он вырос и которые не представляют вам ни малейшего объяснения удивительного результата, если мы не признаем сверхчеловеческого и божественного элемента в жизни Иисуса.

Он вырос среди народа, о котором редко и то с презрением упоминают древние классики, – среди народа, в то время покоренного под иго чужеземного притеснителя, в отдаленной, завоеванной провинции римской империи, неизвестнейшей области Палестины, в маленьком городке, обратившемся в пословицу 16); в бедности, обреченный на черные труды; в мастерской неизвестного плотника, вдали от университетов, академий, библиотек и литературных или образованных обществ, лишенный всяких, насколько мы знаем, вспомогательных средств к образованию, кроме родительских забот и попечений, каждодневных чудес природы, ветхозаветных писаний, еженедельных субботствований в назаретской синагоге (см.: Лк. 4, 16), ежегодных празднований Пасхи в иерусалимском храме (см.: Лк. 2, 42) и тайных обращений души Его к Богу, Своему Небесному Отцу. И в самом деле, это великие воспитатели духа и сердца. Книга природы и книга откровения суть лучшие и более важные наставники, чем все человеческие произведения в области науки и искусства. Но эти же наставники одинаковым образом были доступны каждому иудею, и Иисусу не давали ни малейшего преимущества перед самым бедным Его соседом и соплеменником.

Поэтому естественны вопросы Нафанаила: «что доброго может прийти из Назарета?» Отсюда же естественное удивление иудеев, которым были известны все Его родственники и все Его человеческие, естественные отношения. Как знает Он Писание, – спрашивали они, услышав Его учение, – не учившись? (Ин. 7, 15) И при другом случае, когда Он учил в синагоге, спрашивали: «откуда являются у Него такая мудрость и дела? Не сын ли Он плотника? Не Марией ли зовут Его Матерь? И не Его ли братья Иаков, Иосиф, Симон и Иуда? Его сестры – не все ли у нас? Откуда же ему приходит все это?» 17) Эти вопросы представляются неизбежными и не совсем удоборешимы, если мы будем рассматривать Христа как обыкновенного, только простого человека, потому что каждое действие предполагает соответствующую причину.

Представляющаяся при этом трудность нисколько не может быть устранена указанием на тот факт, что многие, иногда самые великие люди, особенно в Церкви, усилиями и терпеливой настойчивостью упорно борясь с бедностью и преодолевая всякого рода препятствия, пробивали себе дорогу к известности, начиная с низших ступеней жизни. Мы весьма охотно даем значение этому факту; но в каждом из таких явлений могут быть указаны или школы, или книги, или покровители и друзья, или особенные обстоятельства и влияния как вспомогательные средства при развитии духовного или нравственного величия. У нас, конечно, всегда наготове найдутся какое-нибудь человеческое, естественное основание или связь причин, объясняющих конечный результат.

Лютер, например, без сомнения, был сын бедных родителей и перенес очень суровую юность; однако, он посещал школы в Мансфельде, Магдебурге, Эйзевахе и Эрфуртский университет; прошел аскетическое монастырское воспитание, жил в университете, окруженный профессорами, студентами, библиотеками, и сделался против своей, так сказать, воли, в силу чрезвычайных обстоятельств и непреодолимого требования времени, реформатором.

Обыкновенно и, нужно признаться, совершенно справедливо как на разительнейший и удивительнейший пример самоучки указывают на Шекспира, который, не будучи знаком с рутиной школьного образования, сделался величайшим драматургом всех времен и стран. Но нелепое мнение, что сын варвикского крестьянина, или мясника, или перчаточника – что положительно нам неизвестно – был совсем неученый человек и одним прыжком из необразованного (чему трудно поверить) и неопытного юноши достиг высочайшей степени литературного творчества, давно уже опровергнуто компетентными судьями. Несомненно то, что Шекспир несколько лет провел в свободной латинской школе в Штатфорте, где он, по всей вероятности, выучился «несколько по-латыни и еще меньше по-гречески», чего, как ни мало было в глазах такого глубокого, классически ученого человека, как Бен Жонсон, однако было достаточно для того, чтобы познакомить его с общими понятиями о греко-римской древности. А в чем могли обнаружиться недостатки школьного образования, то Шекспир должен был вознаграждать постоянными частными занятиями и самым внимательным наблюдением над людьми и явлениями; вот почему в его драмах, за исключением незначительных недостатков хронологических, исторических и географических, встречающихся случайно, умышленно или просто по прихоти даже в лучших его произведениях, как, например, в «Перикле» и в «Сне в летнюю ночь», открываются полнота самого короткого и глубокого знакомства с человеческой природой во всех ее типах и положениях – на холодном севере и знойном юге, в 15-м столетии и во времена Цезаря, под влиянием христианства, иудейства и язычества, – и большое разнообразие исторических и других сведений, – всего этого можно было достигнуть не иначе как посредством железного прилежания, при помощи словесного или письменного изучения 18). Кроме того, Шекспир жил в Лондоне в качестве актера, директора театров и писателя в классический век Елизаветы, вращался в обществе гениальных и ученых друзей, пользовался свободным доступом в высшие слои самых образованных людей; наконец, он жил в эпоху последней, заключительной сцены высшего развития человеческого духа, – развития, которое со времени введения христианства всегда двигало человеческую мысль в области всемирной и церковной истории.

В данном случае ко Христу не может быть приложено ни одно из таких естественных объяснений. Он не может быть поставлен в ряд ни с людьми, получившими школьное образование, ни с самодеятельными самоучками, если под последними, как и следует, будем подразумевать таких лиц, которые без правильного руководства живого учителя, но с такими средствами к воспитанию, как книги, наблюдения над людьми и другими предметам и пр., посредством энергического упражнения и развития своих природных способностей достигают великой силы духа и учености, каковы, например, Шекспир, Иаков Бем, Вениамин Франклин. Все попытки приписать Христу знакомство с египетской мудростью, или с глубочайшей теорией, или со всеми другими источниками учености лишены даже и тени доказательности и ровно ничего не объясняют. Он никогда не цитировал ни одной книги, кроме Ветхого Завета. Он никогда не ссылался на всемирную историю, поэзию, риторику, математику, астрономию, иностранные языки, естественную историю или на какую-нибудь одну из всех отраслей знания – отраслей, из которых составляется человеческая ученость и литература. Он строго ограничивался религией, и из этого одного центра Он распространял свет знания на весь человеческий мир и природу. В этом отношении Он был совершенно оригинален и просто независим, – Он не был похож ни на одного из великих мужей, не исключая даже пророков и апостолов. Христос учил мир как единственное Лицо, которое ничему от него не выучилось и которому Оно ничем не было обязано. Он говорил по Божественному созерцанию как Лицо, которое не только знало истину, но и Сам был Истина, – говорил с таким авторитетом, который требовал безусловного себе подчинения, против которого нельзя было даже восставать и к которому никогда нельзя было относиться презрительно или равнодушно. «Его характер и жизнь, – сказал Юнг, – имели и, вопреки всем обстоятельствам, сохранили в себе такие элементы, в борьбе с которыми не может устоять ни одна земная сила. Они должны поэтому иметь свое истинное основание в необыкновенной божественной силе».

Как скоро за личностью Христа мы признаем божественность, то нетрудно будет видеть, что Он через Свое уничижение, незнатное рождение и бедность, плотническое занятие и глубокое подчинение законам общества возвысил истинное достоинство и славу до такой высоты, о которой раньше и не помышляли, и навсегда отверг и уничтожил тот ложный масштаб, которым измеряли достоинство людей и предметов по их внешнему виду, и по которому нравственное величие отождествляли с высоким званием, а нравственную подлость с низким положением в жизни.

Глава третья

Общественная жизнь Иисуса

Кратковременность и сильное действие Его общественного служения. Отсутствие всякого желания славы и мирского величия

Мы приступаем теперь к общественной жизни Иисуса. Спустя тридцать лет по рождении, после мессианского посвящения крещением Иоанна, Его непосредственного Предтечи и личного представителя Ветхого Завета как со стороны его законодательств, так и со стороны пророческой или евангельской, и после мессианского испытания посредством искушения в пустыне – параллель искушения первого Адама в Раю – Он выступил на великое Свое дело.

Общественная жизнь Иисуса продолжалась только три года, и еще прежде достижения мужской зрелости Он умер в полной свежести и мужественной силе, не испытавши слабости старческого возраста, что неизбежно расстроило бы образ Князя Жизни и Восстановителя нашего рода. Он сохранил цвет юноши – Он не был пожилым мужем. Его личность и Его дело, каждое Слово, Им сказанное, каждое дело, Им совершенное, носят на себе печать свежести, блеска и силы юности и сохраняют их всегда. Все другое исчезает вместе со временем, каждая книга, написанная человеком, теряет свой интерес после повторного чтения, только Евангелие Иисуса никогда не утомляет читателя; напротив, чем чаще оно читается, тем больше становится интересным, и при каждом новом чтении глубина его делается глубже. О Наполеоне, во время заключения его на острове Елены, рассказывают, что он, указывая на Новый Завет, лежавший на столе, сказал: «Я никогда не утомляюсь, читая его, и каждый день читаю его с одинаковым восхищением. Евангелие не книга, а живая сила, побеждающая все, что захочет ей противиться… Чистота Евангелия, пленяющего душу, принадлежит не миру, но Богу».

Но, отличаясь от всех людей по Своим летам, Христос со свежестью, энергией и творческой силой юности соединял такую мудрость, умеренность и опытность, которые во всех других случаях свойственны только зрелому возрасту. Три года Его общественного служения, если даже рассматривать их с простой исторической точки зрения, заключают в себе больше, чем самая продолжительная жизнь самых лучших и замечательнейших людей. Они наполнены глубочайшим смыслом божественного определения и назначения касательно человеческого рода. Они – зрелый плод всего предшествовавшего времени, исполнение всех надежд и пламенных желаний иудеев и язычников и плодоносный зародыш возникающих родов. Они заключают в себе импульсы для самых светлых размышлений и благороднейших дел и сохранят такую силу до тех пор, пока стоит мир. Они – «конец бесконечного прошедшего и начало бесконечного будущего» 19).

Как достопамятен, как удивителен этот контраст между кратковременностью и несоизмеримым значением общественного служения Иисуса! Спаситель мира – юноша!

Все остальные люди нуждаются в длинном ряде лет, чтобы довести свой дух и характер до зрелости и оставить после себя в мире продолжительный след. Есть, конечно, исключения, которым мы не отказываем в значении. Александр Великий, этот последний и самый блистательный цвет древней греческой национальности, умер молодым человеком тридцати трех лет и завоевал Восток до самых берегов Инда. Но кто может подумать только сравнить этого тщеславнаго завоевателя, эту жертву своих страстей с незапятнанным Другом грешников, или кровавые победы, окончившиеся постыдным поражением в упоении чувственных вожделений, с мирными триумфами Другого, триумфами, которые всегда, с каждым годом делаются славнее. И, наконец, чудовищное солдатское, на насилии основанное царство, распавшееся на части тотчас после своего образования, сравнить с духовным Царством, которое стоит до настоящего дня и будет стоять вечно? Впрочем, не должно забывать, что истинное значение и единственное достоинство завоеваний Александра лежит совершенно вне горизонта его честолюбия и его намерений: пересадкой греческого языка и греческой цивилизации в Азию и посредством соединения восточного мира с западным приготовлялся путь ко введению всеобщей религии Иисуса Христа. Наполеон в своем разговоре с генералом Бертранном на острове Святой Елены сделал удачное замечание: «восторгаются завоеваниями Александра. Так и быть! Но есть Другой завоеватель, Который присвоил Себе, соединил с Собою и организовал не только нацию, но весь человеческий род. Какое чудо! Человеческая душа со всеми ее силами делается неотъемлемой частью (une annexe) Иисуса Христа» 20). Жизнь и дела Христа в абсолютном смысле составляют центр истории, так что вся древность относится к Нему как приготовление к ним, а средние и новые века – как исполнение их. Поэтому-то они стоят выше всякого сравнения с делами обыкновенного человека.

Есть еще другое поразительное различие между Христом и героями истории, различие, о котором мы не можем не упомянуть. Было бы совершенно естественно предположить, что такая необыкновенная личность, которая вызывает удивительные притязания и совершает необыкновенные дела, окружит себя необыкновенными отношениями и займет положение выше обыкновенной низкой толпы. От такого лица должно было бы ожидать чего-то особенного и поразительного во взгляде, одежде, манерах, образе речи, жизни, равно как и в свите Его слуг и сопровождающих.

Но тут-то мы и встречаем прямую противоположность. Величие Христово носит на себе печать особенной, оригинальной скромности, лишено малейших притязаний на внешний блеск; оно не только не пугает зрителя, а напротив, вселяет в него сильнейшее желание к теснейшему сближению со Христом. Его общественная жизнь никогда не выражала притязаний на славу мирского героизма, окруженного важностью и внешним блеском, – напротив, она вращалась в кругу обыденной жизни и в простых отношениях сына, брата, гражданина, учителя и друга. Даже достоверного изображения Его лика, «исполненного благодати и истины», мы не имеем; глаза евангелистов преимущественно были обращены на небесную красоту духа Христова, и потому-то внешнее явление у них теряется пред силой Его слова и дела. Христос не командовал армией, у Него не было царства, которым бы Он управлял, никогда Он не занимал видного поста, никогда Он не заискивал мирского благорасположения и ни от кого не ожидал вознаграждения. Он был самый простой человек, у которого не было друзей и покровителей ни в синедрионе, ни при дворе Ирода. Христос не имел дружеских сношений ни с духовными, ни со светскими руководителями народа, которых Он, на двенадцатом году Своей жизни, Своими вопросами и ответами привел в изумление. Своих учеников Он выбрал из необразованных рыбаков галилейских и не обещал им никакого другого вознаграждения в этом мире, кроме участия в Своей горькой чаше страданий. Он ел с мытарями и грешниками, мешался в толпе простого народа, никогда, однако, не унижаясь до его грубых нравов и обычаев. Христос был так беден, что не имел места, где Он мог бы приклонить голову. Удовлетворение небольших Его потребностей зависело от добровольных подаяний некоторых благочестивых женщин, и «ковчежец» был в руках вора и предателя. Он не обладал также ни ученостью, ни знанием искусств, ни красноречием в обыкновенном смысле, ни другой какой-нибудь силой, посредством чего великие мужи возбуждают внимание и обеспечивают за собой удивление мира. Греческие и римские писатели ничего не знали даже о существовании Христа; только спустя несколько лет после Его крестной смерти плоды Его дела, постоянное возрастание «секты» Его приверженцев вызвали их презрительное прозвище и оппозицию.

Но при всем этом Иисус от Назарета без денег и оружия завоевал миллионы, завоевал больше, чем Александр, Цезарь, Магомет и Наполеон; без научного познания и учености Он распространил свет на человеческие и божественные дела больше, чем все философы и ученые, взятые вместе; без школьного красноречия Он произносил такие слова жизни, какие никогда ни прежде, ни после не были высказаны, и произвел такое действие, которое далеко превышает силы какого бы то ни было оратора или поэта; не написавши ни одной строки, Он привел в движение перья и дал темы для проповедей, речей, сочинений, ученых книг, произведений искусств и сладких песен хвалы – сделал больше, чем все множество произведений великих мужей древних и новых времен. Рожденный в яслях и как преступник распятый на кресте, Он двигает теперь судьбами цивилизованнаго мира и господствует над духовным царством, которое обнимает третью часть обитателей земного шара. Никогда в этом мире жизнь не была так беспритязательна, скромна и проста по своей внешней стороне и форме и так богата по последствиям для всех времен, наций и классов людей. История не знает другого примера такого полного и удивительного успеха, несмотря на недостаток всякого рода материальных, социальных, литературных и артистических вспомогательных средств и влияний, которые необходимы обыкновенному человеку для достижения успеха. С этой стороны Христос стоит также особняком от героев истории и представляется нам неразрешимой загадкой до той поры, пока мы не поймем, что Он был больше чем человек – а именно, что Он был Вечный Сын Божий.

Мы попытаемся теперь изобразить личный или нравственный и религиозный характер Христа, каким Он представляется в евангельских известиях в период Его общественной жизни, и затем обратим внимание на собственные свидетельства Христа о Самом Себе, – на свидетельства, которые дают нам убедительное и единственно разумное решение великой проблемы.

Глава четвертая

Безгрешность Иисуса

Первое впечатление, какое производит на нас жизнь Иисуса, – это совершенная невинность и безгрешность Его среди погрязшего во грехах мира. Он и только один Он сохранил беспорочную чистоту детства, юность и возмужалость незапятнанными. Поэтому символы – агнец и голубь – самые приличные Ему символы.

Христос, без сомнения, подвергался искушениям, так же как и мы, но Он никогда не был побежден искушением 21). Его безгрешность была прежде всего относительная безгрешность Адама до падения: отсюда и необходимость испытаний и искушений, и сама возможность падения. Если бы Он с самого начала был одарен абсолютной неспособностью грешить, то не мог бы быть истинным человеком, и по этому самому не мог бы быть образцом для нашего подражания; Его святость не была бы Его собственной, личной заслугой, а лишь случайным, внешним даром, и Его искушения были бы обманчивым призраком. Как истинный человек, Христос должен был сделаться существом нравственно-свободным и нравственно-ответственным; но свобода предполагает способность выбора между добром и злом, предполагает также и возможность как исполнения, так и неисполнения заповедей Божиих. Однако, с одной уже этой стороны представляется огромное коренное различие между первым и вторым Адамом – первый лишился своей невинности через злоупотребление свободой и через свое непослушание подвергся печальной необходимости греха; второй же Адам среди грехов был и остался невинным, несмотря на все искушения. Таким образом относительная безгрешность Христа через Его собственное, личное нравственное дело, или через правильное употребление свободы, через совершенное, активное и пассивное повиновение Богу постепенно более и более делалась абсолютной. Другими словами: первоначальная возможность не грешить 22), заключающая в себе возможность греха, но исключающая его действительность, развилась во Христе до невозможности грешить 23) – до невозможности, которая грешить не может, потому что не хочет. Это есть самая высшая степень свободы, где она делается тождественной с нравственной необходимостью или абсолютным и постоянным, непременным самоопределением к добру. Свобода на этой степени есть свобода Бога и святых на Небе, с тем различием, что святые достигают такого состояния свободы через освобождение и избавление от уз греха и смерти, тогда как Христос приобрел его Своими собственными заслугами 24).

Во всей земной жизни Иисуса, как о ней рассказывается, мы напрасно старались бы отыскать хоть единственное пятно или даже едва заметную тень, омрачающую нравственный Его характер. Никогда на земле ни один человек не жил так невинно, спокойно, как жил Христос. Он никому не оказал несправедливости и ни одному человеку не причинил вреда. Никогда Он не произнес неприличного слова и никогда не сделал дурного дела. Одинаковое господство над делами, мнениями, радостями и страданиями мира и беспристрастное отношение к богатствам, внешнему блеску, славе и наслаждениям человеческим мы постоянно находим в течение всей Его земной жизни. «Ни один известный порок не может быть представлен даже в самом отдаленнейшем соглашении с мыслью Иисуса Христа. Самая утонченная злоба напрасно будет искать самых слабых следов эгоизма в Его побуждениях; пред Его небесной чистотой чувственность с трепетом отступает, пристыженная; ложь должна оставить незапятнанным Того, Кто Сам воплощенная Истина; неправда должна потерять свою силу, встретившись с Его безошибочной справедливостью; одна только возможность скряжничества и корыстолюбия уничтожается перед Его благостью и любовью; самая обыкновенная мысль честолюбия исчезает в Его божественной мудрости и самоотвержении» 25).

Единственное возражение против свободы Христа от человеческих недостатков опирается на известный факт негодования Его при изгнании профанов-торговцев из храма, – единственное возражение, которое может быть выведено из известия о Его земной жизни. Но уже одно впечатление, какое производит на нас упомянутый факт, показывает, что это явление далеко не было следствием страстной вспыльчивости, а напротив, негодование Христа было законным делом человека в высшей степени религиозного, который со справедливой и святой ревностью оберегал и защищал честь храма Господня. Это было явление не слабости, но достоинства и величия, перед которым осквернители чистоты храма, несмотря на свое численное превосходство и физическую силу, тотчас должны были замолчать и безропотно снести заслуженное наказание, исполнившись священного ужаса перед очевидной сверхчеловеческой силой. Еще менее можно воспользоваться как возражением против свободы Христа от человеческих недостатков проклятием бесплодной смоковницы, потому что оно наглядно, знаменательным, символическим действием выражало состояние нераскаянных иудеев и страшный приговор осуждения их. Да, оба эти факта сделаются совершенно ясными и понятными только тогда, когда мы допустим присутствие Бога во Христе, потому что они представляют Христа как Господа храма и как Владыку творения.

Совершенная невинность Иисуса основывается между прочим не только отрицательно на отсутствии каких бы то ни было свидетельств о Его греховности, выразившейся в словах или делах Его, и не только на абсолютной свободе от малейших признаков эгоизма и земного чувства, но также положительно, на единодушном свидетельстве Иоанна Крестителя и апостолов, которые в глубочайшем благоговении преклоняются пред величием Его характера и объявляют Его «праведным, святым и безгрешным» 26). Об этом же еще яснее засвидетельствовали сами враги Христа. Языческий судья Пилат и его жена, представители римского права и законов, дрожат от страха и умывают руки, чтобы очиститься от невинной крови. Грубый, невежественный римский сотник от имени безучастных зрителей при Кресте исповедует: «воистину Он был Сын Божий». Даже Иуда, непосредственный свидетель всей общественной и домашней жизни Христа, воскликнул в отчаянии: «я сделал дурно, предав кровь невинную» 27). Наконец, безмолвная природа в таинственной симпатии является свидетельницей: Небо со своим мраком и земля со своим колебанием соединяются и бессознательно приносят от себя дань божественной чистоте своего умирающего Владыки.

Возражение, что евангелисты или самые происшествия передают не во всей полноте, или худо поняли характер Христа, лишено всякого значения, потому что помимо евангельских свидетельств мы имеем собственные, личные уверения Иисуса о Его полной свободе от греха и неправды – обстоятельство, которое дает нам возможность сделать выбор между абсолютной нравственной чистотой и абсолютным лицемерием, которое мы должны считать или величайшим чудом, или величайшей нравственной чудовищностью, когда-нибудь слышанной.

Уже тот факт, что Христос пришел на землю с целью спасти грешников и сделать их блаженными, говорит, что Он лично был безгрешен и Сам не нуждался в спасении. Отсюда понятно то впечатление, какое производят на нас вся жизнь и поведение Его. Он ни в чем не выказывает ни малейшей заботы о Своем собственном спасении; Он всегда сознает Себя в неразрывном единении со Своим Небесным Отцом. В то время, когда Он так торжественно и так внушительно призывает всех других к покаянию, Сам Он не нуждается ни в каком обращении и возрождении, но только в правильном гармоническом развитии Своих нравственных сил. В то время когда Он всем Своим последователям заповедует в пятом прошении Своей образцовой молитвы каждодневно, как о насущном хлебе, молиться о прощении своих грехов, Сам Он никогда не просит о милости и прощении, кроме прощения других, и вместо того, по праву, один только между всеми человеческими детьми получает власть прощать другим грехи. В то время когда Он свободно обращается с грешниками, Он всегда обращается с любовью и в интересах Спасителя грешников.

То, что таким образом Христос всегда поступал во всех случаях, с неоспоримой несомненностью подтверждается историей, хотя объяснять такое явление могут, как хотят. Но чтобы устранить всякое сомнение, мы укажем на твердый и безбоязненный вызов Христа к самым отъявленным Своим врагам: «Кто из вас может обличить Меня во грехе?» 28) Этот вопрос, на который даже до настоящей минуты не дано никакого ответа, ясно и вразумительно делает Его непричастным всеобщей вине и греху нашего рода. В устах всякого другого человека такой вопрос, без сомнения, обнаружил бы или самое глубокое лицемерие, или такое самообольщение, которое граничит с сумасшествием; он уничтожил бы основание всякой человеческой честности; между тем из уст Иисуса мы принимаем его инстинктивно как самозащищение Одного, Который стоял несоизмеримо выше над возможностью успешного обвинения или основательного подозрения.

Мы не можем допустить, чтобы Христос был грешник и сознавал Себя таким, хотя и утверждал противное, и в то же время производил на Своих друзей и врагов впечатление незапятнанной невинности. А если бы мы допустили, то это было бы колоссальнейшим с Его стороны обманом, какой только может быть выдуман. «Если бы Иисус Христос был грешником, то Он так же, как и всякий грешник, сознавался бы во грехе, в противном случае Он был бы лицемер, насквозь пронизанный притворством. В самом деле, каким образом выказал бы Он так много божественной красоты в Своем характере, сохранил бы блеск ненарушенной гармонии и небесного величия в Себе, когда Ему пришлось бы делать все со смущенным духом и с сердцем, испорченным постоянным обманом, призраком добродетели?! Такой пример успешного лицемерия сам по себе сделался бы величайшим чудом, о котором когда-нибудь слышал мир» 29).

Таким образом, если мы не ценим не только саму миссию Христа и соответствующее ее важности Его поведение, но также если уважаем ясные, вразумительные Его объяснения, для нас будет неоспоримым фактом то обстоятельство, что Христос сознавал Себя свободным от греха и вины. А единственное разумное объяснение этого факта заключается в том, что Христос совсем не был грешником, с чем весьма охотно соглашаются величайшие богословы, даже такие, которые не претендуют на славу ортодоксии 30). Но это сознание указывает далее и на то, что между Христом и другими людьми было не только степенное, но и качественное различие. В самом деле, допустим, как и следует, (вопреки пантеистическому взгляду на необходимость греха), что человеческая природа способна к безгрешности, что она на самом деле была безгрешна до падения и что наконец опять сделалась безгрешной через спасение во Христе; и тогда мы, несомненно, должны будем признать, что человеческая природа в настоящем своем состоянии не безгрешна, и никогда не была такою со времени падения, исключая одного только Иисуса Христа. А поэтому безгрешность Христа может быть объяснена только на основании такого сверхъестественного обитания в Нем Бога, какого ни до Него, ни после Него ни в каком другом человеческом существе нельзя найти.

Библия, совесть и повседневный опыт жизни вполне единодушно свидетельствуют о всеобщности греха. Этот факт составляет глубокую и темную тайну нашего бытия, камень преткновения для разума, проблему проблем, печальный источник всех бед и всех болезней. Литература всех народов и всех времен исполнена жалоб на эту ужаснейшую и самую неумолимую действительность. Языческие философы, историки и поэты признают ее в самых метких и сильных выражениях; «злые страсти, – говорит Плутарх, – врождены человеку, а не принесены к нему извне, и если б не подоспело к нам на помощь строгое воспитание, то человека труднее было бы обуздать, чем самого дикого зверя». Известны стихи римского поэта:

«Video meliora proboque, deteriora sequor» («Вижу и одобряю лучшее, но следую худшему»)и «Nitimur in vetitum semper cupimusque negata» («Мы всегда стремимся к запретному и желаем недозволенного»).

Это грустное, добытое опытом свидетельство совести и опыта язычников о нравственной борьбе между небом и адом всегда находило в себе отклик в груди каждого (см.: Рим. 7 гл.). Что же касается фактического состояния нравов во время Христа и апостолов, то Сенека, Тацит, Персий, Ювенал представляют нам самые безотрадные известия и таким образом совершенно подтверждают ту мрачную картину, какую изобразил святой апостол Павел в первой главе своего послания к римлянам. «Всюду видишь преступления и пороки, – говорит Сенека, – они являются открыто и не маскируясь; безбожие царит во всех сердцах, и невинность сделалась не только редкостью, но совершенно исчезла». Марк Аврелий, стоический философ на престоле и гонитель христиан, жалуется, что «верность, честность, правда и истина далеко оставили за собой мир и обратились на Небо». Когда мы имеем пред собой это свидетельство языческих мудрецов, то что должны сказать мы – христиане, у которых сознание греха и виновности изощряется по мере нашего понимания святости Божией и опытного убеждения в милосердии Божием? Поэтому весь христианский мир – греки, латиняне и протестанты – согласны с учением Святого Писания о всеобщей порче человеческой природы со времени падения первого Адама. Поэтому-то и новый, противный Писанию, догмат римской церкви о свободе Пресвятой Девы Марии от первородного греха не может быть принят здесь даже как исключение; потому что Ее безгрешность в папском определении 1854 г. объясняется чудесным вмешательством божественной благодати и везде действующим влиянием заслуг Ее божественного Сына. Не найдется ни одного человека, который не упрекнул бы себя в каких-нибудь недостатках и погрешностях. Только через сознание своей греховности человек может вполне познать себя и идти по пути добродетели и благочестия. Нет ни одного святого, который не испытал бы нового рождения свыше и действительного обращения от греха к святости, и который не чувствовал бы ежедневно необходимости покаяния и божественной благодати. Действительно, величайшие между святыми, как, например, святой апостол Павел и блаженный Августин, должны были вести самую упорную борьбу с грехом и испытать радикальный переворот. Как вся их теологическая система, так и религиозная жизнь их основывались на глубоко прочувствованной противоположности между грехом и благодатью.

Один только Христос представляет единственное и абсолютное исключение из всеобщего правила. Он думает как человек, чувствует как человек, говорит, действует, страдает и умирает как человек; окруженный грехами со всех сторон, Он проникается самым тончайшим чувством в отношении ко греху и глубочайшим состраданием к грешникам; общественное Свое служение начинает воззванием: покайтесь; ибо приблизилось Царствие Небесное (Мф. 4, 17). Несмотря на это, Его не коснулась скверна мирская; Он ни разу не был в состоянии грешника; никогда не изливает слез покаяния, никогда не раскаивается ни в мысли, ни в слове, ни в поступке; ни разу не нуждается в божественном прощении и никогда о нем не просит, а предлагает вопрос: «Кто может обличить Меня во грехе?» всем Своим настоящим и будущим врагам смело, уверенный в незапятнанности Своей абсолютной чистоты пред Богом и людьми. Вместо всего этого Он живет в неограниченном солнечном свете единения со Своим Небесным Отцом, Своим именем прощает грехи, страдает и умирает как чистая жертва за грешный человеческий род, и в виду смерти провозглашает Себя Судьей мира!

Глава пятая

Совершенная святость Иисуса

Безгрешный Спаситель среди мира, исполненного грехов, представляет удивительный факт, высокое нравственное чудо в истории. Но эта свобода от всеобщей вины и греха человеческого рода представляет, однако, только отрицательную сторону Его характера, который возвысится еще больше, когда мы рассмотрим также и положительную его сторону, а именно – абсолютное нравственное и религиозное Его совершенство.

Все вообще, даже деисты и рационалисты всех оттенков, согласны в том, что Христос преподал самую чистую и самую превосходную систему нравственного учения, – систему, которая далеко оставляет за собою в тени все нравственные предписания и правила лучших и мудрейших мужей древности. Одна уже Нагорная проповедь запечатлена бесконечно большими достоинствами, чем все, что об обязанностях и добродетели сказали и написали Конфуций, Сократ и Сенека.

Но различие сделается еще резче, когда мы станем рассматривать практику и жизнь. Все системы нравственной философии, взятые вместе, не в состоянии были бы обновить мир. Слова ничего не значат, когда они не подкрепляются и не оправдываются делами. Святая жизнь гораздо сильнее располагает к добру, чем прекраснейшие нравственные правила и сочинения, и с этой стороны различие между Иисусом и знаменитыми мудрецами так радикально и важно, что всякое сравнение даже немыслимо. Цицерон, при всем своем безграничном тщеславии, все-таки один из благороднейших и достойнейших людей между древними римскими характерами, признается, что он никогда в своей жизни не встретил совершенного мудреца и что философия только указывает нам, каким он должен быть, если явится когда-нибудь на земле. Известно, что мудрейшие мужи Греции и Рима одобряли рабство, деспотизм, месть, детоубийство или подбрасывание детей, многобрачие и конкубинатство и еще худшие пороки или, как корыстолюбивый и продажный Сенека, своей жизнью обличали во лжи проповедуемую ими чистую мораль 31). Даже величайшие ветхозаветные праведники, не лишенные, однако, помощи божественной благодати, не возвышались над погрешностями, и некоторые из них запятнали себя человекоубийством и прелюбодеянием. Можно смело утверждать, что благочестивейшие и лучшие люди, даже между христианами, в своей жизни никогда, даже по собственному несовершенному масштабу, не достигали совершенства.

А Христос? Его жизнь и поведение были совершенным осуществлением Его учения. Он был тем и делал то, чему учил. Он проповедовал Свою Собственную жизнь и жил по Своей проповеди. Он есть живое воплощение идеальной полноты добродетели и святости и должен быть признан высочайшим образцом и примером для всего, что вообще и чисто, и хорошо, и благородно в глазах Бога и людей. С этим должны согласиться даже неверующие. «Христос соединил в Себе, – сказал покойный Теодор Паркер, этот американский Штраус, – высочайшие правила и Божественную жизнь и таким образом осуществил Собою сновидения пророков и мудрецов, и даже более этого: Он свободно возвышается над всеми предрассудками Своего времени, народа и его сект; в Своей груди Он оставляет свободный путь Духу Божию; святой и истинный, Он не заботится о законе; Сам уважаемый как закон, пренебрегает и формами его, и жертвами, и священниками; Он сталкивает в сторону ученых законников со всею их хитростью и усвоенным авторитетом и изливает Свое учение, чистое, как свет, возвышенное, как Небо, и истинное, как Бог» 32). И Ренан, так грубо исказивший жизнь и характер Иисуса, сознается, что в слове и деле, в учении и жизни Герой из Назарета «ни с кем не сравним», и что эта слава останется за Ним вечно и всегда будет нова 33).

Мы находим Христа во всех обыкновенных и существенных отношениях жизни как сына, брата, друга, гражданина, учителя дома и в собраниях народа 34). Мы видим Его обращающимся со всеми классами общества: с грешниками и благочестивыми, с бедными и богатыми, с больными и здоровыми, с маленькими детьми и со взрослыми мужчинами и женщинами, с неучеными рыбаками и с образованными книжниками, с презренными мытарями и со знатными, уважаемыми членами синедриона, с друзьями и врагами, с удивляющимися учениками и жестокими гонителями, то в беседе с таким мужем, как Никодим, или с самарянкою; то в семейном кругу двенадцати, то в толпе народа. Мы находим Его во всех положениях: в синагоге и в храме, дома и в путешествии, в деревнях и в городе Иерусалиме, и на берегах Галилейского моря, и на веселой свадьбе, и на печальной могиле; видим Его в ужасной борьбе в Гефсимании, в доме судьи, перед первосвященниками, перед грубыми солдатами и фанатической толпой и наконец в жестоких крестных муках на Голгофе.

Во всех этих различных отношениях, обстоятельствах и положениях, в которых находился Христос в течение трех лет общественного Своего служения, Он везде во всем и постоянно обнаруживает один и тот же характер, совершенно чуждый всякого порока. Он исполнил все обязанности по отношению к Богу, людям и Самому Себе, не нарушая их ни в чем, и представляется поэтому поступающим всегда согласно с законом, по духу и букве. Жизнь Христа есть беспрерывное служение святой воле Божией, – единственное великое дело совершеннейшей любви к Богу и к людям и личное самопожертвование ради славы Его Небесного Отца и для спасения падшего человечества. Чем более мы изучаем жизнь Христа, тем более мы должны сказать языком народа, крайне удивлявшегося Его делам: «Он все хорошо делает» 35). В торжественной первосвященнической молитве к Своему Небесному Отцу, в минуту разлуки с миром, Он мог возвестить всему миру, что Он прославил Своего Отца и совершил дело, которое Он ему дал (см.: Ин. 17, 4, 22).

Глава шестая

Единство добродетели и благочестия в Иисусе

Что в одном только известном нам совершенном характере Христа тотчас приковывает наше внимание, так это – полное единство добродетели и благочестия, нравственности и религиозности, или божественной и человеческой любви. Христос больше, чем нравствен, и больше, чем благочестив, – Он свят в собственном и полном смысле этого слова. В Его характере являются божественные красота и совершенство, простое рассмотрение которых представляет непорочность и чистоту, мир и блаженство души.

Благочестие было душою нравственности Христа и поставило Его высоко над сферой чистой легальности. Каждое нравственное действие Христа имело у Него свою основную причину в совершенной любви к Богу и своим предметом и целью имело временное и вечное благо людей. В основании его характера лежало внутреннее, самое тесное и непрерывное соединение и общение с Его Небесным Отцом, от Которого Он все производил и к Которому все относил. Уже на двенадцатом году Своей жизни Иисус Христос находил Свою жизнь и Свою радость в том, что принадлежит Его Отцу (см.: Лк. 2, 49). Совершать дело и исполнять волю Того, который Его послал, было ежедневною Его пищей (см.: Ин. 4, 34; 5, 30). К Нему Он возводил взор в молитве перед началом каждого важного действия и Своих учеников учил той образцовой молитве, которая по своей простоте и всеобъемлющей краткости, выражающей однако все потребности человека, навсегда останется бесподобною. Он часто восходил на гору или иногда удалялся в уединение, чтобы помолиться, и этому высокому делу отдавал дни и ночи. Его обыкновение обращаться с Богом было так твердо и неизменно, что Он оставался ему верен даже среди толпы народа и даже сам город, с его шумом и людской толкотней, превращал в религиозное пристанище. В жизни Христа решительно не было ни одной минуты, в которую бы Его покидала мысль о Боге. Даже и тогда, когда Он в неописанных страданиях души и тела и в искупительных мучениях из-за человеческого рода воскликнул: «Боже Мой, Боже Мой, зачем Ты Меня оставил?» 36), – даже и тогда не разрывалась связь единения с Богом, и не только не разрывалась, но и не сделалась даже слабее, помрачившись, конечно, на минуту, подобно тому как помрачается солнце, когда заслоняется облаком; не прекращалось также ни обладание, ни наслаждение этим единением, ни на один момент не исчезая из Его чувства, потому что непосредственно за высказанными словами Он торжественно воскликнул: «совершилось!» и предал дух Свой в руки Своего Отца. Это нравственное единение Христа с Богом в каждую минуту Его жизни было так твердо и полно, что Он в Своем лице поистине реализовал идею религии, цель которой заключается именно в достижении такого единения. Поэтому Он есть личный Представитель и живое воплощение христианства, истинной и абсолютной религии.

При всем этом, благочестие Христа состояло не в бездеятельном созерцании и в отвлеченном от всего мирского мистицизме и эгоистическом самоуслаждении, но оно было именно практическое, всегда деятельное, всегда обращенное на возрождение и преобразование мира в Царство Божие: «Он ходил всюду и делал добро». Жизнь Христа представляет собой непрерывный ряд добрых дел, вытекающих из того же самого единения с Богом, одушевленных одной и той же любовью и преследующих одну и ту же цель: славу Божию и счастье людей.

Глава седьмая

Всеобщность характера Иисуса

Одна из дальнейших черт в характере Христа, на которой мы можем остановить свое внимание, – это его нравственная и религиозная всеобщность и всеобъемлющая полнота. Тогда как все другие люди, даже самые лучшие из них, содействуют развитию только одной, и притом далеко не полной идеи доброго и святого, Христос совершенствует всё, что может быть названо великим и добродетельным. Его душа – это прекрасный нравственный рай, полный пленительных цветов, блистающих всевозможными красками под лазоревым небосклоном, – цветов, которые пьют освежительную росу свыше и горячие лучи солнца, распространяют вокруг себя упоительно-сладостное благоухание и душу созерцателя наполняют блаженной радостью.

История представляет нам много мужей влиятельного и замечательного ума, мужей, которые стояли во главе своего времени и своей нации и доставляли материал для умственной работы целых поколений и периодов до тех пор, пока самих их не сменят другие великие люди и не начнется новая эпоха развития. Как источники обыкновенно вытекают из горных возвышенностей, так знание и нравственная сила рождаются и питаются на высоте человечества. Авраам, отец верующих, Моисей, законодатель еврейской теократии; Илия между пророками, Петр, Павел и Иоанн между апостолами; Афанасий и Златоуст между греческими, Августин и Иероним между латинскими отцами, Ансельм и Фома Аквинат между схоластиками, Лев I и Григорий VII между папами; Лютер и Кальвин между реформаторами и протестантскими богословами; Сократ, патриарх древних философских школ; Гомер, Данте, Шекспир и Мильтон, Гете и Шиллер в истории поэзии различных народов, к которым они принадлежат; Рафаэль между живописцами; Карл Великий, первый и величайший в длинном ряду немецких императоров; Наполеон, стоящий во главе генералов своей школы; Вашингтон, первый по уму и нравственным достоинствам между президентами Америки, чистейший и благороднейший тип американскаго характера, – все это лица, которые могут быть указаны как пример тех героев в истории, которые служат представителями силы и могущества целых генераций, выразителями и центрами их. Но все эти характеры представляются влияющими только на одну известную часть человечества, а не на весь человеческий род; они принадлежат одному какому-нибудь особенному, известному народу и времени и принимают участие в заблуждениях, предрассудках и погрешностях своего времени и своего народа почти всегда в такой же мере, в какой представляют их добродетели и преимущества. Моисей, глубоко почитаемый верующими трех религий, был еврей по своим взглядам, чувствам, нраву и обычаям, как равно и по своему происхождению; Сократ никогда не возвысился над греческими типическими характерами; Лютер был немец, представлявший во всех своих достоинствах и недостатках силу и слабости немца, и только как немец может быть верно понят и справедливо оценен; Кальвин, и изгнанный из отечества, остается французом; Вашингтон ни для одного из других народов на земле не может быть тем, чем он был для американцев. Влияние этих великих людей может также, как это действительно случается, распространиться далеко за пределы их нации; но никогда, однако, они не могут сделаться всеобщими образцами для подражания. Мы рассматриваем их как людей необыкновенных; но в то же время мы видим в них и людей, подчиненных заблуждениям, – людей несовершенных, следовать которым во всех отношениях было бы очень опасно. Очень часто недостатки и пороки великих людей стоят в таком же отношении к их достоинствам и силе, в каком большие тела находятся к своим теням. Даже три главы апостолов делаются образцами добродетели и благочестия только в той мере, в какой отражают в себе образ своего божественного Учителя, и только с этим поучительным ограничением убеждает святой Павел своих духовных детей: «Подражайте мне, как я подражаю Христу» 37).

Чем эти великие мужи были для известного времени или народа, тем был Христос для всего человеческого рода в его отношении к Богу. Он и один только Он имеет полное право назваться всеобщим образцом для всеобщего подражания во всех отношениях. Поэтому Он мог по всей справедливости отзывать всех людей от мирской суетности и предлагать им все оставить и следовать за Ним 38). Он не ограничивается пределами времени, школы, секты, народа и расы. Конечно, Он был еврей по плоти, одевался в одежду еврейского раввина, а не в одежду греческого философа и, без сомнения, приноравливался к иудейским обычаям жизни. Но это представляет только внешнюю Его сторону; когда же мы рассматриваем внутреннего человека – Христа, Его мысли и действия, то находим, что в Нем они имеют всеобщее значение и цену. Нельзя открыть в Нем ничего иудейского, ничего исключительного и чего-нибудь отталкивающего. Особенное и национальное всегда у Него подчинялось самым гармоничным образом всеобщему и человеческому. Еще менее позволяет Он отождествить Себя с какой-нибудь партией или сектой. Одинаково далек Он был как от сурового, леденящего формализма фарисейского, так и от разнузданного либерализма саддукейского и квиетистического мистицизма ессейского. Он стоял выше всех предрассудков, ханжества и суеверий Своего времени и Своего народа, возвышался над силами, которые во всяком другом случае имеют неотразимое влияние и налагают свои оковы даже на сильнейшие и во всем другом свободнейшие умы.

Вспомним о свободе Христа в делах соблюдения субботы, о свободе, которая привела в ужас кропотливых книжников, тогда как Он, Господь субботы, исполнял истинный смысл и дух закона в его всеобщем и вечном значении 39); приведем себе на память ответ, который Он дал Своим ученикам, когда они несчастие слепца приписывали особенно тяжким собственным его грехам или грехам его родителей 40); вспомним откровенное и благородное отношение Его к самарянам, сравним его с закоренелой ненавистью и предубеждениями против них иудеев Его времени, от которых не были свободны даже Его ученики 41); и, наконец, вспомним любвеобильное Его суждение о галилеянах, кровь которых Пилат смешал с их жертвами, и о тех восемнадцати, на которых упала силоамская башня и покрыла их своими развалинами (см.: Лк. 13, 1–4). «Думаете ли вы, что эти галилеяне были грешнее всех галилеян, что так пострадали? Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня силоамская и побила их, виновнее были всех, живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам; но если не покаетесь, все так же погибнете». Единственное возражение против свободы Христа от народных заблуждений и суеверий, которое рационалисты с некоторой степенью правдоподобия находят возможным представить пред форум скептического духа времени, основывается на вере Христа в дьяволов и демонов. Допустим, что они хотят представить такую веру неразумной; но постоянный опыт опровергает их положение: тогда как они освобождаются от одного диавола, они не могут отвергать существования многих диаволов в образе человеческом и должны сделаться еще темнее в своих суждениях, потому что гораздо неразумнее верить в прочность продолжительного существования хаотического, пустого брожения умов злых людей и разрушительных принципов, чем верить в организованное царство злых духов с начальником во главе их.

Как пирамиды возвышаются над равнинами Египта, так Христос возвышается над всеми человеческими учителями, основателями религий и сект. Он, на языке Ренана, «человек один из колоссальных»; мы можем правильней сказать: «бесконечно – несравнимый». Он находил учеников и поклонников между иудеями, хотя и не принадлежал ни к одной из иудейских сект и не увлекался иудейскими преданиями; Он находил обожателей между греками, хотя и не проповедовал никакой новой философской системы; между римлянами, хотя Он и не одержал ни одного сражения и никакого царства не основал; между индийцами, которые презирают всех людей из низких каст; между черными дикарями Африки и краснокожими американцами – так же успешно и легко, как и между цивилизованными нациями новейших времен всех стран света. Все Его слова и все дела, несмотря на то, что постоянно вызывались известными случаями, заключают в себе неизменную, неубывающую силу и применимость для всех времен и народов. Христос – это один и тот же ни с кем не сравнимый и бесподобный образец всякой добродетели для христиан всех времен, всех климатов, всех сект, всех народов и рас.

Глава восьмая

Гармоническое единство во Христе всех добродетелей

Было бы большой ошибкой, если бы мы захотели допустить, что такому характеру, какой мы рассматриваем, можно сообщить удовлетворительную полноту посредством полного перечня его добродетелей. В характере Христа мы находим не только полноту, но гораздо больше: мы находим в нем прекрасную симметрию и совершенную гармонию всех добродетелей, чем Христос специфически отличается от всех других людей. Эта черта заканчивает возвышенную картину святости и величия, которая представляется нашему наблюдению. Эта черта с особенной силой поражала всех знаменитых мужей, которые когда-нибудь писали об этом предмете 42).

Христос был свободен от всякой односторонности, которая обнаруживает силу и слабости великих людей. Он не был муж одной какой-нибудь идеи или добродетели, господствующих над всеми другими. Нравственные силы у Него так хорошо были уравновешены и так соразмерялись одна с другой, что ни одна из них не возвышалась с особенной силой над другой, ни одна не переходила в крайность, ни одна не ослабевала и не уменьшалась от недостатка других. Каждая сила ограничивалась противоположным величием, и потому каждая из них была свободна от крайностей. Характер Христа никогда не терял соразмерности и равновесия и никогда поэтому не мог быть неравномерным. Он был совершенно и постоянно один и тот же от начала до конца.

О темпераменте Христа ничего нельзя сказать удовлетворительно. Он не был ни сангвиник, как Петр, ни холерик, как Павел, ни меланхолик, как Иоанн, ни флегматик, каким иногда считают, хотя и несправедливо, Иакова; но в темпераменте Христа соединялись: живость и впечатлительность сангвиника, но с отсутствием легкомыслия, сила холерика без его запальчивости, твердость и важность без мрачной желчности меланхолика, спокойствие без тупого равнодушия и вялости флегматика.

Христос одинаково был далек от крайностей легалиста, пиэтиста, аскета и энтузиаста. При самом строгом подчинении закону, Он не терял свободы; при всем жаре энтузиаста, Он был постоянно спокоен, трезв, воздержан и всегда владел Собою; несмотря на Свое полное и решительное возвышение над предметами этого мира, Он обращался свободно, непринужденно и откровенно с людьми, мужчинами и женщинами: ел с мытарями и грешниками, принимал участие в свадебном пиршестве, проливал слезы на могиле, любовался делами рук Божиих в природе, восхищался красотою лилии, и занятиями сельского хозяйства пользовался для наглядного объяснения возвышеннейших истин Царства Божия. Его добродетель трезва, тверда и сильна, и при всем том добродушно-общительна и истинно-человечна; никогда она не была мрачной и отталкивающей, всегда находилась в полной симпатии с невинной радостью и весельем. Он, чистейший и святейший из всех людей, претворяет воду в вино на свадьбе, блудного сына позволяет встретить в доме отца с откормленным теленком и с пением и возбуждает язвительные упреки Своих противников, что Он «ядца» и «пийца».

Его ревность никогда не переходила в страсть или раздражение, Его твердость никогда не становилась упрямством, Его благосклонность никогда не переходила в сентиментальность, Его свободное чувство не знало ничего о равнодушии и необщительности, Его достоинство незнакомо было с гордостью и надменностью, Его снисхождение и откровенность далеки были от неуместной, неприличной доверчивости, Его самоотвержение чуждо было ропотливости, в Его умеренности и воздержании не было самоумерщвления. Он соединял невинность дитяти с достоинством мужа, всеобъемлющую ревность Божию с неутомимым участием в благосостоянии людей; Он соединял нежную любовь к грешникам с неумолимой строгостью ко греху; повелительное достоинство с самым привлекательным смирением и беспритязательностью, безбоязненную бодрость духа с мудрой предусмотрительностью, непреклонную твердость с изумительной кротостью и мягкостью.

Справедливо сравнивают силу Христа с силой льва и Его кротость с кротостью агнца. Он обладал одинаковой мудростью змия и целомудрием голубя. Он поднимал меч против зла во всех его видах и принес на землю мир, которого не мог дать мир. Он был самый деятельный и, однако, менее всего шумный, спокойнейший и терпеливейший обвинитель человечества. Он приходил на землю с тем чтобы исполнить каждую букву закона, и однако все делал вновь. Та же самая рука, которая изгоняла невежд торговцев из храма, благословляла дитя, исцеляла прокаженных и держала утопающего ученика. То же самое ухо, которое слышало голос благоволения с Неба, было открыто для вопля жены хананеянки; те же уста, которые изрекали ужасное горе лицемеру и нечистую жадность и безжалостную мысль осуждали как открытое преступление, хвалили спасительную нищету духа, нарушительнице супружеской верности произносили прощение грехов и молились за своих убийц; те же глаза, которые созерцали тайны Божии и проникали в сердца людей, проливали слезы сострадания над неблагодарным Иерусалимом и слезы дружбы при гробе Лазаря.

Конечно, это самые противоположные черты характера, но не противоречия, подобно различным явлениям божественного могущества и благости, открывающихся в буре и в солнечном сиянии, в возвышающихся к небесам Альпах и в цветке долины, в беспредельном океане и в капле утренней росы. Противоположности отчетливо могут быть отделяемы в несовершенном человеке, но совершенно гармонически соединяются во Христе, всеобщем образце для всех.

Глава девятая

Страдания Иисуса

Как все активные и высокие добродетели встречаются в Иисусе, так соединял Он в Себе еще добродетели пассивного и телесного свойства. Он оставил высочайший пример для всякого истинного мученичества.

Ни один характер не может достигнуть совершенства без борьбы и страданий, и благородная смерть есть венец благородной жизни. Эдмунд Бурке сказал однажды в английском парламенте Фокусу: «Позор и бесчестие суть необходимые ингредиенты всякой истинной славы. Клевета и злословие существенно принадлежат победе». Древние греки и римляне удивлялись честному человеку в его борьбе с несчастиями и злополучиями как зрелищу, достойному богов. Платон описывает праведника как такого человека, который не делает ничего несправедливого, и, однако, имеет вид величайшей неправды, и который свою справедливость доказывает до самой смерти твердым терпением, несмотря ни на какие клеветы и злословия; именно он сказал: «Когда такой праведник явится когда-нибудь на земле, его будут бичевать, мучить, свяжут, лишат зрения и, после претерпения всевозможных поруганий, он будет пригвожден на столбе» 43). Нет ничего удивительного в том, что отцы Церкви, так же как и богословы новейшего времени, в этом достопримечательном месте усматривают поразительную параллель между 53 гл. пророчеств Исаии и бессознательным предсказанием языческого мудреца о страданиях Христа.

И, однако, этот абстрактный идеал великого философа как далеко отстоит от той действительности, какая представилась спустя три столетия! Великие мужи этого мира, являющиеся при особенно благоприятных и воодушевляющих обстоятельствах превосходящими самих себя, возвышающимися над самими собою, смело поднимающими чело пред далеко превосходящей их силой, – как часто эти люди теряют свою устойчивость в ежедневной жизни и делаются нетерпеливыми, встречаясь с самыми ничтожными препятствиями! Вспомним только о Наполеоне во главе его победоносных легионов и держащем кормило империи, и представим себе того же Наполеона после поражения его при Ватерлоо и на острове Святой Елены. Высочайшая форма пассивной добродетели, какой достигали древнее язычество или новейший светский героизм, есть форма стоицизма, который предпринимает и выдерживает борьбу с жизнью, ее нуждами и злополучиями в духе высокомерного презрения и бесчувственного равнодушия, который отвергает всякое восприятие впечатлений; таким образом, стоицизм представляет только иную форму эгоизма и гордости.

Совсем другой, бесконечно высший образец дал нам учением и примером Христос, образец, неизвестный ни до Него, ни после Него, – образец, встречающий несовершенные подражания себе в среде последователей Христовых. Христос совершенно ниспроверг древнюю нравственную философию и убедил мир, что прощающая врагов любовь, святость и смирение, скромное, безропотное терпение в страданиях и охотное подчинение святой воле Божией есть истинный венец нравственного величия. Если семь раз в день, – говорит Он, – брат твой согрешит против тебя, и семь раз в день обратится и скажет: каюсь; прости ему (Лк. 17, 4). Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих и преследующих вас (Мф. 5, 44). Это поистине возвышенное учение; но еще возвышеннее и благотворнее его практическое осуществление в жизни.

Добродетель Христа не может быть ограничена только последними сценами из Его общественного служения. Как вообще жизнь человека на каждом шагу окружена испытаниями, заботами и препятствиями, которые как средства воспитания должны служить к развитию его способностей и упражнению его сил; так же точно было и в жизни Христа, но во все продолжение состояния уничижения Он был исполнен трудов и болезней (Ис. 53, 4) и претерпевал поругания от грешников (Евр. 12, 3). Он был беден и терпел голод и изнурение. Он был искушаем от диавола. Его жизненный путь был устлан очевидными, непреодолимыми препятствиями до последней минуты Его земной жизни. Его речи и чудеса возбуждали самую горькую, отъявленную ненависть мира, – ненависть, которая разразилась, наконец, кровавым советом умертвить Его. Фарисеи и саддукеи соединенными силами вооружались против Него своей пустой ревностью и бранью. Они отвергали и искажали Его свидетельства, предлагая коварные вопросы, расставляли сети; называли его «ядцей» и «пийцей», потому что Он ел и пил с другими людьми, а не с ними; называли Его сообщником мытарей и грешников по причине снисходительной Его любви и ласки к ним; посрамителем субботы, так как в субботу Он делал добро; упрекали Его в сумасшествии и богохульстве, потому что Он утверждал Свое единосущие с Отцом, и чудеса Его производили от Веельзевула, начальника злых духов. Чернь, хотя и дивилась Его мудрости и делам, презрительно указывала на Его происхождение; отечество и отечественный город отказывали Ему в чести пророка. Даже Его братья, читаем мы, не верили Ему и в своем нетерпеливом желании мирского царства порицали беспритязательность Его поведения 44). Его апостолы и ученики, при всем их глубоком благоговении пред Ним и при всей их вере в Его божественное происхождение и посольство, своим невежеством, своими плотскими иудейскими воззрениями и почти всегдашним непониманием Его слов вывели бы из терпения учителя менее достойного, менее высокого.

Ко всему этому мы должны присовокупить еще все страдания, которые возникали из сочувствия Христа к человеческим бедствиям, с которыми Он встречался на каждом шагу в тысячекратных видах. Каким испытанием было для чистейшего, нежнейшего и благосклоннейшего из людей более тридцати лет дышать зараженным воздухом падшего мира, сносить постоянные обнаружения греховных страстей, слышать жалобные вопли человечества, как они доносились до Его уха четырьмя ветрами земли, лично, непосредственно обращаться со слепцами, хромыми, глухими, расслабленными, бесноватыми, мертвецами и, наконец, терпеть столько забот, печали и борьбу со смертью!

Но как опишем мы Его в собственном смысле так называемые страсти, одна минута которых не может быть сравнена с другими страданиями! Здесь заключается единственное величие, выраженное словом пророка: исполнен истоптания, и от язык несть мужа со Мною (Ис. 63, 3). Если великие мужи, возвышаясь над обыкновенным уровнем своим высоким полетом мысли и своими благородными действиями, занимают одинокое положение; то тем более Иисус должен стоять одиноким по Своим страданиям. Чем более приближается человек к нравственному совершенству, тем глубже становится его впечатление, тем нежнее делается его чувство к греху и злу и тем сильнейшую ощущает он скорбь в этом испорченном мире. Никогда ни один человек не страдал так невинно, несправедливо и глубоко, как Иисус от Назарета. В течение немногих часов перед вашими глазами развивается трагедия, исполненная всеобщего значения и важности, – трагедия, в которой соединяются все виды человеческих слабостей и диавольской злобы, неблагодарности, измены, предательства, оскорбления, поругания и насмешек, телесного и душевного страха и мучений, и которая завершается постыднейшею смертью, какая только известна была и иудеям и язычникам, – смертью раба и злодея. Народ и его власти соединяются против Того, Который пришел сделать их блаженными. Собственные Его ученики оставляют Его; Петр отрекся от Него; Иуда, по внушению диавола, предает Его; правители народа осуждают, приговаривают к смерти, грубые солдаты насмехаются, издеваются над Ним, а неистовая чернь кричит: «Распни, распни Его!» До самой ночи тревожат Его, таская от судилища к судилищу, возлагают терновый венец, ругаются, бичуют, бьют, плюют в лицо и, как преступника и раба, распинают между двумя разбойниками.

Как же переносил Христос все эти небольшие и великие испытания жизни и смерть на кресте?

Вспомним прежде всего, что Он не был похож на холодных стоиков с их неестественным и отталкивающим видом добродетели и имел нежнейшее чувство и глубочайшее сострадание ко всякому человеческому бедствию и скорби; вспомним Его слезы, пролитые при гробе друга и во время борьбы в Гефсимании; вспомним, наконец, о том, как Он в последний предсмертный час заботился о Своей Матери, приготовляя Ей пристанище. Но с этой истинно человеческой нежностью и отзывчивостью чувства Он всегда соединял невыразимое достоинство и величие, высокое самообладание и ненарушимое спокойствие духа. Его страдания запечатлены таким удивительным величием и такой возвышенностью, что превозмогают всякое чувство сострадания и сожаления с нашей стороны и составляют только предмет удивления и благоговейного поклонения. Мы можем только чувствовать силу слов невинного Страдальца, обращенных к иерусалимским женам, оплакивавшим скорбный путь Его на Голгофу: «не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших». Мы никогда не встречаем в Нем раздражительности или вспыльчивости, хотя Он и вел постоянную борьбу с совершенно нечистым миром. Он ясно и отчетливо предвидел Свои страдания и неоднократно предсказывал их Своим ученикам.

И однако Христос никогда не роптал, никогда не обнаружил негодования, неудовольствия или раскаяния. Ни на одну минуту Он не приходил в уныние, ни на одну минуту не терял Он присутствия духа; но всегда исполнен был безграничной уверенности, что все устроено ко благу провидением Его Небесного Отца. Его спокойствие во время бури на море, когда Его ученики, стоя на краю смерти, трепетали и дрожали в отчаянии, представляет изображение небесного состояния Его духа. Все, что ни делал Он, всегда делал со спокойным достоинством и умеренностью, никогда не рассчитывая на эффект. Он никогда не искал удовольствий мира, всегда оставался чужд его одобрений и еще менее боялся его угроз. Как солнце над облаками, ходил Он с божественным спокойствием выше человеческих страстей, искушений, треволнений и оставлял их глубоко под Собою. Он всегда был исполнен мира, даже в час разлуки с миром, в ту мрачную и торжественную ночь, когда Он говорил испуганным ученикам: мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам: да не смущается сердце ваше, и да не устрашается (Ин. 14, 27), Он никогда не был тем, что мы называем злополучным, но всегда исполнен был той внутренней радости, которую оставил Своим ученикам в одной, возвышеннейшей из всех молитв к Своему Небесному Отцу: ныне же к Тебе иду, и это говорю в мире, чтобы они имели в себе радость Мою совершенную (Ин. 17, 13). При всем строгом порицании фарисеев, Он никогда не указывал на одно известное лицо. Он всегда воздавал за зло добром. Он простил Петру его отвержение и простил бы также преступление Иуды, если бы тот с искренним раскаянием искал прощения. Даже на кресте Он имел одно только слово помилования несчастных, вонзавших в Его руки и ноги гвозди, и молился за них: «Отче, прости им: они не знают, что делают». Он не искал мученичества и не ускорял его, как делали это многие, по примеру Игнатия, в своем, понятном в человеке, воодушевлении, движимые нетерпеливым желанием получить скорее мученический венец, но спокойно и терпеливо ожидал часа, определеннго волей Своего Небесного Отца.

Когда же наступил этот час, с каким самообладанием и спокойствием, с какой силой и смирением, с каким величием и покорностью прошел Он его мрак, искушения! Он, пленник пред Пилатом, представителем римской власти, объявляет Себя Царем истины и заставляет дрожать пред Собой римского наместника (см.: Ин. 18, 37; Мф. 27, 19, 24). Обвиняемый в преступлении перед трибуналом первосвященника, Он говорил с ним с достоинством и величием Судии мира (см.: Мф. 26, 64). И в борьбе со смертью на кресте дарует Он кающемуся разбойнику место в раю (см.: Лк. 23, 43). Каждое слово и каждое действие в истории страданий Христа запечатлены невыразимой многозначительностью, начиная с борьбы в Гефсимании, когда Он, преодолевая чувство сострадания ко всеобщей вине человеческого рода, в виду непосредственно предстоящей Ему, единственно безгрешному в мире, ужасной сцены, молился, чтобы эта чаша прошла мимо Него, но после чего тотчас присовокупил: «не Моя, но Твоя воля да будет», и оканчивая победоносным воззванием на Кресте: «совершилось»! Само молчание Его перед судилищем Его врагов и неистовой черни, когда Он, «как безгласный агнец пред стригущим его не открывал уст Своих», – это молчание, исполненное важности и достоинства, представляется гораздо более убедительным, чем всякая защитительная речь. Напрасно стали бы мы искать этому удивительно-чудному явлению параллели в истории мудрецов древнего или новейшего времени. Даже Руссо должен был сознаться, что «если Сократ страдал и умер как философ; то Христос страдал и умер как Бог» 45).

Чем ближе проникаем мы в страдания Христа, тем более чувствуем, что их никак нельзя уподобить никаким другим страданиям, тем сильнее убеждаемся, что Праведник умер за неправедных, Святой за грешников, и что этот Праведник Своей Кровью смыл вину падшего мира. Мы чувствуем и благоговейно преклоняемся перед примирительной, умилостивительной жертвой бесконечной любви. Уже одна простая мысль, что Богочеловек, Спаситель мира сострадает человеческому роду, томящемуся под игом греха и смерти, – одна уже эта идея становится невыразимо высокой и заключает в себе неодолимо-привлекательную силу. Что же сказать теперь о фактической действительности? Поистине, это есть тайна, не вполне постижимая для нас, но тайна, имеющая очевидно Божественное и Небесное происхождение и свойство, тайна, настолько благодетельная и плодотворная в своих следствиях, что голова и сердце в благоговейном прославлении преклоняются перед ней, наполняясь благодарностью и радостью. Страдания и распятие Иисуса не находят себе параллели, одиноко стоят только в своей собственной славе и останутся такими же, какими они были восемнадцать столетий назад: это – священнейшая тема для размышлений, высочайший пример страждущей добродетели, самое славное оружие против греха и диавола, глубочайший источник утешения для благороднейших и самых лучших людей.

Глава десятая

Вывод из всего сказанного: характер Иисуса – величайшее нравственное чудо в истории

Таков был Иисус из Назарета – истинный человек по телу, душе и духу, и однако отличный от всех других людей по Своему характеру, абсолютно единственному и оригинальному, начиная с нежного детства и достигая зрелости, – таков Христос, живущий и действующий в неразрывном единении с Богом, изливающий чистейшую человеческую любовь, свободный от всякого греха и заблуждения, невинный и святой, учащий всех добродетелям в их полной, гармонической связи и Сам упражняющийся в них, исключительно и неутомимо служащий одному благороднейшему делу, преследующий одну благороднейшую цель, чистейшую жизнь запечатлевший возвышеннейшей смертью, и с этой стороны навсегда призванный единственным совершенным образцом всех добродетелей и всей святости! Всякое человеческое величие теряет свою большую цену при тщательнейшем рассмотрении Его величия; характер же Христа, чем глубже мы изучаем его, все делается для нас чище, святее и приятнее. Вся область истории и поэзии не в состоянии представить ни одной для него параллели: никогда эта область ни до Христа, ни после Него не дала ничего такого, что только приближалось бы к Его характеру, исключая слабого подражания Ему со стороны истинных последователей Христовых.

Ни один биограф, моралист или художник не может удовлетворительным образом изобразить красоту и святость, воплотившиеся в лице Иисуса из Назарета. Мы чувствуем, что оно дает бесконечно больше, чем могут изобразить все образы и представления, будут ли они произведением пера или кисти человека или языка ангела. С одинаковым успехом можно пытаться черпать воду в широком океане, отводя ее в один маленький колодец, или нарисовать чернилами блеск восходящего солнца или небо, усеянное звездами. Ни одно изображение Спасителя, будь оно произведением мастерской руки Рафаэля, Дюрера или Рубенса, ни один эпос, будь он творением гения Данте, или Мильтона, или Клопштока, не в состоянии улучшить безыскусственный рассказ Евангелия, единственная, но всемогущая прелесть коего заключается в истине. В настоящем случае истина по всей справедливости удивительнее и сильнее, чем поэзия, и самым красноречивым образом говорит сама за себя, не требуя никаких комментариев, объяснений и восхвалений. Здесь, и только здесь, высочайшее совершенство искусства остается позади исторической истины, и фантазия не находит себе места для идеализирования действительности, потому что здесь мы имеем абсолютный идеал в его живой реальности. Только это соображение, кажется, должно убедить рассудительный ум в том, что характер Христа, без сомнения, самый естественный и человеческий, высоко поднялся над обыкновенным человеческим уровнем и не может быть поставлен в один ряд с самыми светлыми и самыми великими духовными силами нашего рода.

Это убеждение более или менее проникает даже в среду противников христианства и привлекает к себе многих людей, обладающих замечательными, в мирском смысле, дарованиями, находит среди них сторонников, чем реже они закрывают глаза перед светом истины и силой фактов. Ж.Ж. Руссо, один из представителей просвещения во Франции XVIII в., в своем «Emil» откровенно сознается, что между Сократом и Христом так же мало общего, как между мудрецом и Богом. Наполеон, в сердце которого религия не находила должного места, своим проницательным, орлиным взглядом видел, что Христос стоит выше обыкновенного человека и что однажды признанное Божество Христа делает христианскую систему такой же ясной и точной, как математическая истина. Можно сослаться здесь на замечательное мнение Наполеона, высказанное им на острове Святой Елены. Конечно, оно могло быть несколько изменено или расширено; но при всем том несомненно свидетельствует о четкости слога Наполеона. Гете, универсальнейший, совершеннейший и вместе с тем самый светлый и самостоятельный между всеми новейшими поэтами, называет Христа «божественным человеком», «святым» и представляет Его как пример и образец для людей. Жан Поль (Jean Paul), величайший немецкий юморист, выражает перед Иисусом из Назарета благоговейное удивление такими словами: «Он есть чистейший между чистыми; Своей пронзенной рукой Он потряс царства, поток столетий заставил выйти из своего обыкновенного ложа и в настоящую пору повелевает временами» 46). Фома Карлейль (Thomas Carlyle), британский поклонник героев, не находит никого подобного Христу в целом ряду древних и новых героев; Его жизнь он называет «совершенной идеальной поэмой», а Его Самого «величайшим из всех героев»; не называя Его имени, он предоставляет читателю в благоговейном безмолвии размышлять об этом священном предмете. Эрнест Ренан, знаменитый французский ориенталист и критик, рассматривающий Иисуса с точки зрения пантеистического натурализма и отвергающий все чудеса из Евангельской истории, вынужден назвать Христа «человеком колоссальных размеров», человеком несравнимым, которому общее сознание дало имя Сына Божия, имя, которое принадлежит Ему совершенно законно, «потому что Он провел религию несравненно большими шагами, чем когда-нибудь это было в предшествовавшее время, и, вероятно, не подвинется она быстрее и в будущем», и заключает свою «жизнь Иисуса» следующим достопримечательным признанием: «что бы ни представило поразительного будущее время, а Иисус никогда не будет превзойден. Его почитание беспрерывно будет увеличиваться и никогда не состарится; Его история во всякое время будет вызывать слезы; Его страдания всегда будет смягчать благороднейшие сердца; каждое столетие провозгласит, что между человеческими детьми ни нет ни одного величественнее, чем Иисус» 47). Доктор Баур, старый учитель скептической тюбингенской школы, замечательнейший и серьезнейший ученый между новейшими противниками библейской и церковной веры, после всех критических изысканий своей долголетней, чрезвычайно трудолюбивой жизни пришел, наконец, к заключению, что тайна личности Христа навсегда останется величайшей тайной в истории, и что во всяком случае все всемирно-историческое значение христианства заключается именно в Его личности 48).

Да, личность Христа действительно – великая, но вместе с тем и святая тайна, она не может быть объяснена простыми гуманными принципами, не может быть производима из нравственных и интеллектуальных сил времени, в которое жил Христос. Личность Христа, напротив, состоит в резком контрасте с окружающим иудейским и языческим миром, – миром, который представлял печальную картину внутреннего упадка и поэтому должен был превратиться в развалины перед новым нравственным творением распятого Иисуса Назарянина. Христос есть единственное, абсолютное и необъяснимое исключение из общего опыта человеческого рода. Он есть величайшее, центральное чудо всей Евангельской истории. Все Его чудеса являются только естественным и необходимым свидетельствованием Его чудесной личности, и поэтому они были совершены с такой же легкостью, с какой мы обычно ежедневно совершаем наши дела. Евангелие святого Иоанна чудеса называет совершенно просто и справедливо Его «делами». В действительности, было бы удивительно, если бы Христос, будучи Сам чудом, не совершил ни одного чуда.

Здесь именно обнаруживаются логические слабости и глупость тех неверующих, которые в лице и существе Христа признают нечто необыкновенное и в то же время отрицают Его необыкновенные дела. Они допускают причину, отвергая соответствующее ей действие, и лицо Христа с Его делами или дела с лицом приводят в разлад. Одинаково успешно можно ожидать от солнца, чтобы оно распространяло мрак, как и обыкновенных дел от такого необыкновенного существа. Личность Христа объясняет все чудесные события в истории, она представляет достаточное основание для Его действий. Такая сила над душами, какой обладал Христос и с какой непрерывно, каждодневно действует на все христианство, – отчего такая сила не должна была простираться так же успешно на низшие сферы жизни? Что составляло для Того, Кто – Воскресение и Жизнь человеческого рода, вызвать мертвеца из гроба? Могли ли такая единственная Небесная жизнь, какова Его жизнь, и такая единственная Небесная смерть окончиться иначе, чем абсолютной победой над смертью и вознесением на Небо – истинное и первоначальное Отечество Победителя?

Сверхъестественное и чудесное во Христе, – не забудем этого, – не было каким-нибудь заимствованным даром или случайным явлением, как у пророков и апостолов, но было присуще Ему, заключаясь в постоянном, тайном и явном действии Его силы. Внутренняя сила жила и действовала в Его лице и выходила от Него, так что даже одно прикосновение к краю одежды Христовой по вере, которая образует одну неразрывную связь между Христом и душой верующего, имело целебное действие. Он был истинный друг болящих, недужных, истинный Шехина (присутствие Божие: Schechinah) и блистал во всей славе не тогда, когда находился перед толпой или перед неверующими фарисеями и книжниками, но блистал только тогда, когда был со Своим Небесным Отцом, или в темную ночь ходил по волнам моря, утишая бурю и укрепляя веру Своего испуганного ученика, или когда Он на горе Преображения перед тремя Своими возлюбленными учениками беседовал с Моисеем и Илией.

Таким образом, все неуклонно ведет вас к заключению, что Христос был не только истинно естественным и человеческим существом, но и существом истинно сверхъестественным и Божественным. Чудесный характер Его личности дает нам единственное разумное и удовлетворительное объяснение этого факта, понимание, что во Христе «обитала полнота Божества телесне».

К этому же приведет нас и то объяснение, какое Христос дает о Себе.

Глава одиннадцатая

Свидетельство Христа о Самом Себе

Личность Христа, как мы уже сказали, есть великая тайна. Существует только одно рациональное объяснение этой высокой тайны; это объяснение мы находим в собственном свидетельстве Христа о Его сверхчеловеческом и Божественном происхождении. Это свидетельство имеет полное право на величайшее внимание и совершенное доверие с нашей стороны по причине абсолютной истинности Свидетеля, – истинности, которая никогда никем не была оспариваема и которая не может быть также отвергнута без того, чтобы тотчас не разрушить основание вообще признанной нравственной чистоты и величия 49).

Называя себя в Евангелии около восьмидесяти раз «Сыном человеческим» 50), Христос положительно, неопровержимо утверждает Свое человечество. Между тем как это выражение ставит Христа в разряд людей, что плоть от нашей плоти и кость от нашей кости, оно в то же время дает чувствовать, что Он больше чем обыкновенный индивидуум, что Он не только обыкновенный Сын человеческий, как все другие потомки Адама, но именно Сын человеческий, человек в самом высоком смысле, идеальный, универсальный, абсолютный человек, второй Адам, пришедший с Неба, глава нового, высшего разряда человеческого рода, Царь Израилев, Мессия 51). То же существенно выражается, хотя и менее ясно, в другом родственном названии: «Сын Давидов», – названии, которое часто прилагается к Христу как официальное звание обещанного Мессии, Царя Израилева; так, например, Его называли два слепца иерихонских, хананейская жена, и вообще это название употреблял в приложении к Нему народ 52).

Название «Сын человеческий» отнюдь не выражает, как многие утверждают, только унижение Христа, а скорее выражает Его возвышение над общим уровнем и в Нем и чрез Него осуществленный идеал человеческой природы с ее нравственной и религиозной стороны или в ее отношении к Богу. Такое толкование оправдывается и грамматически, по причине употребления определенного члена, и исторически: таково выражение у Давида (7, 13), где Мессию он обозначает как главу одного вечного всеобщего Царства. Кроме того, оно тотчас объясняется само собою, как самое естественное и самое определенное, в следующих, например, местах: Отныне будете видеть небо отверстым и ангелов Божиих, восходящих и нисходящих к Сыну человеческому (Ин. 1, 51). Сын человеческий имеет власть на земле прощать грехи (Мф. 9, 6; Мк. 2, 10). Сын человеческий есть господин и субботы (Мф. 12, 8; Мк. 2, 28). Если не будете есть плоти Сына человеческаго и пить крови Его, то не будете иметь в себе жизни (Ин. 6, 53). Сын человеческий придет в славе Отца Своего (Мф. 16, 27) 53).

Сын человеческий пришел взыскать и спасти погибшее (Мф. 18, 11; Лк. 19, 10). Отец дал Ему власть производить и суд, потому что Он есть Сын человеческий (Ин. 5, 27). Даже те места, на которые ссылаются как на благоприятствующие другим воззрениям, при нашем толковании заключают в себе величайшую силу и красоту по контрасту, который снисшествие Христа на землю и Его уничижение представляет в яснейшем свете; так, например, когда Он говорит: Лисицы имеют норы, и птицы небесные гнезда; а Сын человеческий не имеет, где приклонить голову (Лк. 9, 58). Или: Кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом; так как Сын человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мф. 20, 27, 28). Таким образом, человечество Христа, в своем возвышении над всем обыкновенным человечеством и в своем нисхождении на самую низшую ступень ради возвышения и спасения его, представляет собой как бы преддверие Его Божеству.

Но Христос называет Себя Сам и Своими учениками называется очень часто также «Сыном Божиим». Он есть не просто Сын Божий подобно Ангелам, Архангелам, Началам, Властям и спасенным людям, но именно Сын Божий, каким ни одно другое существо никогда не было, не есть и не может быть; потому что всякое другое разумное существо делается Сыном Божиим только через усыновление, посредством духовного рождения, и владеет этим правом в зависимости от абсолютного вечного сыновства Христова 54). Христос, как называет Его возлюбленный Его ученик, есть «Единородный Сын Божий», или, как выражаются об этом древние вселенские богословы, Он есть Сын, рожденный от вечности из существа Отчего. В этом важном смысле ученики Христовы добровольно присваивают Ему это название 55), и Христос не отклоняет его от Себя, и Бог Отец называет Его так при крещении и на горе преображения 56). Важно также то, что Христос, уча нас называть Бога «нашим Отцом», Сам называл Его всегда «Мой Отец»; потому что к Богу Отцу Он стоит в особенном отношении, которое высоко поднимает Его над обыкновенным уровнем человеческих детей Божиих, которые делаются таковыми через возрождение и усыновление.

Все Свое учение, как и Свое Царство, Христос основывает на Своей Собственной личности. Его богочеловеческое лицо есть всегдашняя Его тема, Его предмет, Он Сам есть Евангелие. И все это делает Он, не имея в мысли и тени гордости, честолюбия или тщеславия, но делает с простотой и авторитетом очевиднейшей, известнейшей истины. Поэтому-то Его слова и заключают в себе такое сильное, непреодолимое действие над сердцами: Истинно, истинно Я говорю вам. Так говорит Бог в Ветхом Завете, но никто из людей. Если не уверуете, что это Я, умрете во грехах своих (Ин. 8, 24). Какое величие заключается в этом объяснении!

Христос постоянно представляет Себя существом не от мира сего, но от Бога посланным, от Бога рожденным, – существом, которое хотя и находится на земле, но в то же время пребывает и на Небе (Ин. 3, 13). Он не возвещает только истину, как другие вестники Божии, но Сам объявляет Себя светом мира (Ин. 8, 12), Путем, Истиной и Жизнью (Ин. 14, 6). Все предано Мне Отцом Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца, и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын захочет открыть 57). Он призывает к Себе труждающихся и обремененных, обещая им покой и мир (см.: Мф. 11, 28). Он обещает жизнь в высшем и глубочайшем смысле, именно Вечную жизнь всем, которые уверуют в Него 58). Он Сам утверждает о Себе и признается, что Он Христос, или Мессия, засвидетельствованный Моисеем и древними пророками, «царь израилев» 59). Грозя смертию и торжественно заклиная живым Богом, предлагал Ему иудейский первосвященник от имени освященной, хотя и испорченной теократии вопрос: «Ты ли Христос (обещанный Мессия) Сын Божий?», и Он отвечал спокойно и внушительно: «Ты говоришь это!», и указал на Свое славное возвращение на Небо. Так даже в минуту глубочайшего Своего уничижения и явного торжества сил тьмы Он провозглашает Себя Господом и Судьей мира! 60).

Мы можем допустить здесь одно из двух: или признать Христа истинно божественным человеком, или безумным богохульником. Первосвященник понял высказанное торжественное объяснение лучше, чем многие новейшие комментаторы: он разорвал свою первосвященническую одежду и с негодованием, содрогаясь от ужаса, воскликнул: «Ты богохульствуешь!» Иисус неоднократно выказывает Себя законодателем нового и последнего завета (см.: Ин. 5, 22–24; 28, 19, 20), основателем духовного Царства, обширного, как вселенная, и постоянного, как вечность 61), поставленным Судьей живых и мертвых 62), единственным Посредником между Богом и человеком, Спасителем мира 63). Он расстается со Своими учениками, произнося высокие слова, которых вполне достаточно было для того, чтобы засвидетельствовать Его Божественность: Мне дана власть на Небе и на земле. Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа; уча их соблюдать все, что Я повелел вам. И се, Я с вами во все дни до скончания века (Мф. 28, 18–20).

Наконец, Христос выражает Свое право на отношение к Богу как к Отцу, на отношение, которое указывает как на единосущие Его с Богом Отцом, так и на Его личное отношение и, в связи с объяснением о Святом Духе, с логической необходимостью ведет к учению о Святой Троице. Только это учение достаточно утверждает Божество Христа и Святого Духа, только оно не разрушает основной истины единства Божества и сохраняет истинную, правую средину между абстрактным и отжившим монотеизмом и между пантеистическим тритеизмом.

Христос постоянно отличает Себя от Бога Отца, Который Его послал, дело Которого Он пришел совершить, волю Которого Он исполнил, силою Которого Он творит чудеса, Которому Он молится и к Которому обращается как самобытное личное существо. Так же ясно Христос отличает Себя и от Святого Духа, Которого Он получил при Своем Крещении и Которого обещал послать и послал ученикам как иного Утешителя, как Духа Истины и святости со всей полнотой совершенного спасения. Но никогда Христос не делал подобного различия между Собою и Сыном Божиим; выражение «Сын Божий» Он употреблял, как мы уже заметили, в смысле, который заключает в себе гораздо больше, чем иудейское представление о Мессии, и нисколько не меньше того, что выражает единосущие и субстанциальное единство.

Как Сын Божий Христос утверждает Свое действительное, самобытное существование прежде, нежели человек получил свое бытие, именно прежде, чем сотворен был мир, следовательно, прежде чем получило свое начало время, потому что время получило свое начало вместе с миром 64). Поэтому арианское мнение о временном предсуществовании, как метафизическое, шатко и не может быть оправдано. По мнению ариан выходит, что тварь существовала прежде творения и конечное существо получило свое бытие прежде времени. Но прежде творения не было ничего, кроме Бога и вечности. Время есть не что иное, как необходимая форма последовательного существования мира, так же как пространство есть форма одновременного существования всех материальных предметов. Время прежде начала мира могло бы, если бы оно было, относиться только к Богу, но Бог не существует во времени, но в вечности. «Прежде чем Авраам был», говорит Христос, «Я есмь», и употребляет в знаменательной, много объясняющей форме раз прошедшее, а в другой раз настоящее время для того, чтобы обозначить этим различие между временным свойством существования человека и между вечным, собственно Ему свойственным 65). В Своей первосвященнической молитве Христос просит о том, чтобы быть прославленным славой, которую Он имел у Отца прежде, чем положено было основание миру 66). Он принимает божеское имя и свойства, так как они согласны с состоянием Его уничижения, и требует и получает Божескую честь (см.: Ин. 5, 23). Он свободно прощает грехи Своим именем и неоднократно употребляет это божественное право; фарисеи же и книжники видели в этом, сообразно с своими представлениями, самое несправедливое, богохульное притязание; выражаясь «Мы», Христос ставит Себя в одну категорию с бесконечным величием Иеговы и смело уверяет: Видевший Меня, видел Отца (Ин. 14. 9); «Я и Отец едино» 68). В формуле крещения Он соединяет Себя с Богом Отцом и Богом Духом Святым (см.: Мф. 28, 19) и Фоме от имени всех апостолов позволяет воскликнуть: Господь мой и Бог мой (Ин. 20, 28).

Это изумительнейшие, самые необыкновенные притязания, которые когда-нибудь были сделаны. И Христос, отличнейший и смиреннейший из всех людей, постоянно и настойчиво повторяет их перед целым миром, даже в самый мрачный час Своих страданий. Он выражает их не высокомерным языком, которым всегда почти необходимо говорит ложная претензия, напротив, Он выражается естественно, как совершенно понимающий Сам Себя, как законный наследник говорил бы о происхождении и проявлении царского достоинства во дворце своего отца. Он никогда не оправдывает Своих притязаний и никогда не находит нужным объяснять их. Эти притязания являются у Христа как ясные сами по себе истины, которые высказываются собственно ради того, чтобы человечество поверило и подчинилось им.

Теперь представим себе на мгновение одного из чисто человеческих учителей, – будь он и велик и знаменит, представим себе, например, Моисея или Илию, Иоанна Крестителя или одного из апостолов: Павла или Иоанна, – не говорим уже о ком-нибудь из отцов Церкви, схоластике или реформаторе, – пусть он скажет: «я свет мира», «я путь, истина и жизнь»; «я и Отец – одно»; пусть он обратится к людям с таким воззванием: «следуйте за мною, подражайте мне, вы найдете жизнь и мир, чего в противном случае вы нигде не найдете». Не возбудило ли бы это общего чувства сожаления или негодования? Ни один человек на земле не может даже попытаться высказать ни малейшего из всех этих притязаний без того, чтобы тотчас не быть признанным за сумасшедшего или богохульника 69).

Но выходя из уст Христа, эти колоссальные притязания не возбуждают сожаления, не возбуждают даже простого чувства чего-нибудь неестественного и неприличного. Мы читаем и слышим их каждый раз безо всякого изумления 70). Они являются нам вполне естественными и достаточно подкрепленными в высшей степени необыкновеннейшей жизнью и необыкновеннейшими делами. Тут не находит себе места даже тень подозрения в тщеславии, гордости или самообольщении. Целые восемнадцать столетий миллионы людей всех наций и языков, всех классов и состояний, людей ученейших и могущественнейших, так же как и самых невежественных и самых низких, инстинктивным чувством признают, что Христос истинно был тем, чем Он выражал притязание быть.

Не есть ли это в высшей степени замечательный факт? Не есть ли это победоносное оправдание характера Христова и неопровержимое доказательство истинности Его свидетельства? И можем ли мы отвергать истину и не признавать Божества Христова, не разрушая истинности Его и не уничтожая в самом основании нравственной благости и чистоты Христовой, которые признаются вообще даже еретиками и неверующими? Если Он мудрейший, лучший, святейший из всех людей, величайший учитель и благодетель нашего рода, и, будучи признан таким общим голосом цивилизованного мира, Сам объявляет Себя единым с Отцом и по Своей воле и хотению, по существу и свойствам отождествляется с Вечным Богом в таком объеме и в таком смысле, каких ни один человек, Ангел или Архангел ни на одно мгновение не могут приписать себе, не рискуя быть признанными за богохульников или безумцев; если Он принимает божественное поклонение от Своих Собственных искренних учеников; то как можем мы, оставаясь разумными, отвечая на самые глубокие нравственные и религиозные инстинкты нашего сознания, как можем мы не повергнуться перед Ним с благоговением и вместе со святым Фомой, этим представителем честного, ищущего и любящего истину скептика между апостолами, из глубины нашей души не воскликнуть: Господь мой и Бог мой!?

Это есть testimonium animae naturaliter christianae, говоря знаменитыми словами Тертуллиана. Это есть свидетельство души, христианки по природе, души, которая сотворена для Христа и которая страстно жаждет Его, и ничто истинное, доброе и прекрасное не удовлетворяет ее бесконечному желанию до тех пор, пока, наконец, не уверует во Христа, – в этот путь, в эту истину и жизнь вочеловечившегося Бога в Его собственном и нераздельном лице.

Разбор ложных теорий

Итак, единственное удовлетворительное разрешение великой проблемы о личности Христа заключается в свидетельстве Христа о Самом Себе и в свидетельстве о Нем человеческой души-христианки; тут, говорим, заключается единственно удовлетворительное разрешение, которого не могут изобрести ни человеческая ученость, ни человеческое остроумие; и другого разрешения нет.

Во всех теориях о личности Христа неверующих или полуверующих сверхъестественное чудо, которого они хотят избегнуть, заменяется неестественным дивом. Допустить, что свидетельство Христа о Себе в том смысле, в каком принимает и понимает его общее верование христиан, ложно, – значило бы допустить не только большее чудо, чем чудо свидетельствуемой им истины, но значило бы допустить нравственную чудовищность и абсурд. Юм в своем знаменитом сочинении о чудесах говорит: «Если кто-нибудь расскажет мне, что он видел умершего человека снова оживленным, то я тотчас рассуждаю с самим собою: вероятнее, что или это лицо хочет обмануть, или оно само обмануто, или что факт, о котором оно рассказывает, должен был действительно случиться. Я взвешиваю это чудо против другого чуда и, смотря по тому, на какую сторону склоняются весы, высказываю свое решение, и всегда отвергаю большее чудо, т. е. признаю всегда меньшее чудо. Если бы неверность свидетельства была удивительнее самого события, о котором рассказывается, тогда, и не прежде как тогда, могут требовать от меня веры в него». Мы не боимся употребить этот образчик сомнения и можем в настоящем случае обратить его против Юма и против каждого скептика в рассуждении о лице Христа – этом великом чуде.

Мы подвергнем тщательнейшему исследованию различные попытки унитариев, рационалистов и пантеистов объяснить характер Христа – не допуская в Нем Божества.

Теория унитариев

Полуневерие древних социниан и новейших унитариев отличается поразительной непоследовательностью. Допуская беспорочное совершенство характера Христова и принимая достоверность Евангельской истории, за исключением чудес, и в то же время отвергая присутствие Божества во Христе, унитарии должны или обвинить Его за такие ненормальные, преувеличенные мечтания, что окончательно уничтожает всякое дальнейшее признание в Его характере нравственного совершенства, или должны ослабить и извратить свидетельство Христа о Его отношении к Богу до такой степени, что оно сделается абсолютно непримиримым ни с правилами грамматики, ни с требованиями здравого, трезвого толкования.

Доктор В.Е. Ханнинг, даровитейший защитник новейшего унитарианизма, предпочитает за лучшее обойти трудности, которых он не в состоянии разрешить. В своем известном трактате «О характере Христа», оправдывая и защищая Христа как дивного, самого чистого в необычайного человека, он рассуждает почти так же хорошо, как какой-нибудь православный богослов; но останавливается на половине дороги и умалчивает обо всех тех необыкновенных изречениях Иисуса, которые по чисто гуманистскому и социнианскому принципам необъяснимы. Он достигает иногда даже порога истинной веры, как это можно видеть из следующего достопримечательного места, которое мы считаем себя вправе процитировать, против его собственной системы: «Я признаюсь, – говорит Ханнинг, – что если бы был в состояния освободиться от мертвящей силы привычки и допустил бы подействовать на себя полному значению следующих, например, мест: придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я дам вам покой; Я пришел взыскать и спасти погибшее; всякого, кто исповедает Меня пред людьми, исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отречется от того и Сын человеческий, когда придет в славе Отца Своего, и святые Ангелы с Ним… В доме Моего Отца много обителей; Я иду туда, чтобы приготовить вам место, – я говорю, если мне удастся живо представить перед своей душой могущественное содержание этих мест, то я чувствую, что прислушиваюсь к такому существу, которого никогда, ни прежде, ни после, не было, и которое никогда на человеческом языке так не говорило… Священный трепет обнимает меня при чувстве величия, какое выражается в этих простых словах, и когда это величие я привожу в связь с доказательствами чудес Христовых, как я сделал в прежде появившемся своем трактате, тогда я вынужден воскликнуть вместе с сотником: «воистинну этот был Сын Божий» 71).

Но это еще не все. Мы видели, что Христос идет гораздо далее, чем сказано в цитированных местах, а именно: что Он Своим именем прощает грехи, что Он утверждает Свое существование прежде Авраама и прежде начала мира (не в просто идеальном смысле, в духе Бога, потому что это не отличило бы Его от Авраама или какой-нибудь другой твари, но в реальном смысле самосознающего личного бытия), что Он ясно выражает право на божеские свойства и честь и получает их, и Самого Себя делает равным с великим Иеговой. Как может существо, столь чистое и святое, столь совершенное и кроткое, вполне свободное от всякого следа фанатизма и мечтаний, как такое существо, как Христос, может выражать в чем-нибудь притязание на то, чем оно не было действительно, что доктор Ханнинг сам открыто и с большой торжественностью признает? Отчего же дальше не последовать воззванию языческого сотника, не соединиться с исповеданием Петра и поклонением скептика Фомы и не сказать: «Господь мой и Бог мой»? 72)

Унитарианизм слишком много придает своим окончательным выводам и вынужден прийти к логической дилемме: или впасть в неверующую христологию, или сблизиться с правоверующими. Это хорошо, сознательно чувствовал Паркер и пошел по первой дороге. Но такой человек как Ханнинг, который, по всей вероятности, находился под влиянием святого образа Христова, не колебался в своем выборе, как мы можем заключить из всего духа его сочинений и из последней его краткой речи, которую он произнес перед своей смертью в Леноксе, в Массачусетсе, в 1842 г., где он сказал: «учение о воплощенном Слове показывает нам Бога, как Он искренно соединился с нашей природой и явился в человеческом образе, и нас делает участниками Своего собственного совершенства».

Ханнинг склонялся к известному крайнему арианизму и готов был допустить в Иисусе род полубожества и отвергнуть Его предвечное существование до начала мира. Но в этом заключается нелепое предположение существования твари прежде творения, временного существа прежде времени, которое сотворено было не до начала мира, но явилось вместе с миром как форма его бытия.

Гипотеза обмана. Реймарус

Неверие врагов христианства, которое отрицает все сверхъестественное и чудесное, конечно, логичнее, чем полуневерие, но совершенно неосновательно в своих предположениях. Оно ищет себе опоры или в обмане, или в фанатизме, или в поэтической фикции. Для неверия это единственно возможные гипотезы, и после их опровержения для него не остается ничего другого, кроме абсолютного скептицизма, который отказывается от решения проблемы и оканчивается нигилизмом и отчаянием, или же возвращается к древней достославной вере христианской Церкви всех времен.

Реймарусово предположение обмана возмущает всякое нравственное чувство и всякий здравый смысл до такой степени, что одного упоминания о нем достаточно уже для его осуждения. Гипотеза обмана никогда серьезно не была проведена, и ни один из ученых, сохраняя чувство приличия, достоинства и самоуважения, доныне не рискнул открыто ее признать 73). Каким образом обманщик, т. е. коварный, своекорыстный, развращенный человек; каким образом, спрашиваем мы от имени всего, что называется логикой, здравым человеческим смыслом и опытом, мог приобрести благороднейший характер, какой только известен в истории, и от начала до конца выдержать его, сохраняя совершеннейший свет истины и действительности? Как мог он, вопреки сильнейшим предрассудкам своего народа и своего времени, создать и выполнить план, который по своей всеобъемлющей пользе и благодетельной удобоприменимости, по своему нравственному величию и превосходству не имеет ничего себе подобного, – как, опять спрашиваем мы, он мог создать и выполнить такой план и, мало того, пожертвовать даже за него своей жизнью?

Трудность предположения обмана нисколько не уменьшится и тогда, когда упрек в обмане будет снят со Христа и перенесен на апостолов и евангелистов, потому что эти люди были всем, но только никак не были пронырливыми льстецами и обманщиками; произведения их оставляют в душе каждого беспристрастного читателя такое неизгладимое, непреодолимое впечатление по своей неизысканной простоте и честности, какого редко, – в высшей степени совсем напрасно, – мы можем ожидать от произведения какого-нибудь ученого или неученого писателя древнего или новейшего времени. Что во всем мире могло внушить им составление такого безбожного плана, когда они знали, что их до самой смерти повсюду будут преследовать? Как они могли образовать такой план и успешно осуществлять его, стремясь к выполнению заданной цели, – как они могли успешно осуществлять его, никогда не выходя из принятой роли и никогда не обличая себя противоречиями ни на словах, ни на деле?

Или кто может также хотя бы на одно мгновение поверить, что в течение этих восемнадцати столетий христианская Церковь, обнимающая весь настоящий цивилизованный мир и в своих недрах заключающая и сильнейшие умы, и благороднейшие сердца, величайших богословов, философов, поэтов, ораторов, государственных людей и благодетелей человеческого рода, допустила бы галилейскому плотнику или двенадцати неученым рыбакам провести и обмануть себя? Поистине, этот простейший низкий вид, в котором является неверие, заключает в себе самое грубое оскорбление для всякого здравого смысла и достоинства человеческой природы.

Объяснение, выводимое из предположения мечтательности или самообольщения

Представлять Иисуса Христа самообольщенным мечтателем – хотя дело менее дикое, но все-таки неразумное: постоянная ясность, спокойствие, самообладание, скромность, достоинство и терпение Христа – это такие свойства, которые представляют радикальную противоположность тому, что составляет отличительный признак мечтателя. Иудей того времени, который в фанатической мечтательности вообразил бы себя Мессией и Сыном Божиим, вместо того чтобы противостоять видам и намерениям народа и не давать пищи всем временным надеждам своих соотечественников, наверное, выступил бы, как позже Вар-Кохэб, во главе восстания против ненавистного деспотизма римлян и попытался бы восстановить земное царство. Мечтательность, которая в данном случае должна граничить с сумасшествием, вместо того чтобы спокойно и терпеливо сносить ожесточенную оппозицию вождей народа, выразилась бы в бурной страсти и разрешилась бы в необдуманных действиях.

Духовное существо Христа на самом деле удивительно. Он никогда не заблуждался в Своих суждениях о людях и вещах; никогда не обманывался внешним видом; Он видел человека насквозь; Его взор всегда проникал во все тайные движения сердца; Он никогда не ставил ненужных вопросов и никогда не давал неполных уклончивых ответов, но всегда давал такие ответы, лучше которых ничего нельзя ни придумать, ни выразить. Как часто одним словом Он заставлял молчать Своих софистических прорицателей, придирчивых и хитрых первосвященников и книжников, – словом, которое, как гвоздь, вонзалось им в голову, или как молния озаряло их совесть, или же благоразумно обходил сети, которые расставлялись для Него. Когда фарисеи и иродиане спросили Христа: «Следует ли давать дань римскому императору?», имея при этом злое намерение запутать Его в политический спор партий того времени, Он, прозрев их злобу, потребовал монету с изображением римского императора и сказал: «Воздавайте кесарево кесарю, а Божие Богу», – произнес такие слова, которые разрушают все трудные вопросы отношений между Церковью и государством, – слова, которые можно назвать мудрейшим ответом, который когда-нибудь давал человек. Когда саддукеи, отрицавшие воскресение мертвых, предложили Христу озадачивающий с первого раза вопрос о брачных отношениях в загробной жизни, Он решил казавшуюся для Его противников трудность тем, что лишил ее почвы, на которой она утверждалась, сославшись прямо на ту часть Ветхого Завета, которая не подвергалась их сомнению, и сказал: о воскресении мертвых не читали ли вы реченного вам Богом: Я Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова? Бог не есть Бог мертвых, но живых (Мф. 22, 31, 32, ср.: Исх. 3, 6). Этим кратким объяснением Он раскрыл глубокий смысл, сокрытый в имени Бога, – смысл, какого никто прежде никогда не видел в нем и который, однако, раз обнаруженный, был так ясен и очевиден, что сами саддукеи принуждены были замолчать, а толпа изумлялась. И когда лицемеры-святоши по поводу нарушительницы супружеской верности надеялись поставить Христа в противоречие с строгостью закона, Он отдал это дело на суд их собственной совести словами: кто из вас без греха, тот пусть первый бросит камень в нее, и они, будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних (Ин. 8, 6–9). В смущениях Христос никогда не терял душевного равновесия, ясности взора; ни одно из Его выражений никогда не оскорбило и самого совершенного, тонкого вкуса.

Неужели такой дух, ясный, как небо, живительный, как воздух, острый и проницательный, как обоюдоострый меч, вполне здравый и мощный, всегда верный самому себе, – неужели, спрашиваем мы, такой дивный дух способен к такому глубокому и роковому обольщению насчет своего призвания? – Пошлые, нелепые бредни!

Послушаем, что говорит самый замечательный из унитариев об этой гипотезе. Доктор Ханнинг говорит: «Упрек в безумном самообольщенном мечтательстве есть последний упрек, который направляют против Иисуса. Но где в истории Иисуса мы находим хотя бы след этого мечтательства? Откроем ли мы его в спокойном авторитете Его предписаний, в кротком, благодетельном духе Его религии, в неизысканной простоте Его языка, простоте, в которой Он раскрывал высокие дарования и возвышенные религиозные истины? Или, быть может, мы найдем его в здравом рассудке, в глубоком знании людей различных классов, с которыми Он входил в соприкосновение, в знании, которое Он обнаруживал везде в Своих суждениях, и оценке их? Не отыщем ли мы мечтательности в тех дивных выражениях, где Христос, говоря о Своем праве и Своей власти в том мире, устремлял сердца людей к Небу? Не встретим ли Его мечтательности в том факте, что Сам Он никогда рабски не предавался Своей мечте и воображение Своих учеников не воспламенял заманчивыми, живыми образами или подробными описаниями невидимой жизни?

Действительно, в характере Иисуса необыкновенно то, что Он отличался больше чем простым спокойствием и самообладанием. Эта черта проходит и через все остальные превосходства Его характера. Как спокойно было Христово благочестие! Укажите мне, если можете, хотя бы одно запальчивое страстное выражение Его религиозного чувства. Сердечная Его молитва дышит ли когда-нибудь лихорадочным мечтательством?.. Само благожелание Христа, при всей своей серьезности и глубине, было скромно и спокойно. В Своем сострадании к другим Он никогда не терял самообладания и никогда не увлекался до нетерпеливых поспешных предприятий энтузиастической филантропии, но делал добро со спокойствием и величием, свойственными Божественному предведению» 74).

Рационалистическое объяснение доктора Паулюса

Защитники этой теории могут на все соглашаться, но при этом обвиняют, однако, в обмане учеников Христа, которые Его характером, Его словами и делами были ослеплены до того, что необыкновенного мужа приняли за Божественное существо и необыкновенное медицинское лечение считали за сверхъестественное дело, за чудеса.

Это – мнение древнего немецкого рационализма 75). Он образует параллель языческому рационализму Энгемера из киришейской школы, который богов греческой мифологии считает человеческими существами – героями, царями и тиранами, которые приобрели себе божескую честь и поклонение потомства высшими познаниями или великими делами 76).

Это рационалистическое объяснение, впервые приложенное к чудесам Ветхого Завета Эйхгорном и другими, нашло полное свое развитие и применение к евангельской истории, украшенное необыкновенной ученостью и остроумием, у покойного гейдельбергского профессора г-на Е.Г. Паулюса 77). Этот немецкий Энгемер Евангельскую историю принимает за действительную историю, но объясняет ее при помощи критического разграничения того, что он называет фактами, и того, что он считает намерением и мнением действующего или рассказывающего лица; как факты, так и эти намерения и мнения Паулюс объясняет естественными причинами и считает их явлениями слишком обыкновенными. Другими словами: сверхъестественные события, о которых рассказывают евангелисты с чистосердечной верой, есть ошибочное понимание и невинные исторические преувеличения обыкновенных фактов, не выходящих из области законов природы. Иногда погрешность зависит просто от читателя или толкователя, и так называемое чудо снимает с себя покров чудесного и оказывается просто ошибкой перевода, как, например, слова о хождении Христа επί τής θαλάσσης (Мф. 14, 25) ничего более не означают, как хождение его по берегу моря или по высокому берегу моря. Это, конечно очень легкое и естественное, дело приписывается чуду хождения по морю или по водам моря 78).

Это объяснение, при всем желании автора сделать его «естественным», на деле становится неестественным и не обходит безчисленных погрешностей против связи речи, правил герменевтики и здравого человеческого смысла.

Чтобы доказать это, мы считаем необходимым привести только несколько примеров из экзегетики доктора Паулюса и его школы. Слава Господа, в ночь Его рождения озарившая Вифлеемских пастухов, была не что иное как ignis fatuus, или метеор, или даже, может быть, фонарь, который светил им в глаза. Чудо при крещении Христа легко объясняется явлением молнии и грома и внезапным исчезновением громовых туч. Искусителем в пустыне был хитрый фарисей, и евангелистами он только по ошибке был принят за диавола, которого совсем нигде не существует, разве только в воображении суеверных людей. Мнимые чудесные исцеления Спасителя при тщательнейшем рассмотрении оказываются простыми делами человеческой любви, или врачебным искусством, или счастливым случаем; так, исцеление слепого совершилось при помощи действенной глазной мази, – обстоятельство, которое не было замечено охочими до чудес свидетелями-очевидцами. Монету для взноса дани Петр нашел не во рту рыбы, а выручил продажей рыбы на базаре. Превращение воды в вино было невинной и благонамеренной свадебной шуткой, и в обмане общества при внезапном появлении вина, о котором ученики наперед позаботились, должна пасть вина на сумерки, а не на Христа. Чудесное насыщение пяти тысяч народа легко объясняется допущением скрытых запасов или съестных припасов, принесенных народом с собою в карманах: Иисус же, как истинный друг человечества, убедил богатых уделить из своих избытков бедным. Дочь Иаира, наинский юноша, Лазарь и сам Иисус воскресли не от действительной, а просто от мнимой смерти или обморока, и Ангелы на гробе Спасителя были не более и не менее как белые полотняные платки, принятые женами за небесные существа. Наконец, и вознесение Господа на Небо есть не что иное, как внезапное Его исчезновение за облаками, которые случайно встали между Ним и Его учениками!

И этим самым евангелистам, которые были лишены обыкновенного дара наблюдения и даже здравого человеческого смысла, удалось начертить характер и написать историю, которая затемняет собой произведения самых спесивых историков и в продолжение восемнадцати столетий на все христианство производила непреодолимую прелесть очарования! Нет действительно ничего удивительного в том, что подобные нелепости заблуждающейся, сбившейся с толку учености и во зло употребленного остроумия едва переживали своих виновников. Решительная заслуга Штрауса состоит в том, что он своим обширнейшим сочинением «Жизнь Иисуса» совершенно уничтожил работу своего предшественника и нанес ему ученым путем смертельный удар. Но и его собственную теорию постигнет не лучшая участь. Равным образом и Ренан в своем трактате «О критических историографах Иисуса» с полным презрением говорит об этой «глупой экзегетике», об этом «жалком методе толкования, – толкования, составленного из хитросплетений и основывающегося на механическом применении нескольких случайностей, как, например, экстаз, молния, гром, облака и пр.»… Он говорит: «так называемое рационалистическое толкование могло удовлетворять первому несмелому требованию человеческого духа, когда он вступит в запрещенную область рассудка; но это не могло долго продолжаться: нужно было ожидать, что опыт скоро раскроет непростительные недостатки, сухость и невежество. Никогда лучше не осуществлялась остроумная аллегория о дочерях Миноса, которые за свою острую критику народных религиозных верований превратились в летучих мышей. В невежественном разрывании легенды на части заключается столько же наивности и легкомыслия и гораздо меньше поэзии, чем в допущении целой неразорванной легенды» 79). Таким образом, один неверующий опровергает другого и этим самым подводит мины под свою собственную систему.

Теория поэтического творчества (фикции)

Последняя теория, пытающаяся объяснить жизнь Иисуса Христа из идей поэтического творчества, выразилась в двух формах: мифической и легендарной. Первая основывается главным образом на древнем мифическом изображении языческих богов и полубогов; последняя – на средневековых легендах о христианских мучениках и святых.

Мифическая гипотеза есть произведение Давида Фридриха Штрауса и носит на себе печать терпеливого исследования и солидности, свойственных немецкому ученому, а легендарная гипотеза изобретена Иосифом Эрнестом Ренаном и проведена им с блеском, щегольством и легкомыслием, отличающими парижского беллетриста. Первая из них написана для ученых, а другая для народа; первая утверждается на философском основании спекулятивного или логического мышления; последняя составляет плод сентиментальной и поэтической фантазии. «Leben Jésu» Штрауса так относится к Ренановой «Vié de Jésus», как тяжелые доспехи средневекового рыцаря к парадному, праздничному мундиру солдата новейшего времени, или как шестидесятифунтовая гиря к хлопушке, или как медная статуя к разукрашенной восковой фигуре; но обе гипотезы существенно выходят из одних и тех же натуралистических предположений и приходят к одному и тому же заключительному выводу. Обе теории с одинаковой ненавистью относятся к удивительным, сверхъестественным явлениям в жизни Иисуса и от живого евангельского Иисуса оставляют одну только прозрачную тень, одно corpus mortuum.

А) Мифическая теория Штрауса

Доктор Штраус написал два сочинения о жизни Иисуса: одно, обширнейшее, предназначено для ученых и впервые явилось в 1835 г., в двух томах; другое, небольшое, в одном томе, предназначенное для народа, вышло в 1864 г. 80).

В том и в другом он, с несущественными изменениями, проводит одну и ту же теорию. Первое из этих произведений, без сомнения, есть самое искусное и серьезное сочинение из всех когда-нибудь написанных против христианства и представляет вместе с тем богатый магазин всех старых аргументов неверия, направленных против истинности и достоверности евангельской истории. Поэтому оно заслуживает серьезнейшего, нежели какое-нибудь другое сочинение, разбора и опровержения. Штраус нашел себе красноречивого защитника в странствующем гении и сбившемся с толку филантропе Феодоре Паркере, который, подобно блестящему метеору, показался на американском небосклоне, чтобы затем бесследно исчезнуть в чужой стране 81).

Что уже Габлер, Фатер, де Ветте и другие критики сделали с чудесами Ветхого Завета и с некоторыми частями Нового, то Штраус выполнил по отношению ко всей жизни Иисуса. Как по способу происхождения, так и по действительности он ставит Евангельскую историю на одну доску с древними мифологиями греков и римлян.

Под мифом мы понимаем представление религиозной идеи или истины в форме вымышленного рассказа, и в этом отношении он похож на басню и притчу, но отличается от них бессознательным смешением идеи с фактом. Басня есть вымышленная история, основанная на очевидной невозможности и (как, например, вымышленные говорящие звери и пр.) выдуманная с целью вынести какое-нибудь нравственное учение или правило благоразумия для читателя. Притча также есть с намерением выдуманная, но основанная на возможности история, и потому по внутреннему своему характеру она есть истинная история, имеющая целью осветить отвлеченную истину. Источники, из которых мифы берут свое начало, остаются в неизвестности, и миф образуется и развивается без размышления и с самой простой уверенностью, что рассказанная история действительно случилась. Способность к образованию мифов – это, предварительно заметим, самый красноречивый аргумент против штраусовской теории – предполагает детский возраст человеческого общества, когда оно еще совершенно чуждо размышления и критики. Эта способность работает подобно детской фантазии, которая забавляется историями, изобретает истории и верит своим собственным историям, не возвышаясь до малейшей недоверчивости или сомнения, не задаваясь вопросами о вероятности или невероятности вымышленной истории. В таком виде, по теории некоторых знаменитых ученых, как, например, немца Готфрида Мюллера или английского историка Грота, зародилась и развивалась греческая мифология, как самородное растение и изобретение детской фантазии, которая воздух и море, горы и долины, дерево и кустарник населила божествами, будучи вполне уверена в действительности их существования. То же самое мы можем видеть и в весьма многих средневековых христианских легендах, оставляя в стороне предлог и намеренный обман, с тем между прочим различием, что легенды о мучениках и святых в большинстве случаев имеют свое основание в психологическом состоянии или в историческом факте. Остальное – или невинная выдумка наивных душ, или pia fraus («святая ложь») монахов и духовенства.

Штраус не отрицает совершенно исторического существования Христа, как это делается невежественными или злонамеренными философами, и соглашается даже с тем, что Он был религиозный гений первой величины. Но посредством своих пантеистических и натуралистических предположений и холодного процесса самого придирчивого критического анализа, при помощи которых Он думает осветить противоречащие свидетельства очевидцев, он разрешает все сверхъестественные и удивительные явления в личности Христа и в Его истории, начиная с Его рождения и оканчивая воскресением Его из мертвых и вознесением на Небо; он объясняет их мифами или фантастическими представлениями религиозных идей в форме события, которому, как действительно случившемуся, искренно поверили авторы евангельской истории. Идеи, которые символизируются в рассказанных фактах, особенно идея существенного соединения Божества с человечеством, в своем применении к человечеству вообще допускаются in abstracto как истинные; но in concreto, или в своем приложении к отдельному лицу, отрицаются. Авторство евангельских мифов приписывается первому христианскому обществу, которое, будучи сильно возбуждено к высокому геройскому служению иудейскими ожиданиями Мессии, явившуюся необыкновенную личность Иисуса из Назарета приняло за обещанного Мессию и в течение тридцати или сорока лет после Его смерти окружило и украсило Его невинными вымыслами чудес, о которых говорится в Евангелиях. Всю эту теорию можно выразить в следующем силлогизме: в духе иудеев была господствующая идея, питавшаяся ветхозаветными писаниями, была идея того, что Мессия сотворит известные чудеса – будет исцелять больных, воскрешать мертвых и пр.; ученики Иисуса были твердо уверены в том, что Он действительно есть обещанный Мессия: следовательно, Он должен совершать эти чудеса, а мифически настроенная способность инстинктивно изобрела и приписала их Ему.

В выполнении своей задачи Штраус прибегает в одно и то же время ко всем затруднениям и возражениям, которые возбуждало против достоверности Евангельской истории остроумие неверующих разных противоположных философских тенденций, начиная с Цельса и Порфирия и оканчивая Реймарусом и Паулюсом; ради риторического эффекта он мастерски группирует их; самые запутанные подробности излагает с удивительной ясностью; в своей атаке он переходит от положительного утверждения к осторожному намеку, наконец, соединяет все силы для решительного нападения на крепость, которую врата адовы не одолеют.

Мы разберем теорию Штрауса в ее главных положениях, на которых она утверждается и с которыми падает.

Во-первых, философское основание, на которое, как мы сказали, опирается мифическая гипотеза, состоит в утверждаемой невозможности чуда, невозможности, которая коренится в пантеистическом отрицании личного Бога, всемогущего Творца неба и земли. Но этот основной принцип заключает в себе одно лишь голое предположение, к доказательству которого автор не сделал даже ни одной попытки. Все это сочинение по своей философской подкладке есть petitio principii и прямо предполагает вопрос, задача которого прежде всего другого должна быть преимущественно решена в предисловии. Как ни хвалится он своей свободой от догматической предвзятости, составляющей первое условие для ученой биографии Иисуса, однако начинает прямо с упорного предрассудка. Подобно Ренану, он ложно утверждает, будто чудо есть прямое нарушение и уничтожение неизменных законов природы, и приводит в беспорядок Богом установленное течение вещей. Но чудо характеризуется не такими свойствами; оно вполне есть проявление высшего закона; оно только сверхъестественно, но не противоестественно. Бушнелль в своем классическом сочинении: «О природе и сверхъестественном» убедительно, по моему мнению, доказал, что о нарушении естественных законов природы мало может быть речи там, где действует Бог, так как законы природы, по своим целям будучи подчинены Божественному Провидению, Им управляются, видоизменяются и служат высшему царству человеческого духа. Законы природы не железные цепи, которыми живой Бог, так сказать, по рукам и по ногам связал Себя, – как, кажется, представляют себе новейшие натуралисты и материалисты, – но это эластичные узы, которые Он, по Своей верховной воле, может стягивать и растягивать.

Творение есть первое чудо; Всемогущий, вызвавший мир к бытию, живет и теперь с нисколько не убывающей силой. Он есть Владыка природы и может открывать Себя в Своем Царстве. Человек должен иметь начало – даже по пантеистическому развитию теории гегельянско-штраусовской школы, – и его происхождения нельзя объяснить посредством низшего царства; оно может быть объяснено только творческим актом. Как растение в сравнении с камнем есть чудо, зверь опять большее чудо, чем растение, так человек должен быть большим чудом, чем неразумная тварь. В человеке, далее, есть дух нематериальный, по сравнению с телом, дух, заявляющий постоянно о своей высшей власти над природой. Если мы, по определению нашей воли, поднимаем руку, то закон тяготения на время теряет свою силу или подчиняется высшему закону свободной деятельности, но не прекращается и не уничтожается. Всякая добродетель есть победа над природой (см.: Рим. 7, 23), но отнюдь не уничтожение ее. Во всем этом, конечно, нет никакого в собственном смысле чуда, но тут разрешаются все спекулятивные возражения против чуда. Если человек может действовать извне на природу и господствовать над ней, то почему же не гораздо более может действовать Бог, независимый виновник и совершитель законов природы? От этой аналогии мы считаем себя вправе идти дальше.

Вера в сверхъестественное вовсе не служит признаком слабого духа, – напротив, она твердо содержится и разделяется сильными, замечательными умами всех наций и времен. Святые Павел и Иоанн, блаженный Августин и Златоуст, Ансельм и Фома Аквинат, Лютер и Кальвин, Бэкон и Ньютон, Паскаль и Гизо, Кеплер и Лейбниц, Роте и Ланге, Эдвардс и Бушнелль – все они единодушно стоят против Юма, Штрауса и Ренана и представляют, чтобы не сказать более, гораздо сильнейшее основание в пользу сверхъестественного, чем эти рыцари новейшего натурализма; потому что все, что они противопоставляют вере, такой же древней и такой всеобщей, как и человеческий род, состоит, конечно, исключая давным-давно опровергнутые аргументы Юма, из новомодных априористических теорий и предположений.

Это предубеждение против чудес вполне исчезает при встрече с чудодейственной силой Христа; onus probandi ложится на тех, которые держатся противоположной точки зрения. Мы сказали, что Христос Сам, в сравнении со всеми обыкновенными людьми, бывшими до Него и после Него, есть чудо. Учение и жизнь Христа возвышаются не только над Его временем и нацией, но и в последующее время не только никто не превзошел их, но даже и не возвысился до них.

Сами Штраус, Ренан и Паркер не могут отвергнуть этого факта, составляющего чудо даже по пантеистической теории развития, так как она требует беспрерывного прогресса и усовершенствования человеческого рода. Чего же иного мы можем ожидать от такого удивительного лица, возвратителя жизни, виновника нового нравственного творения, основателя всеобщего и вечного царства истины и правды, как не чудесных дел, которые так ясно утверждаются как Его собственными свидетельствами, так и свидетельствами Его учеников? Верить в лицо Христа – значит верить в Его дела, точно так же как на вере во всемогущего Бога основывается вера в творение, которое есть и останется первым и величайшим чудом и камнем преткновения для натурализма. Кто отрицает возможность чудес, тот отрицает бытие единого живого Бога и всемогущего Творца.

Во-вторых, критическое основание теории мифа так же непрочно, как и философское, и составляет самый слабый пункт в сочинении Штрауса, которого справедливо укорял даже его учитель Баур в том, что он взялся критиковать евангельскую материю, не подвергнув предварительно критике само Евангелие. Чтобы устранить необходимость предположения, что Христос и апостолы были обманщики или обманутые, и чтобы предложить время, необходимое для образования мифа, Штраус должен был допустить появление канонических Евангелий почти на столетие позже христианства. Но Евангелия в то время уже повсюду признавались за канонические и как таковые употреблялись в церковной практике. Штраус должен идти здесь против многочисленного большинства патристических свидетельств в пользу апостольского происхождения этих Евангелий; эти свидетельства своим числом и важностью далеко превосходят все свидетельства, какие могут быть приведены в пользу какого-нибудь греческого или римского классика. Чувствуя силу единодушного голоса христианской древности и новейших критических исследований, Штраус порой готов был допустить подлинность Евангелия от Иоанна; но когда увидел ничтожный результат этой уступки, он скоро опять признал и это Евангелие подложным, а именно в четвертом издании своего обширнейшего сочинения. Но в пользу авторства Иоаннова свидетельствуют открытые древние «Философумены» Ипполита, из которых видно, что четвертое Евангелие уже в первой четверти второго столетия было в употреблении даже у еретиков-гностиков. Весь спор о происхождении и характере канонических Евангелий, спор, в который мы не желаем здесь входить подробно, со времени первого появления штраусовского сочинения в 1835 г. пережил шесть фаз своего развития, так что предположения доктора Штрауса относительно необходимости предварительных исследований об истинной, научной биографии Иисуса совершенно уже устарели. Что касается четвертого Евангелия в особенности, то, по настоящему состоянию спора, можно поставить единственную дилемму: истина или обман. Допущение бессознательного поэтического образования мифа достигло своего предела в последнем развитии тюбингенских критиков. Штраус допускает в этом случае даже сознательный, намеренный вымысел и философскую рефлексию, но доходит таким образом до крайностей бесславной теории обмана 82).

Но допустим, что четвертое Евангелие подложно; если же мы отвергнем подлинность этого Евангелия, то все-таки остаются еще Деяния апостольские и послания Нового Завета, подтверждающие все основные факты жизни Христа, особенно чудо воскресения, это величайшее дело, увенчавшее и запечатлевшее чудеса, чудо, без которого апостольская Церковь не могла бы и произойти. Сам доктор Баур, который в своей все отрицающей и вместе пересозидающей критике зашел дальше, чем какой-нибудь другой скептик, и который большую часть новозаветных книг заменил именем «тенденциозных писаний», написанных с известным интересом споривших партий и сектантов послеапостольского времени и, наконец, заключенных в систему древнего католицизма (теория, которая, скажем мимоходом, совершенно несогласима с бессознательным мифически-поэтическим происхождением Евангелий), – сам доктор Баур, говорим, признает подлинность Апокалипсиса Святого Иоанна и четырех посланий апостола Павла, а именно: к римлянам (за исключением двух последних глав), к коринфянам и к галатам, – признает подлинными, происшедшими от апостолов писаниями. Этого довольно для нашей цели. Пожалуй, можно бы еще представить, что необразованный рыбак из Галилеи был так прост и наивен, что изобрел историю чудес и выдал свои мечтания за действительные факты. Но по отношению к Павлу это чисто психологически невозможно, – к Павлу, ученому, остроумному, проницательному, хорошо воспитанному диалектику – раввину и воспитаннику Гамалиила, к Павлу, бывшему долгое время таким отъявленным врагом христианства. Каким образом мог он, сильный и светлый ум, который может померяться с умом какого угодно древнего и нового философа, рабски подчиниться поэтической фикции, пустой мечте той секты, которую он так фанатически, дыша убийством, преследовал, и как мог он посвятить ей все силы своей благородной жизни, которая сделала его одним из величайших благодетелей человечества?

Затруднение, представляющееся здесь неверующим биографам Иисуса, совершенно непреодолимо, и глава о воскресении Христа обнаруживает самую слабую часть штраусовского сочинения, где его гипотеза мифа, делающаяся здесь гипотезой мечты, вполне разрушается. Штраус вынужден даже допустить, что все апостолы поверили воскресению и что только посредством этой веры они могли от своего уныния после смерти Иисуса подняться и перейти к радости и энтузиазму, необходимым для распространения Евангелия и основания Церкви, к энтузиазму, пренебрегшему опасностями жизни. Но Штраус не мог объяснить этого удивительного перехода от страдания к радости, наступившей уже на третий день после смерти Иисуса. Так как он отрицает чудо и точно так же отвергает естественное объяснение пробуждения от мнимой смерти, он прибегает к чисто психологическому воскресению Христа в мечтательной вере учеников, включая сюда святого апостола Павла и тех более чем пять сотен, которым Спаситель явился вместе (см.: 1 Кор. 15, 6). Неужели пустой сон и фантастический призрак могли внезапно превратить самое печальное уныние в энтузиастическую радость, в веру, завоевывающую мир и притом у столь многих лиц в одно и то же время, и положить краеугольный камень для неразрушимого здания Христианской Церкви! Credat Judaeus Apella. Именно здесь мы должны склониться перед непобедимой силой славнейшего факта. Доктор Баур, учитель Штрауса и признанный учитель новейшей критической школы, хорошо чувствовал эту трудность, и в заключение своего продолжительного и серьезного изучения почтительно признался, что обращение Павла составляет для него тайну, которая может быть объяснена только «чудом воскресения» 83). Эта замечательная уступка ниспровергает все мифологическое здание. Если же допустить воскресение Христа, то и остальные чудеса не представляют больше никакой трудности.

Третье существенное заблуждение гипотезы мифа состоит в радикальном извращении естественного порядка и отношения между историей и поэзией, как это вообще бывает во всяком историческом времени, каким было и время, в которое явился на землю Христос. Обыкновенно факты подают повод к поэмам, а не наоборот. Пророчества, как и ожидания, могут оттенять будущие события; но они не могут создавать их. Картине художника предшествует реальный предмет; прежде чем создается героическая поэма, должен явиться герой. «Путешествие к святым местам пилигрима» Буньяна предполагает христианский опыт, который и создал эту прекрасную аллегорию. «Потерянный рай» Мильтона никогда не мог породить веру в падение человека, но сам основывается на этой вере и на том факте, который он описывает со всей прелестью и блеском вдохновленного гения. Все великие перевороты в мире вызваны были не вымышленными лицами, но действительными, живыми людьми, сила которых соответствовала их влиянию. Американская и французская революции в XVIII, пуританская революция в XVII, протестантская реформация в XVI столетиях, основание новых, средневековых и древних, царств, изобретение искусств и открытие новых земель, – все это несомненно и непременно связывается с известными историческими лицами как виновниками или руководителями данных событий.

Почему же христианство, произведшее величайший из всех нравственных переворотов в человеческом роде, должно составлять исключение? Идеи без живых людей, которые служат представителями и проводниками их, суть тени и отвлеченности. Пантеистическая философия, на которой основывается критика Штрауса и Ренана, с отрицанием личного Бога разрушает также собственное значение личности человека и, оставаясь последовательной, оканчивает отрицанием бессмертия души.

Но в настоящем случае трудность мифологической гипотезы значительно увеличивается тем, что евангельскую, допустим, поэму, по чистоте и превосходству стоящую бесконечно высоко над всеми древними мифологиями, создает не такой могучий гений, как Гомер, но необразованная и относительно невежественная толпа.

Штраус предполагает мессианское общество в какой-то terra incognita, вероятно, в самом центре Палестины, – общество, которое, независимо от апостолов, спустя тридцать или сорок лет после смерти Иисуса выдумало евангельскую историю. Но это чистый вздор, бредни ученого мужа. В указанное время христианство уже распространилось по всей римской империи, что ясно видно как из Посланий апостола Павла, так и из Деяний апостольских, и все христианские общества находились под руководством или самих апостолов, или апостольских мужей, которые были очевидцами фактов жизни Иисуса и владели всем христианским преданием. Кроме того, Евангелия, за исключением Евангелия от Матфея, носят на себе не иудейско-христианский, а языческо-христианский характер и написаны вне Палестины, на греческой или римской почве, откуда открывается, что их идеи распространились во всей римской империи и должны были образовать часть первоначального христианства. Гипотеза мифа обрывается на половине своей дороги и находит себя вынужденной апостолов сделать ответственными за историю, т. е. прямо их обвинить в обмане. Если Христос действительно не совершил ни одного чуда, то, значит, чудеса изобрели Его первые ученики, апостолы и евангелисты; иначе никак и не объяснить их быстрого и всеобщего распространения и принятия их христианами из иудеев и язычников на пространстве римской империи.

Но если мы допустим даже, что действительно существовало такое сформированное, центральное, и притом самобытное мифически-поэтическое общество во втором христианском поколении, то остаются еще неразрешенными вопросы: как могло само по себе образоваться это мессианское общество без Мессии? Как могли уверовать в Иисуса Его ученики, не находя в Нем необходимых признаков мессианства? Если первое христианское общество произвело Христа, то кто же после этого произвел первых христиан? Откуда явился у них такой высокий идеал? Мессианские надежды тогдашних иудеев не были ли частными (национальными), политическими и плотскими надеждами, стоявшими в прямой противоположности тому, что проповедовал Христос? Слышал ли кто-нибудь о такой выдумке, которая бессознательно была сочинена разнообразной, смешанной толпой, – о такой выдумке, которая всеми признавалась за действительную, фактическую историю? Каким образом те пятьсот лиц, которым, как рассказывается, явился воскресший Спаситель (см.: 1 Кор. 15, 6), в одно и то же время могли видеть один и тот же сон? Как они могли поверить этому сну как достоверной истине, с готовностью подвергнуть свою жизнь опасности? Как могла такая иллюзия устоять в борьбе с соединенной враждой иудейского и языческого мира, с анализирующей критикой времени, в борьбе не с какой-нибудь детски-простой, но с высшей цивилизацией и критическим исследованием, – а именно, в борьбе с неверием и скептицизмом? Как странно, что неученые и неважные рыбаки, или еще гораздо более – невежественные друзья и ученики Спасителя, а не философы и поэты классической Греции и Рима, создали такую великую поэму и изобразили такой характер, которому сам Штраус отводит первое место в ряду всех религиозных гениев и основателей религиозных обществ! Не гораздо ли лучше было бы для них нарисовать для будущих поколений приукрашенный образ какого-нибудь раввина, как, например, Гиллела или Гамалиила, или кого-нибудь из пророков, например, Илию или Иоанна Крестителя, вместо того чтобы создавать образ всеобщего реформатора, превосходящего все национальные и сектантские пределы?

В этом последнем случае поэты должны стоять выше изображаемого ими героя. Иоанн Богослов должен поэтому превосходить Иисуса, Которого он представляет вочеловечившимся Богом. И вопреки всему этому наши скептики утверждают, однако, что этот герой есть самый чистый и величайший из людей, которые когда-нибудь жили! 84).

Далее, где в Евангельской истории можно указать следы пылкой фантазии и мифически-поэтического искусства? Напротив, не поразительно ли свободна она от всяких риторических и поэтических украшений, от всякой примеси субъективных взглядов и чувств, даже там, где выражаются симпатия, удивление и прославление? Священные писатели, очевидно, почувствовали, что их история говорит сама за себя и не может быть приукрашена человеческим искусством и ловкостью. Их разногласия, не касающиеся изображения Христа в сущности, а только частных, отдельных обстоятельств Его истории, доказывают отсутствие всякого тайного уговора, свидетельствуют о чистоте их намерения и подтверждают всеобщую достоверность их показаний. На каждой своей странице Евангелия носят печать несомненного происхождения от апостолов и заключают в себе непреодолимую прелесть для всякого непредубежденного читателя. Евангельская история совершенно непосредственно, лицом к лицу, говорит сама за себя, без примеси собственных рассуждений и субъективных воззрений писателей. Немногочисленные случайные ссылки на географию, археологию и всемирную историю служат только к подтверждению всеобщей достоверности евангельских повествований. Как резко отличаются от настоящих Евангелий со всех этих сторон евангелия апокрифические! Это поверхностные, ребяческие, безвкусные и бессвязные произведения больной религиозной фантазии. Вот здесь-то, конечно, мы находим основание говорить о мифической или легендарной фикции или прямо об обольщении и благочестивом обмане. Но эта-то именно противоположность и доказывает истину оригинальной истории, подобно тому как фальшивая монета свидетельствует о находящейся налицо настоящей монете 85).

Поистине Евангельская история, не скрывавшаяся в темных уголках (см.: Деян. 26, 26), но открыто проповеданная перед глазами народа, перед фарисеями и саддукеями, перед Иродом и Пилатом, перед иудеями и римлянами, перед друзьями и врагами, в Галилее, Иудее и Самарии, история, рассказанная непосредственными свидетелями и их учениками с такой искренней честностью и простотой, среди белого дня проповеданная от Иерусалима до Рима, принятая верой тысячами иудеев и язычников всех времен, история, запечатленная кровью апостолов, евангелистов и святых из всех слоев общества и различных степеней образования, – эта история скреплена внешними и внутренними доказательствами гораздо больше, чем какая-нибудь другая история в мире.

Существование христианской церкви с ее непрерывной историей в течение восемнадцати столетий есть неопровержимое свидетельство в пользу Евангельского Христа. Святое Крещение и Святая Евхаристия ежедневно свидетельствуют по всему миру о двух основных христианских учениях: о Святой Троице и искуплении наших грехов Крестной жертвой. Штраусу хочется заставить нас верить в исток без источника, в дом без фундамента, действие без причины; потому что факты, которые он и Ренан считают неоспоримыми, неудовлетворительны для того, чтобы хоть сколько-нибудь объяснять происхождение и прочность существования христианской Церкви.

Та же самая отрицательная критика, которую Штраус применил к Евангелиям, с одинаковой вероятностью уничтожила бы и самые сильные перед судом Истории свидетельства, и жизнь Сократа, Карла Великого или Лютера низвела бы на степень мифических грез 86).

Но скрытая причина этой строгой критики заключается в пантеистическом или атеистическом отрицании личного, живого Бога, которое обыкновенно всегда оканчивается отрицанием личного бессмертия, потому что относительная личность человека зависит от самосознающей, самобытной, абсолютной личности Бога. В своих подробностях мифологическая гипотеза так запутана и искусственна, что не может быть проведена последовательно. Она постоянно переступает пограничную линию, которая отделяет миф от лжи, и в критических местах, как, например, в происхождении четвертого Евангелия или в чуде воскресения, всегда приходит к такой дилемме: или признать истину, или прийти к низкой и постыдной гипотезе намеренного обмана, – к гипотезе, от которой теория Штрауса, по собственному его утверждению, отвращается с ужасом и презрением.

Эта дилемма еще яснее представится нам, когда мы рассмотрим новейшие фазисы в Истории неверия, – рассмотрим сочинение французского Штрауса.

Б) Легендарная гипотеза Ренана

Что касается популярности и мимолетных впечатлений, то Ренан затмил все, появившиеся до него, жизнеописания Христа. Его сочинение «Жизнь Иисуса», появившееся первым изданием в 1863 г., имело полный успех «сентиментального романа» и, по всей вероятности, будет иметь ту же участь спустя десять лет после своего появления 87). Мы не станем распространяться об этом произведении, так как опровержение теории Штрауса есть вместе опровержение и теории Ренана.

В сущности Ренан, как уже было нами замечено, сходится со Штраусом, на которого он ясно ссылается как на свой главный авторитет в деле критического исследования обстоятельств и приведения доказательств, но он очень справедливо замечает, что выражение «миф» лучше применимо к индийцам и древним грекам, чем вообще к преданиям евреев и семитических народов; поэтому он и предпочитает термин «легенда» или «легендарный рассказ» – термин, который, открывая обширнейшее поле для свободы мнений, позволяет совершенно развиться деятельности и личному характеру Иисуса 88). Такой взгляд ставит Евангельскую историю на одну доску с историей святого Франциска и других чудесных святых Римской Церкви, хотя Ренан, уже довольно непоследовательно, предпочитает параллель между мифом о своем любимце, Шакья-Муни, основателе буддизма, и легендой об Иисусе, что опять возвращает его к теории мифа 89). Он рассматривает так называемую легенду об Иисусе как плод великого, совершенно произвольного заговора, который выполнен был еще во время Его жизни. Ни одно великое историческое событие не прошло без своего цикла басен, и Иисус, если бы даже и желал, не мог заставить замолчать эти популярные произведения, как потребность выражения народного духа 90). Впрочем, Ренан расходится со Штраусом, допуская существенную подлинность главных отделов четырех Евангелий, даже Иоаннова Евангелия, самого спорного из всех Евангелий, – уступка, которая гибельна для его собственной теории настолько, насколько и для сродной с ней мифической теории; поэтому-то она и называется Штраусом существенной, основной ошибкой Ренана. Вследствие этого Ренан оставляет неприкосновенной большую часть фактов из жизни Иисуса. Он предпринимает некоторым образом попытку воссоздания, и «туманный призрак, сухой скелет мифического Иисуса хочет облечь в плоть и кровь».

В своем сочинении «О критических историографах Иисуса» Ренан одобрительно цитирует следующую заметку Коляни (Colani) против Штрауса: «Без сомнения, апостолы, как скоро уверовали в мессианский характер Иисуса, к заимствованным у пророков чертам прибавили еще несколько новых к своему действительному образу. Но как они могли прийти к вере в мессианское достоинство Иисуса? Штраус этого не объяснил. Оставленного им из Евангелий недостаточно для того, что можно было бы принять за основание для веры апостолов, и напрасна попытка приписать им склонность удовлетворяться самыми ничтожными доказательствами; доказательства вообще должны были быть очень сильны, чтобы победить возбужденное крестной смертью Иисуса большое сомнение. Другими словами: личность Христа должна некоторым образом превзойти всякую обыкновенную меру, и большая часть Евангельской истории должна быть истинна» 91). Кроме того, в «Жизни Иисуса» Ренана находятся места, поистине красноречиво свидетельствующие о поэтически-энтузиастическом почтении к Иисусу, – обстоятельство, которое должно или опровергнуть всю его легендарную гипотезу, или разрешиться в пустую декламацию.

Таким образом, на это произведение французского новеллиста мы можем смотреть как на улучшенное издание немецкого автора и видеть в нем воззрение в скептическом мире, на пути к признанию истины.

Но между тем как Ренан, опираясь на свой ясный и здравый ум, на живое французское воображение и свежее обозрение священной земли, которую он называет «пятым евангелием», превосходит Штрауса своим почитанием исторического характера евангельских свидетельств, он равняется со Штраусом в своей вражде ко всем чудесам, которые, по его легкомысленному утверждению, «всегда имеют своим источником обольщение и обман», а относительно учености, последовательности мышления и даже нравственности Ренан остается далеко позади Штрауса. Конечно, мы говорим здесь о нравственности его теории и отнюдь не имеем дела с нравственностью его жизни или частным характером его. В сравнении со своим критическим учителем Ренан просто дилетант и шарлатан. Он никогда не делает серьезной попытки доказать какое-нибудь из своих новых и своеобразных положений; в подробностях он каждый раз ссылается на Штрауса и на полудюжину стоящих ниже его сочинений неверующих; совершенно игнорирует опровержения их и всю апологетическую литературу последних тридцати лет; как оракул, он дарит свету свои приговоры с декламацией, рассчитанной на искусственный эффект. Его сочинение ни в каком отношении не возвышается до достоинства истинного знания и учености. В существе дела это религиозный роман, в котором героем является Иисус, – роман, отвечающий вкусу модного парижского света 92).

По Ренану, Иисус родился в Назарете (не в Вифлееме), но звание «Сына Давидова» принял как необходимое условие для успеха в своем намерении. Он рос среди пленительной местности Галилеи как невежественный селянин, но с необыкновенным гением и беспорочной добродетелью. Он был бесподобный, счастливый раввин (rabbi delicieux), одаренный обворожительной красотой, был проповедник чистейшего нравственного закона и враг различных телесных и душевных болезней. Но как скоро Иисус почувствовал, что Он должен или удовлетворить простым мессианским ожиданиям Своего народа, или отказаться от Своей миссии, то уступил желаниям Своих друзей и вмешался в политику тонкого и спасительного обольщения… Посредством внезапного и необъяснимого переворота в характере Иисуса этот величайший из всех рожденных женами сделался болезненным мечтателем, чудотворцем, обольщенным в своих ожиданиях, обманщиком, который по крайней мере согласился на обман в так называемом пробуждении Лазаря, и за свое заблуждение заплатил своей кровью 93). Его жизнь на первых порах была прекрасной пастушеской идиллией, потом ужасной трагедией и, наконец, заключилась для историка смертным вздохом на кресте. Но впечатление, какое произвел этот высокий, хотя и заблудившийся, ум и герой, было так глубоко, что Он воскрес из мертвых в воображении Своих невежественных и легкомысленных учеников. Таким образом смерть Человека-Иисуса послужила началом Его почитания как воплотившегося Бога. Несомненная истина воскресения из мертвых, считает Ренан, никогда достаточно не объясняется «по причине противоречащих доказательств», кроме того только, что можно допустить, что «сильная фантазия Марии Магдалины играла здесь главную роль». «Божественная сила любви! – декламирует он в энтузиазме, – священные мгновения, где страсть экзальтированной женщины дарит миру воскресшего Бога!» 95).

Да, и какого Бога! – такого Бога, которому может поклоняться только языческий идолослужитель, или грязная фантазия, или рехнувшийся ум, – Иисуса, который с одной стороны обожается как совершенный человек, «легенда о котором будет бесконечно вызывать слезы, поклонение и почитание которого будет беспрестанно продолжаться», и который в то же время обвиняется в тщеславии, самообольщении, мечтательности и обмане!

Мы едва можем верить своим глазам, когда видим, как Ренан, этот великий ориенталист, снова хватается за гипотезу пошлого обмана, как будто это уже последнее слово науки; едва верим своим глазам, когда читаем, например, искаженное повествование о том, будто воскрешение Лазаря было втайне условленным между Иисусом и сестрами Лазаря и одобренным им благонамеренным обманом, предпринятым с целью подействовать этим на неверующих иудеев. Но это жалкое искажение действительного факта представляется еще совершенно новым изобретением, о котором никогда не позволяли себе грезить ни Реймарус, ни Паулюс, ни Штраус, ни Цельс. Ренан не стыдится издеваться над чувством всего христианства, не стыдится и обесчестить себя самого профанацией святой предсмертной борьбы в Гефсимании 95). Да простит ему Бог преступное посягательство такой бесстыдной необузданной фантазии, перед которым как перед хулой на Сына человеческого и как перед смертным грехом инстинктивно в ужасе отступает всякая благочестивая душа! Гораздо лучше бы вместе со Штраусом выпустить всю сцену в Гефсиманском саду, чем замарать ее грязью и так нагло смеяться над страждущим Спасителем в то время, когда Он в беспредельной любви взял на Себя всю вину человеческого рода.

Ренанов Иисус есть самый противоречащий самому себе и невозможный характер, который когда-нибудь мог прийти на ум человеку. В мире можно встретить весьма много счастливых и несчастливых несообразностей, последовательностей, и даже великие и добрые люди иногда носят в себе совершенно различные черты характера. Но есть большое различие между непоследовательностью и абсолютным противоречием, и не прежде, чем все законы логики и психологии будут ниспровергнуты, не прежде, чем огонь и вода, яд и здоровье станут мирно жить друг возле друга, можно будет заставить верить мыслящего и рассудительного человека, что одно и то же лицо может в одно и то же время быть и сентиментальным, сумасбродным, мечтательным обманщиком, и мудрым, прекрасным раввином, и святым без сравнения и воплощенным Богом.

Евангельский Христос требует веры, а Иисус Ренанов требует самой крайней степени легковерия, истинно слепого доверия. Исторический Христос есть нравственное чудо, а Христос романический – нравственное чудовище и абсурд. Ренан подверг себя соединенной силе всех возражений против ложных теорий Евангельской истории, представленных нами на предыдущих страницах настоящего сочинения. Образ Иисуса, нарисованный Ренаном, противоречив и, если его обнажить от обстоятельной прелести блестящего слога и сентиментального обожания, наносит оскорбление здравому смыслу и человеческому достоинству: он побуждает самые благороднейшие инстинкты нашей природы к справедливому негодованию и на самом деле не заслуживает серьезного опровержения. Чтобы представить теорию Ренана во всей ее наготе, опровергнуть и осудить ее, следует только указать на нее.

Даже как художник Ренан потерпел решительную неудачу, потому что его герою недостает существенных качеств: истины и понимания, единства и равномерности характера, – недостаток, причина которого заключается не в отсутствии художественного дара изображения, который мы охотно признаем в авторе, а в том способе неизбежного осуждения, который должен постигнуть каждого, кто с неумытыми руками отважится вступить в святая святых истории, чтобы начертать образ чистейшего из чистых и святейшего из святых 96).

Заключение

«Nebicula est; transibit», – «облачко; оно пройдет», так оказал святой Афанасий о Юлиане отступнике, который после кратковременного правления, в течение которого он выказал столько отъявленной вражды против христианства, умирал (конечно, это не буквальные слова Юлиана; но они верно выражают смысл его поражения) со словами: «Галилеянин, Ты победил!» 97). Это же самое изречение по справедливости можно применить и ко всем последним попыткам ложных теорий подкопать веру человечества в его Божественного Владыку и Спасителя. Облака, большие и малые, проходят, а солнце не перестает светить: мрак имеет свои определенные часы; свет остается вечно. Ни один аргумент против видимого нами светила, ни одно нападение на существо солнца не сгонит с неба владыку дня, никогда не помешает ему благословлять землю. И человеческий глаз по своей природе всегда будет обращаться к солнцу и пить лучи света по мере того, как они исходят от лица Иисуса, этого «Света миру». Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озарил и наши сердца, чтобы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа (см.: 2 Кор. 4, 6).

Этими последними и самыми изворотливыми усилиями неверие, кажется, исчерпало свои научные средства. Оно может только повторяться. Его различные теории взвешены и оказались очень легкими. Одна теория всегда опровергает и уничтожает другую, даже при жизни своего представителя и защитника. В сущности, они ничего не объясняют; напротив, они только подменяют сверхъестественное чудо неестественной чудовищностью и откровенную тайну заменяют неразрешимой загадкой, все они одинаково выражают тенденции подорвать всякую веру в Божественное провидение на путях истории, и в заключение уничтожить веру во все принципы истины и добродетели, и таким образом желают лишить бедное, падшее человечество в мире, исполненном грехов, искушений и бед, единственного утешения и единственной его надежды на жизнь и за гробом.

Доктор Штраус, самый яснейший и серьезнейший из всех неверующих биографов Иисуса, кажется, чувствовал мимолетно сознание гибельности тенденций своего разрушительного сочинения и страшной ответственности, имевшей обрушиться на него. «Результатами последних исследований, – говорит он в заключении догматического трактата своего обширнейшего сочинения "Leben Jésu", – уничтожилась, кажется, большая и важнейшая часть из того, в чем христиане были уверены по отношению к своему Иисусу; все надежды, которые христианство черпало из этой веры, отняты у него, и оно лишено всякого утешения. Неистощимое сокровище истины и жизни, которым щедро питалось человечество в течение восемнадцати столетий, кажется, теперь опустело, самое возвышеннейшее повергнуто в прах; у Бога Его милость, а у человека его достоинства отняты; союз, связывавший небо с землей, разорван. С ужасом отвращается благочестие от такого страшного преступления и из бесконечного самосознания своей веры делает приговор: пусть критика отваживается на все, чего желательно ей достигнуть; однако все то, что Писание говорит о Христе, и все то, во что верит Церковь, останется вечно истинным, и из него ни одной йоты не погибнет» 98).

Штраус, конечно, потом делает попытку философского восстановления того, что он, как воображает себе, мнимо разрушает своей софистической критикой как исторический факт. А именно, он хочет допустить абстрактную истину ортодоксальной христологии, или истину единения Божественной и человеческой природы, но искажает ее пантеистическим вздором. Величественнейшему Начальнику нашего рода Штраус отказывает в Божественных свойствах и чести и вместо этого приписывает их грешному и блуждающему человечеству. Следовательно, он предлагает нам, как последний результат своего исследования, вместо живой действительности метафизический абстракт, вместо исторического факта – голую идею, вместо нравственной победы над грехом и смертью – успех в философии, на место поклонения Единому истинному и живому Богу – пантеистическое служение героям или самообожание падшего человеческого рода; он предлагает вместо питательного хлеба – камень, вместо Евангелия надежды и Вечной жизни – евангелие отчаяния и смерти 99).

С негодованием и отвращением отвергает христианство такую жалкую замену, которая сама еще нуждается в первом доказательстве своей силы – в добре, и которой никогда не суждено исправить ни одного человека. Человечество должно иметь живого Главу, действительно Владыку и Спасителя от греха и смерти. От печального разрушения бесчувственного неверия и бессодержательности ложной философии человечество возвратится с обновленной верой и сильным упованием к историческому Христу, обещанному Мессии, воплощенному Богу, и воскликнет вместе с Петром: «Господи! куда мы пойдем? У Тебя одного слово вечной любви, и мы поверили и узнали, что Ты Христос, Сын Бога Живого»!

Да, Он живет еще, этот Божественный человек и человеческий Бог, Он живет еще в вечно свежих и о себе самих свидетельствующих доказательствах Евангелий, в непрерывной истории восемнадцати столетий, в сердцах, как и в жизни умнейших людей, и будет жить всегда и вечно. Лицо Христа и Его дело – это книга жизни, которая никогда не состарится. Христианство живет и будет жить с Ним, потому что Он живет вчера, сегодня, и Он же – вовеки.

Иисус Христос есть самый достовернейший и славнейший из всех фактов; облеченный красотою и величием, которые как «звездное небо над нами и как нравственный закон в нас», Он освящает нас и наполняет нас более и более возрастающим благоговением и святой любовью. Он блистает подобно полуденному свету, свидетельствуя о Самом Себе. Он слишком совершенен для того, чтобы сделаться изобретением фантазии грешного и заблуждающегося человека. Его характер и все то, на что Он выражает Свое право, находя свое оправдание в возвышеннейшем учении, чистейшей нравственности, могущественнейших чудесах, славнейшем духовном царстве, ежедневно обнаруживаются в явлениях добродетели и преимущества всех тех, которые предаются обновляющей и спасительной силе Его духа и стараются подражать Его примеру. Этот исторический Христос предупреждает все наши сокровеннейшие духовные и нравственные потребности и удовлетворяет им. Наша душа, если только она следует своим благороднейшим движениям и пламенным желаниям, инстинктивно обращается к Нему, как игла к магниту, как цветок к солнцу, как жаждущий олень на источники водные. Мы – создание Его, и «наше сердце не находит ни в чем покоя до тех пор, пока не успокоится в Нем». Он стоит выше наших прославлений, Он вызывает наше удивление к Себе и побуждает к глубокому почтению и поклонению. Мы можем думать о Нем только тогда, когда, изгнав из своего сердца все, что низко и пошло, возбудим в себе стремление ко всему доброму и благородному. Мы не можем взирать на Него, не благоговея духом. Уже край Его одежды исцеляет того, кто прикасается к нему. Один час, проведенный в общении со Христом, лучше, чем все земные радости; Он есть драгоценнейший и необходимейший дар милосердого Бога для падшего мира. В Нем заключаются все сокровища мудрости; Он есть единственная действительная надежда, единственное истинное утешение в этом и в загробном мире. Человечество скорее может лишиться всей греческой, римской, немецкой, французской, английской и американской литературы, чем потерпеть потерю Истории об Иисусе Назареянине. Без Него история – необитаемая пустыня, неразрешимая загадка, хаос событий без смысла, связи и цели; с Ним же она – прекрасное, гармоническое Божественное откровение, медленное, но верное развитие плана бесконечной мудрости и Божественной любви; вся древняя история направлена к пришествию Мессии; вся новая история получает от Него свой свет и жизнь. Он – слава прошедшего, жизнь настоящего и надежда будущего. Без Него мы не в состоянии даже понять себя, как весьма верно выражается это в древнем иудейском изречении: «Тайна человека есть тайна Мессии». Он есть великий центральный свет истории человечества и вместе с тем свет каждой христианской души в частности; Он один только может разрешить загадку нашего бытия и утолить все наши интеллектуальные потребности истины, всякое наше нравственное желание чистоты и святости, пламенное сердечное стремление к миру и к счастью.

За все сокровища и мудрость этого мира я не пожелаю поколебать веру самого последнего христианина в Божественного Владыку и Спасителя. Но если я, при Божественной помощи, мог бы обратить к чистосердечной вере в Того, Который для меня и для всех жил и за всех умер, хотя бы одного сомневающегося в истинах веры, то я знал бы, что жил не напрасно.

Примечания

1) Монах и живописец Фра Беато Анжелико да Физоле (род. в 1387 г., в Физоле, во Флоренции, умер в Риме, в 1455 г.), одна из самых светлых личностей, каких знает история искусств, прозванный от серафимской красоты, подобной его патрону, «блаженным и равноангельским», рисовал голову Христа и Пресвятой Девы Марии не иначе, как молясь, преклонив колена. Эрнест Ренан в своем сочинении: «Изучение истории религии и критика» (стр. 168 по английскому переводу Ф.Б. Фротингама, Нью-Йорк, 1864 г.) сказал: «критику всего приличнее следовать его (т. е. да Физоле) примеру и решиться вступить в светлый круг известных предметов, перед которыми в благоговении преклонялись в течение столетий, не прежде, как проникнувшись чувством благоговейного поклонения перед ними». Жаль только, что французский философ говорит это в смысле пантеистическаго обожания героев. Но мы находим только одного человека, достойного божеской чести и обожания, – Богочеловека, Иисуса из Назарета.

2) Доктор Гораций Бушнелль (Horace Buchnell), глубокомысленный пуританский богослов Новой Англии, выражает отношение между естественным и сверхъестественным в божественном мироуправлении одним уже заглавием своего интересного сочинения: «Nature and the Supernatural as together constituting the one System of God» (Нью-Йорк, 1858 г.), и проводит эту мысль способом, достойным внимания немецкого богослова. Доктор Иоган В. Невин (lohn W. Nevin) проводит эту же идею в своем сочинении: «The Mystical Presence» (Филадельфия, 1846 г., стр. 199) в следующих словах: «Природа и откровение, мир и христианство берут свое начало из одного и того же Божественного Духа, и потому суть не две системы, связанные между собой только внешней связью; они образуют одно, всегда гармонически-целое. Мысль о первом необходимо поэтому заключается во втором. Таинство нового творения должно содержаться в таинстве древнего творения, и ключ, ведущий к объяснению первого, должен также открыть глубочайшую тайну последнего».

3) От Иоанна 6, 69: Мы поверили и узнали (ήμεις πεπιςτευκαμεν καί έγνώκαμεν, credidimus et cognovimus). Обратный порядок находится у Иоанна же, 10, 38:…чтобы вы узнали и поверили, что Отец во Мне и Я в Нем. Также 1 Ин. 5, 13.

4) «Fides praecedit intellectum». Или полнее, в словах Ансельма кэнтерберийского, в девизе шлейермахеровской догматики: «Neque enim quaero intelligere ut credam, sed credo, ut intelligam. Nam qui non crediderit, non experietur, et qui expertus non fuerit, non intelligat».

5) «Intellectus praecedit fideni». Это было основным положением Абеляра, положением, которое, без ограничения противоположной мыслью, ведет к рационализму и скептицизму.

6) Доктор Улльман (Ullmann) в своем сочинении: «Die Sündlosigkeit Iesu» (6-е изд., стр. 215) говорит: «…таким образом уже совершенно-человеческое в Иисусе ведет к признанию в Нем Божественного, если мы сравним его со всем остальным, что представляет человечество». Дорнер в «Entwickelungsgeschichte der Lehre von der Person Christi» (2-е изд., 2 ч., стр. 124) говорит: «святость и мудрость Иисуса, с которыми Он одиноким стоит среди грешного, многоблуждающего человечества, указывают… на сверхъестественное происхождение Его личности. Для того чтобы это явление могло быть постигнуто в грешном мире, необходимо должно вывести его из особенного и чудного творческого дела Божьего, а именно необходимо видеть во Христе… избраннике Божием воплощение божественной любви, а следовательно, и воплощение божественного существа, почему Он и является средоточием, в котором Бог и человечество соединились воедино самым тесным союзом». См. также Эбрарда «Christliche Dogmatik» (1852 г., 2-я ч., стр. 24–31) и W. Nast «Commentary on Matthew and Mark» (Cincinati, 1863 г., allg. Einl. S. 120).

7) Эта мысль не нова, – она известна была в древней Церкви и уже довольно ясно понята и выражена Иринеем, который одним только поколением отделялся от своего учителя Поликарпа, современника апостола Иоанна. Он говорит: «Omnes enim venit (Christus) per semet ipsum salvare, omnes, inquam, qui per eum renascuntur in Deum, infantes et parvulos, et pueros et seniores. Ideo per omnem venit aetatem et infantibus infans factus, sanctificans infantes; in parvulis parvulus, sanctificans lianc ipsam babentes aetatem, simul et exemplum illis pietatis effectus et justitiae et subjectionis, in juvenibus juvenis, exemplum juvenibus fiens et sanctificans Domino» etc. (Adv. Haereses lib. 2, гл. 22, § 4).

8) См.: Лк. 1, 41–45; торжественная (magnificat) или хвалебная песнь Марии, ст. 46–55; благословенная (benedictus) или хвалебная песнь Захарии, ст. 67–79.

9) Хотя, несомненно, Вифлеем был местопребыванием предков Дома Давидова (Руфь 1, 1, 2) и был укреплен Ровоамом (2 Пар. 11, 6), но всегда оставался неизвестным городком, и между городами Иуды, в еврейском тексте книги Иисуса Навина, не упоминается; не упоминается о нем также, по еврейскому же тексту, у Неемии (11, 25–35). См. Михея 5, 2, где пророк современную ему незначительность Вифлеема ставит в противоположность с его будущим значением как с местом рождения Мессии (по еврейскому тексту). «И ты, Вифлеем Евфратов», говорит пророк, «ужели мал для того, чтобы быть между тысячами иудовыми (это значит, чтобы быть главным городом, где повелители над тысячным или подчиненными коленами имели бы свое местопребывание); из тебя выйдет мне Тот, Которому определено быть Владыкою во Израиле; Его происхождение от начала времени, от дней вечности».

10) См. достойные внимания примечания доктора Ланге и его комментарии на Мф. 2, 1 – 11, «Bibelwerk», ч. I, стр. 19 и след. (Англо-американское издание Шаффа, ч. I, стр. 55 и след.).

11) Лк. 2, 40: τό παιδίον ηυξανε καί έκραταιουτο πνευματι (Дитя росло и укреплялось в духе); то же самое выражение употреблено Евангелистом Лукой (1, 80) об Иоанне Крестителе. Ср. также, относительно человеческого развития Христа, Лк. 2, 52; Евр. 2, 10–18 и 5, 8 ст., где говорится, что Он научился послушанию и через Свое совершенство сделался виновником вечного спасения.

12) Доктор И.П. Ланге в своем сочинении: «Leben Iesu nach den Evangelien» (Гейдельберг, 1844 г., ч. 2, стр. 127) говорит: «История представляет совершенное развитие двенадцатилетнего Иисуса. Это есть характеристическая черта Его отроческого возраста, раскрытие Его юношеской жизни, отблеск Его рождения, знак и прообраз Его будущего геройского течения. Эта история представляет детство Его идеальным так же, как и вообще детство изображается идеальным». Ср. также с местами у Лк. 2, 42–52; примечания Ольсгаузена в его «Kommentar» (3 изд., ч. I, стр. 145 и след.) и Остерзее в сочинении Ланге: «Bibelwerk».

13) Лк. 2, 49: εν τοις του πατρός μου δει (δει выражает нравственную необходимость, которая тождественна с истинной свободой) ειναί με. Свв. отцы, а вместе с ними и большая часть новейших толкователей, член τοις относят к Дому Божию или к храму. Грамматически это можно допустить; но через это самое ограничивается настоящий смысл и отнимается у него глубокое значение; потому что Христос случайно только или редко мог бывать в иерусалимском храме. Почти все английские переводы Библии – Тиндаля, Краммера, Генфера (Genfer) и Джемса (James) дают более глубокий смысл словам «about my Fathers business». Мы думаем, что правильнее будет в этом тексте слово «business» опустить и лучше перевести совершенно буквально: «в делах (или предметах, вещах) Моего Отца». Предлог в выражает ту идею, которой Христос руководствовался в продолжение всей Своей земной жизни, – в храме и вне храма.

14) Доктор Гораций Бушнелль в своем, уже цитированном нами, сочинении: «Nature and the Supernatural», стр. 280; или «The Character of Iesus», стр. 19; и след.

15) См. более обстоятельно в сочинении с богатыми источниками Руд. Гофмана. «Leben Iesu nach den Apokryfen im Zusammenhange aus den Quellen erzahlt und wissenschaftlich untersucht», Лейпциг, 1851 г., стр. 140–263.

16) Ренан в своей «Жизни» или, лучше, в своем романе «Об Иисусе» представляет нам топографическое описание прекрасных окрестностей Назарета, имеющих воспитывающее влияние, – окрестностей, которыми должно объясниться величие Христа; но все это не может уничтожить незначительности города, вошедшего в пословицу (Ин. 1, 48), и вообще его описание теряет много своей силы, когда мы представим себе узкие и кривые улицы, покрытые нечистотами, этими неразлучными спутниками восточных городов. «Назарет, – говорит Ренан, – был небольшой город, расположенный в ущелье, откуда открывался вид на вершину цепи гор; с севера прилегала долина Эсдралон. В настоящее время население этого города простирается от 3000 до 4000 человек, и это число никогда не может слишком колебаться. Окрестности его пленительны, и никакое другое место в мире не способно наводить на такие мечты абсолютного блаженства, к каким они располагают. Даже в наше время Назарет служит драгоценным местопребыванием, – единственным, можно сказать, в Палестине, где душа чувствует себя несколько облегченной от бремени, которое ложится на нее среди этого ни с чем не сравнимого запустения. Тамошние жители – люди дружелюбные и благонравные; сады дышат свежестью и зеленью… Красота женщин, собирающихся там по вечерам, – эта красота, замеченная уже в шестом столетии и считающаяся даром Пресвятой Девы Марии (Antonius Martyr, Jtinerar, § 5), сохранилась удивительно хорошо. Это – сирийский тип, в совершенной его пленительной грации».

17) Мф. 13, 54–56. См. также Мк. 6, 3: Не это ли плотник, сын Марии?.. Этот вопрос с первого взгляда указывает на то, что Иисус занимался плотничеством. Это подтверждается и древними преданиями и обычаями иудейских раввинов. Так, апостол Павел был делатель палаток (Деян. 18, 3). Поэтому выходит, что профессия плотника не считалась унизительной, а напротив, считалась почтеннейшей и полезнейшей. Вопрос жителей Назарета: «не это ли сын плотника?» должно назвать скорее вопросом удивления, чем вопросом простого любопытства. Они отвергали превосходство Иисуса над собой, но не равенство Его с ними и, зная Его происхождение и родственные связи, не могли понять, каким образом Он возвысился над общим уровнем и может совершать удивительные дела.

18) См. Г.Г. Гервинуса «Шекспир» (Лейпциг, 1850 г., ч. 1, стр. 38–41). Этот отличный критик и толкователь британскаго поэта изображает Шекспира как одного из лучших и основательно ученых мужей того времени: «Теперь не будет рискованным сказать, – говорит Гервинус, – что с Шекспиром, по обширности многостороннего знания, очень немногие из его современников могли сравниться».

19) Генрих Стефенс, поклонник Шеллинга и христианский философ, говорит так о человеке, и на этой мысли основывает свою «System der Anthropologie». Но в полнейшем и абсолютном смысле это должно найти свое применение ко Христу как к идеальному человеку, в котором и через которого только и мог совершенствоваться человеческий род.

20) «On s'extasie sur les conquêtes d'Alexandre! Eh bien! voici un conquérant qui confisque à son profit, qui unit, qui incorpore à lui-même, non pas une nation, mais l'espèce humaine. Quel miracle! l'âme humaine, avec toutes ses facultés, devient une annexe avec l'existence du Christ».

21) С историей искушения Христа в пустыне (Мф. 4 и Лк. 4) ср. места, встречающиеся у апостола Павла в Послании к Евреям: 4, 15. «Ибо мы имеем не такого первосвященника… но который, подобно нам, искушен был во всем, кроме греха. (πεπειρασμένον δε κατά πάντα καθ' όμοιότητα χωρίς άμαρτίας) и 5, 8: «Хотя Он и Сын Божий, однако страданиями навык послушанию и проч. (καίπερ ών ύιοςέμαθέν αφ' ων επαθε την ύπακοην и проч.)

22) Это posse non peccare схоластиков, или impeccabilitas minor. Этому соответствует posse non mori или immortalitas initur, т. е. относительное или условное бессмертие Адама в раю, которое зависело от испытания и которого, т. е. бессмертия, он лишился через падение.

23) Это поп posse peccare или impeccabilitas major. С этим тесно связано поп posse moru или immortalitas major, абсолютное бессмертие в состоянии воскресения, которого никогда нельзя лишиться.

24) Доктор Иос. Берг, профессор богословской семинарии в Нью-Брунсвикке, в дружеской рецензии на сочинение мое о нравственном характере Иисуса (в своем сочинении «Evangelical Quarterly», апрель, 1861 г., стр. 289), стоит против взгляда о греховности Иисуса как против взгляда, который представляется несогласным с абсолютной Его святостью. Греховность есть, конечно, возможность греха, какой она была у Адама в состоянии невинности; но у Христа никоим образом она не доходила до действительности греха, ни первородного, ни вольного, действительного. Против такого представления положительно говорит священный текст. Несомненно, что Архангел назвал Христа в минуту Его зачатия Святым (το γεννώμενον άγιον, Лк. 1, 35), но не был ли также святым Адам, хотя и подлежал возможности падения, как это выражается в обширнейшем вестминстерском исповедании (17 вопрос)? Притом, эта первоначальная святость не может исключать идеи развития, физического и нравственного возрастания дитяти – Христа, что евангелист весьма ясно представляет (см.: Лк. 2, 40, 52.; см. также Евр. 5, 8). Отрицание возможности греха у Христа уничтожает действительность в Нем человеческой природы и историю искушения низводит на степень гностического фантома и пустого призрака. Но именно потому, что Христос действительно и истинно был искушаем, и не только диаволом в пустыне (Мф. 4), но и в течение всей Своей земной жизни (см.: Лк. 22, 28; Евр. 4, 15). И только всегда оставаясь твердым и непобедимым во всех искушениях, Он становится как нашим Спасителем, так и образцом подражания (см.: Евр. 5, 7–9).

25) Peter Bayne: «The Testimony of Christ to Christianity». Boston, 1862 г., стр. 105.

26) См.: Деян. 3, 14; 1 Пет. 1, 19; 2, 22; 3, 18; 2 Kop. 5, 21; 1 Ин. 2, 29; 3, 5, 7; Евр. 4, 15; 7, 26. Когда рассуждают о бесконечном превосходстве нравственного апостольского учения перед учением древних греков, то, как хотите, нелепо ссылаться на рассуждения Ксенофонта о Сократе, желая этой ссылкой ослабить силу указанного единодушного свидетельства (как, например, делает это Штраус в своем сочинении: «Christliche Glaubenslehre», 2 ч., стр. 192, а также, но несколько умереннее, Газе: «Leben Iesu», стр. 61). «Никто, – говорит Ксенофонт, – не видел и не слышал когда-нибудь Сократа, делающего или говорящего что-нибудь безбожное или нечестивое (ούδείς πώποτε Σωκράτους ούδέν άσεβές ούτε πράττοντος είδεν ούτε λέγοντος ήκουσεν. Memorab. 1, 11). В самом лучшем смысле это – только отрицательное суждение о внешнем поведении Сократа, а не о состоянии его сердца. Притом утверждать о человеке, что он был свободен от греха и заблуждений, и указывать на постоянную безгрешность характера в действительной жизни, – вещи совершенно различные. Если б самый невинный, честный человек захотел найти такой характер, то неизбежно или примешал бы к нему некоторые черты человеческого несовершенства, или преувеличил бы свое изображение, приписав ему такие черты, которые лежат вне истинно-человеческой сферы. Но образ Христа, как Он показан в Евангелии, производит в нас впечатление неизменного и совершенного первообраза и истины и сохраняет беспорочную свою чистоту в каждой черте, во всяком положении, при каждом случае.

27) Мф. 27, 19; 24–54. Лк. 23, 22–47. Мф. 27, 4.

28) Ин. 8, 46. См. также комментарии и примечания Ульмана в ук. мест., стр. 92 и след.

29) Из сочинения доктора Гор. Бушнелля: см. цит. соч., стр. 325. – Безгрешность Иисуса отрицается доктором Д.Ф. Штраусом в двух его разрушительных сочинениях: «Das Leben Iesu», а также в его «Dogmatik im Kampfe mit der modernen Wissenschaft» (также в его дополнительном к «Das Leben Iesu» сочинении: «Der Christus des Glaubens und der Iesus der Geschichte. Eine Kritik des Schleiermacherschen», «Lebens Iesu», Берлин, 1865 г.), как предположение, не согласное ни с одним из исторических исследований, в последнем его сочинении безгрешность Иисуса отрицается, конечно, на основании априори принятого философского предположения о невозможности безгрешности или на основании пантеистического мнения о неотделяемости греха от всякого конечного бытия. Единственное экзегетическое доказательство, которому Штраус придает особенное значение («Dogmatik». 2 В. S. 192 и опять, в его новейшем произведении: «Leben Iesu»), заключается в словах Христа, служивших ответом на приветствие богатого юноши: «Учитель благий!» – в словах: Никто не благ, как только один Бог (Мф. 19, 17). В этих словах, говорит Штраус, предикат «благ» Христос ясно отверг от себя, как предикат свойственный только одному Богу. Но Христос отвечает здесь на предыдущий вопрос и на заключающееся в нем ложное понимание понятия «благий». Он не отнимает от Себя эпитет благий в настоящем его смысле, но только в поверхностном смысле богатого юноши, который со словом «благий» соединил слишком узкое понятие и на Христа смотрел просто как на отличного раввина и доброго человека, а не как на существо, единое с Богом. Христос не сказал: Я не благ, но сказал: никто не благ, т. е. ни один человек не благ, рассматриваемый сам в себе, а еще менее благ в сравнении с Богом. Другими словами: Он отвергает не столько звание благий, сколько особенно дух и то расположение сердца, с которыми в Нем видели образец святой мудрости и нравственности. Рассматривая слова Христа с этой точки зрения, мы находим в них указание на Его сверхчеловеческую благость, только не прямо выраженное. Совершенно справедливо можно сказать, что в данном случае Иисус отклоняет от Себя эпитет «благий» в абсолютном смысле неискушаемости, в каком она прилична Богу (см.: Иак. 1, 13), тогда как Он, будучи истинным человеком, развивался и постепенно совершенствовался среди искушений и борьбы, оставаясь однако совершенно свободным от действительного греха. Ни в каком случае нельзя допустить, что Своим собственным свидетельством Христос противоречит Своей невинности (см.: комментарии к рассматриваемому месту у Ольсгаузена, Мейера и Ланге). Крещение Иисуса Иоанном не приводит к необходимости признания в Нем греха; потому что на Иордане, как справедливо замечает Кейм (Keim), давались «не просто признание во грехе, но также и священные обеты правды» («Der geschichtliche Ghristus». Drei Reden. 2 Aufl., S. 109). Крещение Иоанново не было исключительно крещением покаяния; оно было также крещением посвятительным ко вступлению в приближающееся царство Мессии. К этому можно прибавить и то, что крещение Иисуса, так же как и Его страдания и смерть, имеет спасительное значение.

Французский писатель Ф. Пеко (F. Pecaut) также отвергает безгрешность Иисуса в своем сочинении «Le Christ et la conscience». Пеко приводит следующие факты, свидетельствующие, по его мнению, о нравственном несовершенстве Иисуса: поведение Иисуса со своей Матерью, когда Ему было двенадцать лет; упреки Матери на браке в Кане; изгнание торговцев и ростовщиков из храма; проклятие бесплодной смоковницы; уничтожение стада свиней; жестокие нападения на фарисеев и Его собственное отклонение от себя эпитета благий в разговоре с богатым юношей: все это – одни натяжки, которые очень легко могут быть указаны, но не стоят того, чтобы сравнивать и примирять их с противоречащими им ясными местами текста. С другой стороны, сам Пеко, что уже довольно непоследовательно, в одном очень красноречивом месте добавляет следующее: нравственный характер Христа далеко превышает всякое сравнение, стоит выше всякого другого характера какого бы ни было великого человека древности, и совершенно проникнут Богом. Но как можно, оставаясь верным логике, Христу приписывать столько совершенств и в то же время подвергать сомнению истинность Его свободы от греха и равенства с Богом? Истинность и честность составляют фундамент, на котором основывается добрый характер, без них же не может быть никакой речи о нравственности. См. также против Пеко примечания доктора фон Остерзее в его сочинении о Христе, стр. 166.

30) Шлейермахер в своем сочинении: «Der christliche Glaube» (3 Aufl. 2 В., 1836 г., стр. 78) говорит: «Христос отличался от всех других людей Своей полнейшей безгрешностью и Своим, только Ему Одному принадлежащим, совершенством», – положение, которое автор приводит и доказывает с особенной силой не только в своей догматике, но также и во многих своих проповедях. Равным образом, Карл Газе, в своем сочинении «Leben Iesu» (4 Aufl., 1864 г., стр. 60), утверждает, что Христос был свободен от греха. Также цюрихский профессор Кейм, во втором издании своего христологического сочинения («Der geschichtliche Christus». Drei Reden, S. 111), проводит и доказывает ту же мысль перед собранием швейцарского общества проповедников во Фраунфельде, в августе 1865 года. Такое единодушное признание имеет значение и серьезного, честного исследователя должно с логической необходимостью привести наконец к признанию Божества во Христе.

31) Цицерон в «Quaest. Tuscul. II, 22»: «In quo vero erit perfecta sapientia (quem adhuc nos quidem vidimus neminem; sed philosophorum sententiis, qualis hic futurus sit, si modo aliquando fuerit, exponitur)». В том же своем сочинении Цицерон (II, 4) в самых строгих выражениях изображает резкое раздвоение между учением и жизнью философов. Равным образом и Квинтилиан обвиняет их в прикрытии самых грубых пороков именем древней философии (Iust. I. Prooem.). Добродетель целомудрия в нашем, христианском, смысле между язычниками была почти совсем неизвестна. Жена, в сущности, была рабой низких инстинктов мужа. Известно, что в Коринфе бесчестные женщины, называвшиеся: έταίραι (гетеры) или атисас, получивши религиозное освящение, приставлены были в храме Афродиты для того, чтобы служить любострастию. Эти лица почитались выше семейной жены и считались собственно представительницами женской красоты. Вспомним только об Аспазии, Фрине, Лаисе, Феодоре, которые возбуждали к себе интерес и почтение даже таких серьезных философов, как Сократ, и таких государственных людей, как Перикл. На вопрос Сократа: «Найдется ли кто-нибудь такой, с которым ты говорил бы меньше, чем со своей женой?» ученик его Аристовул отвечал: «никого нет, или, по крайней мере, очень мало». Но еще отвратительнее было paderastie (мужеложство) – порок, возбуждающий отвращение даже в людях с низкой, распущенной натурой, но порок, сделавшийся национальным обычаем у греков, обычаем, которому предавались безнаказанно, с бесстыдством; о нем говорили совершенно открыто, рекомендовали его, поэты и философы прославляли его как такое дело, которое получило божественное освящение в блудодеянии Юпитера с Ганимедом. Доктор Деллингер (Dollinger) в своем ученом и назидательном сочинении: «Heidenthum und ludenthum» (см.: стр. 684 и след., 1857 г.) свои исследования об этом предмете заключает следующими словами: «у греков порок – педерастия – является со всеми симптомами большой национальной болезни, нравственной, так сказать, заразы; он является у них чувством, действующим сильнее и непреодолимее, чем любовь к женщинам у других народов, – оно было неумереннее, страстнее в своих порывах. Бешеная ревность, безграничное самопожертвование, чувственный жар, нежная шалость, ночные бдения у дверей возлюбленного, – словом, все, что только характеризует карикатуру нравственной половой любви, соединяется в этом пороке. Даже серьезнейшие моралисты, осуждая этот порок, остаются к нему крайне снисходительны; они смотрели на эти вещи очень часто легкомысленно и шутя и терпели преступников в своем обществе. Во всей литературе рассматриваемого периода едва найдется хотя бы один такой писатель, который решился бы выразиться открыто против господства такой язвы. Напротив, ей заражено было все общество, вдыхая, так сказать, заразу с воздухом». Говоря о языческой морали, сравните это сочинение фон Деллингера с сочинением С. Шмидта: «Essai historique sur la societe civile dans le monde romain et sur sa transformation par le christianisme», Paris 1853 г., и с сочинением Шаффа: «Hystory of the Apostolie Church», стр. 147 и след., 157 и след, 443 и след., 545 и след., и «Hystory of the Christian Church from Christ to Constantine», стр. 302 и след.

32) Theodore Parker. «Discourses of Religion», стр. 294.

33) Ренан делает здесь некоторое поразительное, хотя и перемешанное с заблуждениями, признание. «Нравственность, – говорит он в пятой главе своего сочинения "Vié de Jésus", – не состоит из более или менее хорошо выраженных основных положений. Поэзия заповедей, делающая их приятными, понимается более чем сама заповедь, чем абстрактная истина. Теперь нельзя отвергать того, что нравственные основоположения, заимствованные Иисусом у Своих предшественников (Христос не скрывал этого ни от кого), в Евангелии производят совсем другое впечатление, чем какое производили они в Ветхозаветном законе, Пирке-Абот или Талмуде. Не Ветхозаветный закон, не Талмуд завоевали и преобразовали мир. Сама по себе мало оригинальная (?) (желая выразить этим, что евангельская мораль целиком взята из Ветхозаветного нравственного учения), евангельская мораль тем не менее остается высочайшим творением, которое возникло в человеческой жизни, и составляет прекраснейший кодекс совершенной жизни, который когда-либо начертан был каким-нибудь моралистом (la morale évangélique n'en reste pas moins la plus haute création qui soit sortie de la conscience humaine, le plus beau code de la vie parfaite qu'aucun moraliste ait tracé)… Иисус Сирах и Гиллел высказали почти (?) одни и те же возвышенные изречения, какие изрек и Иисус. Гиллел никогда не обращал на это внимания, тогда как Основатель христианства сделал наоборот. В морали, как и в искусстве, слова ничего не значат, – так и здесь дают настоящую цену сами дела. Идея, которая лежит в картине Рафаэля, составляет весьма маловажную вещь, платят деньги за само изображение. Так и в морали, истина тогда только приобретает настоящее достоинство, когда она непосредственно обращается к чувству, когда, приобретя значение, реализуется в мире как факт, как дело. Люди незавидной нравственности писали очень хорошие нравственные основоположения, и напротив, мужи великой добродетели ничего не сделали такого, что могло бы сохранить в мире память об их добродетели.

Пальма первенства принадлежит тому, кто силен был в делах и словах, кто чувствовал истину и ценой своей жизни привел ее к победе. С этой деятельной точки зрения Иисус стоит одиноким, вне всякого сравнения; Его слава остается полной и всегда будет новой (Jésus, à se double point de vue, est sans égal; sa gloire reste entière et sera toujours renouvelée)».

34) Супружеские и семейные отношения должны быть исключены по причине возвышения Христа над всеми подобными связями и по причине всеобщности Его жизни и Его миссии, которые требовали союза с церковью искупленных, как союза с Его невестой, долженствовавшей заменить для Него союз с какой-нибудь дочерью Евы.

35) Мк. 7, 37. Выражение народа καλώς πάντα πεποίηκε (bene omnia fecit) должно быть принято в смысле общего суждения, выводимого не из единственного, только что рассказанного случая, но из всего, что народ слышал от Христа и чему сам был непосредственным очевидцем.

36) Мф. 27, 46. Не следует забывать, что Иисус говорит здесь пророческими и типическими словами Давида (см.: Пс. 22, 2); тогда как везде, где Он говорит на Своем собственном языке, называет Бога Своим Отцом. См. также поучительные примечания доктора Ланге в его комментариях к этому месту (Amerik. Ausg. S. S26;530).

37) См. 1 Kop. 11, 1. Ср. 1 Солун. 1, 6; И вы сделались подражателями нам и Господу…

38) Мф. 4, 19; 8, 22; 9, 9; Мк. 2, 14; 8, 34; 10, 21; Лк. 5, 27; 9, 23, 59; 18, 22; Ин. 1, 43; 10, 27; 12, 26.

39) Мф. 12, 1–8; Мк. 2, 23–28; Лк. 5, 1–9; Ин. 5, 16–18.

40) Ин. 9, 3: Ни он не согрешил, ни родители его; но это для того (он родился слеп), чтобы явились на нем дела Божии.

41) См. разговор с самарянкой у Ин. 4, 5 и след.; а также притчу о сострадательном самарянине, Лк. 10, 30–37.

42) Улльман: «Sundlosigkeit Jésu», стр. 67; И.П. Ланге «Leben Iesu» (T. 1 стр. 27–34); Эбрард «Dogmatik» (том 2, стр. 23, 24). Тот же Газе в своем сочинении «Leben Jésu» (4 Ausg., стр. 63) идеальную красоту характера Христова полагает «в прекрасной соразмерности всех сил и в совершенной божественной любви, представляющейся в чистейшей гуманности». Епископ Д. Вильсон (D.Wilson) в своем «Evidences of Christianity» (2 том, стр. 116, бостонское издание 1830 г.) замечает: «во Христе находились противоположные и на наш человеческий взгляд явно противоречащие красоты (graces) характера в равномерном отношении». Доктор В.К. Ханнинг (W.GChanning), унитарист, в своей проповеди о «характере Христа» (см. его соч. 4 ч., стр. 23) говорит: «эта связь духа смирения в его глубочайшей и привлекательнейшей форме с чувством несравненной и божественной славы составляет отличительный признак этого удивительного характера». Гизо в своем сочинении «Meditations sur lessence de la religion cbretienne» (1864 г. стр. 274) говорит: «Rien ne me frappe plus dans les Evangiles que ce double caractere de severite et damour, de purete austere et de sympatbie tendre qui apparaît et regne constamment dans les actes et dans les paroles de Jésus-Christ, en tout ce qui touche aux rapports de Dieu avec les hommes». К этому следует присовокупить еще свидетельство из одного превосходного апологетического сочинения: «Apologetische Vortrage über Die Grundwahrheiten des Christenthums» доктора Xp. Лютардта, где говорится следующее: «Образ Иисуса есть образ высочайшей и чистейшей гармонии как в физическом, так и в нравственном отношении. У всех других людей бывает дисгармония в их внутренней жизни. Оба полюса духовной жизни – знание и чувство, голова и сердце, две силы нравственной жизни, мысли и воли – у кого они находятся в согласии? Напротив того, у Иисуса мы находим живое выражение их: здесь господствует совершенная гармония внутренней, духовной жизни. Внутренняя Его жизнь представляет абсолютный мир. Точно так же мы не можем представить себе в Нем какой-нибудь отдельной способности души, которая бы превышала и подавляла другие, но должны представить Его внутренние, духовные способности вполне равномерными: то же самое нужно сказать и о всей Его духовной, нравственной жизни. Это есть вполне гармоническая жизнь человека. Христос есть весь любовь, весь сердце, весь чувство; но вместе с тем Он есть также и совершенный дух, совершенная ясность и высота духа. Чувство и мысль у Него неразрывны. И во всем царствует живость чувства и впечатлений, мысль и определение воли, и однако живость Его духовной жизни никогда не является в страстном возбуждении; эта жизнь представляет полную картину скромного величия, мирной простоты, возвышенной гармонии». (Leipzig, 1864, стр. 204).

43) «Politika», стр. 74 («Plat. Орега», ч. 4, стр. 360), ср. «Geschichte der apostolischen Kirche» Шаффа, английск. изд. § 109, стр. 433 и след. Даже Ж.Ж.Руссо был изумлен этим, достойным внимания, предсказанием языческого мудреца о страданиях Спасителя, Который умер смертью злодея и раба, чтобы спасти нас. «Quand Platou», – говорится в «Ешии», – «peint son juste imaginaire couvert de tout l'opprobre du crime et digne de tous les prix de la vertu, il peint trait pour trait Jésus Christ: la ressemblance est si frappante, que tous les péres l'ont sentée, et qu'il n'est pas possible de s'y tromper».

44) Для нашей цели все равно, будем ли мы понимать под Его «братьями» младших сыновей Иосифа, или старших сыновей Иосифа, или двоюродных братьев Иисуса. Во всяком случае, они являются как члены и родственники святого семейства, будь то по рождению (что ближе всего), или по усыновлению. – См. экзегетический пункт автора сочинения: «The Brothers of Christ» в «Bibliotheca Sacra» за октябрь 1864 г., и примечания в его издан. соч. Ланге: «Commentary on Matthew», стр. 256 и след.

45) Руссо, «Ешии» IV, стр. 111. «Oui, si la vie et la mort de Socrate sont d'un sage; la vie et la mort de Jésus sont d'un Dieu!»

46) Jean Paul: «Ueber den Gott in der Geschichte und im Leben». Собрание сочинений, ч. 33, 6.

47) «Vié de Jésus», 7 изд., Париж, 1864 г., стр. 325: «Quels que puissent étre les phénoménes inattendues de l'avenir, Jésus ne sera pas surpassé. Son culte se rajeunira sans cesse: sa legénde provoquera des larmes sans fin; ses souffrances attenidiront les meilleurs coeurs; tous les siécles proclameront qu'entre les fils des hommes, il n'en est pas né de plus grand que Jésus». Все эти и подобные, высказанные в порыве энтузиазма, уступки очень часто встречаются в религиозном романе Ренана; но сам же Ренан своим пантеистическим обоготворением человека разрушает высказанное, разрушает между прочим и тем, что, например, такую посредственную, обскурантную личность, как Шакиа-Муни, буддийского реформатора, он ставит на одну степень со Христом. См. также последнюю книгу его «Жизнь Иисуса» и заключение его сочинения: «Еретические историографы Иисуса», где о Христе он говорит так: «Чудотворец и пророк забудутся; человек и мудрец останутся, или, лучше, вечная красота будет жить вечно в этом высоком имени, как и во всех тех именах, которые человечество избрало для того, чтобы напомнить себе об их существовании и возвышаться через их пример. Вот тут-то живой Бог! Вот это предмет, достойный обожания».

48) Доктор Баур: «Das Christenthum und Die christliche Kirche der drei ersten Jahrhunderte», 2 исправленное изд., появившееся незадолго перед его смертью (1860 г.). Именно воскресение для Баура остается неразрешимой загадкой; но этот факт прямо составляет основание, на котором утверждается христианская Церковь и которое доныне противится вратам ада.

49) Относительно полного объяснения этого свидетельства можно сослаться на поучительное экзегетико-догматическое сочинение В.Ф. Гесса (W.F.Gess, – геттингенский профессор): «Die Lehre von der Person Christi entwickelt aus dem Selbstbewusstsein Christi und aus dein Zeugnisse der Apostel» (Basel, 1856 г.). Сочинение доктора Бушнеля о характере Иисуса в настоящем случае недостаточно. Истинное Божество Христа он ставит не твердо; но, кажется, он считает удовлетворительным то мнение, что Христос был больше чем человек и что Он не может быть поставлен на одну степень с людьми. После того как он провел читателя по величайшим затруднениям и перевел за черту арианских воззрений, он предоставляет читателя самому себе и своим собственным суждениям о достоинстве ортодоксального учения о Христе.

50) Ср. словари именно Шмида (Schmid) и Брудера (Bruder) греческие, и Багстера (Bagster) английский: Concordance of the New Testament (последнее изд. в 1855 г., в Нью-Йорке) под словом υιος τοου ανθρώπου.

51) Об этом согласно говорят многие новейшие немецкие толкователи; равным образом и остроумный англиканский богослов, доктор Тренч (Trench, нынешний дублинский архиепископ) замечает: «Христос был Cbm человеческий, потому что Он только реализировал все содержание идеи человека как второй Адам, как Глава и представитель всего человеческого рода, – единственно истинный и совершенный цвет, который развился когда-нибудь из корня и ствола человечества. Между тем Он объявляет свои права на это звание как на свою собственность, свидетельствует о Своем лице, опровергая заблуждения двух противоположных полюсов, – заблуждения евионитов, которым благоприятствовало исключительно употребление имени «Сын Давидов», и заблуждения тех из гностиков, которые отвергали действительность Его человеческой природы. (Notes on the Parables, 9 изд., Лондон, 1858 г., стр. 84). Филон, иудейский богослов и философ, современник Иисуса, Логос (вечное слово) называет ИСТИННЫМ человеком ό αληθινός άνθρωπος.

52) Мф. 9, 27; 15, 22; 12, 23; 21, 9; 22, 14 и след.

53) Ср. Мф. 19, 28; 24, 30; 25, 31; 26, 64; Лк. 21, 27, 36.

54) Мф. 11, 27; 21, 37; 22, 42; 26, 63 и след.; 27, 43; Мк. 12; 6; 13, 32; 14, 62; Лк. 10, 22; Ин. 5, 19–26; 9, 35–38: 10, 36; 11, 4; 14, 13; 17, 1; 19, 7.

55) Мф. 16, 16; Мк, 3, 11: Ин. 1, 18, 34, 49; 11, 27; 20, 31, также и многие места в деяниях апостольских и в посланиях, где выражение υιός του θεος так же часто встречается, как и другое выражение υιος του ανθρώπου в Евангелии.

56) Мф. 3, 17; Лк. 3, 22; Мф 17, 5; Лк. 9, 35.

57) Мф. 11, 27. Это место заключает в себе поразительную параллель с возвышеннейшими краткими изречениями в четырех Евангелиях и доказывает существенное сходство синоптического и иоанновского изображения Христа. Ср. примеч. Шаффа к американскому изданию комментарий на Евангелие от Матфея Ланге, стр. 123.

58) Ин. 3, 36; 5, 24; 6, 40, 47, 50–58; 11, 25.

59) Ин. 4, 26; 5, 36, 39; Мф. 15, 33; 16, 16 и след.; 26, 63 и след.

60) Мф. 26, 63–65. Шлейермахер слова Христа «Ты сказал» считает, принимая во внимание обстоятельства, при которых они высказаны, величайшими словами, которые когда-нибудь выходили из уст человека. Это – прекраснейшая гипотеза; никакое Божество не может быть истиннее того, которое само о себе говорит. См. его «Reden über die Religion», 4 изд., Берлин 1831 г., стр. 292 и след. Ср. также примечания Лютардта, стр. 213 и след.

61) Мф. 16, 19; 27, 11; Лк. 22, 30; Ин. 18, 36; ср. Дан. 7, 13; Лк. 1, 33.

62) Ин. 5, 22; 25–27; Мф. 5, 31 и след.

63) Мф. 18, 11; Лк. 9, 56; 19, 10; Ин. 3, 17; 5, 34; 10, 9; 12, 47. Ср. Лк. 1, 47; 2, 11; Ин. 4, 42 и след.

64) По древнему справедливому выражению: «Mundus non factus est in tempore, sed cum tempore».

65) Ин. 8, 58: Αμήν αμήν (торжественное объявление важной истины) λέγω υμίν πριν Αβραάμ γενέσθαι, εγώ έιμι. Должно обратить внимание не только на различие времени, но и глагола; потому что γίνεσθαι, бывать, делаться, получать бытие, вступать из небытия в бытие, указывает на происхождение или начало во времени, на прежнее небытие, и только применимо к сотворенному существу; тогда как είναι, хотя также указывает на начало от Бога, но вместе с тем выражает и вечное существование, как и временное. Ср. ήν Слова (Ин. 1, 1) с έγένετο человека у Иоанна (1, 6). Г.А. Мейер (H.A.Meyer), лучший между современными грамматическими толкователями, в 58 ст. 8 гл. Ин., (стр. 249 и след.) справедливо замечает: «Так как Авраам не существовал прежде, но получил существование через рождение, то о нем поставлено γενέσθαι; напротив, где стоит ειμί, там должно понимать бытие, существование в себе, которое свойственно Иисусу (такое существование прежде времени Он имел по Своему Божественному существу) и не поставляется в зависимость от предшествовавшего бытия. Настоящее время означает продолжающееся действие из прошедшего. См.: Иер. 21, 5–8; Пс. 89, 3; Винер, Gramm., стр. 309». Свое объяснение Мейер ведет далее и опровергает социнианское и рационалистическое ложное истолкование рассматриваемого места. В новейшее время сделавшееся особенно модным отрицание предвечного бытия абсолютно несогласимо с яснейшими выражениями Иоанна, Павла и Самого Иисуса Христа.

66) Ин. 17, 5. Ср. свидетельство апостолов о предсуществовании, – Ин. 1, 1-14; Кол. 1, 16; Евр. 1, 23.

67) Мф. 9, 6; Лк. 5, 20–24; 7, 47, 48.

68) Ин. 10, 30. Настоящее место представляет больше чем простое одно нравственное единство всемогущества, которое основывается на единстве существа. Слово έν исключает арианизм, множественное число έσμέν – савеллианизм и патрипассианизм.

69) Доктор Генгстенберг (Hengstenberg) в своем сочинении «Kommentar zum Evangelium Iohannis» Berlin, 1863 г., B. 3. S. 361 и след.) справедливо замечает: «люди, которые сами себя делают Богом, всегда или сумасшедшие, или бездельники. Кто иной, как только сумасшедший, осмелится поставить Иисуса в тот или другой из этих классов?»

70) «Ни одному из сотен тысяч читателей Евангелия, – говорит Бушнель (стр. 290), – не приходило на мысль обвинять Иисуса в обмане или в безмерном тщеславии Его притязаний». Даже лучшие между унитаристами невольно склоняются перед этими притязаниями, хотя они совершенно противоречат их мнениям. – См. достопримечательное, приведенное ниже, место из соч. Ханнинга.

71) Заключение сочинения Ханнинга (Channing): «Character of Christ» (Boston, т. IV, S. 20).

72) Объяснение, какое дают этим словам Фомы некоторые из богословов-унитаристов, просто нелепо, и заслуживает внимания только потому, что оно показывает неразрешимую трудность, в которую ставит христологию унитаристов рассматриваемое место. Слова Фомы служат чистым выражением удивления, вызванного фактом воскресения: «Бог мой!»

73) Гипотеза обмана впервые явилась у древних языческих борцов с христианством: у Цельса во II веке и у императора Юлиана отступника в IV веке; но это, собственно говоря, были более легкомысленные и поверхностные, хотя и ловкие и остроумные насмешники, чем основательные исследователи, и они давным-давно опровергнуты – первый Оригеном, а последний Кириллом Александрийским. Эта же самая гипотеза нашла себе защитников в лице Вольтера, а потом в школе французских атеистов; как Вольтер, так и указанная школа своим безумием и своей ненавистью к христианству превзошли своих предшественников, но своих положений никогда не могли поставить на степень научного доказательства. Первая серьезная попытка провести гипотезу обмана является, хотя также только отрывочно, у какого-то немца, а именно в анонимном сочинении «Wolfenbütteler Fragmentisten», – сочинении, сделавшемся известным позже Германа Самуила Реймаруса (профессор восточных языков в Гамбургской коллегии, где он умер в 1786 г.). Его «Fragments», предназначенные только для немногих друзей, никогда не были обнародованы. Лессинг нашел это сочинение в Вольфенбютлерской библиотеке и в 1774 г. начал печатать его без ведома автора, но начал печатать это сочинение не потому, как он говорил, что соглашался с ним, а потому, что этим он желал пробудить дух ^следования. Эту уловку Лессинга Землер, отец немецкой так называемой неологии, остроумно сравнил с поджогом города, – просто с целью испытать пожарную трубу. В наше время Бруно Бауер (не должно смешивать его с весьма замечательным доктором Ф.Хр. Бауром), теологический ветрогон, праздношатающийся отступник, эту эксплодирующую теорию попытался снова подогреть и представить Евангелия умышленной фабрикацией. Но сам Штраус (в своем новом сочинении «Leben Iesu für das Volk») игнорирует его как негодного для своего общества.

74) «Discourse on the Character of Christ. Channing's Works», vol. IV, p. 17, 18.

75) Так называемый rationalismus vulgaris или communis, или рационализм здравого человеческого ума, отличается от рационализма трансцендентального, или рационализма чрезвычайного рассудка или спекулятивного ума. Смысл обеих систем оканчивается, однако, безрассудностью. Доктор Марэйнеке (Marheineke) рационалиста или, как называет его Паулюс, «умствующего в вере» определяет как человека, который «верует для того, чтобы было о чем помудрствовать, и мудрствует, но чтобы верить, что одинаково равняется нулю». Тегелианская школа обратила впоследствии вульгарный рационализм в насмешку, так что долгое время каждый ученый должен был стыдиться этого, некоторым образом философского, направления. Но левая, неверующая, сторона этой школы в конце концов снова впала в эти и даже большие несообразности.

76) См. Diodorus Siculus, Bibl. Fragm. 1. 7; Cicero, «De natura deorum», 1. 42; Sextus Empir., Adv. math. IX. 17.

77) Доктор Паулюс родился в Леонберге, в виртембергском королевстве, в 1761 г., в том самом доме, в котором, 11 лет спустя, увидел свет Божий великий философ Шеллинг. Паулюс был профессором в разных университетах и наконец в Гейдельберге, где он и умер в 1847 г., давным-давно пережив свою известность. Свою рационалистическую экзегетику он изложил в сочинениях: «Kommentare über Die Evangelien» и «Leben Jésu», которые с 1828 г. забыты.

78) Рационалистическое толкование слов περίπατων επί της θαλάσσης, или έπι την θάλασσαν (как читают в новейших, исправленных критических изданиях) Мф. 15, 25, – совершенно непримиримо ни со связью речи, ни с выражением в 29 ст.: περιεπάτησεν έπι τά ΰδατα, равно как и со всеми хорошими комментаторами. Справедливо, что греческий предлог επί с родительным падежом может означать у края, на краю, но только тогда, когда стоит с глаголом, выражающим покой, как напр., у Иоанна 21, 1: έπι της θαλάσσης της Tιβεριάδος, но не тогда, когда стоит после глагола, выражающаго движение, как глагол περιπατεΐν, и еще менее, когда этот предлог ставится с винительным падежом, как верно читается в древних манускриптах.

79) Ренан: «Religionsgeschichtliche und kritische Studier» в английском переводе О.Б. Фротингама, Нью-Йорк, 1864 года, стр. 176 и след.

80) Давид Фридрих Штраус, доктор философии (но не богословия), родился в небольшом виртембергском королевстве, в Людвигсбурге неподалеку от Штутгарта, – в королевстве, которое произвело столько замечательных мужей, таких поэтов как Шиллер и Биланд, таких философов как Шеллинг и Гегель, такого астронома как Кеплер и ряд самых благочестивых теологов, начиная с Бренца и Биниеля и оканчивая Шмидом и Бекком; но оно произвело также проводников и вождей грубого, трансцендентального рационализма, каковы Паулюс, Баур и Штраус. Доктор Баур (ум. в 1860 г.), профессор церковной истории в Тюбингене, есть основатель так называемой тюбингенской отрицательной историко-критической школы, цель которой заключается в радикальной перестройке истории первоначального христианства на основании пантеистического (гегелианского) гностицизма или интеллектуализма. Вообще о Бауре нужно сказать, что это человек весьма даровитый; под его влиянием образовался Штраус и сделался неспособным для духовного звания. Штраус был одним из лучших учеников Баура и развил необыкновенный талант и редкое прилежание. После ученого путешествия по северной Германии Штраус сделался репетитором в тюбингенском институте; но в 1836 г. после обнародования своего знаменитого сочинения «Leben Jésu», которое наделало много шуму в богословском и литературном мире и в то же время сделало его имя незавидным на следующее время, оставил это место и вообще отказался от церковного служения. С тех пор Штраус вел бродячую, светскую жизнь в разных местах, – в Людвигсбурге, Штутгарте, Гейльбронне, Веймаре, Кольне, Мюнхене, и затем снова поселился в Гейльбронне, а потом в Берлине. Он женился на знаменитой актрисе Агнесе Шебест (его женитьбу юморист Юстин Кернер остроумно назвал «мифом»), но скоро с ней развелся не по причине ее безнравственности, но, как говорят, вследствие неуживчивости ее характера. В 1839 г. Штрауса, в качестве профессора догматики, вызвали было в цюрихский университет; но он встретил препятствие в занятии кафедры по случаю возникавшего волнения крестьян кантона, которые, желая уничтожить радикальное правление, осадили тот город, который пригласил Штрауса с тем, чтобы подкопать основы христианской веры в умах подрастающего поколения.

Штраус – человек ученый, получивший основательное классическое, всестороннее образование, мастерски умеющий излагать дело. Это человек очень ясного, методического, логического и острого ума, обладающий редким дарованием критического анализа, но отнюдь не творческой силой. Это талант высокого ранга, но никак не гений; он может разрушать, но не созидать; он замечает трудности и разности, но не видит никакого единства и гармонии. Это адвокат, но адвокат, ни на что не обращающий внимания, адвокат, который уничтожает показания свидетелей и неспособен достигнуть прочного результата. Словом, Штраус мастерски умеет созидать развалины. Относительно нравственного его характера можно сказать, что это человек правильной, умеренной и трудолюбивой жизни, но очень честолюбив, корыстен, себялюбив и бессердечен. Когда он был студентом, это был добродушный, даже суеверный человек, доверчиво внимавший откровениям ясновидящей и рассказам о привидениях, которые двигали тогда Виртенбергом и группировались около Штраусова друга, достойного любви доктора и поэта Юстина Кернера вейнсбергского. Здесь мы можем видеть поразительное доказательство близкого родства суеверия с неверием и легкого перехода из одного в другое. Этот же закон повторяется в широких размерах, по тесной связи и между неверием и новейшим, так называемым ложным, спиритуализмом с его некромантией и заклинанием духов. Человек должен же чему-нибудь верить; он должен верить или в истинного Бога, или в безмолвных истуканов; или в Святого Духа, или в привидения. Первое, обширнейшее сочинение Штрауса «Leben Jésu» явилось в Тюбингене в 1835-36 гг. в двух частях; четвертое издание оно выдержало в 1840 г. На французский язык оно переведено Эмилем Литтре (Emil Littre), членом института (Paris, 2 изд., 1856 г.), также и на английский язык мисс Мариан Эванс (Marian Evans, Лондон, 1846 г., три части; потом оно напечатано было неизвестным лицом в Нью-Йорке, в 1850 г.). Сокращенное сочинение Штрауса появилось под тем же заглавием с прибавлением «Für das deutsche Volk bearbeitet» (1864 г., Лейпциг), в одном томе в 633 стран., и выдержало уже несколько изданий. Тогда как первое его сочинение «Leben Jésu» предназначено им для ученых, последнее претендует на популярность (что выражается в заглавии его) и желает быть для немцев тем, чем Ренанова «Vié de Jésus» было для французов, далеко уступая ему во всем, что касается щегольства и популярности, хотя по учености и подробностям оно стоит несравненно выше произведения Ренана. Штраус, тяжелый в сравнении с Ренаном, кабинетный ученый, при всем своем искусстве изложения своего «Leben Jésu», утомляет читателя. Он посвятил эту книгу своему покойному брату точно так же, как Ренан посвятил свое произведение своей умершей сестре. В сочинении, предназначенном для народа, Штраус, за немногими исключениями, утверждает свои старые положения с той только разницей, что оно дышит еще сильнейшим озлоблением против Церкви и духовенства, чем его первое сочинение: он оставляет Церковь и обращается к народу, разыгрывая роль теологического дезертира и духовного демагога. В предисловии (12 стр.) он не стыдится с наглостью указывать на пример святого Павла, который обратился со словом Евангелия к язычникам после того, как отвергнут был иудеями. Штраус надеется, что уничтожение в народе веры в чудеса неизбежно поведет за собой уничтожение духовного звания, как бесполезного и при настоящем состоянии просвещения составляющего просто опасное для общества бремя. «Кто хочет создать из церкви духовенство, тот должен прежде из религии сделать чудо», – говорит он на 9-й странице предисловия. Какой род религии или философии он поставил бы на место христианства, можно заключить из его открытого отрицания бессмертия души. В сочинении, посвященном памяти умершего своего брата, Штраус хвалит его за то, что он никогда, даже на смертном одре, не поддался обманчивому искушению утешиться пустыми грезами другого мира, и «даже в такую минуту, когда угасала в тебе всякая надежда жизни, – говорит он, – ты не поддался искушению обмануть себя надеждой по ту сторону гроба». Еще раньше, в заключение своей догматики (1840 г.), Штраус объявляет загробную жизнь последним врагом, которого должна победить спекулятивная философия, и благородный поэт Шваб тогда же сочинил следующие стихи на эту безотрадную философию – по сю сторону гроба:

Ich bin der Weg, Die Wahrheit und das Leben,

Sprach der, den Gott zum Führer uns gegeben;

Doch wie spricht der, mit dem ihr uns bedroht:

Ich bin der Weg, Die Wahrheit und der Tod.

(«Я путь, истина и жизнь, сказал Тот, которого дал нам Бог в руководители; между тем тот, которым вы угрожаете нам, говорит: я путь, истина и смерть»).

Первое сочинение Штрауса «Leben Jésu» вызвало к жизни целые библиотеки ученых защищений евангельской истории, так что на него можно смотреть как на научно побежденное. Из числа замечательнейших противников теории Штрауса можно указать Пеандера, Улльмана, Толлюка, Ланне, Эбрарда, Юл. Мюллера, Гофмана, Гуна. Ср. также ряд ученых статей Георга Б.Фишера, профессора при «Vale College»: «The Conflict with Skepticism and Unbelief», в «New-Englander», апрель, 1864 г.; из них последняя рассматривает и опровергает штраусовскую теорию мифа. В своем новом произведении Штраус, конечно, целенаправленно, совершенно игнорировал многие из лучших сочинений, направленных против его теории, как например, «Glaubwurdigkeit der evangelischen Geschichte» Толлюка, «Leben Jésu» Жанне и отличные экзегетические и критические работы Мейера, Блека и др.

В скором времени после появления популярного сочинения «Leben Jésu» Штраус выпустил еще два дополнительных политических рассуждения, – одно («Der Christus des Glaubens und der Jésus der Geschichte», Berlin, 1865 г.) против незадолго перед этим появившегося сочинения Шлейермахера: «Vorlesungen über das Leben Jésu», a другое, меньшее, против Шенкеля и Генгстенберга («Die Halben und Die Ganzen», Berlin, 1865 г.). Оба эти сочинения ничего нового к главному вопросу не прибавляют, но с большой, можно сказать, с демонической остротой показывают, как далека истина от заблуждения, и этим самым невольно служат в пользу решительной веры. Штраус, как сам себя он называет, есть мефистофелевская кошка, которая пожирает жаркое ортодоксии, но вместе с этим пожирает мышей и крыс всех ложных попыток установить посредство между Христом и Велиаром. Господин Шенкель своим, достойным сожаления, дезертирством в лагерь врага заслужил это наказание от учителя отрицательной критики; быть может, это откроет ему глаза и побудит к возвращению! Но Шлейермахер, несмотря на то, что ему решительно доказали несостоятельность его соединения супранатуралистической христологии с рационалистической экзегетикой, личной веры во Христа с произвольной критикой Евангельской истории, все-таки проложил дорогу новой евангелической немецкой теологии. Он был священником религии сердца; он, по крайней мере, ввел своих учеников в притвор храма Откровения, и сам наконец умер в простой юношеской вере в примирительную смерть Спасителя. Штраус воображает себе, будто неудача шлейермахеровской попытки доказывает вообще несогласимость между христианством и наукой, как будто христианство связывается с Шлейермахером или каким-нибудь другим человеком или зависит от них, и будто бы сам Штраус был наукой! «Христос веры» есть вместе Иисус истории, Который вытерпел пробный огонь столетий и теперь еще управляет кормилом всемирной истории, а «Иисус рационализма и пантеизма» есть новейшая фикция, которая только все разрушала, и скоро займет свое место в кладовой заблуждений человеческого духа.

81) Федор Паркер род. в 1810 г. в Массачусетсе, умер в 1860 г. во Флоренции. «Discourse of Matters pertaining to Religion», 1849 г. См. его рецензию на сочинение Штрауса в «Christian Examiner», апрель 1840 г. Его биограф Вейсс находит различие между теориями Штрауса и Паркера; но его воззрения основываются отчасти на заблуждении первого. Различие между ними заключается более в практическом направлении американского агитатора и спекулятивном направлении немецкого ученого, см. Дж. Иоанна Вейсса: «Life and Correspondence of Theodore Parker» (Нью-Йорк, 1864 г., 2 ч., и отличную рецензию этого сочинения профессора Ноя Портера) в New-Englander. New-Haven, 1864 г., стр. 359 и след.

82) В своем новом сочинении «Leben Jésu» (стр. 79) Штраус относительно Евангелия от Иоанна говорит: «Здесь, по всей вероятности, имеет место даже примесь философской конструкции и сознательного вымысла».

83) Доктор Баур во втором, вновь просмотренном издании своего последнего сочинения: «Christenthum und Die christliche Kirche in den ersten drei Jahrhunderten», явившегося в свет незадолго перед его смертью, делает замечательное признание, что обращение апостола Павла для него всегда оставалось загадкой, которая не может быть удовлетворительно разрешена ни психологическим, ни диалектическим анализом. «Ни психологический, ни диалектический анализ, – говорит он, – не может объяснить внутренней тайны акта, в котором Бог открыл ему (Павлу) Своего Сына» (стр. 45). В связи с этим он позволяет даже себе говорить о «чуде» воскресения, что «оно только могло рассеять сомнения старейших Павла апостолов, оно только могло, кажется, уничтожить веру даже в вечную ночь смерти» (39), и «о чуде» обращения Павла, которое представляется столь великим, что произвело в нем сильный переворот: из отъявленного врага христианства он делается решительным вестником его, разбивает ограниченность иудейского партикуляризма и разрешает его во всеобщую идею Христианства (стр. 45). Мы не можем не одобрить искренности этого величайшего между новейшими рационалистами скептика и надеемся, что он избавился от «вечной ночи» отчаяния, этого естественного конечного результата скептицизма.

84) То же самое возражение против теории вымысла выражено было неверующим Ж.Ж. Руссо в его «Emil»: «Jamais des auteurs juifs n'eussent trouve ni ce tou, ni cette morale; et l'évangile a des caractères de vérité si grands, si frappeus, si parfaitement inimitables, que l'inventeur en serait plus étonnant que le héros». Феодор Паркер, обращаясь к полному отрицанию существования Иисуса, которое ни одному мыслящему человеку не приходило на ум, представляет доказательства против частного отрицания, говоря: «Измеряй Иисуса не по той тени, которую Он бросил на мир; нет, но по свету, который Он на него излил. Нам говорят, что такой человек никогда не жил и вся история о Нем есть ложь. Допустим, что Платон и Ньютон никогда не жили. Но кто же сотворил их дела и мыслил их мыслями?»

Для того чтобы выдумать Ньютона, надо быть самому Ньютоном. Какой человек мог измыслить Иисуса? Только один Иисус. Ренан, вопреки своей собственной теории, в своей «Vié de Jésus» (гл. 28, стр. 367) говорит: «Далекий от того, чтобы быть произведением Своих учеников, во всех отношениях Иисус является выше, больше их. За исключением Павла и Иоанна, они – люди без гения… Вообще характер Иисуса не преувеличен и далек от того, чтобы быть разукрашенным». Как, подумаешь, прискорбно, что мир в течение восемнадцати столетий должен был ожидать восстановления истинного изображения Иисуса, довольствуясь во все это время несовершенными и искаженными отрывками из повествований Его невежественных учеников!

85) В своих «Gesprachen mit Eckermanir» (3 ч., стр. 371) всемирный поэт Гете признает подлинность, достоверность и несравнимое величие Евангелий, говоря: «я принимаю Евангелия за несомненно подлинные сочинения, потому что в них отражается действительно отблеск той высоты, которая исходит от лица Христова и которая носит в себе божественный характер, явивший на земле действительное Божественное». Гизо в своих «Meditations» в первых строках 252 стр. делает следующее весьма меткое и справедливое замечание о Евангелиях: «Неодолимая сила этих книг и их свидетельств испытана и доказана. Оне победили язычество, завоевали Грецию, Рим и варварскую Европу и постоянно будут завоевывать мир. Силе книг вполне соответствует искренность их авторов. Мы можем оспаривать ученость и критическое остроумие первых историографов Иисуса, но нападать на их добрую веру невозможно, – она вырастает из их слов: они веровали в то, о чем говорили, и свое свидетельство запечатлели своей кровью».

86) Это по отношению к Юму успешно применил англиканский епископ Whately в своем сочинении «Historic Doubts relative to Napoleon Bonaparte» (Оксфорд, 1821 г.), а по отношению к Штраусу доктор Вурм (под именем Казуара) в своем сочинении «Leben Luthers» (1839 г.), на котором выставил: «Мексика 1936 г.», желая этим выразить, что разве только спустя сто лет после появления штраусовской «Zeben Jésu» теория автора достигнет успеха в Новом свете. Это очень ловкая пародия, которая верно очерчивает метод Штрауса и применяет его к тем документам, которые относятся к жизни Лютера и часто противоречат себе; например относительно места его рождения, было ли то Мера, или Эйслебен, или Мансфельд (ср. Вифлеем и Назарет), и относительно времени и способа его возвращения в Эрфрут, – была ли тому причиной дуэль, или гроза и т. д. Равным образом и профессор Нортон (Norton), американский унитарий, в своем сочинении «Internal, Evidences of the Gospels» обратил это оружие против Штрауса и после этого штраусовским же методом доказал ясно, что Юлий Цезарь не был убит.

87) Иосиф Эрнест Ренан родился 27 февраля 1823 г. в Тренье, в Бретани, от незнатных (некоторые говорят, от иудейских) родителей и был воспитан в парижской теологической семинарии св. Сульпиция для духовного звания римской церкви. Но еще до посвящения в духовное звание Ренан отказался от него; причиной этому были некоторые религиозные недоразумения, которых его начальство или не могло, или не хотело разрешить. Тогда Ренан посвятил себя сравнительному изучению семитических языков и успел в этом деле настолько, насколько успел и берлинский профессор Бопп (Ворр) в изучении индогерманских или арийских языков. В 1847 г. Ренан получил Вольнеевскую премию за сочинение, которое расширило историю семитических языков и доставило ему славу одного из первых современных европейских ориенталистов. В 1856 г. он избран был на место Августа Тьерри членом Французского института. В 1860 г. император Наполеон поручил ему вместе с миссией отправиться для археологических исследований вероятного положения финикийских городов; результаты своих исследований Ренан обнародовал в большом собрании эпиграфов из времен ассирийского владычества до времени Селевкидов. По возвращении своем в Париж он назначен был профессором еврейского языка в парижской коллегии; но лишился этого места за свою вступительную речь, в которой он, во имя свободы науки, нападал на традиционную ортодоксию клерикальной партии и досточтимый догмат о Божестве Христа.

«Vié de Jésus» Ренана в главных чертах начерно набросана была им во время его путешествия по востоку, которое он совершал со своей сестрой, под непосредственным впечатлением святых мест, и в 1863 г. он выпустил в Париже как первую часть одного, предположенного в четырех частях, сочинения «О происхождении христианства». Оно составило эпоху в религиозной французской литературе и распространилось неимоверно успешно на европейском континенте, в Англии, даже в Америке (тут наряду с английским переводом появилось также два немецких). Предо мной лежат: седьмое французское издание (Paris, 1864) и английский перевод Х.Г. Вильбура (Wilbour) (Нью-Йорк, 1864 г.).

Сочинение Ренана есть мастерская, элегантная и эффектная эстетико-риторическая композиция, и в этом отношении оно далеко превосходит родственные с ним немецкие произведения. Оно обладает всеми прелестями религиозного романа, и иному легкомысленному французу, до появления его не подозревавшему, что Иисус представляет такой необычайный характер, может оказать благодеяние, доставив ему случай и побуждение изучить Новый завет. Таким образом, в этом случае из зла еще может выйти добро. Но как критическое или ученое произведение сочинение Ренана на самом деле не имеет никакого значения. При изложении критических подробностей Ренан, имея под руками шесть других сочинений, целиком ссылается на «Leben Jésu» Штрауса (французский перевод Литре) и этим довольствуется для того, чтобы высказать свое мнение с самоуверенностью оракула; рядом с этим приводит множество новозаветных и талмудических цитат, из которых иные доказывают прямо противоположное тому, что утверждается автором в тексте. О многих опровержениях, направленных против Штрауса, Ренан не говорит ни слова. Он, по примеру Штрауса, изготовил в назидание французского народа меньшее издание своей «Vié de Jésus», где, по собственным его словам, он представляет Иисуса в «чистом белом мраморе» (ему следовало бы сказать – в марципане), без порока и погрешностей. Из многих противников Ренана можно упомянуть о Е. де Прессансе во Франции, Остерзее в Голландии, Лютардте в Германии и Г.В. Шмите в Соединенных Штатах.

88) См. сочинение Ренана о «критических биографах Иисуса» в его «Изучении религиозной истории и критики». Стр. 189. (В английском переводе Фротингама, в Нью-Йорке 1865 г.).

89) В процитированном выше сочинении (стр. 197) Ренан говорит: «Легенда о Будде» Шакиа-Муни даже образом своего происхождения более всего походит на легенду о Христе; потому что буддизм вообще «представляет религию, в своем развитии более всего сходную с христианством». Простой факт неизвестности покрытого мраком тумана Шакиа-Муни в цивилизованном мире делает употребленное французским беллетристом сравнение с ним Иисуса богохульным и крайне смешным.

90) «Vié de Jésus» гл. 15, стр. 172. «La légende était ainsi le fruit d'une grande conspiration toute spontanée et s'élaborait autour de lui de sou vivant. Aucun grand événement de l'histoire n'est passé sans donner lieu a un cycle de fables, et Jésus n'eut pu, quaud il l'eut voulu, couper court a ces créations populaires».

91) «Изучение истории и критики религии», стр. 192.

92) В ученом и критическом отношениях все компетентные критики неуважительно относятся к сочинению Ренана. Доктор Г.Б. Шмит (Нью-Йоркский) в своей превосходной критике на «Жизнь Иисуса» Ренана (American Presbyterian and Theological Review, январь 1864 г., стр. 145) справедливо замечает: «по учености, уму и последовательности немецкое сочинение Штрауса стоит несравненно выше легкого и вздорного французского романа». Это же мнение высказал и профессор Фишер (New Englander, 1864 г., стр. 264): «Ничего нет ужаснее нападений Ренана на христианство. Сочинение его слишком далеко от притязаний на научный метод и не в состоянии произвести продолжительное впечатление. В сравнении с сочинением Штрауса оно имеет меньше значения, и мы не сомневаемся в том, что последним результатом произведенного им движения и критики, которой оно должно подвергнуться, будет то, что яснее, чем когда-нибудь, откроется трудность опровергнуть свидетельства откровения». Марк Додс (Marcus Dods), в предисловии к Эдинбургскому переводу Ланге «Жизнь Иисуса» (В. 1, S. 14), сочинение Ренана называет «самым жалким литературным заблуждением нашего века» и замечает, что «достойное сожаления невежество обнаруживается со стороны французской публики в том, что сочинение, которое в Германии сделалось бы, при своем появлении в свет, двадцатью годами старее себя, могло возбудить такой интерес». Самуил Андрес (Andrews), в своем предисловии к новому изданию своего беспритязательного, но глубокомысленного, старательного и заслуживающего доверия сочинения «Life of our Lord upon Earth» (Нью-Йорк, 1864 г., стр. 6), сочинение Ренана ставит ниже всякой критики, присовокупляя к этому: «я уже не упоминаю о том, что это сочинение ни одной стороной ничего не прибавляет к нашему знанию Евангельской истории, хотя бы даже во внешних чертах; но гораздо менее представляет нам пособия к уразумению глубокого ее смысла».

93) «Иисус сделался чудотворцем только в позднейший период Своей жизни, сделался им против Своей воли. Он был чудотворцем и заклинателем духов вопреки Своей воле. Чудеса бывали обыкновенно делом более публики, чем того, кому они приписываются… Чудеса Иисуса были насилием, которое исторгало у Него Его время, были уступкой, которую Он, по необходимости, делал духу Своего века. Заклинания духов и чудотворения исчезли, но религиозный реформатор будет жить вечно (16 гл.)». Таким образом Иисус Сам сделался орудием благочестивого обмана! Конечно, в духе французской деликатности и по требованию здравого рассудка неприлично было бы сказать, что Иисус был обманщик; но эта скрытая уловка довольно ясна для каждого мыслящего читателя.

94) В заключении 26 гл. «Son corps avait-il été enlevé, ou bien l'enthousiasme, toujotirs crédule fit il éclore après tout l'ensemble des récits par lesquels on clierche a établir la foi a la resurrection? Cest ce que, faute de documents contradictoires nous ignororons a jamais. Disons cependant que la forte imagination de Marie de Magdala joua dans cette circonstance un role capital. Pouvoir divin de l'amour! Moments sacrés ou la passion dune hallucineé donne au monde un Dieu resuscité»!

95) Читатель может не поверить, если сам не прочтет следующего текста «Vié de Jésus» (гл. 22), которое мы не без отвращения выписываем: «Воображению Иисуса (в Гефсимании) представились священные источники, из которых Он освежал себя, виноградные и фиговые деревья, под которыми Он сидел»; «les jeunes filles qui auraient peutetre consenti a laimer? Mauditil son apre destinee, qui lui auait interdit les joies concedees a tous les autres? Regretta-til sa trop baute nature, et victimede sa grandeur, pleurat il de netre pas reste un simple artisan de Nazareth?» Ренан сцены в Гефсимании представляет за несколько дней до ночи страданий Иисуса совершенно произвольно, как вопреки единогласным свидетельствам евангелистов, так и вопреки всякой вероятности самого события. Но мнение этого сумасбродного критика ниже всякого опровержения. Доказательства для такой безбожной болтовни Ренан цитирует из Евангелия от Луки 7, 37; Иоанна 4, 7; 8, 3. Гизо, очевидно имея в виду это место сочинения Ренана, посвящает особую главу своих «Размышлений» Иисусу и женам и доказывает, что нигде нельзя видеть меньше человеческого и больше божественного, как в поведении Христа с близкими к Нему женщинами и в абсолютной чистоте, которую характеризуют Его выражения о нарушении супружеской верности и святости брака. См. Мф. 5, 27, 28; 19, 4–9 и др.

96) Доктор Г.Б. Шмит, Нью-Йоркский, в приведенной нами выше статье своей (92 примеч., стр. 157 и 169) совершенно верно рассуждает о сочинении Ренана, говоря: «Если должно высказать свое суждение о том взгляде, какой Ренан имеет на Иисуса, то не следует делать никаких обиняков, уверток и употреблять красных оборотов речи. Это совершенно низко, пошло. Это ослабляет частность и самую достоверность лица Иисуса. Это заставляет прибегать к крайним средствам. Это – свойство иезуитизма. Оправдание такого взгляда и поверхностно, и постыдно. Самая плохая мораль французских сочинений не может его перещеголять. Только француз после всего этого может еще обожать своего героя как идеал человечества. А потом среди таких отвратительных картин может еще расточать такие фразы, как, например, «наше глубочайшее уважение», «строгая добросовестность», «абсолютная искренность», в противоположность всяким обманам, которые приписываются Иисусу. Это значит – до крайности доводить пустой вымысел, перед которым каждый добросовестный человек невольно отступает с ужасом, – вымысел, который каждым верующим христианином заклеймится именем богохульства. Для Иисуса – как и для всякого обыкновенного человека – было бы в тысячу раз лучше умереть в безвестности, чем выдать себя за явного обманщика и служить орудием лжи или пищей для мечтаний, опираясь на заговор. Однако тут еще не все и не самое еще худшее. Роль Мессии вынуждает Иисуса к тому, чтобы он выдал себя за изгнателя бесов и чудотворца. Иисус, по описанию Ренана, есть выдумка натурализма, есть произведение, которого нельзя ни представить, ни осуществить. Здесь есть только внешняя форма и сущность человеческой жизни, но нет сознания личного бессмертия, и при последнем анализе мы имеем только тень смерти. В этом-то и заключается сущность натурализма. Иисус, по представлению Евангелий, посланий апостольских и учению Церкви, заключает в Себе соединение божественного и человеческого существ, Царь и Первосвященник вечного Царства, есть существо сверхъестестественное; натурализм же должен изгнать Христа из сердца человеческого, христианского и из Церкви, из сознания и жизни прежде, чем он изгонит супранатурализм из истории человечества».

97) Последнее восклицание Юлиана отступника: «Галилеянин, Ты победил!» для того, чтобы оно имело право на достоверность, должно основываться на позднейшем авторитете, особенно если принять во внимание свидетельство беспристрастного Аммиана Марцеллина о последних часах жизни императора. Во всяком случае, это восклицание заключает в себе философию правления Юлиана.

98) См. заключение его обширнейшего сочинения «Leben Jésu», ч. II, стр. 662 и след. (4-е изд. 1840 г.). Ср. с его популярным «Leben Jésu», стр. 627.

99) «В индивидууме, – говорит Штраус в своем обширнейшем сочинении «Leben Jésu» (ч. II, стр. 710, 4-е изд.), – в одном Богочеловеке свойства и дела, приписываемые Христу церковным учением, находятся в противоречии: они согласуются только в родовом понятии. Человечество представляет соединение двух природ: вочеловечившийся Бог, дух бесконечный, обнаруживается в конечном, – Он есть дух конечный и напоминающий себе о своей бесконечности; Он есть дитя видимой матери и невидимого Отца; Он чудотворец, смотря по тому, насколько в продолжение истории человечества дух все полнее и совершеннее овладевает человеческой природой, насколько эта последняя становится по отношению к духу, к его деятельности, бессильным материалом; человечество безгрешно настолько, насколько безгрешен ход его развития; осквернение всегда прилипает только к индивидууму, но в целом роде и его истории оно не имеет силы; человечество умирает, воскресает и возносится на небо, смотря по тому, как из отрицания естественной природы возникает высшая духовная жизнь, как из уничтожения его ограниченности, его конечности как личного, национального и мирского духа, истекает единство с безграничным духом неба. Через веру в этого Христа, именно через веру в Его смерть и воскресение, человек становится праведным перед Богом, т. е. чрез воплощение идеи человечества в себе… и индивидуум становится причастным богочеловеческой жизни».

Популярное сочинение Штрауса «Leben Jésu» приходит к тому же заключению (см. стр. 627). Но идея единства божественного и человеческого заключает в индивидууме столько же противоречия, сколько и в целом роде. Что заключается истинного в идее или принципе, то должно осуществиться или, по крайней мере, может быть способно к осуществлению в конкретной живой действительности, в факте. Штраус думает, что мы отвернемся от греховного Спасителя и уверуем в безгрешный человеческий род, который, однако, повсюду исполнен грехов! Его унижение достоинства личности, от которого (унижения) он сам на короткое время однажды отказался (см. его сочинение «Das Vergangliebe und Bleibende im Christenthum», 1839 года), совершенно лишено исторического характера.

История носит на себе аристократический характер и любит выражать свою полноту во всех своих областях именно в отдельной личности; преимущественно же нужно сказать это о религиозной области. Мы укажем только на такие, например, имена, как Авраам, Моисей, Давид, апостол Павел, блаж. Августин и др. (см. текст, стр. 43 и след.). Опыт учит, что всякое время, всякое великое движение и всякая нация имеют своих представительных личностей, которые концентрируют в себе жизнь целого и часто повелительно действуют на целые столетия. Эта аналогия указывает нам на одну, представляющую все человечество, главу, – Адама в естественном и Христа в духовном порядке. Божественное человечество Штрауса – это поток без источника или туловище без головы, метафизическая абстракция, пустой, обманчивый призрак.

Собрание свидетельств об Иисусе со стороны неверующих

Предварительные замечания

В дополнение к нашим доказательствам Божества Иисуса Христа присовокупим расположенное в хронологическом порядке и снабженное объяснительными замечаниями собрание заслуживающих внимания свидетельств о лице Иисуса, оставленных неверующими.

Доктор Нафаниел Ларднер (род. в 1653 г., ум. в 1740), социнианин или унитарий по своим воззрениям на личность Христа, своим капитальным и драгоценным сочинением «О достоверности Евангельской истории» (17 книг, 1727–1755 гг.) оказал весьма важную, направленную против деизма его времени, услугу делу откровенной религии. В этом сочинении он с неутомимым прилежанием и критическим разбором собрал древние языческие, иудейские и христианские свидетельства в пользу исторической достоверности апостольских писаний. Подобная услуга могла быть оказана истинному учению о личности Христа при помощи искусного сопоставления свидетельств о Его Божестве, которые мы находим в различных христианских вероисповеданиях, богослужении и учреждениях всех христианских веков, в их исповеданиях, и которые ежедневно выражаются в практических плодах веры во Христа среди всех классов и положений людей.

Предлагаемый труд ограничивается свидетельствами противников древней веры Церкви в ее божественного Главу и Спасителя. Признание врага при решении известного вопроса заслуживает иногда больше значения, чем свидетельство друга. В челюсти мертвого льва нашли когда-то мед. От ядущего ядомое изыде, от крепкого изыде сладкое (Суд. 14, 14).

Свидетельства, которые мы хотим предложить, важны и интересны во многих отношениях. Они показывают, – особенно свидетельства новейшего времени, – что в глубине человеческого сердца кроется инстинктивное и с каждым днем возрастающее благоговение и удивление перед незапятнанной чистотой и совершенством Христа как Святейшего из святых в истории человеческого рода. Неверующие могут отвергать чудеса Христовы, но они не могут отвергать Его могущества, не могут нападать на Его характер, не рискуя подавить благороднейшие свои чувства и лишиться всякого права на нравственное уважение со стороны своих ближних. Кажется, мы нисколько не ошибемся, если скажем, что с каждым днем становится более ощутительным то чувство, «что Христос стоит несравненно выше всех людей, когда-нибудь живших на земле, и что всякое посягательство на унижение Его лица наносит оскорбление чести и человеческому достоинству». И это чувство, это убеждение делается сильнее и глубже по мере того, как история человечества идет вперед. Впечатление, произведенное Христом на мир, далеко от того, чтобы лишиться почвы, на которой стоит; напротив, с каждым дальнейшим успехом цивилизации оно получает новую силу и овладевает лучшими умами даже в среде врагов Христовых. С другой стороны, свидетельства неверующих обнаруживают большую непоследовательность неверия во всей ее наготе. Неверие признает абсолютную чистоту и истинность лица Христова и в то же время отвергает свое собственное свидетельство веры; оно прославляет совершенство Христа как человека и в то же время отрицает Его божество, на котором основывается это совершенство и которым только и может быть удовлетворительно объяснено оно, среди окружающего всеобщего несовершенства мира.

Это противоречие, на которое мы уже несколько раз указывали в первой половине настоящего своего сочинения, с очевидной ясностью и с особенным применением к Ренану изображено замечательным государственным человеком и историком Гизо, посвятившим свою старость и свой досуг защищению откровенной религии. Просим позволения заключить эти предварительные наши замечания следующей, заслуживающей внимания, цитатой из новейшего его сочинения: «Рассуждение о сущности христианской религии» (Meditations sur Lessence de la religion chretienne, Париж и Лейпциг 1864 г., стр. 324–327).

«Не желающие веровать в Иисуса и признать сверхъестественность Его характера, Его жизни, Его дел, конечно, минуют эту трудность (т. е. трудность дать соответствующее на человеческом языке выражение для определения внутреннего и постоянного соединения божественного и человеческого элементов в лице Христа). Отвергнув божество и чудеса, в истории Иисуса Христа они видят обыкновенную историю, которую рассказывают и анализируют как всякое жизнеописание. Но они впадают в противоположную крайность и встречаются с другими недоразумениями, увеличивающими затруднительность их положения. Можно с их точки зрения оспаривать сверхъестественность бытия и могущество Христа; Его совершенство, возвышенность Его действий и Его учения, Его жизни и Его нравственного закона неоспоримы; мало того, они не только неоспоримы, но всегда возбуждают невольное удивление и глубокое благоговение. Оказывается, что когда смотрят на Иисуса Христа как на обыкновенного человека, Ему приписывают то самое превосходство, в котором отказывали Ему через отрицание божества. Но какой бессвязной, исполненной противоречий и лжи, как нравственно невозможной становится тогда Его история! Какой ряд предположений, непримиримых с фактами, допускают неверующие! Муж, величие и совершенство которого признают они, превращается в обманщика, который в то же время сам обманывается собственными мистическими мечтами, заставляющими его даже верить своим чудесам!»

«История Иисуса Христа есть таким образом не что иное, как сплетение басен и лжи, и при всем том герой этой истории остается существом совершенным, высоким, несравненным, – это величайший гений, благороднейшее сердце, которые видел когда-нибудь мир! Это образец добродетели и всякой нравственной красоты, это верховный и законный глава человечества. Равным образом и ученики Его достойны высочайшего удивления; они упорно противостояли всему, все вытерпели для того только, чтобы остаться верными своему учителю и совершить дело Его, и это дело действительно совершено: языческий мир сделался христианским, и весь свет ничего лучшего не может сделать, как последовать его примеру!»

«Вместо этого неверующие предлагают нам неразрешимую, исполненную противоречий проблему, уничтожить которую они так сильно стараются».

«История имеет двоякое основание, – это, с одной стороны, положительные свидетельства или документы касательно фактов и лиц, и с другой – свидетельства предполагаемые или нравственная вероятность, вытекающая из связи фактов и действий лиц. Оба основания, применяемые к истории Иисуса Христа в том виде, как ее в настоящее время рассказывают, или, вернее, как ее сочиняют неверующие, не выдерживают строгой критики. С одной стороны, такая история становится в открытое и странное противоречие со свидетельствами людей, видевших Иисуса, или тех, которые жили в близкое время к лицам, которые Его видели; с другой стороны, она тотчас сталкивается с законами природы, господствующими над действиями людей и управляющими течением случайностей. Такие исторические приемы не заслуживают даже названия исторической критики: это уже будет философская система и романтическая история, которая заменяет своими бреднями действительные факты и нравственные свидетельства; изображаемый ею Иисус есть ложный и невозможный Иисус, произведение человеческих рук, Иисус, пытающийся столкнуть с престола истинного, живого Иисуса, Сына Божия».

«Мы можем выбрать одно из двух: философскую систему или тайну христианской религии; роман, произведение человека, или божественное определение».

Понтий Пилат и его жена

Мф. 27, 19, 24

Между тем как сидел он (Пилат) на судейском месте, жена его послала ему сказать: «не делай ничего этому Праведнику; потому что я ныне во сне много пострадала за Него».

«Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды, умыл руки перед народом и сказал: невинен я в крови этого Праведника; смотрите вы».

Здесь заслуживает внимания то, что язычница, женщина, имеет столько смелости, чтобы принять сторону нашего Спасителя в то время, когда Его ученики оставили Его, а народ и начальники иудейские жаждали невинной крови. Равным образом замечательно и то, что она и ее слабый, облеченный авторитетом римского права и суда муж признают осужденного Иисуса «праведником» (δίκαιος εκείνος). Кто знаком с бессознательными предчувствиями язычников, тот тотчас сравнит это выражение со знаменательным выражением платоновой «Республики», где этот великий греческий философ изображает идеал праведного мужа (δίκαιος) таким, который «не сделал ничего несправедливого, который не показал даже вида какой-нибудь неправды» (μηδέν γάρ άδικων δόξαν έχέτω της μεγίστης адικίας), но который будет страдать, которого будут бичевать, свяжут, лишат зрения и, после того как претерпит всевозможные страдания, прибьют к столбу; начало же и образец справедливости опять восстановятся» (Соч. Платона т. IV, стр. 74 и след. и 360 стр.). Аристотель также говорит о совершенном праведнике, что «он возвысится над фактически существующими политическими порядками и учреждениями, что он разрушит их там, где только явится». Здесь предсказания греческих мудрецов и величие римского права соединяются в римской женщине, в жене представителя кесарской власти в Иерусалиме как бы для того, чтобы засвидетельствовать перед безбожными людьми невинность и праведность Христа в самые мрачные минуты суда над Ним. Клавдия Прокла, как называют ее предание и евангелие Никодима (2 гл.) и Никифор Каллист (истор. 1, 30), по всей вероятности, была прозелитка иудейского закона, или одна из тех богобоязненных язычниц, которые, не принимая открыто иудейской религии, в темноте искали «неведомого бога» и усердно стремились к нему. Что касается Пилата, то он умыл свои руки, но не сердце, и потому-то, выдав Христа, Которого он признал невинным, сам осудил себя[3].

Сотник у креста

Мф. 27,54; ср. Мк. 15,39

«Сотник и те, которые с ним стерегли Иисуса, видя землетрясение и все бывшее, весьма устрашились и говорили: воистину Он был Сын Божий». (Лк. 23, 47).

«Сотник, видя происходившее, прославил Бога и сказал: истинно, человек этот был праведник».

Сотник, о котором здесь говорится, есть то самое лицо, под командой которого, по римскому обычаю, приводилась в исполнение смертная казнь (поэтому-то у Сенеки он назван centurio supplicio praepositus, или у Тацита exactor mortis). Этот сотник, затем начальник Капернаума и Корнилий, начальник Кесарии, образуют в Новом Завете триумвират верующих язычников-воинов. Исповедание: «вонстинну Он был (или этот человек, по евангелию Марка и Луки) Сын Божий» (θεοΰ υιός) может быть (по Мейеру) принято в политеистическом смысле, или же эти слова можно принять за равносильные значению слова полу-бог, которое подтверждается отсутствием определенного члена перед словом υιος и параллельным местом у Луки, который вместо слов θεοΰ υιός, находящихся у Матфея и Марка, поставил слово δίκαιος. Но Ланге и Альфорд крепко держатся того мнения, что сотник употребил приведенное выражение в иудейском или христианском смысле и признал Иисуса Мессией. Можно думать, что он уже прежде был знаком с иудейскими ожиданиями и с отзывами Христа о Самом Себе[4].

Иуда – предатель

Мф. 27,3, 4

«Тогда Иуда, предавший Его (Иисуса), увидел, что Он осужден, и, раскаявшись, возвратил тридцать сребренников первосвященникам и старейшинам, говоря: Согрешил я, предав кровь невинную».

Признание отчаявшегося предателя точнее можно перевести так: «я согрешил, потому что предал невинную кровь». В связи со свидетельством Пилата и со свидетельством синедриона, который не мог возвести на Иисуса другого обвинения, кроме того, что Он называл Себя Мессией, признание Иуды служит полным оправданием Иисуса. Если бы Иуда, всегда близко обращаясь с Иисусом, не знал нравственной чистоты своего Учителя, какой она проявлялась в течение тридцатилетней Его земной жизни, то наверное он нашел бы себе оправдание и не чувствовал бы угрызения совести.

Иосиф Флавий

Из его сочинения «Иудейские древности», кн. 18, гл. 3, отд. 3

«…В это время жил Иисус, муж мудрый, которого едва ли можно назвать человеком, потому что Он совершал чудесные дела (παραδόξων έργων ποιητής), – учитель таких людей, которые принимали истину с радостью. Он привлек к себе многих последователей как из иудеев, так и из греков. Он был Христос (ό Χριστός ουτος ην). И после того как Пилат, по доносу знатнейших наших мужей, присудил Его к крестной смерти, однако не оставили Его те, которые и прежде Его любили. Он опять являлся им живой в третий день; потому что божественные пророки предсказали об этих и многих других, относящихся к Нему, делах. И секта христиан, так по Нему названная, пребывает до настоящего дня».

Сие замечательное свидетельство известного иудейского священника и историка, жившего в последней половине первого столетия, находится во всех известных рукописях его сочинения; как в печати, так и в манускриптах, дважды целиком цитируется Евсевием без всякого сомнения в подлинности и принимается поэтому многими учеными богословами как несомненно принадлежащее Иосифу. К этому можно еще прибавить и то, что Иосиф в полной своей иудейской истории, доходящей до 66 г. по Р.Х. и написанной почти около 93 г., нелегко мог обойти историю Христа, тем более что он упоминает в других частях своего сочинения об Иоанне Крестителе и Иакове праведном как о заслуживающих почитания. Там, где он говорит о мученической смерти Иакова (20, 9, 1), он ссылается на приведенное выше нами место; и вообще не представляется никакого разумного основания сомневаться в подлинности как рассказа Иосифа об Иакове, так равно и рассказа его о Христе.

Между тем многие из новейших критиков, начиная с Лерднера, отвергают приведенное свидетельство Иосифа в настоящем его виде или совершенно, или отчасти, как ранний подлог христианской руки, на следующих основаниях:

1) Процитированный нами параграф не упоминается ни одним из христианских писателей до Евсевия, который умер в 340 г. по Р.Х. Иустин мученик, Климент Александрийский, Ориген, Тертуллиан и другие доникейские отцы и учители Церкви могли бы сделать из него самое лучшее употребление в своих апологетических и полемических сочинениях, направленных против язычников и иудеев, если бы он был им известен.

2) Это спорное место совсем не мирится с характером и положением Иосифа. Он не мог так писать о Христе, не будучи, по крайней мере по теории или по своим убеждениям, христианином или не сознавая ложности своих убеждений, принадлежащих ему, иудейскому священнику и фарисею. Но Иосиф, можно возразить против этого, в указанном отрывке, как и во многих других, мог быть непоследователен. Хотя он был ученый и серьезный человек, но имел характер отвратительно слабый и во всех своих положениях, в качестве священника и члена синедриона, обнаруживал мирское чувство, как будто он был римским генералом и придворным; при этом он был чрезвычайно способен с необыкновенной легкостью приноравливаться к различным положениям и требованиям времени и обстоятельств, жертвуя даже своими убеждениями.

Когда рассуждают о большой невероятности совершенного молчания Иосифа касательно истории Иисуса или о еще большей невероятности такого христианского свидетельства, вышедшего из-под его пера, то весьма правдоподобным делается то предположение, что Иосиф как фарисей и ученый новозаветный писатель, вместе же и сочинитель талмуда, представлял Иисуса просто ложным пророком и волхвом, который творил чудеса силой вельзевула, и что тогда же кто-нибудь из христиан, гораздо раньше Евсевия, переделал соблазнительное место и внес настоящую вставку. Это мнение высказано собственно в недавнее время ориенталистом Эвальдом.

Ренан в своем сочинении «Жизнь Иисуса» идет дальше и считает это место подлинным, допуская такого рода ограничение: вместо Χριστός όυτος ην (Он был Мессия) должно читать Χριστός ούτος όλέγετο (Он был назван Мессией), предполагая, что это выражение в первоначальном тексте именно так и читалось. Он говорит: «Je crois le passage sur Jésus authentique. Il est parfaitement dans le goût de Josèphe, et si cet historien a fait mention de Jésus, c'est bien comme cela qu'il a dû en parler. On sent seulement qu'une main chrétienne a retouché le morceau, y a ajouté quelques mots sans lesquels il eût été presque blasphématoire, a peut-être retranché ou modifié quelques expressions».

Сочинение Иосифа, во всяком случае, содержит в себе много важных, хотя и непрямых, свидетельств об истинности евангельской истории. Его история иудейской войны есть ненамеренный, но поразительно верный комментарий относительно предсказания Спасителя о разрушении Иерусалима и храма, о больших бедствиях и скорбях, имевших постигнуть иудейский народ в то время; о голоде, заразе, землетрясении, о появлении ложных пророков и обманах, и наконец, о бегстве людей, когда приблизились все эти несчастия[7].

Талмуд

Талмуд, т. е. учение или книги учения, corpus doctrinae, – это громадное, состоящее из двенадцати томов, складочное место иудейской теологии и юриспруденции, раввинской мудрости и глупости, – обещает очень немного сказать о Христе и Его религии, которая есть исполнение закона и пророков и без которой Ветхий Завет остается запечатанной книгой.

Первая часть, известная под именем Митны (т. е. повторение, а именно, повторение закона), заключает в себе устные предания и раввинские объяснения закона, обнимая собой время почти 400 лет до Р.Х. и 200 по Р.Х. Здесь ни слова не говорится о христианстве, хотя и содержатся в ней изречения многих раввинов первого столетия, которые впоследствии, около 230 г. по Р.Х., собраны ученым Иостом в городе Тивериаде, на галилейском озере, где жил и учил Иисус.

Вторая часть талмуда, называемая Гемара (т. е. окончание, а именно, окончание раввинской мудрости), или в собственном смысле талмуд, есть обширное собрание раввинских объяснений первой части талмуда, которые сами в свою очередь сделались предметом исследований и толкований. Есть две гемары, – одна иерусалимская, вышедшая около 390 г. по Р.Х. в Палестине; другая вавилонская, собранная около 500 г. по Р.Х. под главным наблюдением вавилонского первосвященника. Обе гемары говорят об Иисусе и апостолах немного и в ненавистном к Нему духе, говорят и о чудесах, но приписывают их злому духу[8], как делали в свое время и фарисеи.

Несколько позже иудейская ненависть против христианства вызвала на свет сочинение, известное под названием «Toldoth Ieschu», т. е. «рождение или история Иисуса», где в ядовитом ненавистном духе переплетаются талмудические традиции с наглой клеветой о рождении нашего Спасителя и самыми нелепыми баснями. Даже по свидетельству этого нищенского, жалкого произведения Христос творил чудеса; однако не в Египте Он мог выучиться этому, скажем словом иудейской злобы, «искусству», как утверждает талмуд и Цельс, но совершал чудеса благоговейным призыванием святейшего имени Иеговы, – тайна, которая известна только Основателю христианства. Христос, конечно, знал имя истинного и живого Бога, но знал в совершенно ином смысле.

Сочинение язычников против христианства

Греческие и римские писатели первых пяти столетий имели вообще очень мало сведений о Христе и христианстве; они почти не были знакомы с историей христианства, не знали сущности его. Тацит, Светоний, Плиний младший, Епиктет, Лукиан, Аристид, Гален, Лампридий, Дион Кассий, Гимерей, Ливаний, Аммиан, Марцеллин, Евнапий и Зосима упоминают о христианстве мимоходом и всегда с презрением и ненавистью. Единственные языческие писатели, написавшие специальные против христианской религии сочинения, – это Лукиан (он, по крайней мере, не прямо нападал на христианство), Цельс, Порфирий, Иерокл и Юлиан отступник.

Но при всем том даже случайные намеки первых и открытые нападения последних заключают в себе много такого, что служит к утверждению достоверности Евангельской истории и чудес Христовых. Мы представим здесь вкратце главные положения этих писателей.

Тацит и Плиний младший

Тацит (жил во второй половине первого и в первой четверти второго столетия по Р.Х.) сообщает (Annal. XV, 44) известие о гонении Нерона на христиан в Риме, случившемся в 64 г. по Р.Х. При этом случае он замечает, что в правление Тиверия, при Понтии Пилате, Христос был казнен как преступник, и что Он есть основатель христианской секты, что последняя вышла из Иудеи и распространилась по всей империи, несмотря на позорную смерть Христа, ненависть и презрение, с которыми ее встречали, так что множество (multitudo ingens) приверженцев этой секты в 64 г. в Риме, после жесточайших мучений, лишились жизни. В пятой своей книге, известной под заглавием «история», Тацит вместе с Иосифом Флавием, которому он в сущности, если только не исключительно, следует, излагает замечательное свидетельство об исполнении предсказания Христа касательно разрушения Иерусалима и бедствий иудейского народа.

Плиний младший, современник и друг Тацита и императора Траяна, в своем известном письме к последнему (в 107 г. по Р.Х.) свидетельствует о быстром распространении христианства в Малой Азии в то время во всех классах общества, о нравственной чистоте и твердости его исповедников, несмотря на жестокие преследования, об образе и времени христианского богослужения, о поклонении Христу как Богу, о чествовании христианами праздничного дня, без сомнения, воскресного, и о других важных для древнейшей истории Христианской Церкви фактах. Рескрипт Траяна, последовавший в ответ на вопросы Плиния, представляет доказательство невинности христиан. Он не возводит на христиан никаких других обвинений, кроме того, что они оставляют без внимания чествование богов, и запрещает делать дальнейшее расследование о них.

Цельс и Лукиан

Цельс, греческий философ эклектик (II в.), первый из язычников написал особое сочинение против христиан. Оно носит название «αληθής λόγος»; в своих главных, основных положениях это сочинение сбережено для нас на собственном языке автора Оригеном в замечательном и сильном ответе. Чтобы опровергнуть христианство и его последователей и сделать их смешными, Цельс употребляет все средства тогдашнего образования – оружие учености, философии, здравого человеческого смысла, остроумия, насмешек и драматической живости слога. Он соединил в себе ненависть иудейства с презрением язычества и предварил большую часть аргументов и софизмов позднейших деистов и материалистов.

Но этот ловкий и изворотливый зачинщик борьбы, живший еще на небольшом расстоянии от апостольского века, засвидетельствовал, как заметил еще Златоуст, о древности апостольских писаний и главных фактах Евангельской истории. Он представляет поэтому одно из сильных доказательств против новейших мифических и легендарных биографов Иисуса. Цельс цитирует места из Евангелий от Матфея, Луки и Иоанна и ссылается на Новый Завет или цитирует его вообще около восьмидесяти раз. Он знает о рождении Христа от Девы в небольшой иудейской деревне, о поклонении Ему восточных мудрецов, о невинной смерти Вифлеемских младенцев, убитых по повелению Ирода, о бегстве Иисуса в Египет, где, по его мнению, Христос выучился волшебному искусству магии; о пребывании Его в Назарете, о Крещении Христа, нисхождении на Него Святого Духа в виде голубя и о голосе с Неба; об избрании Им учеников, о дружбе Его с мытарями и другими незначительными людьми; об исцелении Им хромых и слепых, о воскрешении мертвых, об измене Иуды, отречении Петра; вообще Цельсу известны все важнейшие обстоятельства из истории земной жизни Иисуса Христа и крестной Его смерти. Несомненно то, что большую часть фактов Цельс искажает и злоупотребляет ими; но по его же собственному свидетельству, христиане вообще этим фактам тогда, как и всегда, твердо верили. Цельс не отвергает чудес Иисуса, но приписывает их, как и иудеи, злому духу, а самого Иисуса Христа представляет волшебником и обманщиком. Он намекает также на некоторые главные черты христианского учения, на закрытые собрания для богослужения и на важность пресвитера. Но он не дает у себя места грубым обвинениям христиан в безнравственности и считает эти обвинения нелепостями, не заслуживающими никакого доверия.

Лукиан, блестящий, но пустой ритор из Сирии (ум. в Египте или в Греции ок. 200 г. по Р.Х.), хотя и не прямо, писал против христианства в своем сочинении «Vita Peregrini». Он скрыто нападает на него как на одну из несообразностей времени, с легким оружием остроумия и насмешек. Однако Лукиан никогда не называет Христа, подобно Цельсу, обманщиком, но «распятым софистом», – выражение, которое часто он употребляет и в хорошем смысле.

Порфирий

Порфирий, родом финикиянин, языческий философ-неоплатоник, живший под конец третьего столетия по Р.Х., учил в Риме, где в 304 г. и умер. Он написал, кроме множества сочинений, которые нашего предмета не касаются, одно большое сочинение против христианской религии в пятнадцати книгах и нечто вроде руководства или системы языческой теологии под заглавием: «Философия оракула». Оба произведения, за исключением небольших отрывков, сохранившихся у отцов Церкви, для нас потеряны. Послание к его жене Маркелле открыто в новейшее время. Порфирий сочинением против христиан оказал для них услугу больше, чем Лукиан и Цельс или кто-нибудь из язычников, нападавших до него на христианство. Он приближался к некоторым христианским идеям или находился, быть может, под тем влиянием, какое они производили на мыслящих людей того времени. В послании к своей жене Порфирий поставляет нравственную троицу апостола Павла – веру, надежду и любовь – в связи с истиной как основание истинного благочестия. В этом послании он проводит мысли, ясно напоминающие нам библейские места, хотя, без сомнения, он соединяет с ними другой смысл. Как и многие из рационалистов новейшего времени, он делает различие между первоначальным, чистым, Христовым христианством и между тем, которое, распространяя, будто бы извратили апостолы. В своем сочинении «Философия оракула» Порфирий так говорил о Христе:

«Оракул объявил Христа чрезвычайно благочестивым мужем, присовокупив к этому еще и то, что душа Его, как души других благочестивых мужей, после смерти увенчаны бессмертием, и что христиане поклоняются Ему по недоразумению. А когда мы спросили, за что же Он казнен, богиня (Геката) ответила нам через оракула: тело на самом деле всегда подчинено обессиливающему страданию, но душа благочестивого пребывает в небесных обителях. А эта душа подала повод многим другим душам впасть в заблуждение, а именно всем тем, которым не довелось Юпитера признать бессмертным. Но сам Христос благочестив и взошел на Небо подобно другим благочестивым мужам. Поэтому ты не должен Его злословить, но должен сожалеть о людях ввиду той опасности, в которой они находятся».

Юлиан отступник

Юлиан отступник, римский император (361363 гг.), не без дарования, самый отчаянный из всех древних врагов христианской религии, всеми силами своей власти и примером идолослужения старался ниспровергнуть христианство в римской империи. Его правление прошло «как призрачная тень, не оставив по себе никакого следа», за исключением того важного урока, что древнее язычество угасло безнадежно и что никакая мирская сила не в состоянии остановить торжественного шествия христианства[18].

В своем сочинении против христианской религии, в котором Юлиан соединил все прежние нападения язычников на христианство, придав им от себя саркастический характер, он говорит о Христе следующее (в таком виде передает сочинение Юлиана поборник православия александрийский епископ Кирилл в своем сочинении, озаглавленном: «Против Юлиана» IV, стр. 191):

«Иисус, после того как убедил некоторых из вас, галилеян, (как обыкновенно презрительно Юлиан называл христиан) и также некоторых дурных людей, прославляется в течение трехсот лет, хотя в Своей жизни он ничего не сделал такого, что заслуживало бы славы[19], разве только если считать великим делом, что Он исцелял хромых и слепых да заклинал бесов в селениях Вифсаиды и Вифании».

Хотя этот отзыв довольно колко и презрительно говорит о Христе, но все-таки он признает за Ним силу творить чудеса; все чудеса Христовы, будучи отпечатлены самым высоким нравственным и благодетельным характером, служат ясным доказательством чистоты и Божественного посланничества Христа. Ученый богослов и критик, доктор Ларднер в своем сочинении: «Credibility of the Gospel History» (изд. доктором Кипписом, Лондон 1838, т. VII, стр. 628) делает следующее прекрасное замечание на выписанное нами место:

1) «Сказать о Христе так, как сказал Юлиан, значит прямо признать истину евангельской истории, хотя он (Юлиан) о многом совсем не упомянул, – он не назвал ни всех дел, совершенных Иисусом, ни всех мест, где Он их совершил.

2) Юлиан допускает, что Иисус прославляется в течение более чем трех столетий. Но эта слава основывается на делах, которые совершил Иисус во время Своей земной жизни. Эти дела рассказаны Его учениками, непосредственным свидетелями их, и предание о них распространялось от начала совершения их до того времени, когда жил Юлиан.

3) Почему не должны считаться великими делами исцеления «хромых, слепых и одержимых другими недугами» – исцеления, которые обыкновенно приписываются силе злых духов? Все здравомыслящие и непредубежденные люди должны считать эти исцеления великими делами, если они совершались в одно мгновение и вполне, как это было у нашего Господа, – эти, говорим, дела должны непременно считаться великими делами; историографы, например, считают же достойным рассказывать и сообщать о таких предметах, как основание городов, учреждение больших монархий или покорение целых наций посредством истребления и общепринятых способов завоеваний.

4) Если было мало уверовавших в Иисуса во время пребывания Его на земле, то это произошло не от недостатка удовлетворительных доказательств в пользу Его Божественного посланничества. Для того чтобы засвидетельствовать веру во Христа, достаточно, кажется, нескольких «мытарей и грешников», как они называются в Евангелии, или «дурных людей», как называет их Юлиан. Но в числе истинно уверовавших во Христа было несколько и важных, благочестивых, мыслящих и испытывающих мужей, каковы, например, Нафанаил, Никодим и др., хотя они и долгое время неблагоприятно мыслили о Христе, будучи предубеждены против Него. Были люди еще хуже тех, которых Юлиан называет «дурными», это – книжники и фарисеи, гордые, хитрые и честолюбивые люди, которые никакого разумного доказательства, как бы оно ясно и сильно ни было, не могли принять, равно как не могли принять и религиозных оснований, каковые противоречат их мирским интересам». Тот же автор, после тщательного исследования всех доказательств Юлиана против библейской религии, характера Христа и Его апостолов, о достоинстве этих доказательств как простого и ненамеренного свидетельства в пользу истины и достоверности Евангельской истории справедливо выражается так:

«Всякий, составивший заключение из чтения только что представленного вами сочинения, должен согласиться, что Юлиан служит дорогим свидетелем в пользу достоверности книг Нового Завета. Он допускает, что Иисус Христос родился в правление Августа, в то время, когда Квириний собирал дань в Иудее, что христианская религия утвердилась и распространилась в правление императоров Тиверия и Клавдия. Он свидетельствует о подлинности и достоверности четырех Евангелий – от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, равно как и Деяний апостолов, он приводит из них места и выдает Евангелия за единственные исторические писания, признанные самими христианами, и за несомненные, достоверные повествования о Христе и Его апостолах, так как в них заключается проповеданное ими учение. Юлиан признает и доказывает раннее происхождение Евангельской истории. Равным образом он цитирует места из Деяний апостольских или прямо ссылается как на эту книгу, так равно и на Послания апостола Павла к Римлянам, Коринфянам и Галатам. Юлиан не отвергает чудес Христа, а напротив, убежден, что Он исцелял "слепых, хромых и бесноватых", "укрощал бурю и ходил по морским волнам". Конечно, он старается унизить достоинство этих дел, но старания его остаются напрасными. Нельзя не прийти к тому заключению, что такие дела служат хорошими доказательствами Божественного посланничества Христова. Юлиан старается также умалить число уверовавших в Иисуса Христа на первых порах, и однако признает, что "массы людей в Греции и Италии" обратились к Христу прежде, чем Иоанн написал свое Евангелие. Ему желательно было унизить нравственное и социальное положение первых христиан, но он чувствует себя вынужденным признаться, что кроме "рабов и рабынь" обращены были в христианство еще при Клавдии римский сотник Кесарий Корнелий и Сергий Павел, проконсул Сирии. Юлиан часто также говорит с большим уважением о Петре и Павле, об этих двух великих апостолах Иисуса и великих проповедниках Евангелия. Таким образом, Юлиан вообще неумышленно представил свидетельства в пользу многих известных обстоятельств, сообщенных в Новом Завете. Прямой целью его нападок было ниспровержение христианской религии; оказалось, напротив, что он послужил орудием к большему ее утверждению: его доказательства против христианства вполне безвредны и бессильны для того, чтобы и слабейших из христиан привести в сомнение. Юлиан не сделал ни одного дельного возражения против признанного значения христианской религии в том ее виде, в каком она изложена в подлинных и первоначальных своих источниках – книгах Нового Завета».

Фома Шубб[21]

«Во Христе, – говорит он, – мы имеем образец спокойного и мирного нрава, примерной умеренности, справедливости, честности, откровенности, прямодушия, – образец расположения духа и поступков, исполненных высочайшей любви и благожелательства. Он никому не нанес зла, не сделал неправды; в устах Его никогда не было обмана; Он ходил и всюду делал добро не только при помощи Своей проповеди, но и посредством исцеления разного рода болезней в людях. Его жизнь была прекрасным изображением природы в ее первобытной чистоте и простоте и вместе с этим доказывала, какими бы прекрасными существами были люди, если б они находились под спасительным влиянием и силой Евангелия, которое Он им проповедал».

Дени Дидро

Этот французский философ (род. в 1713 г. в Лангре, ум. в Париже в 1784 г.) основал и поддерживал вместе с другими «свободомыслящими» бесславную «энциклопедию» (с 1751 г.), которая хотела вкратце обнять все отрасли человеческого знания и искусства, а на самом деле сделалась главным гнездом революционных идей и неверия XVIII столетия. Не раз преследуемая правительством, она наконец совсем прекратила свое существование. Дидро в продолжение всей своей жизни был совершенным атеистом, но в последние годы он, к изумлению своих друзей, сделал Библию участницей воспитания своей единственной дочери, написавшей впоследствии мемуары, и часто принимал у себя в доме одно духовное лицо.

Гесс, благочестивый и почтенный настоятель одной из цюрихских церквей, автор «Жизни Иисуса» и других хороших сочинений, рассказывает следующий, слышанный им из уст непосредственного свидетеля, интересный анекдот (см.: «Reden Iesu» Штира, ч. VI, стр. 496).

«На одном из вечерних собраний у барона Гольбаха, где обыкновенно сходились люди, известнейшие своим неверием того времени, вольнодумцы свободно трактовали относительно религиозных предметов и выставляли в самом забавном виде, под влиянием собственной фантазии, якобы несообразности священного писания касательно вселенной. Философ Дидро, не принимавший никакого участия в беседе, неожиданно прекратил ее, высказав следующее замечание:

«А merveilles, messieurs, а merveilles, je ne connais personne en France ni ailleurs, qui sache ocrire et parler avec plus dart et de talent. Cependant malgre tout le mal que nous avons dis, et sans doute avec beaucoup de raison, de ce diable de livre, jose vous defier, tous que vous etes, de faire un recit qui soit aussi simple, mais en meme temps aussi sublime, aussi touchant que le recit de la passion et de la mort de Jésus Christ, qui produise le meme effet, qui fasse une sensation aussi forte, aussi generalement ressentie, et dont Vinfluence soit encore la meme apres tant de siecles»[22].

Эти неожиданные слова изумили всех слушавших и наложили на них продолжительное молчание».

Ж.Ж. Руссо

Этот известный или, лучше, бесславный философ и ритор род. в 1712 году в Женеве, резиденции Кальвина, а окончил свою бурную жизнь, исполненную приключений и несчастий, в 1778 г. близ Шантильи. Он больше других писателей, не исключая Вольтера, сделал, чтобы проложить дорогу французской революции и ускорить ниспровержение всего социального порядка во Франции. Его жизнь поэтому отмечена рядом ошибок, причуд, поразительной непоследовательности и крайности. Он переходил от кальвинизма к католицизму, от католицизма к неверию, от неверия к полуверию, от бедности и нищеты, преследований и изгнания в ссылку к славе и счастью, и снова к бедствиям и нуждам, от филантропии к мизантропии, от ума к пределам безумия, и все эти фазы осветил молнией своего гения. Он был одним из самых красноречивых и пленяющих писателей, и в то же время одним из парадоксальнейших и опаснейших. Он на все смотрел глазами своего живого воображения и каждую строку написал под влиянием сильного чувства и страсти. Рассуждения его склонялись в пользу религии и добродетели, но в своей жизни он отрицал все те правила, которые проповедовал. Руссо рисовал обольстительные картины женской красоты, а женился, после продолжительных недозволенных отношений, на своей служанке, простой злой женщине. Он громил французских дам за то, что они вверяли своих детей кормилицам; своих же детей отдал в воспитательный дом. Его свидетельство о Христе и Евангелии есть лучшее, что он написал, и останется таким надолго. Это свидетельство написано ок. 1760 г. и явилось в его знаменитом сочинении «о воспитании», которое, как заключающее в себе опасные для религии и нравственности мысли, было запрещено французским парламентом и вызвало изгнание его из Франции. Это свидетельство заключается в следующем рассуждении:

«Признаюсь, величие Священного Писания исполняет меня изумлением, и святость Евангелия сказывается моему сердцу. Как ничтожны философские сочинения, несмотря на весь их блеск, в сравнении со Священным Писанием! Может ли какое-нибудь другое сочинение в столь короткое время так возвыситься, будучи произведением обыкновенного человека? Возможно ли, чтобы Тот, о Котором рассказывают священные книги, был не более как простой человек (Se peut-il que celui dont il fait l'histoire ne soit qu'un homme lui-même)? Неужели в них слышим голос мечтателя или честолюбивого сектанта? Какая прелесть, какая чистота в Его существе! Сколько пленительной доброты в Его учении! Какая высота в Его правилах! Какая глубина мудрости в Его речах! Какое присутствие духа, какая проницательность и верность в Его ответах! Какое господство над Своими страстями! Где найти человека, мудреца, который бы мог так действовать, страдать и умереть, не выказав слабости и тщеславия? Платон, рисуя идеал своего воображаемого праведника и делая его достойным награды за добродетель, точь-в-точь изображает Иисуса Христа: подобие так поразительно, что все отцы чувствовали его, и в этом нельзя обмануться. Сколько предрассудка, сколько слепоты надо предположить в том, кто осмелился бы сравнить сына Софрониска с Сыном Марии! Какая бездна разделяет их! Сократ, умирая без скорби и позора, сохранил спокойствие духа до последней минуты, и если бы не такая смерть увенчала его жизнь, то сомнительно еще, считался ли бы он со всей мудростью более, чем просто софистом. Говорят, что он был творцом нравственных понятий; мы на это скажем, что и до него были же люди нравственные; он пользовался только случаем сказать о том, что каждый должен делать; в своем учении он пользовался известными всем примерами. Аристид отличался справедливостью прежде, нежели Сократ заговорил о справедливости, прежде нежели он сказал: будь справедлив! Леонид умер за отечество прежде, нежели Сократ любовь к отечеству вменил в обязанность. Спарта отличалась умеренностью прежде, нежели Сократ похвалил ее; Греция владела многими добродетельными мужами раньше, чем Сократ сделал определение добродетели. Иисус же высокую и чистую нравственность, которой Он учил и по которой жил, брал единственно у Себя. Из среды самого свирепого фанатизма вдруг появляется высочайшая мудрость; похвальное упражнение в героических добродетелях она считает за дело самое обыкновенное для всех народов. Смерть Сократа, позволившая ему совершенно спокойно философствовать со своими друзьями, – не бесчестная смерть. Смерть Иисуса, окруженная мучениями, проклятиями и поруганиями всего народа, есть самая позорная, которой каждый может ужаснуться. Сократ, конечно, благословлял человека, который, рыдая, подал ему кубок с ядом; Иисус же, перенося мучительнейшую смертную казнь, молился за своих немилосердных мучителей».

«Да, если Сократ жил и умер как философ, то Иисус Христос жил и умер как Бог. (Oui, si la Vié et la mort de Sorcate sont dun sage, la Vié et la mort de Jésus sont de Dieu)».

«Можем ли мы сказать, что Евангельская история есть изобретение? Такие вещи, мой любезный друг, не изобретаются, и история Сократа (в этом никто не сомневается) менее достоверна, чем история Иисуса Христа. Утверждать противное значило бы только отодвинуть в сторону сущность вопроса, но не разрешить его. Наш разум скорее готов принять, что одно лицо своей жизнью действительно дало содержание евангельской истории, чем допустить, будто несколько лиц, сговорившись, сочинили такую историю. Иудейские писатели не в состоянии были изобрести ни такого тона, ни такой нравственности; Евангелие носит на себе такие высокие, удивительные и совершенно неподражаемые следы мудрости, что изобретатель заслуживал бы большего удивления, чем герой (que l'inventeur en serait plus etonnant que le heros). Ko всему сказанному нужно прибавить, что Евангелие есть совершенно непостижимая вещь, которой не может постичь разум, но в то же время и не такая, которой не понимал бы мыслящий человек и с которой бы не мог согласиться. Что же делать среди таких противоречий? Будь всегда воздержан и осторожен, мое дитя; уважай то, чего нельзя отвергнуть и чего ты не в состоянии понять, и смиряйся перед великим существом, которое одно только знает Истину».

Наполеон Бонапарт

Наполеон I вырос в неверующей атмосфере XVIII столетия и в продолжение всей своей жизни так сильно был занят своими военными завоевательными планами, что не имел свободной минуты серьезно подумать о религиозных предметах, когда даже и представлялся к тому случай. При всем том он был слишком умен для того, чтоб сделаться атеистом. Все его намерения склонялись перед роком и, подобно своему племяннику, он верил в свою звезду. Наполеон знал, что религия составляет существенный элемент человеческой природы и есть самая прочная опора общественной нравственности и гражданского порядка. Во время своего похода в Египет он возил с собой Новый Завет и Коран под характеристическим названием «политика». Держась этой политической точки зрения, он восстановил во Франции римско-католическую Церковь, уничтожившую глупости революции, хотя и держал ее в руках светской власти, и обеспечил протестантам свободу совести и общественного богослужения.

Во время своего заключения на острове Святой Елены Наполеон имел самый удобный случай размыслить о непрочности своей карьеры, зависевшей единственно от завоеваний, о разбитых надеждах и о суетности всего земного. Он очень часто читал Библию. Граф де-Лас-Казас передает в своих мемуарах о Наполеоне (ч. 2, стр. 256, английского издания в Нью-Йорке) следующий факт, показывающий по меньшей мере уважение, какое он питал к евангельской нравственности: «император окончил свой разговор тем, что попросил моего сына принести ему Новый Завет и прочитал из него нагорную проповедь от начала до конца. Это чтение исполняло его величайшего удивления перед чистотой, возвышенностью и прелестью содержащихся в этой проповеди нравственных принципов, и все мы чувствовали то же самое». В своем завещании, сделанном за шесть лет до смерти (15 апреля 1815 г. на острове Святой Елены) Наполеон говорил: «я умираю в апостольской римско-католической религии, в недрах которой и родился с лишком пятьдесят лет тому назад». В 1819 г. он пригласил к себе двух итальянских священников (старого аббата Буонавита, духовника его матери на острове Эльбе и принцессы Паулины в Риме, и молодого аббата и вместе врача Финали). Он открыл им свое расположение и подчинение вере и дисциплине католической религии; каждое воскресенье слушал обедни, и наконец пред смертью принял Таинство Елеосвящения.

Это неоспоримые факты. Но они не оправдывают еще того предположения, будто Наполеон действительно был истинный христианин, каким представляет его американский биограф, награжденный заслуженной золотой табакеркой из рук племянника за прославление и присоединение к числу святых его дяди. Как общественная, так и домашняя жизнь Наполеона не показывают никаких следов благочестия. Его подчинение обрядам римской Церкви на смертном одре едва ли удовлетворительно может быть объяснено как акт истинного покаяния, – оно могло быть отчасти следствием его политики или следствием благоразумного размышления о славе, интересах своей династии и общественном мнении Франции. Наполеон умер, мечтая о войнах и представляя победы. «Франция!» «Жозефина!» «Глава армии!» были последние его слова – пассивное выражение стремлений его жизни.

Но я не сомневаюсь, что великий ум Наполеона преклонялся перед величием Христа. Выходя из мысли о могущественном авторитете Христа как Учителя, об изумительном успехе Его миссии мира, о Его никогда не умирающем Царстве, и сравнивая это Царство с суетностью всех человеческих завоеваний и земных царств, Наполеон справедливо мог прийти к тому заключению, что Христос был более, чем человек, что он поистине есть Бог и что только Его божественность – тот ключ, который раскрывает тайны христианства. В этом отношении Наполеон зашел далее, чем кто-нибудь из всех приведенных нами свидетелей, которые только с известными уступками делают заключение о несравнимом величии Христа. Логическое заключение сильного ума Наполеона и его глубокое знание человека справедливо можно противопоставить нелогическому отрицанию божественности Христа со стороны второстепенных дарований.

Мы приведем здесь знаменитое свидетельство величайшего военного гения всех времен в том виде, в каком оно раскрыто в религиозных европейских и американских союзных трактатах и в каком представлено в сочинении И.С.Г. Аббота (см. его соч. «Life of Napoleon», ч. II, гл. 32, стр. 612, и след.), основывающегося, конечно, на достоверных источниках. Мы могли бы сослаться на генерала Бертрана, известного своим неверием, генерала Монтолона, примкнувшего впоследствии к числу верующих или, по крайней мере, серьезно склонявшегося к вере, потому что они должны были слышать на острове св. Елены высказанное Наполеоном мнение; но я не нашел в их сочинениях этого мнения, хотя они и были очень хорошо мне известны. Доктор Стове сообщил мне, что питтсбургское (Pittsburg) духовенство спросило генерала Бертрана, во время путешествия его по Америке, действительно ли Наполеон в своей с ним беседе высказал такое мнение, на что Бертран отвечал утвердительно. Напрасно также я искал этого мнения Наполеона в мемуарах де-Лас-Казаса, Антономарша, О'Меара, Монтолона и других достоверных источниках о жизни императора на острове св. Елены; хотя там немало помещается и обстоятельных известий, и разговоров Наполеона, имеющих религиозный характер и более или менее говорящих в пользу христианства и Библии, но упомянутого мнения я все-таки не нашел. Трактат, в котором Наполеон высказывал расположенность свою к христианству, по всей вероятности, потерян, и я с трудом мог найти одно только его название в одной французской библиотеке. Из сочинения Герарда «Litérature francaise contemporaine XIX siècle (ч. I. Париж, 1842 г.) я заключаю, что автор его есть автор другого сочинения: «Une lamentation chrétienne, ou Mort d'un enfant impie», в котором находится глава «О религиозной смерти Наполеона». Насколько это сочинение опирается на личное сообщение Монтолона или другие достоверные источники, я не могу сказать, так как в Нью-Йоркской библиотеке я не смог найти ни одного экземпляра этого сочинения. Профессор Г. де-Феликс Монтобан в своем письме в «Нью-Йоркский наблюдатель» (1842 г.) признает несомненно подлинным свидетельство в том виде, в каком оно изложено во французском трактате, но не представляет на это никакого доказательства. Он рассказывает также, что доктор Богье послал Наполеону на остров Святой Елены экземпляр своего сочинения «О Божественности и важности Нового Завета», и что он прочитал это сочинение, по свидетельству очевидцев, с интересом и удовольствием.

По моему мнению, религиозные разговоры Наполеона значительно преувеличены или изменены в воспоминаниях Бертрана, Монтолона и других повествователей; но в сущности они несомненны, потому что в них выразительно звучит высокомерный, эгоистический голос; вместе с тем они отличаются прекрасной, так сказать, гранитной, твердостью мысли и слога, которыми характеризуются самые лучшие выражения Наполеона. Кроме того, эти разговоры не противоречат тем неоспоримым фактам, что Наполеон в своем завещании на смертном одре объявил себя членом католической Церкви, где постоянно как главный член веры проповедуется учение о Божестве Христа.

Мы приведем свидетельство Наполеона в том виде, в каком прежде всего нашли его в оригинальном тексте в одном французском трактате № 51, без обозначения года, а потом в переводе под № 477 американского союзного трактата и наконец в приведенном выше сочинении Аббота о Наполеоне.

Наполеон[27]

«Поистине, Христос дал нашей религии ряд Таинств. И Он повелел верить в них, не представляя для веры в них других оснований, кроме этих только необыкновенных слов: Я Бог.

Без сомнения, вера должна принять это основное положение, от которого производятся все остальные. Но Божество Христа, однажды признанное, представляет христианскую религию истинно несомненной и чистой: должно только удивляться связи и единству ее учения.

Опершись на Библию, это учение наилучшим образом объясняет предания мира; оно выясняет их и связывает с другими догматами так же необходимо, как одно кольцо с другим в цепи. Бытие Христа от начала до конца покрыто таинственностью, которой я внимаю; эта тайна отвечает на недоразумения, встречающиеся в каждом бытии, и объясняет их; уничтожь, отвергни эту тайну, и мир сделается загадкой; допусти ее, и ты будешь иметь чудное разрешение человеческой истории.

Христианство имеет нечто особенное перед всеми философиями и религиями: христиане не создают себе никаких иллюзий о природе вещей. Нельзя упрекнуть их ни в хитрости, ни в шарлатанстве идеалистов, которые думают рассуждениями, – безумные, глупость которых можно сравнить с безрассудством маленького дитяти, которое хочет схватить руками небо или желает луну обратить в игрушку и сделать ее предметом удовлетворения своему любопытству. Христианство говорит совершенно просто: «ни один человек не видел Бога, потому что Он Бог. Бог Сам открыл Себя. Его откровение есть тайна, которой не может постигнуть разум. Но уже потому, что так сказал Бог, этому должно верить». Это чрезвычайно рационально.

Евангелие имеет какую-то таинственную силу, нечто удивительно мощное, теплоту, которая действует на ум и очаровывает сердце. Когда рассуждают о нем, то убеждаются, что говорят о небе. Евангелие не есть книга, оно есть человеческое существо, деятельность, сила, которая побеждает все, что захочет противиться его распространению. Когда эта книга лежит у меня на столе, книга по преимуществу – par excellance, – (император при этих словах почтительно прикоснулся к Библии), я не устаю ее читать и всегда читаю с одинаковым удовольствием.

Христос не изменяется, не медлит в исполнении Своих планов, и самое обыкновенное Его слово носит на себе отпечаток простоты и глубины, пленяющих как невежду, так и мудреца, как скоро они к нему обращаются со вниманием.

Нигде нельзя найти таких прекрасных мыслей, таких прекрасных нравственных правил, которые, как сонм небесного воинства, отражают все нападения и пробуждают в нашей душе такое же чувство, какое испытываешь при рассматривании бесконечного, усеянного звездами ясного неба в прекрасную ночь.

Наш ум не только пленяется чтением этой книги, но и делается от него господствующим; душа же с этой книгой избавляется от всякой опасности заблудиться.

Владыка нашего духа, по любви Своей к нам, дал нам Свое Евангелие. Сам Он есть наш друг, наш отец и наш истинный Бог. Мать не более заботится о дитяти на своей груди, сколько заботится о нас наш Владыка и Царь. Душа, очарованная прелестью Евангелия, не принадлежит уже более себе. Бог тотчас овладевает ею. Он управляет всеми ее помыслами и способностями, Которые принадлежат уже Ему.

Какое доказательство в пользу Божества Христа!

В Своем беспредельном Царстве Он преследует только одну цель – нравственное усовершенствование людей, чистоту совести, святость души, союз со всем тем, что истинно.

Наконец, и это последнее мое слово: тогда не было бы Бога на Небе, если б человек вздумал осуществить дерзкую мысль присвоить себе высочайшее поклонение, свойственное имени Божию. Один только Иисус решился на это, Он только один ясно, твердо и вразумительно мог сказать о Себе с уверенностью: я Бог. Эти слова далеко отличны от утверждения: я один Бог или от другого выражения: суть боги. История не упоминает о другой какой-нибудь личности, которая бы усвоила себе имя Божие в абсолютном смысле. Мифология нигде не говорит о том, что Юпитер и другие боги сами сделали себя богами. Это было бы с их стороны излишком гордости и чудовищности, нелепым сумасбродством. Потомки, наследники первых деспотов, обоготворили их. Если все люди происходят от одной крови, то Александр мог бы назвать себя сыном Юпитера. Но вся Греция смеялась бы тогда над таким заблуждением и плутовством, а римляне никогда без шуток не принимали апофеозы своих императоров. Магомет и Конфуций выдали себя просто только за орудие божества. Индийские боги – не больше чем психологическое изобретение.

Как же случилось, что иудей, твердо веривший в историческое существование своей нации, как и все его современники, как случилось, что сын плотника, один только Он мог объявить себя равным от начала с Богом, даже прямо жизнью, творцом всякого бытия! Ему одному по всей справедливости принадлежит всякое поклонение. Он основал Свой культ Своими собственными руками, оградив его не стенами, а людьми. Восторгаются завоеваниями Александра. Пусть себе! У нас есть Завоеватель, который склонил всех в Свою пользу, соединил с Собой и воплотил в Себе не один какой-нибудь народ, но все человечество. Как прекрасно! Человеческая душа со всеми своими способностями отдается Христу.

Что же этому причиной? Чудо из чудес. Христос хочет любви человека, – это значит, Он хочет того, что с величайшим трудом получается от мира, чего напрасно требует мудрец от некоторых друзей, отец от своих детей, супруга от своего мужа, брат от брата, словом, Христос хочет сердца: этого Он хочет для Себя. Он достигает этого совершенно и беспредельно, и Его требования сопровождаются быстрым успехом. Из этого я заключаю о Его Божестве. Александр, Цезарь, Ганнибал, Людовик XIV со своими гениями ничтожны. Они завоевали мир, но не могли приобрести друга. Я, быть может, единственный человек в наше время, любящий Ганнибалла, Цезаря и Александра. Великий Людовик XIV, так ослепивший своим блеском Францию и всю Европу, не имел ни одного друга в своих владениях, даже в среде своего родного семейства. Правда, мы любим своих детей; но за что мы их и почему любим? Мы повинуемся природному инстинкту, Божию установлению, необходимости, которую сознают также и чувствуют звери; но как много есть таких детей, которые остаются равнодушными к нашим ласкам и бывают холодны за наши о них попечения, – как много есть детей неблагодарных! Генерал Бертран, любите ли вы своих детей? Он, конечно, любит их; но они наверняка не отвечают этой любви. Ни ваши благодеяния, ни природа не в состоянии вызвать такой любви, какой дышат христиане к Богу! Когда вы умрете, ваши дети, без сомнения, будут вспоминать о вас, пока не проживут доставшегося им наследства, но наши дальнейшие потомки едва ли будут знать о том, что вы когда-то жили. И вы, генерал Бертран, и мы, живя на острове, не находим никакой другой радости, кроме взгляда на наши семейства.

Но вот Христос взывает, и сию минуту целые поколения соединяются союзом более крепким и тесным, чем союз крови, соединяются святейшим и сильнейшим союзом, какой только может быть. Христос возжигает огонь любви, который поглощает всякий эгоизм и превосходит какую хотите любовь.

Почему не хотят признать этих чудес Его воли, почему не хотят допустить, что Слово есть творец мира? Основатели религий не имели никаких предчувствий той таинственной любви, которая составляет сущность христианства.

Человек сам внутри себя глубоко чувствует, что у него нет сил заставить других любить себя. Величайшее чудо Христа заключается неоспоримо в этом господстве любви.

Ему только одному удалось возвысить человеческое сердце к невидимому до пожертвования временным, и при помощи этого средства Он связал Небо с землей.

Все, искренно уверовавшие во Христа, ощутили эту чудную, высокую, сверхъестественную любовь, это непонятное явление, невозможное для разума и сил человеческих, этот священный огонь, силу которого и время – этот великий разрушитель – не может ограничить. Этому я больше всего дивлюсь, об этом я больше всего думал. И это чудное явление безусловно доказывает мне Божественность Христа. Я сокрушаюсь о тех массах людей, которые из-за меня умерли… Да сохранит меня Бог от того, чтобы я когда-нибудь сравнил энтузиазм солдат с христианской любовью: они настолько различны одно от другого, насколько различны их основания. Конечно, мое присутствие было необходимо, – электрический огонь моего взора, мой голос, одно мое слово зажигали священное пламя в сердцах солдат. Я бесспорно владею тайной этой магической силы, которой одарен мой ум; но я не могу передать ее другим; ни один из моих генералов не получил ее от меня и даже не отгадал ее тайны; я еще более бессилен увековечить мое имя и любовь ко мне в сердцах людей и совершить что-нибудь удивительное, не прибегая к материальным средствам.

Теперь я на острове св. Елены, – теперь я прикован к этой скале. Кто сражается за меня, кто завоевывает для меня царства? Где придворные, очевидцы моего несчастья? Думает ли кто-нибудь обо мне? Кто трудится для меня в Европе? Кто остался мне верен, где мои друзья? Да, их нашлось только два или три, которые обессмертили свое имя, свою верность: они разделяют мое изгнание и утешают меня в несчастии».

Тут голос императора принял обычный тон иронической меланхолии и глубокой скорби. «Да, наша жизнь, – продолжал он, – блистала всеми лучами короны и самодержавия, и на вашей жизни, Бертран, отражался этот блеск, подобно вызолоченному куполу инвалидного собора, облитому лучами солнца! Но доска перевернулась, и золото мало-помалу стерлось. Потоки несчастья и позора, каждодневно на меня изливавшиеся, отняли у меня последнее достояние. Мы теперь – только свинец, генерал, а скоро будем землей.

Такова судьба великих людей! Так исчезла слава Цезаря и Александра, их забыли, забудут и нас! Имя того или другого завоевателя или императора останется только темой для школьных задач! Наши дела падут под ударами педанта, который или обругает, или похвалит нас. Как разнообразны суждения о Людовике XIV! Едва умер этот великий государь, его оставили одного в его версальской спальне, – про него забыли, над ним, быть может, насмехались его же придворные. Это больше не государь их. Это лишь труп, гроб, могила и ужас собственного разрушения.

Еще одно слово, – это мой жребий и это со мной случится: убитый английской олигархией, я умру преждевременно, и мой труп предан будет земле, чтобы сделаться пищей червей. Вот что скоро случится с великим Наполеоном.

Что ж, умер ли Христос? Мог ли умереть Бог?»

Император замолчал, и поскольку генерал Бертран также молчал, Наполеон продолжил: «Вы не думаете, что Иисус Христос есть Бог. Ну, я неладно поступил, сделавши вас генералом!»

Вилльям Эллери Ханнинг

Хотя Ханнинг (род. в Нью-Порте в 1780 г., умер в Беннингтоне в 1842 г.) держался еретических мнений относительно основных пунктов христианства, как, например, относительно учения о Святой Троице, Божестве Христа, воплощении, однако, на самом деле он был почитателем Иисуса и доказал могущество Его действия на людей на собственном характере и на своих сочинениях.

Мы приведем два места из проповедей Ханнинга, которые представляют сильное свидетельство в пользу нечеловеческого совершенства Христова.

Из проповеди: «The Character of Christ» на 17 гл., 5 ст. Евангелие от Матфея (См. Channings Works, Boston 1848 г., т. IV, стр. 1-29).

«…Этот Иисус жил среди людей; с сознанием невыразимого величия Он соединял скромность, умеренность, дружбу, человечность и симпатию, которые не находят себе ничего подобного в истории человеческого рода. Я прошу вас обратить ваше внимание на эту удивительную связь. Так велико было превосходство Иисуса над всем, что окружало Его, так велика была братская любовь, которая утверждала это превосходство. Я утверждаю, что такой характер совершенно превышает человеческое понимание. Считать Его произведением обмана или мечтательности значило бы страдать редкими недостатками здравого смысла. Я смотрю на Христа с благоговением, исполненным священнаго страха, с каким обыкновенно смотрю на Бога. Характер Его не представляет никакого знака человеческого изобретения. Христос был действительное лицо. Это возлюбленный Сын Божий, открывший нам Бога…»

«Я смолкну здесь, не зная, что бы еще можно было прибавить к сказанному мной, чтобы возвысить изумление, страх и любовь, пробуждающиеся в нас при мысли о Христе. Когда я вижу, что Христос не только обладал сознанием Своего бесподобного и безграничнаго величия, но и признавал в Себе такие качества, которые сродни человеческой природе, когда смотрю на то, как Он жил и умер, чтобы сделать людей участниками божественной славы, и когда нахожу в Нем самую тесную связь Его с людьми, которых Он обнимает духом Любви, не причиняя никому никакого оскорбления и неправды и ни на одно мгновение не стесняя и не порабощая никого; тогда я исполняюсь сколько удивления, столько же страха и любви. Я чувствую, что характер Христа – совсем не человеческое изобретение, что Его нельзя принять за обманчивое существо или за произведение мечтательности, потому что он бесконечно далеко выходит из области человеческой изобретательности. Если ко всему сказанному присовокуплю другие доказательства, то усилю только те доводы, которые и без того довольно сильны. Я чувствую, что ничего нового к сказанному не могу прибавить. Евангелие запечатлено характером несомненной истинности; оно списано с живого оригинала, оно основано на действительности. Характер Христа не есть баснословный характер: Христос был тем, чем имел право быть и чем представили Его ученики. И тут еще не все. Иисус был не только Иисусом, но он был Сын Божий, Спаситель мира. Он взошел на Небо и живет там, призирая на землю и владея ею, Он живет и господствует там. С чистой и спокойной верой смотрю я на состояние Его славы. Мы не имеем ни одного такого лица, живущего вдали от нас, которое мы так искренно желали бы видеть, как желаем видеть Его. Приготовимся же, подражая Его добродетелям и повинуясь Его учению, встретить Его в том священном обиталище, где Его окружают добрые и чистые из наших предков и где Он сообщает им Свою силу и Свою радость в бесконечные веки».

Из сочинения доктора Ханнинга «Discourse on the imitableness of Christ». (IV т., стр. 140):

«Я убежден, что Иисус Христос стоит несравненно выше человека. И в самом деле, все христиане так веруют. Те, которые не допускают предвечного существования Его до рождения, смотрят на Него как на обыкновенного человека. При всем том, такие люди постоянно делают глубокое различие между Ним и другими людьми. Мало того, они смотрят на Христа в то же время и как на равного с Богом, как на лицо, снабженное дарами, благами, силой, мощью и светом, какими не владеет никто из людей, – как на лицо, испускающее лучи безукоризненной чистоты, – этого высочайшего знамения неба. Все они допускают и с радостью соглашаются, что величие и благость Иисуса Христа покрыли тенью все человеческие совершенства».

Давид Фридрих Штраус

Из его сочинения: «Ueber Vergangliches und Bleibendes im Christenthum», в брошюре: «Zwei friedliche Blatter», Altona, 1839 г, стр. 127.

«В религии, как показывает самое значение этого слова, выше всего сказывается всегда единение человеческого с Божественным, в силу которого первое во всех своих движениях совершенно обусловливается последним. Это действие или явление в то же время чувствуется и сознается как наше собственное. В Иисусе действительно существовало это единение; Он не словом только высказал его, но и фактически осуществил его во всех положениях жизни: отсюда в религиозной области Он достиг той высшей точки, которую в будущем никто не в состоянии переступить».

Равным образом на стр. 130–132 Штраус говорит: «В Иисусе открылась идея, которую Он в первый раз ввел в человечество, а именно сознание существенного единства истинно человеческого с Божественным, – это такая всемогущая сила, что ею всецело и беспрерывно была проникнута и освещена вся Его жизнь. Следовательно, до тех пор пока человечество будет чувствовать необходимость религии (без религии же оно никогда не останется), оно никогда не останется без Христа, так как желание иметь религию без Христа было бы столько же странно, сколько странно желать поэзии и обходить Гомера, Шекспира и др., но Христос уже по тому самому, что Он неотделим от высшей формы религии, есть историческое, а не мифическое лицо, не простой символ. Этому историческому, личному Христу из Его жизни принадлежит то, в чем открылось Его религиозное совершенство: это – Его речи, Его нравственные действия и страдания. Но если остается для нас Христос, и если Он остается для нас той высотой, какую только мы можем знать и представить в религиозном отношении, если Он остается таким, без присутствия Которого в душе немыслимо совершенное благочестие, то следовательно, в Нем остается для нас сущность христианства».

Из популярного сочинения Штрауса: «Leben Iesu», 1864 г., 2 изд., стр. 208 и след.:

«Если мы спросим: каким образом выработалось в Иисусе такое гармоническое состояние духа, то в существующих у нас памятниках о Его жизни мы нигде не найдем сведений о той трудной борьбе, из которой образовался этот Дух. Во всех натурах, прошедших очистительный путь борьбы и сильных душевных переворотов (припомним только борьбу, какую выдержали апостол Павел, блаженный Августин), навсегда остаются следы этой борьбы, налагая на их характер нечто суровое, острое и мрачное. У Иисуса же мы не находим таких следов; с самого начала Он является прекрасным Лицом, которое само из себя развивается, всё яснее и яснее сознает себя, чем далее, тем более остается верным себе и никогда не имеет нужды начинать другую, новую жизнь. Но это, естественно, не исключает серьезного труда над самообладанием, как и Сам Иисус признался, отклонив от Себя эпитет «благой» (см. Примечание 29), который приписывали Ему».

Феодор Паркер

(Род. в Лексингтоне, в Массачусетсе, в 1810 г., ум. во Флоренции, в 1860 г.).

Из его сочинения «A Discourse of matters pertaining to Religion», 3 изд. Boston, 1847 г., стр. 275 и след.

Феодор Паркер в своих воззрениях на Евангелие, за небольшими исключениями, держался мифической теории Штрауса, хотя и отличался от него, как практический американец отличается от кабинетного ученого немца-теоретика. Он прославился за свое восторженное красноречие против рабства, за свои гуманные идеи и ратование в пользу признания общечеловеческих прав; этим он произвел блистательное, хотя, впрочем, подобно метеору исчезнувшее влияние на бостонскую публику. Из рассуждения его мы извлекаем следующее свидетельство о личности Иисуса Христа:

«При суждении о характере Иисуса не должно забывать того, что Он умер в таких летах, когда нравственные силы человека не достигают еще полного совершенства. Величайшие творения духа, самые зрелые предположения людей, все глубокие и прочные планы мировых улучшений являются в таком периоде, когда долгий опыт дает устойчивое основание для осуществления. Сократ в преклонных летах не достиг той мудрости, какую явил Младенец; известные нам поэты и философы стали такими в позднейший период своей жизни. Мы видим перед собой юношу (Иисуса), имеющего с небольшим тридцать лет, человека, лишенного выгод высшего общественного положения, среди невежественных, грубых людей, человека, родившегося в городе, жители которого сделались предметом злой насмешки, среди народа, отличавшегося от всех других наций суеверием, высокомерным, крайним эгоизмом и презрением других народов, – видим человека, рожденного в эпоху особенно сильной испорченности, когда сущность религии исчезла даже из нравов посвятивших себя ей служителей и когда преступления нашли для себя широкий простор среди мятежного, угнетенного, попранного народа. Муж, сделавшийся предметом насмешек за свои недостатки в знании, среди массы формалистов, лицемерных священников и упавшего народа проповедует такую чистую мораль, такую чистую религию; соединяет в своем лице возвышеннейшие заповеди и божественную жизнь, осуществляет сновидения пророков и мудрецов более, чем им это представлялось; стоит свободным от всех предрассудков своего времени, своего народа и своей секты, первое место в своем сердце дает Духу Божию; не придает значения формальному исполнению закона, столь свято всегда чтимого, оставляет в стороне жертвы, храм и священников; сталкивает с пьедестала законников со всей их ученостью и лицемерием. Его учение прекрасно, как свет, высоко, как небо, и истинно, как Бог: Он выше всех философов, поэтов, пророков, раввинов. Но Назарет не был Афинами, которые дышали воздухом философии: в Назарете не было залы лицея, не было даже пророческой школы. В сердце этого юноши был Бог» (стр. 278, 279). «Что за превосходнейшее сердце это было, какое только когда-нибудь билось в груди и трепетало под Духом Божиим! Сколько слов утешения, советов, увещаний, обещаний, надежд и обольщений вышло из него, – слов, которые так же освежают душу, как небесная роса засохшую траву. Какие глубокие наставления в Его речах, какая высокая мудрость в Его притчах, в которых так ясно отразилась иудейская жизнь! Какая глубокая Божественность души в Его заповедях, делах, симпатиях и покорности!» (стр. 281).

«Сравни Иисуса с другими учителями. Они предупреждают, о чем намерены сказать; некоторые из них ожидают поощрения, получают новые сведения, следуют новым методам и скоро становятся выше своих наставников, хотя обладают иногда и меньшими, сравнительно с ними, дарованиями. Это случается с каждым основателем философской школы, всякой религиозной секты. Но вот прошло уже восемнадцать столетий с тех пор, как жил и действовал Христос. Но кто же из людей, какая христианская секта вполне постигла мысли Иисуса, вполне поняла Его методы и приложила все это к жизни? Люди у креста разделили между собой Его одежды, бросили жребий о Его несшитом хитоне; но Тот, Который так мужественно попрал в мире грех и смерть, Который страдал и умер и покорил вселенную, – все ли понимают Его?»

Ф. Пеко (Pecaut)

Этот новейший французский писатель в своем сочинении «Le Christ et la Conscience», Париж, 1859 г. (с этим сочинением автор, впрочем, знаком только по рецензиям и извлечениям), чувствует себя вынужденным представить следующее замечательное свидетельство о лице Иисуса Христа. Мы приводим это свидетельство в том виде, в каком нашли его процитированным в голландском сочинении доктора Остерзее (в Утрехте) «О лице Христа»: «Какой недосягаемой высоты достиг характер Иисуса сравнительно с высочайшими и, однако же, всегда несовершенными типами древности! Какой человек сумел когда-нибудь так мужественно противостать злу? Кто лучше Его перенес противоречия и невзгоды? Где, в ком мы можем найти такое развитие нравственной силы? Видел ли кто когда-нибудь такого человека, который приобрел бы себе повиновение с таким царским авторитетом? И в самом деле, никто не может указать нам такого человека, который был бы так нежен, кроток и любвеобилен, как Он. Какое сердечное сострадание являлось у Него при взгляде на бедствия и духовные нужды своих братий! Но и тогда, Когда лицо Его омывалось слезами, во взоре Его сиял ненарушенный мир. Духом Он жил в доме Своего Небесного Отца. Он никогда не отрывал Своего взора от невидимого мира, и при всем том в короткое время Он обнаружил такой практический смысл, каким не обладал ни один из сынов персти. Что удивительнее: величие ли Его Царского достоинства, которое изливалось от Его лица, или неподражаемая простота, которой обставлено все Его явление?» Паскаль видел это небесное лицо, когда представлял его следующим образом: «Иисус Христос был кроток и терпелив, свят, свят, свят пред Богом; страх для злых духов; без всякого греха. В каком ослепительном блеске и в какой удивительной славе является этот образ пред взорами духа, обретшего мудрость! Для того чтобы предстать во всем блеске Своего Царского величия, Иисусу не было необходимости явиться царем, тем не менее Он явился во всей Своей славе. Он был Владыка над всем, потому что действительно по-братски относился ко всему. Его нравственная жизнь вполне проникнута была Божеством: Он представляет добродетель в образе любви и повиновения. Со своей стороны мы посвящаем Ему свою любовь».

Эрнест Ренан

Из его сочинения: «Vié de Jésus» par E.Renan, membre de l'institut». Paris, 1864 г., 7 изд.:

«Иисус не может быть исключительным достоянием тех, которые называют себя Его учениками. Он есть общее достояние и честь всякого, в чьей груди бьется человеческое сердце. Слава Его заключается не в том, чтобы Его выделять из истории, напротив, мы воздаем Ему истинное почитание и в то же время утверждаем, что без Него вся история человечества теряет свой смысл». (Заключение введения).

«Главное событие всемирной истории заключается в перевороте, посредством которого благороднейшая часть языческого мира приняла религию, основывающуюся на единстве Божием, Троице и воплощении Сына Божия. Такой переворот потребовал бы по меньшей мере тысячи лет. Новая же религия для своего развития употребила не больше трехсот лет. Основание для переворота, о котором мы говорим, заключается в обстоятельстве, случившемся в правление Августа и Тиверия. В это время жила та могущественная личность, которая при помощи инициативы любви, которую она успела ввести в человеческое сознание, дала начало и предмет для будущей веры человечества. (Alors vécut une personne supérieure qui, par son initiative hardie, et par l'amour qu'elle sut intspirer, créa l'objet et posa le point de depart de la foi future de l'humanité». Стр. 1, гл. I.

«Ряд (мессианско-иудейских) лиц и сновидений, эта смена надежд и обольщений, эти ожидания, беспрестанно попираемые ненавистной действительностью, нашли наконец своего толкователя в несравнимом муже, которому всеобщее сознание усвоило звание Сына Божия, – и усвоило совершенно справедливо; потому что Он сообщил религии несравненно больший шаг, чем кто-нибудь до Него сделал это, сделает после Него. (L'homme incomparable auquel la conscience universelle a décerné le titre de Fils de Dieu, et cela avec justice, puisqu'il a fait faire à la religion un pas auquel nul autre ne peut et probablement ne pourra jamais être comparé». Стр. 13).

«Иисус не имеет никаких видений; Бог непосредственно говорит Ему, Бог в Нем, и Он в собственном сердце находит все, что говорит о Своем Отце. Он живет в неразрывной связи с сердцем Бога; Он слышит и понимает Его, без грома и горящего куста, как было с Моисеем, без открытой бури, как у Иова, без оракула, как делали древние греки, без гения, как Сократ, без Архангела Гавриила, как у Магомета. Образы и галлюцинации совсем не имеют здесь места. Опьянение Суфи, который выдавал себя за одно с Богом, представляет совершенно другое явление. Иисус верил, что стоит в непосредственной связи с Богом; он считал Себя Сыном Божиим. Он обладал высочайшим боговедением, которое когда-нибудь существовало между людьми». (La plus haute conscience de Dieu qui ait existé au sein de l'humanité a été celle de Jésus». Стр. 54).

«По всей вероятности, Иисус с самого начала смотрел на Свои отношения к Богу как на отношения Сына к Отцу. Это Его великое оригинальное дело, и в этом отношении Он никаким образом не принадлежит своему народу (En cela il n'est nullement de sa race). Ни иудей, ни магометанин не учили такому пленительному богословию любви. Бог Иисуса – не гневный владыка, уничтожающий людей, когда Ему угодно, осуждающий, когда вздумается, или делающий нас блаженными, когда Ему заблагорассудится. Бог Иисуса есть наш Отец. Мы слышим Его, когда прислушиваемся к тихому внутреннему голосу, говорящему в нас: «Отче»! Бог Иисуса – это не пристрастный Владыка, избравший израиля в Свой народ и, несмотря ни на что и ни на кого, покровительствовавший ему. Он есть Бог всего человеческого рода». (Стр. 50).

«Ни Ветхозаветный Закон, ни талмуд не покорили и не переменили мира. Евангельская мораль остается высочайшим творением, которое вытекло из человеческого сознания, прекраснейшей книгой закона совершенной жизни, книгой, которая когда-нибудь изображала нравственное учение». (Стр. 61).

«Евангелие – это самое надежнейшее успокаивающее средство среди житейских забот, это постоянное sursum corda (горе сердца), могущественное забвение земных треволнений, сладостное напоминание, подобное тому: «Марфа, Марфа! Ты заботишься и хлопочешь о многом, – одно только нужно!» Благодаря Иисусу, – самое жалкое существование, влачимое среди печального или рабского исполнения долга, носит на себе отражение Неба. Среди нашей шумной цивилизации одно воспоминание о свободной галилейской жизни действует освежительно, подобно «росе ермонской», которая спасла мир от бесплодия и ничтожества, которые готовы были совершенно облечь ниву Божию». (Стр. 127).

«Христос в первый раз высказал мысль, на которой основывается здание вечной религии. Он основал истинное богопочтение, не приурочивая его к какому-нибудь известному возрасту и климату, – богопочтение, которое до конца мира найдет для себя место в великих душах… Если бы другие планеты были заселены жителями, одаренными разумом и нравственностью, и если бы они услышали слово Иисуса, то и их религия не могла бы разниться от той, какую проповедал Он у колодезя Иакова. Люди были неспособны остаться при богопочтении (в духе и истине): мы достигаем идеала такого богопочтения разве лишь на одно мгновение. Слова Иисуса были ярким лучом среди темной ночи: восемнадцать столетий необходимы были для человеческого рода (ах, что я говорю! только для бесконечно малой части человечества) для того, чтобы свыкнуться с этим светом. Но свет обратится в совершенный день, и человечество, пройдя чрез все фазы заблуждений, возвратится к этим словам как к бессмертному выражению своей веры и надежды». (Стр. 168).

«Покойся теперь в Своей славе, величайший Основатель: Ты исполнил Свое дело, Твое Божество стоит незыблемо.

Не опасайся, что дело Твоих трудов может погибнуть через какую-нибудь ошибку. Возвысившись над областью заблуждений, Ты с высоты Божественного мира будешь всегдашним свидетелем бесконечных плодов Твоего дела. В вознаграждение за несколько часов страданий, не раз посещавших Твою душу, Ты увенчан совершеннейшим бессмертием. В течение тысячелетий мир будет проповедовать Тебя! Ты – знамя наших споров, знамя, около которого завязывается отчаяннейшая борьба. В тысячу раз Ты стал жизненнее, в тысячу раз возлюбленнее после Твоей смерти, чем в продолжение Твоей жизни на земле. Ты сделался столь драгоценным камнем для человечества, что для того, чтобы искоренить Твое имя в этом мире, необходимо разрушить мир до основания. Между Тобой и Богом нет различия. (Entre toi et Dieu on ne distinguera plus). Совершенный победитель смерти, вступи во владение Твоим Царством. Царский путь, по которому Ты должен пройти, приготовленный в течение тысячелетий поклонниками Твоими (des siècles d'adorateurs), вполне принадлежит Тебе». (Стр. 303).

«Что бы ни случилось в будущем, никто не превзойдет Иисуса, почтение к Нему всегда будет юно, беспрерывно, Его история всегда будет вызывать слезы; Его страдания всегда будут трогать благороднейшие сердца; во все времена будут возвещать, что между сынами человеческими не родилось никого больше Иисуса. (Quels que puissent être les phénomènes inattendus de l'avenir, Jésus ne sera pas surpassé. Son culte se rajeunira sans cesse; sa légende provoquera des larmes sans fin; ses souffrances attendriront les meilleurs cœurs: tous les siècles proclameront qu'entre les fils des hommes, il n'en est pas né de plus grand que Jésus». (Стр. 325).

Фр. Повер Коббе

Из сочинения «Broken Lights: an Inquiry into the present Condition and future Prospects of Religions Faith». Boston, 1864 г. Стр. 150 и след.

Это небезынтересное для нашей цели сочинение произвело в Англии религиозную борьбу, виновницей которой была одна английская дама, почитательница и последовательница Феодора Паркера, мисс Коббе.

О сочинении Ренана «Жизнь Иисуса» мисс Коббе справедливо замечает, что главная цель автора не удалась; это дало ей право обвинить Ренана в полупантеистической точке зрения, которая игнорирует личность Бога, нашего нравственного владыки, отвергнув и уничтожив в нашей душе действительные плоды покаяния, прощения и возрождения. Она объясняет, что «суждение о духовном предмете с точки зрения моральной и эстетической всегда бывает неудачно» (стр. 150). На некоторые места «Жизни Иисуса» Коббе делает следующие замечания (стр. 150–151): «применение эстетической критики к глубочайшим тайнам религии чрезвычайно трудно, что, несомненно, зависит от ограниченности чувства пред святостью идеи, которая подвергается критике. Из того уже, что автор «Жизни Иисуса» не сумел представить в настоящем свете известную притчу о блудном сыне «une délicieuse parabole» и оценить сострадание Христа к покаявшейся Магдалине как к одной из «Jalousie pour la gloire de son Pére dans ces belles créatures», и из того, что эти вещи могли бы быть представлены иначе, видна, можно сказать, его неспособность понять Божественное во Христе, – в Его взгляде на грех. Этот-то недостаток критики бывает причиной неизбежных вопросов: «что вы думаете о Христе? Чей Он сын? Кто и что был этот великий пророк, который восемнадцать столетий назад проходил палестинские нивы и который с тех пор почитается за Бога самой первой в мире нацией?» Мисс Коббе высказывает затем свой собственный взгляд на Христа, называя свою точку зрения «теистической». Но только ее «теизм» далеко отличен от теизма библейского и представляет новую фазу деизма и натурализма, подогретых и оживленных новейшей филантропией и религиозным сентиментализмом. Мы приведем из сочинения Коббе замечательнейшие места как свидетельство заблуждающейся души, ищущей во мраке неизвестного ей Спасителя.

«Четыре Евангелия, – говорит она, – дали нам столь живой образ, и этот образ столь долгое время блистает золотыми лучами перед глазами христианства, что крайнее, что может сделать наша философия, состоит в сознании своего, частного, заблуждения».

«Время не оставило нам совершенного и верного изображения этого благородного Лица, некогда озиравшего палестинские равнины; никто не может представить нам Его, ни одна фотография не скажет нам, таков ли Он был, каким представляют Его себе наши сердца. Еще с сильнейшей болью смотрим мы на волны времени, желая увидеть в них изображение поблекнувшего и исчезнувшего образа, каким его ясно можно было видеть в воде, когда Иисус смотрел с корабля на шумящие волны Геннисаретского озера, успокаивая испуганных учеников. Некоторые, впрочем, черты этого образа представляются нам часто как бы для того, чтобы только успокоить нас, но и при всем этом в целом все-таки остается впечатление лица, исполненного благодати и истины».

«Одно только мы можем утверждать: что самое возвышенное учение, чистейшие нравственные предписания, глубочайшие духовные откровения, о которых рассказывается в Евангелиях, действительно происходят от Христа. Виновник христианского движения должен быть величайшей душой как своего, так равно и всякого времени. Если б Он не высказал принадлежащих Ему слов Истины, то кто бы их возвестил нам? Для того чтобы создать Иисуса, необходимо быть самому Иисусом». (Феодор Паркер).

«Что ученики Иисуса в Нем, как обладавшем глубочайшим духовным ведением и достигшем высочайшего духовнего совершенства из всех человеческих детей, видели воплощение духовной истории всего человеческого рода, – это нас нисколько не удивляет. Может быть, жизнь Иисуса прошла через все степени внутреннего развития. Быть может, была минута, когда в Его еще детском сердце впервые пробудилось чувство независимой религии, и Он спрашивал Своих родителей: «не весте ли, яко в тех, я же Отца Моего, достоит быти Ми?» Быть может, было время продолжительных и уединенных размышлений и аскетических подвигов на жгучих холмах пустыни, подвигов и размышлений, которые Он заключил сильной борьбой с искушавшими Его страстями, борьбой, в которой укрепилась бы всякая сильная душа, и после которой каждый святой закончил бы свои подвиги победоносными словами, сказанными Иисусом: «отойди от Меня, сатана»! Быть может, был час прославления, когда душа Его озарилась полным блеском любви Божией. Быть может, была ужасная гефсиманская ночь, когда борьба искушений еще раз и еще сильнее должна была вызвать новую, жесточайшую борьбу и усердную молитву, сопровождавшуюся кровавыми слезами, которую Он победоносно заключил словами еще святее и еще совершеннее прежнего: «не Моя, но Твоя да будет воля»! Может быть, была минута, ужаснейшая из всех минут, когда в смертной борьбе на кресте Бог закрыл Свое лицо, когда Ему пришлось вынести последнее испытание, вызвавшее из Его груди самый страдальческий вопль, какой когда-либо вырывался из человеческих уст: Боже мой, Боже мой! зачем Ты Меня оставил? Быть может, когда миновал ужаснейший мрак страданий, когда настал конец, Христос осознал, что дело Его Отца, задолго перед этим начатое Им в храме, теперь уже совершилось, и что любовь Его Отца теперь стала Его вечным достоянием, что не Моисей и не Илия, а несчастный распятый разбойник будет с Ним в этот день в раю, и когда Он молился за Своих отъявленных врагов: «Отче, прости им: они не знают, что делают», тогда Он обнял мыслью все дело Своей жизни, склонил Свою голову и сказал: «Совершилось»!

«У нас всегда найдется достаточно средств, чтобы составить себе суждение о характере Иисуса. Мы можем измерять этот характер тенью или лучше светом, который бросил Иисус на мир. Мы можем судить по тем великим плодам, какие произвели Его слова и Его жизнь. Что был мир до Него? Чем он сделался после Него? Предлагая эти вопросы, мы не можем ошибиться в ответе на них. Большие и всеобщие результаты христианского движения достаточно ясны и не зависят от подлинности и достоверности одних книг. Если мы находим меру для выражения перемены, какую произвело на мир христианство, то еще лучшую меру мы можем найти для выражения величия Христа…»

«Во Христе мы напрасно станем искать величия самодержца, государственного мужа, политика-экономиста, повелителя, метафизика, ученого исследователя, поэта, историка, художника. Он не владел никакими внешними и, так сказать, осязательными знаками величия. Нам стоит только попристальнее взглянуть на внутренний мир, чтобы видеть следы Его дела, и мы поймем все Его величие. Но и при этом мы не можем еще ручаться за верность наших воззрений, потому что существуют различные точки зрения, с которых можно смотреть на внутренний мир. Те, которые смотрят на Христа с рационалистической точки зрения и ищут в Нем собственно человеческого достоинства, которое Он вполне заслужил, обыкновенно обращают свое внимание только на нравственную сторону учения и видят в Нем величайшего нравственного мирского реформатора. Действительно, Его можно считать реформатором, но Он остается неизмеримо выше обыкновенных реформаторов»…

«Факт обновления человеческого рода – самый важный факт из всех явлений нравственного мира. Ничто не может сравниться с его влиянием на всю жизнь и характер людей. Поэтому, если хотят рассуждать о величии такого религиозного учителя, каким был Христос, то не должны этого, самого важного, факта упускать из виду. Мы не можем обойти этот факт молчанием и спрашивать только о морали или теологии, проповеданных Христом. Мы должны спросить: имел ли Он что-нибудь такое, после чего человечество почувствовало себя способным сделать огромнейший шаг, – перейти от невозрожденной к возрожденной жизни?»

«Если мы действительно будем судить по тому влиянию, какое Он произвел на жизнь человечества, то окажется, что это-то и составляет такой пункт, который невольно открывает пред нами величайшие следы Его дела. Если сравним древний мир с новым, языческий мир с христианским, то найдем, что общий характер представляет совершенную аналогию с тем, что мы называем относительно отдельного человека невозрожденным и возрожденным. Конечно, и до Пришествия Христа можно найти немало великих людей между евреями, греками, индейцами – у всех народов и во всех языках. Несомненно, с другой стороны, и то, что миллионы невозрожденных и по нынешний день насчитываются в человеческой семье, – и после Пришествия Христова. Однако, несмотря на все это, с Пришествием Христа мы находим во всемирной истории следы нового духа, закваску, проникшую в целые массы душ. В древнем мире все было совершенно в своем роде. Человек осуществлял свой идеал, совершал прекрасное и благородное, к которому он стремился. В новом мире, напротив, ничего нет совершенного; а все влечет в высоту, к Богу и недостижимому совершенству святости. Язык древнего мира, как он говорит нам в искусстве, поэзии и философии, всегда один и тот же: «он поощрял делать добро, открывать истину, жить для добра и благородного. Я сделал доброе, нашел истину и жил для добра и благородного». Вот характеристика древнего человека. Язык нового мира, как он слышится нам в тысячах наречий, «есть продолжительный вопль томительнейшего желания: ах, если б я мог сделать прекрасное! Если б я мог найти вечную и абсолютную истину! Если б возможно было жить мне для добра, благородного и святого»!

«Древний мир вырос извне и был по внешности симметричен. Новый мир растет изнутри и не симметричен, и не будет никогда таким, так как в сердце своем он носит семя вечного и нескончаемого прогресса. Древний мир строил храмы, ваял свои статуи, изображал своих философов и писал в честь их знаменитые эпопеи и драмы, так что ко всему этому не оставалось ничего прибавить».

«Новый мир в своем искусстве, философии и поэзии неопытен, неискусен, но всякое дело исполняет с живым духом, который выходит далеко за пределы древнего мира. К Парфенону, спустя час после его сооружения, нельзя было прибавить ни одного камня. В Милане же и Кельне алтари и церкви, статуи и башни в каждом столетии были дополняемы».

«Новый мир совершенно отличен от древнего. Этот великий феномен истории, без сомнения, указывает на соответствующее великое событие, произведшее переворот в человеческой судьбе. Для того чтобы определить, где окончился старый порядок и начался новый, довольно одной минуты. Необходимо было произвести сильное действие на души, действие, которое было бы в состоянии уничтожить прежнее направление и открыть век прогрессивной жизни. Когда же это случилось? Что было первым актом этого бесконечного прогресса? Кто открыл это время»?

«Здесь только мы чувствуем себя на твердой почве. Здесь мы не считаем нужным утверждать подлинность и достоверность отдельных Священных книг или примирять противоречащие рассказы, чтобы дать ответ на предложенные нами вопросы. Здесь общий голос истории человечества помимо нашей воли и неумышленно представляет неопровержимое свидетельство. Поворотный пункт от древнего мира к новому был началом христианского движения. Влияние, сообщившее человеческой природе новое направление, заключалось в учении и примере Христа. Христос открыл время бесконечного прогресса».

«Таким образом, точка зрения, с которой мы, кажется, можем сделать единственно приличную и прекрасную оценку характера Христа, будет та, которая смотрит на Него как на великого преобразователя человеческого рода. Его пришествие на землю было для жизни человечества тем же самым, чем возрождение для жизни индивидуума. Это не есть сомнительное заключение, выведенное из спорных биографий, а широкий и простой вывод из всемирной истории человечества. Мы можем оспаривать те или другие частности, а этот великий результат стоит непоколебимо, возвышаясь над всевозможными критиками. Мир изменился, и виновником этой перемены история считает Христа. Следовательно, почитание, которого желает от нас Христос, должно стоять параллельно с нашим уважением к возрождению человечества. Он не есть исключительно нравственный реформатор, проповедавший чистую мораль, не просто исправитель религии, уничтожавший древние теологические заблуждения и учивший высшей идее Бога. Он всем этим был и мог всегда быть; но все-таки этого мало для того, чем действительно Он был. Он мог очень легко научить мир лучшей нравственности и богословию, но этого недостаточно для того, чтобы внести в человечество новую жизнь, которая с тех пор неудержимо течет через его артерии и проникает все малейшие его жилы. Что действительно сделал Христос, то выходит за пределы разума и научного богословия, превышает область совести и ее долга. Дело Христа было делом сердца. Он превратил закон в Евангелие. Рабство иноплеменника Он обратил в свободу чад Божиих, Он добродетель возвысил до святости, религию до благочестия и обязанность до Любви…»

«Когда исполнилось предопределенное время, когда детская вера отжила свой век в мире и на устах каждого вращался беспокойный вопрос: «Кто покажет нам добро?», когда в сердцах человечества пробудилось отвращение от греха, и оно устало от несчастия, тогда Бог даровал Одному (т. е. Иисусу) для всего человечества тот самый благословенный дар, который дает Он немногим для многих. Христос, этот старший брат в семье человечества (см.: Евр. 2, 11. 12), был Спаситель человечества…»

«Кто может теперь решить вопрос: каким образом совершил Христос возрождение мира? Было ли это только следствием Его великого, святого слова; или это произошло от того только, что Он возвестил людям, что Бог есть Отец всех, – что Он рассказал о праведниках и неправедниках; – рассказал об отце, прощающем блудного сына, о пастухе, который усердно отыскивал свою заблудившуюся на краю пустыни овцу и который, отыскав наконец такую ничтожность, с радостью принес ее домой? Не подействовал ли Он на сердца людей тем, что возвестил людям, что любовь к Богу и ближним есть исполнение закона и пророков? Не зависело ли это возрождение от Его настолько чистой и святой жизни, что люди как в наглядной притче увидели возлюбленного Сына Божия, стоящего в таком же единении с Отцом, в каком все люди должны быть с Ним? Не возбудил ли Он таким образом в человеческой природе непреодолимого влечения к сыновству и единению с Богом? Или Его слово и жизнь увенчались и достигли своей цели в мученической смерти, – в смерти, которая навсегда дала миру новый идеал славы; и крест – это поносное орудие смертной казни и жертвы для всех времен – превратила в образец чего-то такого, что возвышается над всем земным величием и радостями; так что люди перестали смотреть на эту смерть как на человеческий позор и обратили ее в предмет Божественного почитания? Не возродил ли, спрашиваем, Христос на этом кресте мира?»

«Мы должны верить, что Тот, Кому поручено было это дело, Тот, Которому указана была такая роль великого преобразователя в драме истории человечества, должен был обладать высочайшим духовным превосходством. Сравнительно с обыкновенным гением, с обыкновенными силами и дарованиями в каком-нибудь известном роде, Христос мог иметь большее или меньшее превосходство; но относительно тех непостижимых способностей, при помощи которых только можно достигнуть высочайших религиозных истин, и относительно той пламенной преданности своему служению, которая одна в состояния сделать душу способной к получению божественных откровений, – относительно всего этого Христос должен стоять неизмеримо выше всех. Чтобы точнее определить Его душевное состояние, мы можем сказать, что Он непременно должен был быть таким, чтобы наилучшим образом выполнить условия, при которых Бог позволил нам сделаться участниками Его откровения».

«Вот наш взгляд на Христа и Его дело; этот взгляд, по-нашему, ближе всего подходит к теизму, – он признает абсолютное единство Божие и непреложность Его законов, установленных для природы и духа, – признает все великие факты религиозного развития человечества и старается надлежащим образом объяснить их. Интересы теизма требуют именно такого высокого взгляда на характер Христа; и тот необходимо должен впасть в заблуждение, кто вздумает служить делу Иисуса, не воздавая Ему заслуженного высокого почтения. Бог почтится самым лучшим образом, если мы охотно признаем, что Иисус возбудил во всем человечестве стремление к высочайшему. Правильность Его законов защитится самым лучшим образом, когда допустим, что величайший нравственный переворот совершился не посредством какого-нибудь случайного совпадения испорченного и упавшего просвещения с явлением необычайного чудотворца, а через посольство от Бога, в определенное время, Того, Кто был в состоянии зажечь никогда не угасающий свет в сердцах людей. Духовное величие Христа есть необходимый постулат всей рационалистической религиозной теории. Если мы отвергнем это величие, то чудо христианства остается неразрешенным».

Примечания

3

Из дополнений к комментариям на Евангелие от Матфея Ланге. Америк. изд., Нью-Йорк, 1865 г., стр. 511 и след.

4

См.: комментарий Ланге на Евангелие от Матфея.

7

Подробнее об этом можно прочитать у Ларднера в «Collection on ancient Jewisch and Heathen Testimonies to the Truth of the Christian Religion». Лондон, 1838. Изд. Кипписа.

8

Места талмуда, относящиеся к Христу, цитируются Ларднером в приведенном нами сочинении; см. также Scheidii «Loca talmudica» и у Meelfuhrer «Jésus in talmude». Альторф, 1699, 266 стр.

18

О Юлиане и его правлении см. церковную историю автора на английском языке. II т., стр. 39 и след., 75 и след.

19

Ούδέν άχοής άξιον.

21

Thomas Chubb, один из английских деистов конца семнадцатого и первой половины восемнадцатого столетия (1679–1748). Из его соч. «The true Gospel of Jésus Christ».

22

«Прекрасно, господа, прекрасно; но я не нахожу ни во Франции, ни вне ее человека, который бы сумел написать и сказать с большим искусством и талантом. Однако, несмотря на тот дурной отзыв, какой вы сделали об этой книге, я осмеливаюсь вызвать всех, сколько вас есть, написать рассказ, который бы был так прост, но в то же время и так возвышен и трогателен, как рассказ о страданиях и смерти Иисуса Христа, который бы произвел столько же сильное, выразительное впечатление и влияние которого останется одним и тем же по прошествии многих веков».

27

Сообщаемые здесь свидетельства заключают в себе задушевные мысли Наполеона о христианстве и особенно о Божестве Христа.

Content

Филипп Шафф
Иисус Христос – величайшее чудо истории

Предисловие

Введение

Литература

Глава первая Детство и отрочество Иисуса

Глава вторая Воспитание Иисуса

Глава третья Общественная жизнь Иисуса

Глава четвертая Безгрешность Иисуса

Глава пятая Совершенная святость Иисуса

Глава шестая Единство добродетели и благочестия в Иисусе

Глава седьмая Всеобщность характера Иисуса

Глава восьмая Гармоническое единство во Христе всех добродетелей

Глава девятая Страдания Иисуса

Глава десятая Вывод из всего сказанного: характер Иисуса – величайшее нравственное чудо в истории

Глава одиннадцатая Свидетельство Христа о Самом Себе

Разбор ложных теорий

Заключение

Примечания

Собрание свидетельств об Иисусе со стороны неверующих

Сочинение язычников против христианства

Фр. Повер Коббе

Примечания