Галина Романова

СОБАЧЬЯ РАБОТА

За смерть нам платят золотом

святоша и злодей.

Такая вот работа…

Пехота, не робей!

Старая пехотная песня

ГЛАВА 1

В таверне было душно и пахло обычно — мужским потом, лошадьми, пролитым элем, жареным луком, старой соломой… и войной. Привычный запах для того, кто несколько лет подряд дышал только смесью этих ароматов, лишь иногда разбавляемых запахом кожи, металла, крови. Легко ли от такой вони потерять сознание, благородные дамы не знают — ни одна порядочная женщина не переступит порога сего заведения. Что я здесь делаю? А кто вам сказал, что я — порядочная женщина?

Нет, я не шлюха, хотя и эти девицы тоже тут присутствуют. Вон, две из них вертятся среди сидящих мужчин. Одна только что покинула общий зал вместе со случайным кавалером. Ко мне они не подходят даже для того, чтобы дружески поболтать. Я ведь не шлюха — я намного хуже. От таких, как я, отворачиваются, их не замечают, уважают за глаза, а в глаза готовы даже проклясть.

Народа сегодня много, и посетителей, и клиентов. Это не одно и то же. Таверна «Кровавая Мари» — пожалуй, самое известное заведение в городе. Здесь издавна собираются наемники всех мастей — от наемных убийц до тех, кто в свое время продали свои мечи и щиты королю и ушли воевать за звонкую монету. Перед войной именно тут вербовали новичков. После войны здесь собираются те, кто уцелел, и предаются воспоминаниям, обильно заливая вином и горькие и сладкие моменты. Мне тоже есть что вспомнить, только вот никто не спешит разделить со мной эти воспоминания.

Вон, кстати, сдвинув вместе два стола, пирует одна компания. Некоторых я знаю — они, помнится, дружески кивнули мне у входа, но к себе не пригласили. А как же! Я ведь женщина! Во время войны они об этом не вспоминали, зато в мирное время сразу все расставили по своим местам…

…Не могу! Страшно! Страшно в первый раз! Одно дело — рубить манекены, набитые соломой, пусть даже на них надеты трофейные шлемы и порубленные панцири. И совсем другое — держать строй, когда на тебя несутся не манекены, а живые люди. Конная лава — это страшно. Закованные в броню тяжелые рыцарские кони приучены бить копытами. Копья у всадников опущены на уровень груди стоящего в строю человека. Нас учили уворачиваться от копий, но опять-таки на манекенах. Манекенов было всего две штуки — требовалось лишь пробежать между ними и не попасть под удар мешка с песком. А здесь…

Конная лава все ближе. У меня по ноге что-то течет. Догадалась что. Как же страшно! Крепко зажмурилась. Меня поставили во второй ряд — появился хоть какой-то шанс уцелеть или хотя бы прожить лишнюю секунду.

Сшиблись! Копье скользнуло по лошадиной груди, не причинив коню вреда. Это уже потом я поняла, что от страха просто слишком рано разжала пальцы. Тяжелый рыцарь влетел в наш строй. Копыта уже смяли кого-то из пехоты. Копья, щиты, мечи, крики… Привстав на стременах, всадник рубанул сверху вниз. Рядом — еще и еще всадники. Не всем так повезло — под некоторыми убили коней. Живые и мертвые — все вперемешку. Первых трех рядов как не бывало. Сплошное месиво из мертвых, умирающих и немногих живых, которые все еще пытались прорваться к своим. А конники все скакали и скакали. По трупам идти нелегко, лава замедляет бег, и рыцари вязли в строю.

Я осталась одна? Нет, был еще кто-то. Кажется, это мне крикнули: «Дура, дерись!» А как?

Присев, тут же вскочила. Какой-то всадник резко осадил коня. Что, не ожидал? Ударила наотмашь по лошади — по человеку пока было страшно. Меч скользнул по нагруднику, задел коня. Тот коротко заржал и, шарахнувшись, помешал рыцарю попасть в меня. Второй удар по мечу. Сбила клинок в сторону — и тут же вспомнились слова наставника: «Бей по ногам! Только не в бедро, а ниже! Колено, голень, стопа…»

Ударила… Попала! Рыцарь накренился в бок, но еще держался и даже пытался отмахиваться. Не нравится? Вот тебе еще! На сей раз по руке. Третий удар достался лошади. Она шарахнулась, и от резкого рывка всадник стал падать, еще продолжая цепляться за узду. Ударила, торопясь, по боку, по спине, по ногам — куда угодно, лишь бы не по голове. Боялась смотреть на лицо, хотя и знала, что под шлемом с опущенным забралом его не видно.

Рыцарь уже перестал шевелиться, но я ударила еще несколько раз — никак не могла остановиться. Лишь потом осознала, что произошло, попятилась, едва не выронив меч, смеясь и плача одновременно. Я убила человека. Мой первый… Вот и все.

Нет, еще не все. Конная лава схлынула, но бой еще шел. Задние ряды остановили-таки рыцарей. Те увязли в месиве живых и мертвых людей, но живых пока еще было больше. Побежала туда. Мне стало не так страшно.

В том первом бою наших, новобранцев, полегла, считай, половина. Командиры рассудили здраво — зачем ставить на передний край ветеранов и рисковать опытными воинами, каждый из которых в бою стоит трех-четырех неопытных бойцов? Уж лучше пожертвовать новичками. Свое дело они в любом случае сделают — остановят конницу и подадут опытным воякам остатки вражеского войска тепленькими. А кто выживет — те и есть самые настоящие бойцы, достойные того, чтобы стать ветеранами. Помню, все тогда удивились, что выжила — я. Одна из всего десятка. Потом меня новый десятник выделял и ставил в пример новобранцам — дескать, учитесь, даже какая-то девчонка выжила, вот и у вас все должно получиться. И новички жадно смотрели мне в рот — а каково там, в настоящем бою?

Да, было время! А теперь…

Теперь война закончилась. И наемники, те, кто выжил, подались кто куда. У кого был дом — вернулись домой с деньгами и трофеями. А кому больше нравилось воевать, остались. И день-деньской сидели в «Кровавой Мари». Те, кто хотел недорого купить «меч» или «кинжал», знали это место и частенько наведывались за живым товаром.

Ко мне не подходили. Не только потому, что я — женщина. Просто я… не такая, как все.

…Мне больно сюда приходить. Больно и тяжело сидеть вот тут, в углу, над своей кружкой пива и миской простой «ветеранской» каши. Это такая же перловка, какую нам варили на фронте, только в этой иногда, кроме лука, попадаются и другие овощи. Хозяин, видимо, считает, что отдает нам таким вот странным образом дань уважения — дескать, и мы помним. А я этой перловки на две жизни вперед наелась, от одного вида тошнить начинает. Но не ходить в таверну не могу. Все-таки привыкла к этим запахам, к этим голосам, к прорывающемуся через каждое слово мату. Сама такая — Яница на меня сердится, говорит, что пора переучиваться, то и дело поправляет, как маленькую. А я не могу… И прихожу сюда просто отдохнуть душой — в том числе и от жалостливо-брезгливых взглядов, за которыми иной раз проглядывает откровенная ненависть. Здесь на меня тоже посматривают с жалостью, но — уважительной. Здесь я все-таки ветеран. Хоть и не самый желанный. Здесь мне кивают здороваясь те, кто на улице, часом раньше или позже, пройдет и не заметит, а то еще и начнет поддакивать идущей рядом супружнице: «Да-да! И как она так может? Кому она нужна!»

…Нет, не буду думать об этом! Вон уже слеза в пиво упала!

Пиво, кстати, в «Кровавой Мари» подают отменное. И бесплатное — всем ветеранам без разбора, в любых количествах. А по выходным еще и кормят просто так. Хозяин занимается благотворительностью не только от широты душевной — тут бывшие наемники частенько находят себе клиентов. А процент с контракта всегда идет ему. Вот и приманивает тех, кому не по душе мирная жизнь, кто просто к ней не привык. Или не хочет привыкать.

Война кончилась совсем недавно. Еще только-только делают свои первые шаги детишки, зачатые после нее вернувшимися отцами. Еще не все вдовы перестали ждать и надеяться. Еще не все разрушенные города восстановлены, и в деревнях полным-полно опустевших хат. А на полях кое-где еще можно найти непогребенные останки людей и лошадей. Все ценное с павших давно поснимали, вороны и одичавшие собаки объели мясо с костей. Уцелевшие селяне хоронят их понемногу, очищая поля для пашни. Страна восстанавливается. Но не все раны заживут. Моя как раз такая.

Я сижу в таверне «Кровавая Мари», цежу свое бесплатное «ветеранское» пиво и смотрю по сторонам. Зачем я здесь? Чужая и этому миру — ибо женщина, и другому — ибо воин. А ответ самый простой: я хочу продать свой меч.

Тяжело жить мужчине, у которого нет сына. Можно сколько угодно твердить, что любишь дочерей, всех пятерых, но ржавеет на стене дедовский клинок, который некому передать по наследству. И рук порой не хватает. Несколько наемных работников и кое-какая прислуга не в счет — есть дела, которые чужим не доверишь. Еще горше, когда сыновья рождаются — и умирают вскоре после рождения. Два братика было у меня — один так и родился мертвым, его задушила пуповина, а другой прожил всего два месяца. Мама убивалась, особенно по младшенькому, к которому успела привыкнуть. А отец как-то сразу постарел лет на десять.

Тогда я и начала учиться владеть мечом. Тайком, на заднем дворе. Нашла палку, подсматривала за соседскими мальчишками, сама училась махать ею из стороны в сторону, колотила до изнеможения старое сухое дерево на задворках.

Там меня один раз и застали мальчишки. Накинулись скопом, начали бить — как же, девчонка в штаны нарядилась! Я со злости палкой своей всех и отлупила. Била, не глядя, куда и как бью.

Дошло до отца. И меня, и моих обидчиков, в равной мере избитых — все же я была одна против всех! — поставили перед ним. Всех велел высечь. А когда я отлежалась, сам начал меня учить. На том же заднем дворе. Только вместо палки дал деревянный меч как оруженосцу…

Мы, кстати, из рода потомственной шляхты, имеем землю и герб. Прадед был одним из оруженосцев короля, но на большее у него не хватило денег и сил. А мог бы и выше подняться — не захотел. Вместо этого женился, родил сыновей. Потом пошли внуки, укрепили род… Только с правнуками не повезло. Один внук ушел в купеческое сословие, другой подался в монахи, еще один до сей поры не женат, хотя наполовину седой. Только у двух других имелись дети — два сына у одного и пять дочерей у другого, моего отца. Но те мальчишки еще мелкие совсем, а я была девицей рослой — в десять лет могла сойти за тринадцатилетнюю. Имелась еще и дальняя родня — если всех собрать, в доме станет не протолкнуться. Но по каким краям разбросала их жизнь — не знаю.

Мать сначала ворчала и ругалась на отца — мол, старшую дочь мне портишь. Но он как-то раз сказал в ответ на ее слова: «Был бы сын — не возился бы с Дануськой!» — и она замолчала. А когда началась война, отец сам снял со стены прадедов меч, тот самый, который когда-то предку пожаловал король, и отдал мне.

Восемь лет минуло с того дня. Восемь не самых сладких лет.

И вот я собралась продать прадедов меч. А что? Жить-то на что-то надо! Хотя бы скопить денег, чтобы вернуться к родителям. На коня мне не влезть, значит, надо искать торговый караван, идущий в нужную сторону, и платить за проезд. Караваны ходят редко — после войны на дорогах полным-полно мародеров, и купцы опасаются в одиночку пускаться в опасные поездки. Товары дороги, риск велик, и просто так возить пассажирку никто не станет. Да и Янице за полгода уже не плачено. Лекарка, конечно, добрая, молчит и терпит, да мне все равно неудобно быть обузой. Я ведь ни на какую серьезную работу не гожусь. Даже ткать не сяду — не получается. Так, по дому ковылять, травы лекарственные в ступке толочь да бинты отстирывать. У городского врача работы много, без подмоги не обойтись.

Компания за соседним столом разошлась не на шутку. Я прислушалась — громко, до хрипоты, перебивая друг друга, спорили два ветерана:

— Ты за кого меня держишь? Я кровь проливал!

— А, думаешь, я не лил? Я, может, больше твоего ее пролил… Ты на мои шрамы глянь!

— А ты вот это видел? — Рубаха задралась вверх, и открылись застарелые рубцы. — Чтобы я после такого…

— Кишка, стало быть, тонка?

— Да уж не тоньше твоей! Тоже мне, хорош — других подбиваешь, а сам не идешь!

— Ты знаешь, почему!

— Вот и я по тому же! А трусом меня звать не смей!

Остальные либо поддакивали им, либо просто ждали, чем кончится спор. Присмотревшись, я заметила, что за столиком сидит клиент — мужчина в скромном темном, но явно добротном кафтане. Сидел он ко мне спиной, ни возраста, ни звания не различить. Но, судя по спускающимся на плечи волосам, по-благородному подстриженным и уложенным волнами, по их чистому русому цвету, по тому, как напряглась его спина, он еще был молод. И явно не беден. И это перед ним сейчас разыгрывалось представление — чтобы не скупился на награду, а сразу понял, что имеет дело с серьезными людьми, которые не станут тратить свое время из-за пары серебряных грошей.

Он сидел ко мне спиной. Вот мелькнула рука — не грубая мужская ладонь, но и не изнеженная женская с тонкими пальчиками. Рука как рука. С длинными пальцами, на которых, вопреки общепринятому, не было ни одного перстня. И как я не заметила, когда он вошел? Впрочем, мне-то какое дело?

— Так вы можете помочь моему другу?

Хм. Голос еще молодой. Не мужской голос. Нет, за столом сидел именно мужчина, но явно не привыкший орать, срываясь на хрип и рычание. Судя по голосу, ему было не больше тридцати лет. А может, и двадцати. Мальчишка.

— Я заплачу… То есть он заплатит… Сколько скажете! Вот, — мужчина полез за пазуху, что-то достал. — Это задаток!

— Ого!

Разговоры разом смолкли, а я навострила уши.

— И кого за эти деньги надо убить? Короля?

Мне аж жарко стало. Там, наверное, золото…

— Никого. Мой друг… его надо просто охранять.

— От кого?

— Ну, — клиент замялся. Мне даже показалось, что он покраснел, хотя за волосами и затылка-то было не разглядеть, не то что лица. — Он сам не знает. Просто его хотят убить… наверное, хотят… он еще не понял. Но на всякий случай… Ему просто нужна охрана!

— А тебе? — Один из наших наклонился над клиентом, опершись о столешницу ладонью и уперев вторую руку в бок — так, чтобы ненавязчиво дотянуться до перевязи с мечом. — Тебе охрана не нужна?

— Мне? — Судя по интонации, клиент наивно захлопал ресницами. — А… наверное, а что?

— А то, — остальные поддержали ветерана негромким гулом голосов, — с такими деньгами и не боишься по улицам ходить! В одиночку!

— Ну, я надеялся, что найду здесь тех, кто меня потом проводит до дома… к моему другу, — произнес мужчина. Нет, судя по голосу, ему до тридцатилетия еще далеко. Чересчур далеко. Таким наивным можно быть только лет в шестнадцать. И не смотрите, что он ростом велик — мне тоже из-за роста постоянно прибавляли пару лет в детстве и юности.

— И потом — у меня же меч!

Сказано это было таким тоном, что сразу стало ясно — клиент еще не забыл, как пахнет мамкина грудь. Или перечитал рыцарских романов, где по сюжету, стоит герою показать обнаженный клинок — толпы врагов валятся на колени, умоляя не калечить слишком сильно. Если в той же книге меч достает девушка, ее обычно сразу просят не убивать и обещают раскаяться и влюбиться. Читала я такое. Еще до войны. Дом-то был богатым, несколько книг отец купил дочкам в подарок.

Громкий хохот подсказал, что не только у меня в этом вопросе имелись сомнения.

— Ме-еч? А ну-ка, покажи!

Из-за стола мы с тем мужчиной поднялись одновременно. Я просто почуяла неладное, а вот он — нет. Просто встал, просто обнажил клинок. Мне со своего места видно было плохо — мне и слышно-то, если честно, в общем гуле голосов было не слишком хорошо, но не попросишь же остальных говорить потише! Но вот не нашла я в том мече ничего особенного. И не только я.

— И всего-то? Где нашел? Или сам сделал?

Да, меч простой. Не такой, конечно, как у городской стражи, но до рыцарских мечей ему далеко.

— Это… ну, я взял первый попавшийся, — непонятно почему смутился мужчина. — Но я умею драться! Меня учили, и даже…

Окончание его фразы потонуло в громком хохоте. А я, окончательно укрепившись в своем решении, вылезла из-за стола и подхватила свой меч. В ножнах, с перевязью. Погладила рукоять. Ты прошел со мной всю войну. Жаль, что отец не отдал тебя сыну. Дочь оказалась плохой наследницей. Ей слишком нужны деньги… Прости!

Заметили меня не сразу. Обычно я не робею, но тут пришлось взять себя в руки, чтобы оставаться спокойной под взглядами десятка внимательных глаз. Некоторые ветераны кивнули — мол, привет. Другие смотрели с недоверием.

— Ты чего, Дануська?

Я глянула на клиента в упор. Да, молодой. Даже помладше меня будет. Впечатление молодости усиливалось тем, что мужчина был гладко выбрит. Наемники-то все щеголяют усами, бородой или кое-как подрезанной щетиной, так что кажутся стариками. А этот… ему двадцать-то хоть есть? Наверное, есть — вон как смотрит. Симпатичный. Кожа чистая, необветренная, тонкие губы плотно сжаты, породистый нос продолжается двумя морщинками над переносицей. А глаза… Мне захотелось заплакать: такие глаза бывают только у рыцарей в сказках — открытые, прямые, смотрящие на мир с бесконечным удивлением и вместе с тем внимательно. Эти глаза видят все — и не упустят ни малейшей детали. Просто мечта любой девушки.

— Что это такое?

Я даже вздрогнула — не хватало еще начать пялиться на этого парня, как простая сопливая девка. Достала меч.

— Вот. Недорого отдам! Оружие хорошее, проверенное!

Не скажу, каких усилий мне стоило произнести эти слова. Меч лег на стол. Без ножен, чтобы парень смог оценить и клинок, и рукоять. За столом кто-то присвистнул, кто-то матюкнулся, кто-то просто покачал головой.

— Что это? — Парень дотронулся до рукояти. Хорошо, хоть не стал за лезвие хвататься!

— Меч, — повторила я. — Яго прав — вам с таким клинком защитить себя будет трудно. Возьмите мой. Недорого продаю. Всего… — я переворошила свои знания, прикинула стоимость оплаты проезда до дома да припасов на дорогу, — всего двадцать злотых.

Ну что все на меня так смотрят? Да, продаю свой меч. Но жить-то на что-то надо! Им всем, моим бывшим боевым товарищам, есть куда податься, а мне? Кому я нужна? Только если родителям, но до них еще добраться требуется. Правда, позором будет — показаться на пороге без меча и… без кое-чего другого… Но ведь зато живая! И мы победили! И я тоже своими руками ковала победу! И проливала кровь, как ни пафосно это звучит.

— Нет, — в голосе прорезались нотки гнева и нетерпения, и я запоздало сообразила, что заговорил другой человек, — а что вот это?

Я перевела взгляд на говорившего. Надо же, не заметила, что парень пришел не один! Все-таки не такой глупец! Его спутник сидел с другой стороны, я встала между ними и обернулась, уже зная, что конкретно он имеет в виду.

Мужчина был намного старше и годился парню в отцы, если не в деды. На вид лет шестьдесят, но крепок и силен. Коротко остриженные волосы (чтобы шлем надевать удобнее) были так обильно тронуты сединой, что хотелось отряхнуть этот снег. Иссеченное морщинами обветренное лицо. Небольшая бородка наполовину скрывала шрам на щеке. С кафтана совсем недавно спороли герб — княжеский, если верить его форме. Старый вояка, наверное, тоже ветеран. И — рыцарь, а не простой гайдук, состарившийся на службе.

Как дура, уставилась на него, а мужчина спокойно смерил меня пристальным холодным взглядом с ног до головы. Взгляд профессионала, ничего не скажешь! Точно так же смотрел вербовщик на призывном пункте. Вот только этот человек надолго задержал взгляд на моих ногах. Точнее, на…

— Вот это!

Мне показалось, или в таверне сделалось так тихо, что стал слышен шорох мелкого дождя за окном. Я уже знала, куда он смотрит. Знала потому, что они все смотрели только туда. За два года уже привыкла к косым взглядам соседей, но с чужим человеком всякий раз переживала боль и стыд заново. Почему не умерла? Почему решила жить дальше вот с этим?

— Протез…

Никто не знает, каких усилий мне стоило научиться выговаривать это слово.

— Не хочу! Не буду жить…

— Ты что говоришь?

— А что? Посмотри на меня! Урод! Обрубок! Калека… Задушусь!

— И думать не смей! Я запрещаю, слышишь?

— А ты мне не указ! Ты вообще кто такая? Лекарка? Вот и иди, лечи! А я…

— А я тебя не для того выхаживала, чтобы ты у меня в сарае удавилась…

— Не хочешь в сарае — уйду в рощу.

— Вот дура упрямая! Никуда не пущу!

— Пустишь!

— К кровати привяжу! Дверь запру!

— Да пошла ты…

— Не смей материться! Богиня-Мать накажет.

— Да и!.. Хуже, чем есть, уже не будет! Убьет разве что… Так почему Она не сделала этого раньше?

— Потому, что Она тебя любит!

— Никого Она не любит, кроме Себя! Вот…

— Это ты от досады. Это ты не всерьез! Богиня-Мать, она не нарочно, прости дурочку упрямую!

— Пошла в…

— И это тоже не всерьез! Дайна, ну почему ты стараешься казаться хуже, чем есть?

— Потому, что я не буду жить!

Наемники, бывшие солдаты, старательно делали вид, что меня тут нет. Стыдились. Отводили глаза. Уже начали тихую беседу о чем-то своем. Их можно понять — как и всех остальных. Мужчина с одной рукой или ногой — все равно мужчина. Чей-то долгожданный муж, чудом вернувшийся с того света жених, сын или брат. А женщина с палкой вместо правой ноги — это… Я научилась переносить презрительно-жалостливые взгляды соседок — мол, бедненькая, вот как ее угораздило! Научилась не замечать их презрения — кому ты такая нужна? Но с каждым новым человеком это приходилось переживать заново. Вот как сейчас. Уши запылали, но я стиснула зубы. Я должна быть сильной. Мне надо где-то достать денег, расплатиться с Яницей за кров и заботу — и вернуться домой. К отцу, маме, младшим сестрам. Домой. И постараться наконец забыть войну.

— Меч хороший…

Негромкий голос отвлек от невеселых мыслей. Парень, оказывается, все это время рассматривал мое оружие, так и лежавшее на столе.

— Не вздумайте брать! — категорически отрезал седой.

— Почему? Он красивый… И старый! Ему лет сто, если не меньше?

— Сто двадцать, — вспомнила я семейную легенду. — Сто двадцать лет назад мой прадед впервые взял его в руки.

— Тогда он стоит больше двадцати злотых! Все пятьдесят!

— Нет!

— Но почему? Вам жалко денег? — Парень уставился на своего спутника.

— Мне жалко вас. Вы посмотрите на нее. Этот меч не принес своей… бывшей владелице счастья. А теперь она хочет продать его вам. Вам нужна чужая неудача?

Зря он так. Я не виновата… Но не спорить же! Был бы сопляком, который в бой ни разу не ходил, тогда его не грех и «срезать». Но ведь по седоголовому видно, что старый вояка. И как на парня смотрит! Прямо по-отечески!

В общем, забрала я свой меч и ушла. Совсем. Обитый железом конец костыля постукивал по полу. Но на улице моросящий дождь скрыл шум моих шагов. Только дверь и хлопнула.

Идти никуда не хотелось. Нет, возвращаться в таверну — себя не уважать. Не дело это — только что вышла с гордо поднятой головой и тут же ползти назад, как побитой собаке? Испугалась весеннего мелкого дождика? Да в такую пору небо то и дело плачет, что ж теперь вообще носа никуда высунуть нельзя будет? И гордость в карман не спрячешь. Ушла — так ушла. Свои же перестанут уважать, если вернусь.

Поэтому, не желая мокнуть, отошла в сторонку. Крыши домов немного выдавались вперед, так что получилось что-то вроде козырька. Туда и встала, прижавшись спиной к стене. Дождик меленько стучал по кровле, шуршал по земле. Обычный мелкий дождик. Ничего страшного. Постою немного, пока глаза привыкнут к темноте — тучи закрыли звезды и почти полную луну — да и…

Скрипнула дверь. В светлом прямоугольнике на миг показались два силуэта. Оба были смутно знакомы, но рассмотреть мужчин не успела — слишком быстро они направились по проулку прочь. Кто-то из завсегдатаев решил, что пора и честь знать. Странно только, что походка ровная и легкая, не как у пьяных.

Не прошло и пары минут, как показались еще двое. Тоже из наемников. Эти стояли у крыльца немного дольше, озираясь по сторонам. Потом и они ушли — в ту же сторону, что и двое первых. Совпадение? Я стояла в тени, под навесом, меня не видели и, если честно, не хотелось, чтобы увидели. Не то было настроение, чтобы кому-то попадаться на глаза. Тем более, что вслед за этими вышли еще двое…

Когда же из дверей показалась четвертая пара, я возблагодарила судьбу за то, что осталась на месте.

— Боже, неужели уже так темно? — Хм, этот голос мне определенно был знаком. Только что в таверне этот мужчина спрашивал, сколько стоит мой меч, и предлагал за него целых пятьдесят злотых. — Генрих, а что, разве уже ночь? И дождик… меленький такой… теплый…

Генрих, надо думать, это тот седой рыцарь. Терпеть его не могу. Вроде ничего мне плохого не сделал, а поди же ты…

— Да, уже поздно. Пора домой. Эй! Кто там? Коней!

Зевающий конюший привел от коновязи оседланных лошадей, и эти двое поехали по улице. Помедлив, я двинулась за ними — стоять под крышей всю ночь в надежде, что дождь прекратится, не хотелось. А ну как зарядит до рассвета? Так тут и ночевать? Тем более что по странному стечению обстоятельств верховые отправились в ту же сторону, что и четверка посетителей незадолго до них. Казалось бы, ничего особенного, иди, куда хочешь. Но чтобы шесть человек, не сговариваясь, выбрали одно направление? Чтобы не думали, что я за ними слежу, шагала осторожно. Хорошо, что цокот копыт и шорох дождя глушили стук обитой железом деревяшки!

Два всадника ехали неспешным шагом, разговаривая о чем-то своем, и так увлеклись беседой, что метнувшиеся наперерез поздним путникам тени я увидела первой. Грабители напали молча, без традиционного: «Кошелек или жизнь!» Двое схватили коней под уздцы, остановили всадников, остальные забежали с боков, чтобы удобнее стаскивать людей с седел.

— Слезай! Живо!

— Генрих! — послышался отчаянный крик.

— Держитесь! Я сейчас!

Один из всадников пришпорил коня, заставив того взвиться на дыбы. Державшийся за узду грабитель от неожиданности разжал руки. Конь отпрыгнул в сторону, мужчина мгновенно выхватил меч, крутанул над головой, делая отмашку. Словно сообразив, что жертва попалась зубастая, грабители всем скопом накинулись на второго. Тот опять закричал, схватился уже за свое оружие, но блеснула сталь, он мешком завалился на бок и сполз с седла.

Сама не понимаю, что сорвало меня с места. На протезе не сильно разгонишься, но я успела:

— Назад!

Шестеро против двух… нет, против одного. Я не видела второго всадника, не замечала, чтобы он спешил прийти на помощь — некогда было смотреть по сторонам. Прадедовский меч, служивший мне столько лет на войне (и ведь не защитил-то только от шальной стрелы, ударившей откуда-то сверху, на излете!), выскользнул из ножен. Сами ножны тоже не отбросила за ненадобностью — перехватить поудобнее, обмотав руку курткой — вот и готов самодельный щит, которым можно останавливать удары.

Фехтовать я умела, спасибо отцу, отчаянно мечтавшему о сыне, и в результате научившему сражаться старшую дочь, спасибо войне, которая срывает со своего лица маску романтики после первого же боя. Чего мне стоило не забросить меч подальше после того, как лишилась ноги — не знаю. Но, едва оправившись, я снова взялась за него — заново, как оруженосец, училась держать стойку, менять положение ног, приноравливаясь к искалеченному телу. И сейчас наука пригодилась.

Но все-таки мне повезло — против меня сражались отнюдь не профессионалы. Будь грабители такими же ветеранами, как я, в одиночку бы и не выстояла. Легла бы рядом с тем мужчиной, который чудом держался на ногах, привалившись к стене ближайшего дома. Отбить один удар, вбок — тут же на возврате отмахнуться от второго, шагнув в сторону, пропустить мимо третий и успеть рубануть по некстати подвернувшейся чужой руке прежде, чем подставить меч под четвертый. Слить по клинку, шагнуть в другую сторону, сделать отмашку. Чей-то короткий вскрик, тело завалилось набок. Пнуть ногой — деревянной, вот ты и пригодилась в настоящем деле! — и тут же тычок назад. Куда попала — не важно, но, судя по воплю, не промазала. Важен только краткий миг, за который успела принять на самодельный щит летящий в голову палаш и рубануть снизу, доставая по животу.

Стойка ненадежна — вторая нога не чувствует, куда ступает. Колено дрожит и ноет, я заваливаюсь набок. Но теперь лишь четверо стоят напротив — еще двое лежат. И у одного явно повреждена рука. Он — самый слабый. С него и начнем.

Прыжок вперед. Атака. Получай! Выронить ставшие лишними ножны, вырвать меч из слабеющей руки, перевернуть рукоятью вверх, используя вместо щита. Хорошо! Теперь мы на равных. Еще удар, еще. Шаг вправо, шаг влево. Принять на левый меч-щит чей-то клинок, вывернуть кисть, разрезая противнику руку возвратным движением, и ткнуть острием — наугад, лишь бы задела.

— Сзади!

Меч уже полетел за спину, описывая полукруг. Послышался скрежет металла — лишь холодком повеяло от отбитого клинка, который в другое время мог бы снести ползатылка. Ну, спасибо, парень! Ты — мне, я — тебе!

Еще одна атака. Рванула дистанцию, не давая поднять меч для нормального удара. Скорее, пока тот, за спиной, не догнал — подвижность-то у меня не та. Встать бы к стене рядом с тем парнем — так не дадут прорваться. И обороняться тяжело — отступать некуда. Да где ж этот второй? Как там его звали? Генрих?

Противник не ожидал от меня такой прыти — не уследил за мелькающим клинком и получил мечом в бок. Не стала добивать раненого, повернулась к четвертому, последнему.

Наверное, что-то такое было у меня на лице, отчего он вдруг попятился. То ли испугался, то ли узнал. Я-то его рожу пару раз замечала в трактире — он не из наших. Во всяком случае, в «Кровавой Мари» такие вот мечники держались отдельно от ветеранов. Ни разу не видела его разговаривающим с тем же Яго, не говоря уже о других. Тем лучше — легче будет убивать.

А ему страшно! Отмахивался мечом больше из упрямства — узнал же женщину! И мою хромоту тоже заметил — значит, давно уже сообразил, где и когда мог видеть. И наверняка понял, что терять мне нечего.

Я впрямь дралась насмерть. И может быть поэтому мой меч нашел брешь в его защите и рыбкой нырнул в открывшуюся щель. Споткнулся на миг, встретив сопротивление плоти, но тут же, поднапрягшись, проник сквозь кожу и мясо… Убийца захрипел, шатаясь. Я выдернула клинок. Пнула тело ногой, чтобы побыстрее упало, не удержалась, добавила еще один рубящий удар поперек спины, подсекая хребет. Этот противник был самым подлым — напасть сзади много доблести не надо. Его я равняла с теми, против кого дралась на поле боя. Этому, добивая, и глотку перерезать не жалко, вместо того, чтобы внимать мольбам о пощаде.

Кстати, о поле боя. Опираясь на меч, осмотрелась по сторонам. Правая нога дрожала — то ли ремни крепления разболтались, то ли просто нервное. За два года, с тех пор, как получила рану, это был мой первый настоящий бой. И первая, коли уж на то пошло, победа. И Богиня-Мать велела бы гордиться.

А после победы, так уж водится, начинается дележ добычи. На войне командиры не препятствовали рядовым рыться в вещах врагов. Мелкие монетки, разные безделушки, иногда трофейное оружие или доспехи — все считалось законной добычей. Иные наемники успевали сколотить приличное состояние, перепродавая снятые с убитых кольчуги и шлемы — обоз маркитантов неспроста тащился за войском. И я могла бы с чистой совестью пошарить по чужим карманам, если бы не одно «но».

Этот парень. Ноги больше не держали его, он сполз по стене на землю, скособочившись и тихо поскуливая от боли. Подковыляв, склонилась над ним. Правой рукой парень крепко прижимал к себе левую. Даже в ночной темноте было заметно, что его кафтан разрублен на плече, и вся правая кисть в натекшей из раны крови. Повезло так повезло. Если задета ключица… уж прямо и не знаю, что сказать!

— Помогите мне.

Прадедовский меч вернулся в ножны. Второй, трофейный, пришлось использовать как палку для опоры. Отрезала кусок от его плаща, скатала:

— Вот. Зажми рану.

— Я умру?

— Не знаю. Встать сможешь?

— Попробую…

Кое-как подставила плечо. Правая нога у меня гнется с превеликим трудом — то, что осталось от колена, работает плохо. Посему и наклоняться тяжело. Лучше еще один бой принять, чем поднимать с земли мужика, который висит мертвым грузом, не помогая, и только тяжело дышит и скрипит зубами. Тут не мне работа, а хотя бы тому, второму… Куда он, кстати, делся?

— Где этот…

— Генрих? Я не знаю. За помощью, наверное, поскакал.

Что-то не верилось в это. Хотя, если учесть, что их было шестеро, осуждать старого рыцаря тяжело. Пара удачных ударов по не защищенным доспехами ногам — и бери всадника тепленьким. Так что хорошо, если этот Генрих вообще жив. Но, с другой стороны, если бы он остался, мы бы справились вдвое быстрее.

— Угу. Держись.

Напуганный схваткой конь куда-то ускакал и оставил нас пешими. Тратить время и искать лошадь на ночных улицах не хотелось, пришлось брести как есть. На ногах мой спасенный почти не стоял — то ли от все еще не отпустившего его страха, то ли от слабости. Нет, сначала он пытался как-то мне помогать, но на половине пути пришлось взвалить его на плечи и, стиснув зубы, тащить на себе к дому целительницы. А куда еще?

У Яницы дым стоял коромыслом. Когда я переступила порог, целительница крикнула из глубины комнат:

— Дануська? Где тебя носило?

— Я была в…

— Живее! Мне корпию нужно! И бинты! Срочно! Беги живо!

— А что случилось?

— Опять волкопсы!

Ох! Я кое-как усадила своего клиента на стул в передней и поспешила, прихрамывая, на второй этаж, где у целительницы в отдельной комнатке хранились снадобья.

Волкопсы были бедствием. Во время войны из разоренных деревень сбегали собаки. В лесах они сходились с волчицами, которые рожали полукровок. Волкопсы получались крупнее и массивнее как своих возможных отцов, так и матерей. Собачья смелость при встрече с человеком и волчья хитрость и ненависть сочетались в них с отвагой и наглостью. Привыкшие питаться трупами, они не желали отказываться от вкусного человечьего мяса и охотились на людей. Старосты и городские головы выдавали по серебряному грошу за пару ушей, но хитрые звери быстро научились отличать мужчину с самострелом от безоружного старика, женщины или ребенка. На этих они нападали чаще всего. Особенно сейчас, в разгар весны, когда в логовах у волкопсов уже появились волчата. С начала месяца сегодня был уже третий случай.

Быстро найдя все, что нужно, я кое-как спустилась вниз.

— Яница, у меня тоже раненый! С улицы!

— Ох! — Целительница глянула через плечо на развалившегося на стуле мужчину. Тот скособочился, явно с трудом удерживая равновесие и держась за плечо. — Клади рядом! Помогите ей!

У Яницы было две помощницы — монахини из расположенного рядом монастыря, и сейчас одна подхватила моего страдальца под мышку, помогая мне дотащить его до операционной. Тут рядом стояли две кровати. На одной разметался подросток лет тринадцати в окровавленных и частично порезанных лохмотьях. Вторая девушка удерживала его, чтобы не дергался, пока целительница зашивала раны.

— Сама пока займись! — бросила она через плечо. — Я потом…

Кивнув в ответ, как куль, взвалила раненого на кровать, стала стаскивать камзол. Дорогая ткань, а придется резать, ибо мужчина не может двинуть левой рукой. Пока хлопотала, раздевая, он смотрел в одну точку расширившимися от боли глазами. Лицо его, белое как мел, то и дело болезненно морщилось. Один раз короткий вскрик сорвался с губ.

— Больно?

— Мм, — кивнул-всхлипнул он.

Я только вздохнула. Не люблю слабых мужчин. Эге, да он никак заплакал! Слезы покатились крупные, как у ребенка.

— Что, неужели так больно? — Плечо впрямь выглядело не лучшим образом, но, насколько разбиралась в ранах, рука останется цела. И он даже сможет ею пользоваться, когда все заживет. Тем более, это не правая рука! Чего переживать?

Задумавшись, я, наверное, произнесла эти слова вслух, потому что мужчина даже встрепенулся:

— Вы ничего не понимаете! Я — левша! И мне нужны обе руки!

Он сказал это таким тоном, словно ему собирались отрезать одну из них. Эх, мне бы тоже не помешали две ноги! Правда, на деревяшке я ходила, немного бегала и, как выяснилось, сражалась довольно уверенно, но все равно не так, как прежде.

Закончив с подростком, Яница подошла к нам. Целительнице хватило одного взгляда:

— Все будет хорошо! Придется только немного потерпеть. Может быть чуть-чуть больно… ваше сиятельство? Ясный князь?

Впервые видела целительницу в такой растерянности. Я, признаться, тоже удивилась. Князь? Настоящий? Здесь? Вот просто так раненый, как какой-то… Мысли заметались, как перепуганные птицы. Нет, быть того не может! Не станет князь без охраны по улицам расхаживать и в таверны заглядывать, чтобы себе охранников нанимать. И потом — где целительница-то могла его видеть? Наверное, спутала с кем-то.

Яница опомнилась первая:

— Давайте посмотрим, насколько все серьезно!

Она склонилась над ранами, которые я даже не успела как следует промыть. Сама стала отчищать их от крови, попутно прикладывая корпию и тихо нашептывая исцеляющий заговор. Несмотря на то что Яница щедро добавляла в заклинание снимающие боль чары, мужчина болезненно морщился и кусал губы, как мальчишка, еле сдерживаясь, чтобы не кричать. А взгляд почему-то не отводил от моего лица. Интересно, что он там нашел? Я же самая обыкновенная — темные волосы коротко острижены, раньше были до плеч, но за два года отросли, уже доставали до лопаток, и я забирала их в простой хвост на затылке. То есть когда-то они были темными, сейчас в них полным-полно седины, из-за которой мне вечно прибавляют лет пять, а то и десять. Темные глаза… нос… рот… ничего такого, на чем мужчинам стоило бы задерживать восхищенный взгляд. Разве что в отсутствие настоящих женщин мною интересовались некоторые однополчане — жили-то часто в одной палатке, даже по нужде ходили вместе, но стоило появиться маркитанткам и обозным шлюхам, как про меня сразу забывали.

Закончив обрабатывать мужчине рану, Яница принесла ему сонного настоя с добавлением заживляющих эликсиров. Получивший свою порцию зелья порванный волкопсами мальчишка уже мирно спал на соседней кровати.

Выпив все до капли, раненый мужчина вдруг вцепился мне в запястье здоровой рукой:

— А скажите, я… я смогу потом ею двигать?

Я посмотрела на Яницу, и та кивнула:

— Конечно. Раны чистые, крови вы потеряли немного, на заговор ваш организм отреагировал нормально, без отторжений. Все будет хорошо!

— Спасибо, — пробормотал мужчина и внезапно уснул, сраженный сонным настоем.

Укрыв его тонким пледом, мы с целительницей в четыре руки наскоро прибрались в операционной и направились на кухню. Обе ее помощницы уже отправились в обитель, благо, тут всего несколько шагов, но за больными до рассвета все равно придется присматривать, так что мы устроились на кухне. Яница достала бутылочку домашней наливки, чтобы веселее было коротать ночь.

Целительница жила в добротном двухэтажном доме. Внизу располагались просторная кухня, передняя, где дожидались приема посетители и куда только что ввалилась я, операционная, она же смотровая, и две небольшие палаты — для особо тяжелых больных, которых нельзя было сразу переносить с места на место. Второй этаж был отдан под жилые комнаты, кладовую и лаборатории, где составлялись эликсиры. Причем не только целебные, но и кое-какие другие. Ну да, а вы что думали? Яница не просто врач, она еще немного гадалка, немного ворожея, немного ведунья… Такой вот широкий специалист.

Мы познакомились почти два года назад, когда меня с воспаленной ступней привезли в ее дом. Город тогда был лишь несколько дней как отбит нашими войсками, уцелевшие горожане изо всех сил старались восстановить разрушенное. У нашего полкового целителя рук не хватало, да я первое время и не жаловалась на нарыв. Подумаешь, стрелой попали в ступню! Выдернула, портянкой потуже замотала и дальше пошла. Опомнилась, когда нога покраснела и распухла, а из раны стал сочиться гной. Наш полевой целитель прижег рану, залил-засыпал ее всякой гадостью, но лучше не стало. И тогда меня отправили в тыл.

Так я и попала к Янице. Целительница отняла мне ногу — там же, в смотровой, где сейчас на столе стонал и всхлипывал порванный волкопсами подросток. Для меня здесь всегда пахло кровью и гноем, болью и смертью.

Два года назад мне казалось, что жизнь кончена. Нога болела невыносимо, и после ампутации боль никуда не делась — чудилось, что отсутствующая ступня до сих пор горит, как в огне. Мне просто хотелось покончить с собой. Жизнь потеряла смысл. Добрая Яница потому и оставила меня здесь жить, что хотела проследить, не наложу ли исподтишка на себя руки. Ходила за мной хвостом, нарочно давала мелкие поручения, просила, чтобы посидела рядом, когда она оперирует. Сначала я злилась на целительницу — ишь какая добрая, возится с убогонькой. Не вспомнить, сколько раз я проклинала ее за доброту. А потом поняла, что не ради меня приняла Яница жиличку, а ради себя. Скучно ей было и тяжко — одной-то в пустом доме. Хотелось, чтобы рядом находилась хотя бы одна живая душа. Так что неизвестно, кто из нас кого спасал: Яница меня — от мыслей о самоубийстве или я ее — от одиночества. Вот такие поздние посиделки на кухне были у нас в порядке вещей, даже когда в операционной не лежало сразу два пациента.

ГЛАВА 2

Тихо. Так тихо, как бывает только ночью. Но все равно надо действовать осторожно — здесь полным-полно ушей и глаз. Вдруг да кто заметит? Вдруг кто из челяди услышит осторожные шаги по коридору? Вдруг кто увидит огонек свечи? А ведь еще нужно подниматься по ступеням старой лестницы и, затаив дыхание, отпирать большой висячий замок.

В комнате темно, но большое круглое зеркало светится мягким голубоватым светом. В первый раз было страшно, особенно когда из недр серебряного диска послышался негромкий голос. Сейчас тоже пробирает дрожь, но не так сильно.

— Мне кажется, он что-то заподозрил!

— Кажется или все-таки заподозрил? — Голос с той стороны звучал приглушенно. То ли из-за огромного (просто голова кругом, как подумаешь, что между ними версты и версты!) расстояния, то ли само зеркало так все исказило.

— Должен был заподозрить! Два покушения подряд… Любой дурак заметит.

— Он пока не сообразил, откуда исходит угроза?

— Не думаю. Сегодня ночью он ходил в «Кровавую Мари».

— Ого! Что ему там понадобилось? Можете не отвечать — вопрос риторический…

— Знаю. Но теперь он начеку! Проклятье! Я не могу спокойно жить, зная, что он ходит по этой земле!

— Тихо, тихо! Твою ненависть я понимаю и разделяю, но прошу немного подождать.

— Сколько можно? Он зажился на белом свете. Я думал, все исправит война, но судьба повернулась другим боком…

— Ничего. Скоро ты сможешь вертеть ею как захочешь!

— Когда?

— Скоро. Твой соперник будет устранен…

— Но мне недостаточно его смерти. Он должен умереть с позором, как предатель.

— Не беспокойся. Все будет так, как ты захочешь!

Голубой свет погас. Голос прервался. Что ж, пора возвращаться.

Мужчина, сидевший по ту сторону, подле точно такого же серебряного диска-зеркала, только прибитого к стене, посмотрел на свое отражение и провел рукой по волосам. Работы предстояло много, и работы грязной. Но ради высшей цели не грех и запачкаться. Особенно если в результате конкуренты наконец-то будут посрамлены.

— Во славу ордена, — прошептал он. — Именем его!

Скажу сразу — в случайные совпадения я не верю, в судьбу — тоже, и ничего хорошего от нее не жду. Не с моим счастьем чего-то еще желать. Живя у целительницы, я лишний раз старалась нос из ее дома не высовывать. Даже в лавку за покупками и то ходила сама Яница, пока я кое-как ковыляла по кухне, пытаясь что-то готовить. И выйти на улицу меня можно было заставить только в самом крайнем случае. Ну ходила я в «Кровавую Мари», так там имелась надежда продать свой меч. Да и кормили наемников иногда бесплатно, а совсем уж объедать добрую целительницу не хотелось. И так жила на полном пансионе! Она даже со знакомой портнихой меня свела, чтобы та скроила и сшила мне несколько запасных платьев и штанов. Платья могли бы скрыть мой недостаток, но куда я в них пойду? Узнав, что я — шляхетского рода, добрая женщина раздобыла где-то ужасно дорогой по послевоенным меркам ярко-зеленый бархат и соорудила нечто, в чем я даже стоять, не то что ходить и бегать, боялась. Такое шикарное платье она, по ее словам, видела только до войны на нашей княгине — во время бракосочетания. Разве что другого цвета: то платье было светло-голубым с более темными разводами. Ну немного изменила фасон, особенно на груди, которая у меня значительно меньше княжеской, и сделала больше складок на юбке, дабы отсутствие одной ноги хотя бы в первый миг не бросалось в глаза.

Платье я приняла, но влезла из-за него в долги. Много платить помощнице целительницы Яница не могла — и так приходилось жертвовать монастырю часть доходов за помощь двух монахинь, которые помогали ухаживать за больными. За год работы (до этого я просто жила тут приживалкой) удалось лишь кое-как рассчитаться с долгом за стол и кров. А платье опять сделало меня должницей. Так что деньги были мне нужны.

О пенсионе раненым в королевских указах не говорилось. Наемникам платят, пока они в строю. По завершении контракта каждому выдается на руки заранее оговоренная сумма — и иди куда хочешь. Лишь служившие в королевской гвардии могут рассчитывать на несколько мелких монеток в неделю — зато пожизненно, а количество монет зависит от звания.

Я закончила войну полусотником — выше меня не хотели ставить. Как же — женщина мужиками командовать будет! Но толку от этого звания чуть. Кроме того, поскольку меня оставили в этом городе тяжелораненой (назывался он, кстати, Пустополь) и потом в строй я не вернулась, списали как пропавшую без вести. А таким пенсия и подавно не положена. Придется как-то выкручиваться самой.

Об этом и размышляла, когда Янице вздумалось послать меня с поручением.

Не люблю никуда ходить — так и кажется, что вся улица только и смотрит на мой протез, только и слушает стук деревяшки о землю.

К слову сказать, хожу я почти нормально. Деревянную ногу мне выточил местный плотник, который вначале вообще решил, что надо делать гроб, и очень удивился, узнав, что клиент еще жив. Нога плотно крепится на том, что осталось у меня от колена, и стоять получается довольно хорошо. Даже по ступенькам кое-как научилась взбираться и пробежать немножко могу — худо-бедно, но нога даже в колене гнется. И вообще, двигаюсь я нормально! И никому не позволяю себя жалеть!

Поручение было пустяковым — порванный волкопсами мальчишка накануне вернулся к родителям. На этом настояла его мать, которая уверила целительницу, что будет хорошо ухаживать за сыном. Янице что — одним ртом меньше, и хорошо! Однако некоторые снадобья, которыми надлежало обрабатывать его раны до полного выздоровления, можно было применять исключительно свежими. Наварить сразу на всю неделю нельзя. Вот целительница и готовила их маленькими порциями, которые я должна была каждый день относить родителям мальчишки.

За пару дней до того, как раз перед полнолунием, мы избавились и от второго пациента — того мужчины, чьего имени я не удосужилась узнать и которого Яница именовала князем. Вскочив на другой день с утра пораньше, она помчалась в монастырь, рассказать матери настоятельнице о том, кто у нас лечится, и сразу после утренней службы еще толком не проснувшегося мужчину увели монашки.

Дом целительницы стоял рядом с храмом Богини-Матери и монастырем, где тоже располагалась лечебница. Правда, там чаще лечили постом, молитвами и кровопусканием, зато бесплатно. Когда-то на территории монастыря располагалось и кладбище, но, когда места стало не хватать, его перенесли за крепостную стену. Кому как, а лично мне такое положение дел нравилось. Сама мысль о том, что в случае чего тебя не надо далеко нести и можно просто тишком прикопать на заднем дворе, не особенно способствует выздоровлению. А вот когда знаешь, что в случае чего убитым горем родственникам придется нести твои бренные останки через весь город, — поневоле соберешь все силы, чтобы не подводить семью. На старом кладбище, однако, иногда еще хоронили самых уважаемых и именитых горожан. В лечебницу при монастыре как раз и отправили князя. А что там с ним было потом — уже не моего ума забота.

По пути попались два всадника, которым я без слов уступила дорогу. Да это, кажется, сделал бы любой, если только он не сумасшедший самоубийца. Два одетых во все черное «ястреба» тихо проехали мимо на вороных жеребцах. Они-то что тут делают? Вроде неподалеку есть Орлиное Гнездо, а всему свету известно, что «орлы» и «ястребы» ведут между собой негласную войну. Это при том, что «орлы» — вроде как королевский орден, а орден Ястреба был образован неким изгнанным из него рыцарем по прозвищу Ястребок. Я почему знаю — один из братьев отца как раз и стал «орлом». Это, кстати, единственный рыцарский орден, куда берут женщин. До войны и ранения я иногда мечтала стать «орлицей». Останавливала меня лишь мысль о том, что там большой вступительный взнос. Вот чтобы пойти в «ястребы», больших денег не надо — достаточно привести с собой коня и быть при оружии и в доспехах. А сколько при этом серебра или меди станет звенеть в твоем кошельке — никого не волнует.

Но зато орден Орла на полном государственном обеспечении, а «ястребы» сами добывают себе деньги. И вражда у них вызвана элементарными причинами — те и другие охотятся на чудовищ.

Разной нежити и нечисти за время войны расплодилось немало. Волкопсы — просто новорожденные котята по сравнению с некоторыми монстрами. Достаточно вспомнить выря… хотя это существо в городе не встречается. Зимники, ушихи, лидерки… Всех перечислять не стану, чтобы никого не пугать. Но часто бывало на войне — первыми в освобожденный замок или деревеньку заходили «орлы». И практически всегда обнаруживали на чердаке, в дальних комнатах или подвалах затаившихся чудовищ.

Кстати, «орлы» всегда сражались на стороне короны. А вот «ястребы» воевали за тех и других — по личным мотивам. Это отнюдь не улучшило и без того натянутые отношения между орденами. Так что пару всадников в черном не только я проводила внимательным взглядом. Половина улицы обернулась, затаив дыхание. А вторая просто застыла. Еще бы! Тут рядом Орлиное Гнездо. Если они встретятся… Вот не понимаю я этих «ястребов»! Нарочно они, что ли, так вызывающе себя ведут? Знают, что почти на нелегальном положении, знают о народной подозрительности, о вражде с «орлами», за которыми стоит государство, — и все равно везде и всюду выпячивают свою природу.

Сделав шаг, я отошла в сторону, уступая двум всадникам дорогу. Всего лишь посторонилась… в то время как надо было бежать сломя голову… Но кто же знал тогда, что все так обернется!

Семья пострадавшего мальчика жила на другом конце города. Пока дошла, пока отдала мазь, пока показала, как надо ее втирать в раны, меняя повязки, да как определить по внешнему виду ран, все ли хорошо заживает и не пора ли звать Яницу, прошло время. Отец подростка, младший мастер гончарного цеха, ненадолго заглянул вместе с подмастерьями. Семья села за обед из овощной похлебки и жареной требухи. Накрыли и мне, хотя я заметила, что хозяйка долго колебалась, раздумывая, сажать ли меня за один стол со своими домашними. Как будто я могла их сглазить! Я уже давно привыкла к косым взглядам — презрительным, жалостливым, даже ненавидящим. Ничего! Я здесь временно, а вот приеду домой…

Когда я вышла за порог, день уже клонился к вечеру. К тому времени как доберусь до дома целительницы в центр города, настанут сумерки. Зайти, что ли, в «Кровавую Мари»? Как ветерану, мне нальют бесплатного пива. Но это же крюк делать на соседнюю улицу. Неохота. Не только потому, что нога все-таки побаливает после долгих пеших прогулок, просто еще свежи в памяти недавние события. Как-никак благодаря моему мечу в таверну теперь заходит на шесть человек меньше. Да и к ужину опаздывать неохота.

Но, подходя к дому, вдруг, к своему удивлению, увидела, что у крыльца стоят оседланные лошади. Восемь лошадей и при них два мальчишки-пажа. Судя по гербам на чепраках, дом целительницы Яницы навестил кто-то из членов княжеской семьи. Мне было глубоко наплевать на местного князя — все равно город не мой, я тут временно, и нечего забивать себе голову такими пустяками, как родословная чужих семейств! Я лишь узнала княжеский венец над щитом, на котором два журавля — белый и алый — держали в клюве одну ленту на двоих. Что они тут делают?

Собственно, в этом не было ничего удивительного — моя квартирная хозяйка и работодатель по совместительству считалась одной из лучших городских целительниц. Мало ли зачем она понадобилась? Слышала, у князя в семье имелся маленький ребенок. Вдруг он заболел? Или — мелькнула шальная мыслишка — это посланцы того самого парня приехали, чтобы расплатиться с Яницей за уход и заботу? А что? Очень может быть.

Пажи проводили меня заинтересованными взглядами — мальчишкам было скучно, и каждая мелочь поневоле привлекала их внимание. Я же и бровью не повела — открыла калиточку, прошла мимо газона, толкнула дверь…

В передней-приемной оказалось тесно от гостей. Сама Яница стояла перед сидевшим на стуле парнем, тем самым, которого пользовала незадолго до полнолуния. Справа и слева от него переминались с ноги на ногу два рыцаря. Одного я вспомнила сразу — седоголовый ветеран, старый рыцарь, которому активно не понравился мой костыль, Генрих, кажется. Второго видела первый раз — это был мужчина лет тридцати с небольшим, высокий, худощавый, симпатичный, но какой-то вялый. В сидевшем на стуле раненом парне было больше жизни, чем в нем. Еще двое, простые гайдуки, навытяжку стояли у порога.

Яница и знакомый мужчина что-то выясняли, но замолчали, стоило моей деревяшке стукнуть о порог. Шесть пар глаз — пять мужских и женские — уставились на меня.

— Вот она, — просто сказала Яница.

Мужчина вскочил. Короткий плащ распахнулся при этом движении, и стало заметно, что одна рука у него до сих пор на перевязи. Ну да, прошло меньше недели, и рана пока еще не зажила…

— Это вы? — воскликнул он с каким-то юношеским восторгом и повернулся к своим спутникам: — Я же говорил, что мы ее найдем!.. Госпожа… э-э…

— Дайна. Дайна Брыльская, из шляхтичей Брыльских, ясный пан…

До меня дошло, что я тоже не знаю его имени.

Спас этот самый Генрих.

— Перед вами, госпожа Брыльская, князь Витолд-Яромир, сын Доброуша Войча Пустопольского, — произнес он одновременно гордо и презрительно.

Ого-го! А сказки все-таки бывают! Он князь! Настоящий! Не ошиблась-таки Яница! Я посмотрела на целительницу и увидела, что та исподтишка делает какие-то странные знаки.

— Прошу простить, я…

— Дайна, — повторил князь с какой-то странной интонацией. — Я… э-э… хотел вас попросить… поблагодарить…

— Не меня благодарите, а госпожу Яницу, — перебила я, стараясь не обращать внимания на возмущенное фырканье Генриха, — если бы не она и ее искусство…

— Если бы не вы и не ваша отвага, госпоже целительнице было бы нечего делать! — пылко воскликнул мужчина. — Я вас искал.

— Чтобы сказать «спасибо»?

— Чтобы сделать вам предложение…

Вот тут я онемела. Честное слово, не ждала от судьбы подобного поворота! Ни с того ни с сего…

— Вы меня не так поняли, — торопливо поправился князь и отчего-то засмущался. — Я не то имел в виду. Я…

Он как-то странно покосился на остальных, словно застеснялся, и Яница коротко поклонилась, сложив руки на переднике:

— С позволения ясновельможного пана, я вас ненадолго оставлю. У меня в печи томятся целебные отвары, за ними нужен глаз да глаз. И если ваша милость не будет против, могу угостить господ медовухой, настоянной на травах.

— Да-да, — князь Витолд несколько раз небрежно кивнул, словно бы отмахиваясь от целительницы, как от мухи. Гайдуки отлепились от косяка и послушно потопали за хозяйкой на кухню. Дверь была хлипкой, подслушать ничего не стоило, но хотя бы создавалась иллюзия уединения. Тот мужчина, что стоял за стулом князя Витолда, ушел вместе с ними.

— Генрих, — тихо промолвил князь, не сводя с меня пристального взгляда. — Я знаю, ты…

— Не одобряю, — так же тихо промолвил седой ветеран, — но и препятствовать не стану. Ты уже взрослый, тебе пора самому принимать решения… и отвечать за свои поступки!

С этими словами он вышел. На улицу. Мы остались вдвоем. Помявшись, князь Витолд снова сел на стул. Было заметно, что испарина выступила над его верхней губой. Видимо, он еще не пришел в себя после нападения.

— Госпожа Дайна, — помявшись, начал он.

— Просто Дайна.

Он торопливо кивнул:

— Понимаю, это звучит странно, но я пришел, чтобы сделать вам предложение. Это не то, что вы подумали, слово чести! Просто после той нашей встречи я много размышлял. Я нарочно всех удалил, чтобы никто не догадался о том, что я знаю… В общем, меня хотят убить…

Не понимаю, почему, но после этих слов, сказанных ровным тихим голосом (так обычно сообщают о перемене погоды), по моему позвоночнику словно конница проскакала. И вместо копыт — ледышки.

— Вы уверены, ваше сиятельство?

— Да… то есть нет. Догадываюсь, но… Не вижу причин! Я никому не перешел дорогу, получил титул и наследство после гибели отца. Все близкие и дальние родственники тоже пристроены. Ни вдовы, ни сироты не обижены, да наш род не настолько многочисленный, чтобы кого-то можно было забыть или упустить из виду. Отец еще перед войной раздал все долги, как чувствовал… Мой отец погиб на войне, — сообщил он как бы между прочим. — Ни у кого нет причин меня ненавидеть… Я так думал до недавнего времени. Но несколько недель назад… В общем, произошел несчастный случай. Можно было не обращать внимания, но потом в моей спальне… И еще через несколько дней… Генрих — это старый друг моего отца и мой воспитатель — уверяет, что всему виной мое богатое воображение. Да и я сам знаю, что иной раз могу нафантазировать такое, что мало не покажется. — Он улыбнулся своим мыслям, но тут же посерьезнел. — В общем, я запутался. Мне страшно. И я хочу нанять охранника…

— И поэтому отправились в «Кровавую Мари»?

— Да. На этом настоял Генрих. Там собираются наемники. Я думал найти там человека… Ничего не вышло.

Я кивнула. М-да, некрасивая получилась тогда история. Впрочем, этот парень сам виноват — нечего было трясти перед всеми тугой мошной. Вот, например, Яго — я в нем уверена. А остальные…

Я тогда так и сказала ему — мол, знаю, кто вам нужен, — но мужчина затряс волосами:

— Нет-нет! Дайна! Вы не так поняли! Я хочу нанять вас!

— Меня? — пришлось схватиться за подоконник, чтобы не упасть. — Охранником?

— Телохранителем.

— Нет!

— Почему? — У него аж губы затряслись, как у ребенка. Не терплю слабых мужчин. Сейчас еще умолять начнет, канючить, давить на жалость… противно! — Я заплачу! Сколько вам надо? Двадцать? Или пятьдесят злотых? Я могу и больше дать, только соглашайтесь!

— Вы не понимаете, ваше сиятельство! Посмотрите на меня! Я же — женщина!

— И симпатичная! — запальчиво воскликнул он. Погорячился, наверное. Или нарочно соврал, думая, что все женщины одинаково падки на лесть.

— Я… калека! Инвалид на одной ноге! — Пришлось ущипнуть себя, чтобы не выругаться.

— И сражаетесь лучше некоторых мужчин! Я видел вас в деле! Вы спасли мне жизнь! Спасите ее еще раз, пожалуйста! Пятьдесят злотых! Нет, семьдесят! Сто!

Ого! Признаться, подобная сумма мне и во сне не снилась. Сотня полновесных золотых монет! Мое жалованье за десять лет! Желание послать этого типа подальше увяло перед звоном монет.

— Это ненадолго, — продолжал уговаривать меня князь Витолд. — Я найду того, кто желает моей смерти, и… тогда отпущу вас. То есть, конечно, я бы хотел, чтобы это вы его нашли. Я заплачу.

— По рукам, — сказала я. — Но двадцать злотых — вперед!

— Конечно! — Князь обрадовался так, словно не он мне, а я ему эти деньги подарила. — Вы получите их в замке, Дайна! Сегодня же! Генрих! — закричал во всю силу легких. — Генрих! Мы возвращаемся!

Седой ветеран заглянул в переднюю:

— Она согласилась?

— Да, — засиял князь, улыбаясь, как мальчишка.

Взгляд, которым одарил меня Генрих, не сулил ничего хорошего.

Двое сидели в креслах друг напротив друга. «Ястреб» и тот клиент, пригласивший его сюда. Второй гость, помоложе, стоял за спинкой кресла первого как оруженосец или слуга.

— Итак…

— Я подтверждаю заказ. Деньги…

— Получены. Остальное по завершении работы.

— Но никто ни о чем не должен подозревать!

— Нам тоже невыгодно, если заказ как-то свяжут с нашим орденом. Но должен предупредить, что в силу специфики своей работы мы имеем дело только с нечистью и нежитью…

— В окрестностях города бродит стая волкопсов. Они нападают на людей, причем по тому, как избирательно охотятся и как организуют свои нападения, чувствуется, что это не просто звери.

«Ястреб» медленно кивнул. Его внешность как нельзя лучше соответствовала его званию — четкие, словно резцом проведенные линии скул и подбородка, округлые светло-карие глаза с воспаленными веками, хищный тонкий нос, презрительно поджатые губы. Его младший спутник ничем не отличался от любого другого юноши не старше восемнадцати лет. Даже взгляд оставался безмятежно-задумчивым.

— Волкопсы, — медленно произнес «ястреб», словно проверяя слово на вкус. — Целая стая… Отлично!

— С начала весны было уже шесть нападений со смертельным исходом. Стая орудует практически в черте города — последняя жертва уцелела лишь потому, что люди из окон увидели, как волкопсы напали на подростка, и пришли мальчишке на помощь. А сколько народа эти твари сожрали в окрестностях — я не знаю.

— Но поблизости есть Орлиное Гнездо, — продолжил размышлять вслух наемный охотник. — Что, если…

— Ничем официально не доказано, что волкопсы — нежить. А на простых волков и одичавших псов у «орлов» часто не хватает времени и сил. Мы отправили им депешу с просьбой помочь разобраться с волками. С волками!

«Ястреб» кивнул. Несмотря на то что орден Ястреба изначально был дочерним для ордена Орла, их рыцари так часто оказывались по разные стороны баррикад, что иной раз было достаточно мелочи, чтобы вражда вспыхнула с новой силой. И, конечно, неудачи одного ордена служили источником радости для другого.

— Значит, мы можем приступать? — произнес он. — И сколько у нас времени?

— Чем скорее вы все сделаете, тем лучше.

Рыцарь кивнул еще раз и вскочил одним стремительным движением — словно настоящая ловчая птица сорвалась с ветки, заметив цель. Его спутник быстрым шагом последовал за ним.

Замок стоял, как это часто бывает, не в черте города, но сразу за городскими воротами, ближе к окраине. Лично мне такое было в диковинку — дом моего отца, хотя и просторный, и добротный, настоящая небольшая усадьба с прислугой, построили за городом, примерно в полуверсте от окраины. И получалось, что нам, детям, гораздо ближе и быстрее добежать в гости к приятелям из соседней деревушки, чем к брыльчанам. Тем более по летней поре. Я с детства привыкла к простору. И только на войне временами страдала от тесноты — особенно когда в палатку нас набивалось по тридцать-сорок человек. Война — это одно, а жизнь — это другое. Меня порадовало, что дома предместья не лепились к крепостной стене, а отстояли от нее примерно саженей на сто. Большая их часть выстроилась вдоль накатанной дороги, идущей от замковых ворот до городских. Продолжаясь уже в виде улицы, дальше дорога шла чуть ли не через весь город и заканчивалась на площади. У самых ворот был прорыт неглубокий ров, через который перекинули добротный мост — еще новый, выстроенный, наверное, после войны.

Во дворе нас встречало десятка три человек, челядь и придворные высыпали навстречу, спеша принять лошадей и помочь спешиться. Князя Витолда снимали с коня сам старый Генрих и дюжий конюх. Я некоторое время сидела в седле, ожидая, пока очередь дойдет до меня. Седло было боковым, для лучников. И, если слезть с него можно было, просто спрыгнув (и наверняка чего-нибудь себе сломав), то взбираться без посторонней помощи оказалось трудно. Генрих все бурчал что-то себе под нос и осуждающе качал головой, пока меня подсаживали два гайдука. Один из них вел моего коня за узду — научиться ездить верхом я так и не сподобилась. До войны отец не особо старался сделать из меня полноценного рыцаря, а потом воевать пришлось в пехоте, где не больно-то поскачешь. По пальцам можно пересчитать все случаи, когда мне приходилось ездить на лошади.

Пожилая хлопотливая дама, круглая, как свежая булочка, все всплескивала руками и вертелась вокруг графа Витолда, как наседка вокруг единственного цыпленка.

— Ну разве ж так можно, сударь мой! — восклицала она. — Ведь только-только с постели встали! Ведь еще нетвердо на ногах стоите! И нате вам! Куда поехали?

— Я нашел ее, нянюшка! — воскликнул мужчина, указав на все еще сидевшую на коне меня. — Госпожа Дайна Брыльская. Она будет меня охранять! Помогите ей кто-нибудь!

Обо мне тут же вспомнили, со всех сторон потянулись руки. Пожилая женщина (вряд ли мать князя Витолда, уж больно проста) только покачала головой, когда я неловко сползла с седла.

— Это что же такое? — От ее цепкого взгляда не укрылось, что нога у меня отсутствует. — Это как же так?

— А вот так. — Князь сдвинул брови и стал похож на обиженного подростка. Интересно, сколько ему на самом деле лет? На вид чуть за двадцать, ведет себя как шестнадцатилетний. — Дайна Брыльская — мой телохранитель! Я желаю, чтобы ее проводили в дом, устроили как следует и выделили покои поближе к моим! Дайна, это — госпожа Мариша, моя няня и домоправительница.

Комнаты, куда меня поместили, оказались просторными, но обставлены были довольно скупо. В передней только пара кушеток, кресло у камина и совершенно пустой стенной шкаф. В спальне — туалетный столик, на котором тоже ничего не стояло, кровать, лавка и небольшой стульчик. Уже потом слуги внесли и поставили сундук, куда мне предложили сложить немудреные пожитки, и еще два маленьких столика — по одному в каждую комнату. И все.

Вот это я сейчас говорю — скупо обставлены. А тогда все казалось мне верхом роскоши. Дома мы жили примерно так же, даже немного скромнее, а за время войны и послевоенной жизни в доме целительницы я и вовсе отвыкла от больших комнат, широких кроватей под узорным пологом, кресел у камина, косметики и прочих женских штучек. У меня — стыдно признаться — даже нормального женского белья не было. И, чтобы не позориться перед слугами, пришлось долго ждать, пока они все уберутся из комнаты, зачем смущать их видом своего старого гардероба? Только то бархатное платье, из-за которого пришлось влезть в долги, и было новым — все прочие вещи, чиненые-перечиненые, передали из монастыря. Монашки часто собирали пожертвования в пользу тех, кто пострадал от войны. И Яница прихватила кое-какую одежду для меня.

А слуги как назло не торопились по своим делам. Каждую минуту кто-то да заглядывал в дверь — то комнатой ошиблись, то искали госпожу Маришу, дескать, ее на кухне очень хотят видеть, то просто спрашивали, не угодно ли чего госпоже? И все так и ощупывали взглядами мои лицо, фигуру и то, что ниже. Тут уж ничего не скроешь — одна штанина подвязана узлом как раз на уровне колена. И вместо сапога — деревяшка. Самая обычная. Можно было бы ходить и в юбке, чтобы хоть частично скрыть увечье, но платьев-то особых у меня не имелось. Бархатное не в счет, а от остальных я отвыкла, и они валялись в мешке, как тряпки. Да и прятаться — значит, признавать себя слабой.

Время было уже позднее, так что, когда осталась наконец одна, я кое-как разобрала свои вещи, переложила из вещмешка в сундук или поставила на столик у изголовья, разделась и устроилась на широкой постели, решив, что утро вечера мудренее.

Врут, когда говорят, что на новом месте часто плохо спится. Походили бы вы с мое, помесили грязь осеннего бездорожья, пережили долгие изматывающие переходы, когда еле переставляешь ноги, а все мысли только о том, как бы лечь и не открывать глаз! Война приучила спать там, где застигла ночь. А сейчас она застигла меня в этом замке.

Ту, самую первую ночь, я проспала без снов — словно бревно до утра пролежала на постели. Утром же первым делом отправилась искать покои моего работодателя — пусть видит, что я в любой момент готова приступить к делу. Замок, судя по голосам и звукам шагов, уже пробудился, так что мои блуждания по коридорам в столь ранний час никого не могли удивить. Телохранитель я или нет? Если телохранитель, то должна находиться как можно ближе к князю Витолду Пустопольскому. Хотя и не уверена, что его желают убить. Судя по тому, как к нему относятся слуги, как встречали, как помогали слезть с коня, Витолда действительно любят. Только вот насколько искренне? По опыту знаю — редко подчиненные испытывают большую и чистую любовь к своему начальству.

Если честно, мне совсем не хотелось проводить в этом замке остаток дней, играя роль сторожевой собаки. Надо найти того, кто хочет смерти моего подопечного, вывести его на чистую воду и, забрав награду, отбыть в Брыль. Но для начала неплохо бы выяснить, существует ли угроза в принципе? Нападение на позднего прохожего, который неосторожно сообщил о наличии денег, в порядке вещей. Из-за такой малости телохранителей не нанимают!

Оказалось, искать никого не надо — комнаты князя Витолда Пустополя располагались почти рядом, на том же этаже, в том же крыле, практически мы являлись соседями. Сейчас двери оказались распахнуты настежь, так что всем желающим была видна передняя зала, где в глубоком кресле полулежал мой подопечный, а над ним хлопотал седенький лекарь, невысокий худощавый старичок с залысинами над морщинистым лбом и подслеповатыми маленькими глазками. Тут же суетилась госпожа Мариша, властным тоном отдавая приказы двум слугам. Господина Генриха не было, что не могло не радовать. Седоголовый ветеран явно недолюбливал женщин в военной форме. На войне такое тоже бывало — многие смотрели на меня и других девушек косо. Мол, здесь не игры и не танцы. Бывало, и нарочно старались унизить или относились как к маленьким девочкам, разве что не сюсюкали. Потом, конечно, начинали уважать, но для этого еще нужно было доказать, что ты достойна уважения.

— Госпожа Дайна! — Князь первым заметил меня. — Вы уже готовы?

— Да, ваша милость. — Я прошла в комнату, стараясь не смотреть по сторонам и не замечать, как все оцепенели. Не скоро эти люди привыкнут к моей хромоте и деревянной ноге. — Я всегда готова!

Не могу понять, почему после этих слов слуги как-то странно заухмылялись, а вот госпожа Мариша и целитель наоборот — сердито поджали губы. Я лишь сказала то, что сказала.

— Вы хорошо спали? — продолжил играть в вежливость мужчина.

— Да, благодарю вас.

И почему это всех и всегда интересует, хорошо ли человек спал на новом месте? Хоть бы раз поинтересовались, не хочет ли он есть?

— Мне так хотелось показать вам замок, — продолжал тем временем князь. — Но мастер Лелуш сказал, что мне не стоит пока много двигаться!

— Раны вашей милости глубоки, — изрек старичок. — Вы потеряли много крови и, хотя кость не задета, а лечение мастерицы Яницы было отменного качества, все же не стоит напрягать руку. Дабы ускорить выздоровление, следует поберечь силы, направив их на благое дело. Несколько дней покоя вам не повредят!

— Особенно с такой охраной. — Князь подмигнул мне смущенной улыбкой мальчишки, который искренне сожалеет, что вот именно сейчас не может вместе со мной устроить набег на яблоневый сад.

Ответить я не успела — за моей спиной послышались быстрые шаги.

Тело среагировало само — резкий разворот на деревяшке, одновременно рука сжала рукоять меча. Короткий резкий рывок…

И кончик клинка каким-то чудом остановился в паре дюймов от детского носа.

— Ой-ёй…

Мы все оцепенели — слуги, князь, я сама и восьмилетняя девочка, влетевшая в комнату как ярко-желтый ураган. Скосив глаза к кончику носа, она вытаращилась на острие моего меча, а потом, скользнув взглядом дальше, до рукояти, а дальше по руке до плеча и шеи, уставилась в мое покрасневшее от смущения лицо:

— Ты кто?

— Прошу прощения, — меч вернулся на место, — я…

— Агнешка, — из кресла откликнулся князь Витолд, — это — госпожа Дайна Брыльская, мой телохранитель. А это — моя сводная сестра, панна Агнесса, — представил он девочку. — И ее мать, моя мачеха, вдовствующая княгиня Эльбета.

Я только сейчас заметила, что на пороге замерла женщина в глухом траурном платье. Она оказалась всего на пару лет старше меня. Вторая жена покойного князя Доброуша, догадалась я. Та самая княгиня, на свадьбе которой портниха и видела поразившее ее воображение платье. Эта женщина была… красива. То есть по сравнению со мной. Даже если меня нарядить в тот самый бархат и поставить с нею рядом. У нее, несмотря на траур и морщинки, сохранялись ровный цвет лица, уверенный и гордый взгляд, плавные движения. А волосы… Мой собранный на затылке хвост неопределенно-коричневого цвета не шел ни в какое сравнение с медовыми локонами, закрученными над ушами в два валика.

Сейчас ее голубые глаза казались льдинками.

— Что это такое? — прошелестел такой же холодный голос.

— Это, матушка, Дайна. Мой телохранитель, — любезно пояснил из глубин кресла князь Витолд.

— Дайна Брыльская, — сочла нужным уточнить я. — Из шляхты.

В ответ меня удостоили-таки кивком, но таким же холодным — мол, слышали и приняли к сведению, но на большее не рассчитывай. А мне что? Ничего. Я — телохранитель. Поработаю тут немного, потом получу оставшиеся восемьдесят злотых и уеду домой. Тем более что из оплаченного аванса я сполна рассчиталась с доброй Яницей. И остаток могла потратить в свое удовольствие. Бесы, как же приятно, когда в кармане есть деньги!

Княгиня прошла в комнату, склонилась над креслом. Глаза и голос ее потеплели, когда она взяла руку князя в свои ладони:

— Я так за вас волновалась, Витолд! После того ночного происшествия вы были слишком слабы, чтобы пускаться в путешествия! И хочется вам так рисковать своей жизнью! Один раз вас чуть не убили…

— Три раза, матушка, — поправил он. — И третий раз был бы последним, если бы не Дайна. Она спасла мне жизнь, и я решил, что отныне она ее и будет охранять.

— Вот как? — Женщина быстро обернулась ко мне с таким видом, словно только что увидела. — Она здесь… останется? И надолго?

— Пока не минует опасность! — пожал плечами мужчина.

— Это невозможно! — воскликнула пани Эльбета. — Она не может тут находиться! Она… она опасна!

Интересно чем? И для кого?

— Интересно чем? — озвучил мои сомнения мужчина в кресле.

— Вы же видели! Видели, как она набросилась на вашу сестру! На невинного ребенка!..

— Прошу прощения, ясная пани, — решила я подать голос. — Просто я выполняла свою работу и…

— Вот видите, матушка! Она не хотела причинять Агнешке боль…

— А мне это понравилось! — неожиданно заявило золотисто-кремовое чудо в лентах и оборках и даже подпрыгнуло на месте: — Сделай так еще, а?

От восторга и энергии, которыми так и лучился этот ребенок, мне стало слегка не по себе. Чем-то маленькая Агнешка напоминала моих младших сестер — таких, какими они были восемь лет назад. Сейчас это конечно же молодые девушки… невесты на выданье. А еще девочка так походила на своего старшего брата — те же глаза, нос, скулы, губы, цвет волос — словно князь Витолд вдруг раздвоился.

— Простите, маленькая госпожа, но меня наняли, чтобы охранять вашего брата, — я старалась говорить как можно вежливее, чтобы не ссориться с ее матерью раньше времени, — а вовсе не для того, чтобы… э-э… развлекать маленьких девочек.

— Я вовсе не маленькая! — притопнула ножкой Агнешка. — Мой отец погиб на войне! Он был героем!

— Я тоже была на войне.

— Ты-ы-ы! — Дитя сменило гнев на восторженное любопытство так быстро, что осталось диву даваться. — Это там тебе отрезали ногу?

— Агнесса! — воскликнула ее мать. — Это невежливо! Изволь вести себя как настоящая дама! Дамы никогда не говорят вслух о чужих недостатках…

Ага, они шепчутся про них в узком кругу, пугливо озираясь, чтобы не подслушали. Бывало такое, да. В храме Богини-Матери. Стоило мне переступить порог, как другие женщины забывали про слова молитв и исподтишка рассматривали протез. И шушукались, мгновенно замолкая и напуская на себя постные мины, как только резко оборачивалась в их сторону.

— Ногу мне отрезали в больнице, — спокойно объяснила я. — Когда меня ранили, и рана воспалилась.

— Тебе было больно? Резать целую ногу?

— Не стоит забивать голову ребенку такими кровавыми вещами, — решительно вклинилась княгиня. — Агнешка, милая, поцелуй брата и ступай к себе. Пора заниматься декламацией.

— Но я не хочу! — уперлось упрямое дитя. — Она говорит про войну! Где был отец! Витолд, скажи маме! А там страшно? Страшнее, чем спускаться в подвал ночью?

Последний вопрос предназначался уже мне. Я поймала взгляд ее матери — княгиня Эльбета тихо покачала головой.

— В подвале страшнее, — я постаралась говорить убедительно. — Там крысы. Вот такие, — показала руками. — И пауки, которые еще больше!

— А ты боишься крыс?

— Нет.

— А пауков?

— Тоже нет.

— Тогда я тебе не верю, — совершенно серьезным, взрослым тоном промолвила девочка. — Вы позволите удалиться, матушка?

— Ступай, — кивнула та.

Быстро чмокнув брата в щеку, Агнешка убежала и лишь на пороге задержалась, чтобы бросить на меня внимательный взгляд.

Взрослые не обратили внимания на уход ребенка — мачеха о чем-то негромко перешептывалась с пасынком, слуги тактично делали вид, что ничего не слышат. Собственно, там и слушать было нечего — обычный разговор, вертевшийся вокруг хозяйственных вопросов и каких-то работ, которыми некоторое время не может заниматься мужчина. На телохранителя обращали внимание не больше, чем на крупного лохматого пса. У нас дома раньше жил пес — большой, лохматый, белый с рыжими пятнами, по кличке Клык. Он жил у нас много лет, свободно бродил по дому. И никто его не замечал, пока не наступал на лапу. Так и тут. Я могла обойти комнату, сунуть нос туда-сюда, даже присесть — и все это оставалось без внимания.

Дверь хлопнула в очередной раз. На пороге замерла еще одна молодая женщина в траурном платье вдовы. Но эта гостья была немного моложе пани Эльбеты. Всплеснув руками, она кинулась князю на шею:

— О, Витолд! Я так переживала, когда мне сказали, что вы опять уехали в город! Как можно? В вашем состоянии?

— А чем вам не нравится мое состояние, пани Бедвира? — Мужчина попытался осторожно освободиться от женщины. — Осторожнее! Вы задели рану!

— О, простите! — Она отступила, все еще нервно заламывая руки. — Я так за вас переживаю! Подумайте только — это так опасно!

— Это было опасно, — кивнул князь. — Но теперь меня есть кому защитить… Панна Дайна, это пани Бедвира. Она… э-э… вдова одного моего друга.

Девушка стремительно развернулась в мою сторону. Она тоже была красива, но какой-то особенной, нездешней красотой — молочно-белая нежная кожа, ярко-голубые глаза, из-под головного убора виднелись светлые волосы. На вид ей нельзя было дать больше двадцати двух лет.

— Вы… кто? — Небесно-голубые глаза смерили мою фигуру с ног до головы и облили презрением. Ревнует! Надо же! Было бы к кому!

— Телохранитель князя, ясная пани.

— Вот и охраняйте…

«Где-нибудь подальше отсюда, чтобы я вас тут не видела!» — читалось в прищуренных глазах.

Пожав плечами, отошла в сторонку и расположилась поудобнее в уголке.

По всему выходило, что среди бела дня на моего подопечного нападать вряд ли станут — возле князя постоянно были люди. Он примерно полтора часа уже просидел в кресле, а к нему шли и шли — придворные, челядь, гайдуки. В комнате всегда находилось по пять-шесть человек одновременно, не считая меня. Так что нежданно-негаданно у меня появилась возможность подумать.

— Вы скучаете, Дайна? — окликнул меня князь Витолд.

Державшая его в это время за руку пани Бедвира чуть не подпрыгнула от благородного негодования — как же, тут рядом такая белокурая красавица вздыхает, а он с охраной разговаривает!

— С чего вы взяли? — Мне, если честно, не хотелось ссориться с обитателями замка. Ибо, если дойдет до дела, могут понадобиться помощь и поддержка, а этого не добьешься от тайного недруга.

— Да вы то и дело посматриваете на дверь с такой тоской… Мне бы хотелось пройтись с вами по замку, рассказать, что тут и как. — Мужчина замялся. — Но я пока не могу. Целитель запрещает мне много ходить. Так что отложим до другого раза… А пока вы можете сами прогуляться! Если хотите. Только недалеко.

Вот ведь… «Только недалеко!» Словно собаку с поводка спускает — побегай, мол, песик, порезвись! Впрочем, охранять — самая собачья работа. Ладно, пройдусь. Все равно разведка не помешает. И две женщины — княгиня Эльбета и пани Бедвира — явно соперницы, перестанут так на меня смотреть.

Чувствуя себя соглядатаем на вражеской территории, покинула комнату и отправилась бродить по замку. Как всегда во время ходьбы, мысли заработали ясно и четко. Это у меня осталось с войны — во время марш-бросков, если тупо месить грязь под ногами и ни о чем не думать, свихнуться можно. Вот и приноровилась — ноги идут, а я о своем размышляю.

И доразмышлялась до того, что на повороте налетела на двух человек, которых никак не ожидала тут встретить.

«Ястребы»!

Рыцари полулегального ордена охотников на нечисть и нежить вывернули из-за угла. От неожиданности мы все втроем даже слегка растерялись. И схватились за оружие, готовясь к бою.

Не знаю, что нас удержало от драки — то ли осознание того, что мы не у себя дома, то ли явное неравенство сил. «Ястребы», хоть и рыцари, равных прав за женщинами не признают. В этом, кстати, одна из причин вражды с «орлами» — эти уважают не только своих однополчанок «орлиц», но и всех женщин вне зависимости от положения в обществе.

Я шарахнулась от пары «ястребов», как от чумы, получив в ответ два весьма странных взгляда. От взглядов до костей пробрала дрожь. Вот ведь совпадение! Второй раз с ними сталкиваюсь. В том, что это были те самые черные всадники, сомнений не оставалось — это «орлы» могли позволить себе ездить группами по пять и более человек. Встретить трех «ястребов» вместе — уже большая удача, а так эти «птицы» летают только поодиночке. Но что они тут делают? Неужели поблизости от замка, а то и в самом замке, завелась какая-то тварь? Очень на то похоже, эту тварь могли науськать на князя Витолда. Но тогда я тут при чем? Я не умею драться с нежитью.

Что-то тут не так. Задницей чую.

Сидевший у зеркала мужчина внимательно следил, как у точно такого же зеркала мечется туда-сюда по маленькой темной комнате его далекий собеседник. Всякий раз, когда он пропадал из поля зрения, становилось неуютно. Дело затеяно слишком опасное, надо быть настороже. Провал может дорого стоить. Но и победа окажется велика.

— Я так больше не могу! Он позволяет себе лишнее. Вот, например, сегодня, в доме у этой целительницы. Кто его просил?

— Он считает, что поступает правильно…

— Он считает! А я считаю иначе. Он должен знать свое место.

— Узнает.

— Как скоро? Мне надоело ждать.

— Имей терпение, мой друг. Пусть наемники делают свои дела. Это их работа. Твое дело — ожидать результатов.

Им обоим оставалось сейчас только одно — ждать. И они надеялись дождаться.

ГЛАВА 3

Вторую ночь в замке мне долго не удавалось уснуть, несмотря на то что накануне был насыщенный событиями день, а после такого наемники обычно отсыпаются, иной раз прямо на голой земле. Ибо в любой момент их могут поднять по тревоге и приказать готовиться либо к сражению, либо к встрече начальства. Сколько раз бывало, что мы валились спать даже на поле боя и пробуждались от того, что нас дергали за руки и ноги, собираясь снять с «мертвого» тела кольчугу! И в день приезда мне удалось уснуть быстро, едва голова коснулась подушки.

А сегодня…

Я вот уже несколько минут ворочалась на непривычно жесткой постели, не понимая, что же не дает покоя. Вроде все тихо… Неужели накануне я просто-напросто выспалась и не чувствовала усталости?

День завершился обычно — поскольку князь Витолд оставался в постели и не мог, по его собственным словам, составить мне компанию, я в одиночестве спокойно обошла все залы и галереи, заглянула в некоторые комнаты, двери в которые были приоткрыты, ибо негоже совать нос в дела хозяев. Челядь и немногочисленные придворные — дамы, несколько шляхтичей и рыцарей, таких же, как мой отец, только безземельных — занимались своими делами или же только делали вид, что занимаются. Война существенно проредила ряды придворных — мужчин было мало, всего шестеро, не считая князя и милсдаря Генриха, среди женщин многие до сих пор носили траур. Мне мало кого удавалось застать врасплох — стук деревяшки не услышать трудно. Разговоры замолкали, лица успевали принять скучающее или наигранно-радушное выражение: «Что же вы на пороге-то стоите? Идите уж… куда шли!» Да, хорош охранничек, которого издалека можно вычислить и нейтрализовать! Радовало одно — сейчас я была не на работе, а просто знакомилась с замком. Но все равно возникал вопрос — среди тех, кого мне не удалось застать врасплох, наверняка имелся и тот, кто подсылал к князю убийц. Если, конечно, это живой человек, а не плод воображения. А как я разберусь с этим делом, если стук деревяшки заранее оповещает всех о моем появлении?

А замок хорош! Не простое каменное сооружение, предназначенное для ведения боев, а настоящее жилое здание. Мне в нем понравилось. Так уж получилось, что до войны ни разу не довелось переступить порога ни одного замка. А во время оной на пути попадались только те, что выдержали осаду и штурм — с проломленными воротами, выбитыми дверями и окнами, следами разгрома, грабежа, пожара и трупами защитников, валяющимися тут и там.

Здесь многое устроили комфортно, по-современному и следов войны заметно почти не было. Как удалось узнать впоследствии, город и замок обороняли до последнего, и враг так и не ступил в ворота. Частично помогли королевские войска, вовремя появившиеся в непосредственной близости — именно в том бою я и получила достопамятную стрелу в ногу. Как странно! Жить, пусть и не хозяйкой, а всего лишь наемницей, в замке, из-за которого лишилась ноги!..

В замке имелось несколько башен, в которые вели винтовые лестницы. Поднявшись на одну из них, оказалась в просторной, почти пустой, если не считать нескольких старых лавок, комнате. Четыре окна смотрели в разные стороны — не узкие бойницы, а большие окна, не забранные рамами со вставленными в них стеклянными шариками, а просто закрывающиеся ставнями.

Присев на широкий подоконник, выглянула наружу. Вид отсюда открывался — дух захватывало. Городские окраины протянулись слева — отдельные дома и лоскуты огородов. А справа виднелись поля — ровные участки пашен чередовались с холмами, оврагами и поросшими кустарником балками. Если высунуться побольше, то правее можно было увидеть ленту реки, а совсем на горизонте — лес. Красиво! И врага высматривать удобно. Четыре башни сориентировали как раз по сторонам света, так что подобраться незамеченным было бы трудно.

Топот чьих-то ног вывел из задумчивости. Рука сама потянулась к мечу. Место уединенное, окна большие. Оглушить и выкинуть в окно — мол, сама упала…

Стой! Откуда такие мысли?

Но клинок уже с шелестом покинул ножны и…

— А, твою душу…

Маленькая девочка оцепенела, тараща глаза. Да что же это такое? Второй раз на те же грабли! На детей бросаться начала!

— Прошу меня простить, ясная панночка, — пробормотала я, убирая меч.

— А я совсем-совсем не испугалась, — заявила младшая сестра князя Витолда. — Вот ни чуточки!

— Как? Я вас напугала…

— Ага! Напугай! Я страсть как всякие ужасы люблю!

— А я как-то не очень, — пробормотала в ответ, отгоняя воспоминания о войне. — Я замок осматривала. А вы…

— А я тут прячусь. Меня хотят засадить за декламацию — читать с выражением! А я этого не терплю. — Девочка села на одну из лавок, расправила складки платья. — Ты никому не скажешь, что я здесь?

— Никому. — Я попятилась. Как бы то ни было, маленькая княжна Агнесса имела право приказывать. И не станешь же всерьез подозревать девочку в заговоре против родного брата? — Вы позволите?

— Ага, — Агнешка явно поскучнела и отвернулась, — иди…

До ужина удалось осмотреть почти все — кроме нескольких жилых комнат и пары залов, на дверях которых висели замки. Подергав некоторые для верности, оставила поиски. В конце концов и так прочесала все здание сверху донизу, аж ноги гудели. Но, памятуя о встрече с панной Агнешкой, в комнаты на башнях я теперь заглядывала с осторожностью.

Всего их, как уже говорила, было четыре. В трех удалось побывать, а вот в четвертой, на самом верху, меня ждали запертая дверь и висячий замок. Причем, судя по состоянию замка, его время от времени отпирали. Ну и ладно! Не мое это дело! Хозяева имеют право запирать некоторые двери. На всякий случай, правда, приложила ухо к створке, но обошлось — изнутри не доносилось никаких звуков, указывающих на то, что под замком сидит живое существо. Пришлось возвращаться, но эта неудача не отбила охоты идти дальше. И я гуляла тут и там, пока ноги не заболели.

За ужином пришлось стоять у кресла князя Витолда, восседавшего во главе стола. Наверное, сегодня был какой-то праздник, ибо столы ломились от яств. Каплуны, свиной окорок, горячий суп, баранина под соусом, сыр, целые горы свежей зелени, пирожки с начинкой. В доме отца до войны тоже порой пировали, но лично мне, за войну отвыкшей от разносолов, а потом из-за дороговизны продуктов просто запретившей себе мечтать о них, было в диковинку такое обилие.

Князь Витолд ел одной рукой, очень неловко, с радостью принимая помощь от мачехи, сидевшей от него по правую руку. Сначала меня это удивило — справа обычно сажают либо почетного гостя, либо возлюбленную, — но потом вспомнила, что он левша, и здесь все должно быть наоборот. Вот место слева как раз досталось тому самому милсдарю Генриху, который явно был недоволен моим присутствием, но ничего не говорил. Пани Бедвира устроилась чуть дальше и была этим страшно недовольна. Судя по ее взглядам, она охотно поменялась бы с княгиней местами.

Госпожа Эльбета сама нарезала окорок, перекладывая кусочки на тарелку князю, так что ему оставалось лишь брать по одному. При этом княгиня успевала еще и следить за поведением Агнешки, которая вертелась на стуле как маленький бесенок и ела за троих. Девочка выглядела довольной — видимо, урока декламации удалось избежать — и время от времени подмигивала мне. Тут обнаружился и мужчина, который сопровождал князя в поездке к целительнице. Он сидел за столом чуть дальше Генриха Хаша. Я обратила на него внимание именно потому, что мужчина время от времени бросал через стол горячие взгляды на пани Бедвиру. Но белокурая красавица оставалась равнодушной — все ее существо было поглощено не обращавшим на нее внимания Витолдом Пустополем. Из разговоров за столом удалось узнать имя мужчины — пан Матиуш.

Кроме них за столом сидели еще трое шляхтичей, пара рыцарей и несколько придворных дам, составлявших свиту княгини. За стульями приглашенных стояли слуги или пажи и оруженосцы, подававшие господам вино и угощения. И, собственно, только я одна чувствовала себя лишней, ибо у князя Витолда имелся свой слуга, подливавший ему вина. Даже приезжих «ястребов» усадили за стол, хотя и в самом конце. Вернее, сидел старший, а младший стоял возле его кресла и прислуживал, как оруженосец рыцарю. Предоставился отличный повод понаблюдать за людьми, попытаться понять, что их связывает между собой, но настолько сильно хотелось есть (от такого великолепия слюнки потекут у кого угодно!), что сосредоточиться не удавалось. Одно могу сказать — что-то показалось странным…

— Что вы тут стоите, Дайна? — отвлекшись от Генриха, который как раз в это время пытался ему что-то объяснить, князь посмотрел на меня снизу вверх. — Вы пока можете быть свободны. Присядьте с нами. Вон там!

Он кивком головы указал на дальний конец стола в непосредственной близости от «ястребов». Там при желании можно было найти свободное место. А при одной мысли о том, что я сейчас тоже отведаю всего этого великолепия, ноги сами рванули вперед.

— Но, Витолд, — послышался голос милсдаря Генриха, — разве так можно? Слугам не место за одним столом с господами!

Свидетели этой сцены воззрились на нас троих так, словно впервые увидели. Витолд прикусил губу:

— Но, Генрих, так же нельзя! Ведь панна Дайна женщина, и… у нее только одна нога. Ей, наверное, трудно стоять…

Вот зря он это сказал! Красавица пани Бедвира расцвела в торжествующей улыбке. Остальные уставились на меня, как на заморскую диковинку. Даже Агнешка — и та вытянула шею. Правда, в ее глазах не было презрения — скорее нетерпение: «Садись рядом со мной! Скорее!» Прости, девочка, но я вынуждена отказаться…

— Благодарю, ясный пан, — стараясь не нагрубить, процедила я. — Мне стоя удобнее.

Почему-то показалось, что Витолд начнет настаивать и спорить, но князь поджал губы и потупился, как наказанный школяр.

— Как вам будет угодно, — пробормотал он, снова принимаясь за еду. Агнешка следила за мной круглыми глазами. А у милсдаря Генриха и пани Бедвиры было совершенно одинаковое выражение лиц. «Знай свое место!» — читалось на них.

Уже после господского ужина, спускаясь к слугам, я сообразила, что меня так насторожило. У стола не было ни одной собаки! В замке вообще не было собак! А ведь у знатных господ у стола вечно крутятся псы. Даже у нас дома… Почему здесь все не так?

И вот наконец-то вечер. Замок отходил ко сну. А я ворочалась на постели, не зная, что же мешает уснуть. Ведь не голод, нет — поела на кухне от пуза. И не усталость в гудящих ногах. И не испытанное накануне унижение от того, что выставили за порог как настоящую собаку. Что-то еще. Какая-то мысль. Что-то не так. Что-то неправильно.

Начала вспоминать последние события, все до мелочей — вчерашнее утро в доме Яницы, обычные дневные хлопоты, поход с лекарствами к больному мальчику, возвращение и встреча с князем Витолдом, приглашение в замок и само новое место. Что меня насторожило? Замки на некоторых дверях, в том числе и не только подвальных? Мачеха, ухаживающая за пасынком, который по возрасту годится ей в любовники? Недовольные взгляды милсдаря Генриха? Ревность пани Бедвиры? Полное отсутствие домашних животных? Или напугавшие меня «ястребы»?

Первой мыслью было встать и самолично «проверить посты» — как-никак на войне полусотник отвечал как раз за караулы и служил разводящим. Я уже встала с постели, уже начала одеваться и сама себя остановила. Более глупый и опрометчивый поступок представить себе было трудно. Ночью, одной, в чужом замке, бродить по коридорам, заглядывая во все двери? И как это понравится другим людям, в спальни которых сунется мой любопытный нос? А что насчет того, что многие приличные люди на ночь запирают двери на крюк? Проверять только те комнаты, которые не заперты, в надежде, что найду разворошенные постели? Я же теперь не засну! На войне подобные предчувствия так часто спасали от гибели, что теперь не осталось сомнений — спать не стоит, можно проспать все на свете, в том числе и жизнь. Однако убийца, если он существует, вряд ли станет нападать так скоро. Он выждет несколько дней, усыпит бдительность и ударит исподтишка. Что же делать?

В коридоре было тихо, так тихо, как бывает только ночью в большом жилом доме. То есть ясно, что все спят, и в то же время, если прислушаться, можно уловить тихий шорох, скрежет, скрип половиц, чей-то шепот. Ничего подозрительного. Но сон как рукой сняло. И чего мне на постели не лежится?

Несколько шагов по коридору. М-да, незаметно у меня с этой деревяшкой получится подкрасться разве что к неодушевленному предмету. Как ни старалась, пару раз обитый железом набалдашник гулко стукнул об пол. Не догадалась тряпкой обмотать, тетёха!

Ближайшая дверь вела в покои князя Витолда. Насколько успела узнать, милсдарь Генрих и тот, бросавший на пани Бедвиру нежные взгляды мужчина, жили в противоположном крыле замка, а княгиня Эльбета и остальные женщины занимали весь нижний этаж. Шляхта и гости разместились как пришлось. Интересно, а где устроили свой «насест» рыцари «ястребы»?

В конце концов решила ограничиться ближайшими покоями, в коих конечно же не нашла ничего интересного. Из дюжины дверей (свою я не считала) заперто было четыре. Еще одна вела на крытую галерею, а остальные оказались просто пустыми, хотя полностью обставленными комнатами, явно предназначавшимися для гостей или дальних родственников. Таким образом, свободным оставался почти весь этаж. Интересно.

Проходя мимо покоев князя, я невольно замедлила шаг и прислушалась. Что-то было не так. Что-то неправильно.

Помнится, когда случалось ходить в разведку, приходилось доверять интуиции и любым, даже самым странным, предчувствиям. Однажды нам всем спасла жизнь моя привычка стучать по дереву. На стук в стенку изнутри неожиданно послышался возглас: «Кто там?» — и в результате мы случайно обнаружили схрон врага. Часовой то ли решил напугать неизвестных, то ли просто кого-то ждал, но засаду обнаружили благодаря случаю.

И вот сейчас, доверяя скорее интуиции, чем трезвому взгляду на вещи, я решила толкнуть дверь…

…которая оказалась не заперта! Более того, даже не прикрыта плотно, как будто тот, кто последним входил или выходил, слишком спешил.

Если кто-то считает, что я боролась с собой, заходить или нет в комнату к мужчине, пусть оставит свои мысли при себе. Задержалась на пороге ровно настолько, чтобы быстро продумать порядок действий — сначала быстрая разведка, а бой уже потом. И действовать тихо, чтобы никого не спугнуть.

Но оказалось, пугать некого. Дверь подалась от легкого толчка. Ни шороха, ни скрипа. Но внутри кто-то был.

Стараясь не стучать деревяшкой, сделала шаг, другой.

И замерла, как вкопанная.

В передней комнате было все так, как днем — кресло у камина, лавка, пара шкафов, сундуки, подсвечники, в глубине комнаты, у одного из окон, бюро с письменными принадлежностями. Но дверь, ведущая в спальню, оказалась распахнута настежь и позволяла увидеть примятую, скомканную постель и какие-то клочки, разбросанные по полу. Бумага? Обрывки ткани? Да и на самом бюро — это стало заметно не сразу — царил беспорядок. Такое впечатление, что там что-то торопливо искали. Кое-какие мелкие вещи валялись на полу. Наверное, шум, произведенный взломщиком, разбудил не только меня, но и князя. Он встал с постели…

Нет, стой! Если все так, как придумала, почему нет других следов борьбы? Почему я ничего не слышала? Или мужчина подкрался к ночному гостю, быстро оглушил его чем попало и, подхватив обмякшее тело, унес… Куда?

Тихий скрип в соседней комнате. Там, где мятая постель и порванные клочки бумаги или ткани.

Шаг. Другой. Третий… Стараюсь не стучать деревяшкой об пол.

Дверь распахнута ровно настолько, что можно пройти внутрь. Осматриваюсь…

Да вот же он! Темный силуэт на фоне распахнутого в прохладную весеннюю ночь окна. Створки настежь, оперся на подоконник, подавшись вперед. Ну просто идеальная мишень для стрелков!

Князь Витолд услышал мои шаги и обернулся. Глаза уже успели привыкнуть к темноте, и я заметила на тонких губах легкую улыбку:

— Дайна?

— Вы что тут делаете?

— Смотрю. Идите сюда!

Оглянувшись по сторонам (а мы точно в комнате одни?), я подошла. Князь дышал полной грудью, созерцая открывающийся вид.

— Ты только посмотри, — произнес он, — какая красота! Какие крупные звезды! Как будто уже зарев-месяц![1]

Я встала рядом вполоборота, чтобы хоть краем глаза держать в поле зрения входную дверь. Ничего особенного — ночь как ночь. На фоне темно-синего неба виднеются черные силуэты крыш и крепостной стены. Дальше все сливается в одно — приходится напрягать воображение, чтобы угадать, что там, в городе. Днем, со сторожевых башен, я могла по достоинству оценить открывающийся вид в плане успешной обороны крепости, но на что смотреть сейчас, в темноте? Враг подкрадется под покровом ночи — и его не заметят! Не на звезды надо смотреть, а под ноги! Опасность всегда исходит оттуда!

Пока князь созерцал небо, посмотрела на землю. Сам замок, его внутренняя часть, слабо освещен. Внизу, под нами, в паре окон еще не погасили свечи — золотистый отсвет ложился на камни. На стене горел факел — его было видно сквозь ветви большого дерева, растущего неподалеку. Подсвеченное живым огнем, дерево выделялось на фоне неба переплетением ветвей — листва пока еще не проклюнулась, почки только набухали, и каждая веточка была хорошо заметна. Вот потом, когда все зазеленеет, в его кроне появится возможность прятаться.

В его кроне…

Я вперила взгляд в темноту и почувствовала, как сжимается внутри тугой комок. Силуэт в окне — отличная мишень. И как назло нижняя сорочка у мужчины из светлого, почти белого во мраке полотна…

— Ты только посмотри! Какие краски! Какой глубокий бархатистый оттенок, — заговорил тем временем тот. — Какая игра светотени…

Тени…

Тень! Там, в кроне, она шевельнулась, и…

Схватив князя за рукав, я дернула его на себя так резко, что не удержалась на ногах, и мы вместе с ним рухнули на пол. Я коротко взвыла, приложившись лопатками. Мой подопечный упал сверху, вскрикнув от боли в раненой руке.

— Вы чего?

— Тихо. — Я зажала ему рот свободной рукой. — Лежать!

— Но я не… — Он вывернулся, сделал попытку подняться.

— Молчи! — Пришлось схватить его за затылок, притягивая к себе. — Не шевелись! Слушай!

— А что? — глухо пробормотал он мне в шею.

— Тсс…

Ничего. Вроде все тихо. Как бы то ни было, глупо ждать, что сейчас в окне появится силуэт наемного убийцы. Все-таки выждав несколько секунд, я спихнула с себя тяжелое тело, которое почему-то как-то странно напряглось, и попыталась встать. М-да, не с моим одноногим счастьем вскакивать с пола. Пришлось сначала повернуться набок, согнув левую ногу в колене, потом перекатиться, опираясь на нее, встать почти на четвереньки, и только после этого, хватаясь за стену, кое-как выпрямиться. Князь уже сидел на полу и смотрел снизу вверх.

— И все равно я не понимаю почему… — начал он возмущенным тоном.

— А вот поэтому! — Я выдернула из оконной рамы арбалетный болт, сунула ему под нос.

— Ой!

— Выходит, вас действительно хотят убить, ваше сиятельство.

— Но почему? — Он встал, потер здоровой рукой лоб. — Ничего не понимаю. Я никому не причинял зла… Никому не перешел дорогу!

Настроение у меня испортилось. Арбалетный болт в ночи — это серьезно. Это не нападение грабителей в темном переулке, которое вполне могло оказаться случайностью. Значит, убийца наверняка был подготовлен. Он знал о привычках своей жертвы, знал расположение окон в замке. Знал расписание смены стражи. Знал слишком многое, чтобы я смогла сделать неприятный вывод — убийца или тот, кто его нанял, здесь. В этом замке.

— Что же мне делать? — Князь стоял передо мной и хлопал глазами, как ребенок.

Это как раз не вопрос. Вопрос в том, что делать теперь мне? Я же не знала, кто хочет смерти моему работодателю, какими возможностями он располагает, смогу ли что-то ему противопоставить? Эх, я же могу только убивать. Да, на войне дослужилась до полусотника, но научилась лишь повторять приказы, исходившие от вышестоящего начальства, и принимать решения в бою — идти на приступ или подождать, атаковать или отступать, ударить с фланга или в лоб. Меня не учили планировать, рассчитывать ходы на два-три шага вперед, думать за себя и за противника. Да и проще было на войне — вот тут мы, а тут враги. Врага надо уничтожить. А сейчас уже почти два года мир. Короли подписали договор, проигравшая сторона выплачивала контрибуцию победителям, народ отстраивался… А здесь — где враг? И как его найти?

— Что делать? Для начала заприте дверь. Нет, — остановила князя. — Я сама. А вы ни в коем случае не подходите к окнам, если хотите жить!

Подобрав меч и болт, в сопровождении мужчины доковыляла до двери:

— Запритесь и без меня никого не пускайте!

Переступив порог, дождалась, пока с той стороны лязгнул засов, и с чувством выполненного долга вернулась к себе. Надо было хорошенько подумать, что делать дальше. Завтра придется предпринимать какие-то шаги, чтобы найти убийц — того, кто стрелял из арбалета, и того, кто отдал приказ.

Но не прошло и пяти минут после того, как я, размышляя, развалилась на постели, а в дверь тихонько поскреблись.

— Кто там? — Рука сама нашла лежащий рядом меч.

— Это я, — откликнулись с той стороны знакомым голосом. — Можно войти, Дайна?

Подойдя к двери, откинула крючок. Из темноты коридора на меня глянули большие глаза.

— Вы что? Кто разрешил выходить?

— Но мне одному страшно! — честно ответил Витолд. — А вдруг — опять?

Я уже, кажется, говорила, что не терплю таких мужчин, и готова повторять это снова и снова. В ополчение, конечно, шли всякие. Были откровенные негодяи, которые скрывались от королевского правосудия под знаменами королевских же войск в надежде, что война все спишет. Были те, кто переоценил собственные силы и сломался от трудностей. Были такие, кто просто польстился деньгами — эти вечно ныли, что жалованье выдают с задержкой, негде хранить добытое, и возмущались, почему им не дают грабить и разорять собственные же города, отбитые у врага. А были такие, кто честно выполнял свою работу — без лишних слов и мыслей сражался, убивал и погибал. Имелись среди них и те, кто признавался в своем страхе, — но они тут же вставали и шли в атаку. Обделавшиеся от страха — но шли. А этот… нашел чего бояться! Пустой комнаты! Как ребенок, честное слово!

— Ничего не будет! Убийца промахнулся. Он знает, что вы настороже, и постарается не выдать себя раньше времени. Кроме того, ему нужно придумать новый план. До утра ничего не случится, обещаю!

— И все равно, с вами мне спокойнее! — заявил мужчина, протиснувшись в комнату. Ну не выталкивать же его взашей? Да и, с другой стороны, в чем-то он прав. Одно дело — на войне. Там точно знаешь, где и кто твой враг. А здесь? Думай и гадай, от кого и с какой стороны прилетит стрела. Ему, наверное, страшно было выходить в темный коридор, памятуя про недавнее нападение. Но ведь вышел!

Сон откладывался. Присела в кресло. Гость тем временем огляделся по сторонам.

— У вас тут мило, — сказал он. — Чувствуется женская рука.

Я фыркнула. Скажет тоже — женская рука! Я живу тут всего пару дней и совершенно не пыталась создать уют. Нет, мне мечталось о своем доме — там мама, сестры… тишина и покой.

— Ложитесь на постель, — распорядилась я. — Вам надо отдохнуть!

— Вы уверены, — он послушно присел на край, — что так будет лучше? С одной стороны, тут всего одна кровать, а с другой — вы женщина. Вам в кресле точно будет удобно?

— Не беспокойтесь за меня, — я поерзала, выбирая позу поудобнее. — Во время войны где только не приходилось спать… Так что снимайте башмаки и ложитесь.

— Вы воевали? А я вот не был на войне, — промолвил Витолд, послушно разуваясь и пристраивая обувь возле кровати.

Он сказал это так странно — спокойно и бесхитростно — что я невольно напряглась. Успела, знаете ли, привыкнуть к тому, что мужчины гордятся своим участием в боях, а женщины наоборот, стесняются. В монастыре Богини-Матери жило несколько бывших воительниц — более одиноких, мрачных и стеснительных женщин я не видела. Зато они чуть ли не единственные в городе относились ко мне без презрения, с пониманием.

— Не были? — В это верилось с трудом. — Сколько же вам лет?

— Двадцать семь… Я думал, вы знаете!

Выглядел он моложе, от силы на двадцать два. А гладко выбритые щеки и тень улыбки вовсе делали его похожим на мальчишку. Всего на год старше меня! Но почему?

— Это все отец придумал, — смутился Витолд. — Он боялся за меня.

Да уж. Насмотрелась я на таких, как он. В ополчение иногда приходили юноши с оленьими глазами и восторгом на лицах. Наивные чистые мальчики. Их убивали одними из первых. А те, что выживали, становились такими жестокими циниками, что все диву давались. Видно, граф Доброуш боялся, что война сломает его сына, сделает жестоким, грубым, озлобленным. Но ведь ничего такого не боялся мой отец, когда отдавал в ополчение старшую дочь! Когда все это началось, парню было уже почти девятнадцать лет, совсем взрослый. И не пойти воевать?

По моему мнению, мужчина должен быть воином, хотя бы в душе. Князь сам не подозревал, насколько сильно упал в моих глазах. Так сильно, что возникшая было симпатия растаяла, как будто ее и не было.

Утро началось с требовательного стука в дверь. Кто-то колотил кулаком и громко звал меня:

— Госпожа Дайна! Вы там?

От неудобной позы тело затекло — ныла, кажется, даже отсутствующая нога. Кроме того, я проспала, хотя привыкла вскакивать чуть свет. Посему спросонья и со злости рявкнула, выхватывая меч:

— Какого лешего? Жить надоело?

— Госпожа Дайна! Его сиятельство князь Витолд исчез!

— Что?

— Его нет в покоях! И никто не знает, где он!

— Отлично знает! — донесся с постели сонный голос. — Я здесь!

Выбравшись из-под одеяла, он пошлепал босиком открывать, и мне еле-еле удалось в самый последний момент перехватить его руку:

— Я сама!

— Но там же…

Но я уже толкнула мужчину себе за спину и, держа меч наготове, откинула крючок.

Стоявшие на пороге люди — госпожа Мариша, старый целитель, несколько челядинцев и парочка гайдуков — сначала попятились перед обнаженным клинком, но любопытство пересилило, и они ворвались внутрь, осматриваясь с тревогой и плохо скрываемым интересом. Похоже, на их лицах даже мелькнуло разочарование: я оказалась полностью одета, словно и не ложилась. И легкий беспорядок в одежде явно не был следствием того, что мне пришлось набрасывать на голое тело первое, что подвернулось, когда сладкую парочку любовников застали врасплох. Да и выражение моего лица явно не соответствовало тому, что накануне я провела бурную ночь. Сенсационная новость — князь провел ночь в объятиях одноногой наемницы! — умерла еще до рождения.

— Я здесь, — Витолд вышел вперед. — Что случилось?

— М-мы, — госпожа Мариша засмущалась, — вас потеряли, ваша милость!

— А чего меня терять? Я не иголка! — засмеялся он, направляясь к выходу, но уже на пороге обернулся и подмигнул мне: — Благодарю за гостеприимство! Я чудесно выспался под вашей защитой! Следуйте за мной!

Вот так. Вчерашнего испуганного мальчишки как не бывало. Передо мной опять предстал чуть легкомысленный, но уверенный в себе мужчина. Кое-как пригладив ладонью волосы и потуже затянув пояс на штанах, переступила порог.

После завтрака князь Витолд выразил желание поработать. Странно это звучало в его устах. В моем понимании работать — это рубить дрова, пахать землю, ковать топоры, мечи и подковы, что-то чинить, строить, шить, ткать, печь хлеб, в конце концов. Трудно себе представить, чтобы знатный человек захотел заняться каким-то ремеслом. Хотя мы, наемники, тоже работаем — мы сражаемся, убиваем и умираем, а нам за это платят деньги. «Я работаю мечом… Я работаю топором… Мы славно поработали сегодня в той деревне», — так мы говорили о том, что делали на войне. Я и сейчас работала — телохранителем. Но что имел в виду князь?

Как бы то ни было, не моя это забота. Пусть себе хоть топором машет, хоть онучи вяжет. Наше дело маленькое — просто быть рядом.

— Но сможете ли вы? — мягко поинтересовалась княгиня Эльбета. — Ваша рука…

— Вы еще слишком слабы, — вторила ей и пани Бедвира, — вам стоит провести в постели еще один день!

— Не волнуйтесь так, — улыбнулся мужчина. — Я же немножко. Хоть постоять, посмотреть. Не могу долго без дела, вы же знаете. Дайна меня проводит.

Я кивнула, прикидывая, сообразил ли мой подопечный, что таким образом оставляет телохранителя без завтрака? Охране за одним столом с господами сидеть не положено. Я, как большинство гайдуков и слуг, обедать должна была в людской — большой комнате, что примыкала к кухне. В доме моих родителей она была невелика — просто кухню перегородили щитом из досок — а тут, как успела вчера узнать, имелся целый зал с тремя длинными столами, за которыми сразу могло усесться до сотни человек. Плохо, что большая часть слуг завтракала раньше господ. Ну да ничего! Миску каши авось навалят.

Покончив с едой, князь Витолд встал из-за стола и махнул мне рукой — мол, пошли. Чувствуя себя собакой, которую поманил за собой хозяин, поплелась следом.

— Я вас надолго не задержу, — промолвил мужчина по дороге. — Только дойдем до студии, и можете быть свободны.

Студия? Первый раз слышала это слово. Иностранное какое-то… Чем можно заниматься в студии? Каким ремеслом?

— Понимаете, — продолжил князь, — я очень волнуюсь. Меня уже несколько раз пытались убить. Но никто в это не верит. И Генрих, и матушка… и все остальные. Это случилось уже три раза за полгода. Всякий раз я спасался лишь чудом. И вот сегодня ночью… Если бы не вы! Вы опять спасли мою жизнь, Дайна! Я перед вами в долгу.

Я тихо кивала в ответ — пусть говорит, если ему так легче. Я по себе знала, как иной раз бывает нужно выговориться, даже перед совершенно посторонним человеком. Тем более что выяснилось: его сиятельство не врет, и значит, придется приниматься за дело всерьез. Я мало знала окружение князя, но успела заметить, что мачеха явно испытывает к великовозрастному пасынку скорее уж сестринскую, чем материнскую привязанность. Ее дочь, сводная сестра Витолда, просто любила старшего брата. Милсдарь Генрих — тот и вовсе трясся над молодым князем, будто тот являлся его родным сыном. Пани Бедвира была влюблена как кошка и всеми силами старалась вызвать ответное чувство. А про нянюшку Маришу, придворных и челядь даже говорить нечего. Видно же, что Витолда тут обожали. Другой вопрос, что любовь Бедвиры казалась какой-то странной, она чересчур много требовала… А такие девицы, если не получают все и сразу, от любви легко переходят к ненависти. И — да-да! — пытаются убить не оправдавшего ожиданий возлюбленного.

Одно меня несколько тревожило и огорчало — «ястребы». За ужином они вчера присутствовали, но к завтраку не явились. Князь это заметил и заинтересовался ими, хотел пообщаться с гостями, но милсдарь Генрих отговорил. Вот так и сказал: «Это не ваша забота! Занимайтесь своими делами!» Нет, не то чтобы я боялась рыцарей — истребителей нечисти, но просто помнилась война, когда «ястребы» воевали и на стороне врага тоже. Если бы не амнистия, объявленная королем, половину ордена можно было казнить как изменников родины. Но уничтожить расплодившихся тварей было важнее. И эти двое вполне могли сражаться против своих. Особенно старший. В чертах его лица было что-то хищное, что-то злое. Будь у меня толика волшебных сил, сказала бы точнее. Что они здесь делают? И почему их не было утром? Что-то замышляют?

Задумавшись, я опомнилась лишь подле высоких двустворчатых дверей. Одни из тех, куда вчера так и не смогла проникнуть, поскольку их запирали на замок. Только теперь в пальцах у моего подопечного поблескивал ключ.

— Вот, — как-то странно промолвил князь, вертя его в пальцах правой руки, — моя студия. Мы пришли.

— Да, ваша милость. Я могу быть свободна?

— Идите, — кивнул мужчина.

Справиться с замком одной правой рукой было трудно, так что отпирать пришлось мне. Я приоткрыла дверь, пропуская мужчину внутрь. Любопытство взяло верх — хотелось же знать, что такое эта самая загадочная «студия»! — и через плечо, не утерпев, сунула нос.

Хм! Обычная просторная комната, залитая солнечным светом, льющимся из высоких узких окон. Совершенно пустая, если не считать нескольких столов. На одном были свалены какие-то пергаменты, на других лежали целые стволы деревьев и камни. Многие из них носили следы обработки, другие прикрывало полотно, и не понять было, что внутри.

— Вам интересно?

Я даже вздрогнула — обернувшись через плечо, князь Витолд бросил на меня быстрый взгляд.

— Нет-нет, прошу простить! — отступив на шаг, коротко, по-военному кивнула, отдавая честь. В ответ… показалось или в глазах мужчины все же мелькнуло разочарование?

— В таком случае… можете быть свободны. Пока.

— Есть!

Лихо развернуться «налево-кругом» у меня не получилось, пришлось просто уйти. Но не раньше, чем за моей спиной хлопнула дверь.

В просторной людской народа оказалось мало — только на дальнем конце стола перекусывали два гайдука да госпожа Мариша распекала за что-то служанку. Заметив меня, домоправительница кивнула — мол, присаживайся! — и через несколько минут передо мной уже стояли миска с холодным мясом, хлеб и кружка сбитня. Сама госпожа Мариша как бы невзначай присела рядом, она явно не прочь была поговорить.

— Чего так поздно?

— За креслом стояла, — буркнула ей.

— А… Так ты время не теряй, а сразу сюда спускайся.

— Угу, — я вгрызлась в мясо. Есть хотелось так, что разговаривать было неохота.

— А Витолд где? — как ни в чем не бывало попыталась разговорить меня управительница.

— В студии.

— Опять работает. — Госпожа Мариша произнесла это слово как-то странно, с уважением и недоумением.

— Мм…

— Хороший он, — неопределенно произнесла женщина и посмотрела на меня так, словно ждала подтверждения. Я только пожала плечами, не переставая жевать, и она, замолчав, отсела в сторону.

Я вернулась примерно через полтора часа. И дело было не в том, что мы заболтались. Просто из-за негнущегося колена подъемы по ступенькам всегда давались с трудом. У Яницы в доме ступенечки низенькие, наверное, для того, чтобы полегче подниматься-спускаться больным, там взбираться наверх получалось легко. А тут пока задерешь ногу, пока утвердишь, да пока перенесешь на нее тяжесть тела!.. Приходилось двумя руками подтягиваться за перила.

На стук в дверь «студии» никто не открыл. Я дважды позвала князя, но внутри царила тишина. Подумав о самом худшем, распахнула двери…

Комната была пуста. Те же столы с ворохами пергаментов и дорогой привозной бумаги. Те же коряги, куски глины и камни, частично прикрытые тканью. Мелькнула шальная и глупая мысль — а что, если под одной из них спрятан труп? Нет, не могло такого быть! Тонкая ткань почти не скрывала силуэтов — но под ней не было заметно очертаний человеческого тела. Мой подопечный ушел. Куда?

Ладно, пойду его искать.

Ох, до чего странно устроена жизнь! Я успела заметить, что когда кого-то ищешь, то либо не встречаешь вообще никого, либо натыкаешься на тех, кто тебе сейчас совершенно не нужен и помочь не в силах. Несколько попавшихся на пути челядинцев понятия не имели, куда девался милсдарь Витолд. И лишь один гайдук сообщил, что его милость днем часто можно встретить в северной галерее. И даже любезно указал направление.

Надо ли говорить, что, когда я туда явилась, в галерее никого не было. Кроме разве что… Кто это там, за колоннами, на противоположной стороне?

— Милсдарь Витолд?

— А!

Короткий вскрик, шум падения тела. Топот ног.

Проклиная все на свете, промчалась через галерею, не глядя по сторонам, и затормозила на самом верху второй лестницы. Тело князя лежало внизу, на ступеньках.

Сама не помню, как слетела вниз, но спускаться всегда было легче. Проклятая деревяшка никак не хотела сгибаться, пришлось торопливо отстегнуть ее, опускаясь на колено.

— Ваша милость! Милсдарь князь! — затормошила мужчину. — Витолд!

Так, отставить панику. Он еще теплый. Пульс на шее есть, значит, жив, только без сознания. И дышит. Уже хорошо. Первичный осмотр показал, что видимых повреждений нет, разве что несколько синяков и ушибов. Да на затылке под волосами стремительно набухала большая шишка. Знатно он приложился, ничего не скажешь! Быстро обнажив кинжал, несколько раз кольнула князя в кончики пальцев. Как и следовало ожидать, мужчина застонал и пришел в себя.

— Ох, боги… Что это было?

— Вы в порядке?

— Голова. — Он со стоном поднял руку, трогая затылок, и поморщился от боли. — Голова болит! И рука… Ох…

— Еще бы! Вы упали с лестницы. Все нормально? Руки и ноги… Дайте-ка проверю!

Особенно беспокоила меня рана на левом плече — падение не могло на ней не отразиться. Но стоило попытаться проверить повязку, как князь воскликнул:

— Нет.

— Извините, больше не буду, — я отстранилась. — Но вас надо показать целителю. Рана открылась!

— Да нет же! — Он схватился за мою руку, пытаясь привстать. — Я не упал! Меня ударили и толкнули. Я услышал ваш голос — и сразу удар.

Так, теперь я виновата… Хотя, впрочем… Я же видела! И шаги…

— С галереи есть другой выход? Кроме этой лестницы и той, с противоположной стороны?

— Н-ну, да… Ох, как же болит голова! И еще вот тут, в боку. Наверное, что-нибудь сломано. Только этого не хватало!

Там, где он показывал, сломаться ничего не могло — только если очень постараться. Но разговаривать было некогда.

— Потерпите немного. Я сейчас!

Кое-как выпрямившись, присела на ступеньки, обратно пристегивая деревяшку. Небольшое расстояние я бы одолела и так, но мужчину-то придется тащить на себе, а это дополнительная тяжесть.

Кое-как подтянула князя, помогая принять вертикальное положение, обхватила за бок:

— Держитесь!

Витолд всхлипнул от боли и послушно обнял меня за шею правой рукой. Левая пока так и висела на перевязи. И ее состояние внушало мне дополнительную тревогу — от удара рана открылась, сквозь домашнюю тунику проступало кровавое пятно.

— Вот хорошо. Теперь пошли!

Цепляясь друг за друга, мы заковыляли вверх по лестнице. Звать кого-либо на помощь не хотелось — а вдруг прибежит тот, кто толкнул Витолда со ступенек? Ни я, ни сам пострадавший не видели его лица. А чего проще — поддержать с другой стороны, тихо вытащить кинжал и ткнуть в незащищенный бок? Другой вопрос, что любой убийца все-таки хочет остаться в живых и на свободе. Рисковать и показывать мне свое лицо он не стал бы. Но все-таки…

— И чего вас сюда понесло? — поинтересовалась на ходу. — На месте не сиделось…

— Скучно стало, — признался мужчина. — Я не могу долго сидеть без дела, а тут рука… Ой!

— Извините.

— Ага. В общем, постоял я там, решил немного пройтись…

— После вчерашней ночи. Арбалетного болта вам мало?

— Я забыл, — смутился он.

Вот бесы! Он не только слабый, но еще и рассеянный! Ну просто ходячая неприятность! Удивительно, как это ему до сих пор удавалось выжить! Да, видимо, отец понимал, что его единственный сын совершенно не годится к строевой службе, раз даже на войну не пустил.

— Вам не тяжело? — вдруг спросил князь.

Я только фыркнула. Нашел о чем волноваться! И не такие тяжести ворочали. Знал бы он, за что мне десятника пожаловали…

По-хорошему надо было заподозрить неладное с самого начала — уж больно легко удалось выбить врага из той деревеньки. Они даже не сопротивлялись особо — первая стычка — и сразу отступление. Некоторые и вовсе побежали, показывая спины. Пытались отбиться от нас лишь те, кому бежать было некуда — раненые, отставшие от своих, но еще державшиеся на ногах, окруженные, попавшие в тупик. Остальные, забросив щиты на спины, проскочили через деревеньку и устремились напрямик через поля к дальнему леску, где можно было отсидеться.

А нам что? Гнать врага, пока не уничтожен!

Наш десяток первым ворвался в деревеньку, и тогдашний десятник отдал приказ рассыпаться. Пока остальные преследовали удиравших, надо было проверить, что стало с местными жителями и нет ли засады.

Деревенька оказалась небольшой — около десятка добротных домов, даже не домов, а скорее усадеб на две-три семьи. Палисадники, огороды, сараи, конюшни и коровники — все как положено. В центре — большой дом с надстройкой, то ли купчина какой тут жил, то ли местный шляхтич. Этот дом решили оставить напоследок — и так ясно, что богатей мог убраться подальше от войны самым первым, а вот простые люди неохотно снимаются с насиженных мест.

Но тут не повезло — все дома оказались пустыми. Ни людей, ни скота, ни даже забытой в суматохе одичавшей кошки. Правда, кое-где на дворах попадались отрубленные головы, клочья шкур, копыта, перья и костяки — тут еще недавно забивали домашний скот и птицу. Но — ни следа людей.

В богатый дом заходить не хотелось. Но десятник настоял.

Там-то они все и были.

Нет, мы слышали, что в этой войне на стороне врага сражаются некроманты, но до сегодняшнего дня все это оставалось страшилками или байками, которые так любят травить на привале бывалые воины, пугая новичков. Командиры, если слышали эти истории, приказывали всем молчать, а рассказчиков могли и на гауптвахту отправить. Кто ж знал-то!

Две дюжины живых мертвецов — в основном женщины, старики и подростки — ждали во дворе, за высоким забором. Хорошо хоть не оказалось маленьких детей, иначе не знаю, что бы с нами было. Все равно, когда десятник скинул с двери засов и мертвяки пошли на нас, всем сделалось жутко. Мы сражались с живыми людьми, а с этим…

— Бей!

Десятник первым кинулся в бой, отмахнувшись своим полутораручным мечом от рванувшейся к нему мертвой женщины. Пустое лицо, отвисшая челюсть, тусклые глаза, неуверенная походка, резкие движения — словно кто-то вслепую дергал за невидимые ниточки, привязанные к рукам. И одновременно — сила и презрение к смерти и боли.

Безоружные мертвяки шли на нас, и мы, уже прошедшие не одно сражение, пятились и отступали, отбиваясь, когда кто-то из них подбирался слишком близко. А из дома выходили еще и еще мертвяки — рассматривать было некогда, но, судя по всему, не только бывшие жители этой деревушки, но и вообще все мертвецы, свои и чужие, которых удалось отыскать в окрестностях их хозяину-некроманту.

И нам пришлось принять бой — жестокий, неравный, страшный.

Мертвяки лезли толпой, не заботясь о том, чтобы держать строй, так что людям, сбившимся вместе и выставившим стену щитов, удавалось какое-то время их сдерживать. Плохо то, что их было намного больше, чем нас, — одних бывших местных жителей более двух десятков. А еще солдаты той и другой стороны. Многие оказались целыми, не разложились еще настолько, чтобы превратиться в скелеты.

Страшно было другое — они не чувствовали боли и страха. Отрубишь голову — безголовое тело продолжает наступать. Отсечешь руку — тело идет. Ногу — ползет. Приходилось на каждого тратить по три-четыре удара — отбросив щит, держа меч двумя руками, как мясник на бойне, рубить на куски то, что еще недавно было человеком. Девушка моложе меня… Старуха… Подросток… Женщина, так похожая на мою мать, что казалось кощунством не только обороняться от нее, но и мешать мертвячке убивать других…

Все были вооружены. Деревенские — цепами, косами, плотницкими топорами и вилами. Бывших солдат отличали мечи и щиты. Но и те и другие орудовали ими одинаково привычно, как живые.

Не знаю, на что рассчитывал создавший эту армию некромант — то ли это была всего лишь маленькая месть, то ли ловушка, то ли просто наше внимание отвлекали от чего-то важного. Как бы то ни было, нам удалось вырваться из страшной деревни, оставив позади порубленных мертвяков.

Уже после того, как добрались до своих, выяснилось, что наш десятник остался там.

Никто не помнил, чтобы он выходил из деревни вместе со всеми. Никто не мог точно сказать, убит он или разорван армией некроманта. Надо было двигаться дальше — за лесом окопались враги, их требовалось добить. Но оставлять командира — это преступление.

И я вернулась.

Приказать уходить мне не мог никто — только сам десятник. Наши парни (многие были ранены, иные серьезно, но все живы) только крутили пальцами у висков и твердили, что дура-девка рехнулась от любви. Но я пошла.

Было страшно — не передать. Все думалось: некромант еще в деревне. И сейчас меня встретит мой мертвый командир, поднятый черной магией.

Я его нашла. Живого, хотя и тяжелораненого. Он пытался ползти, оставляя кровавый след, но силы быстро покинули мужчину. Сознание он, однако, не потерял — успел прошептать, что некромант еще, кажется, в деревне и надо передать эту весть остальным. Он потому и отделился от нас, что хотел попытаться уничтожить того, кто стоял за мертвяками. Не смог.

Я взвалила десятника на плечи и потащила. Мужчина весил почти в два раза больше меня, да еще шлем, кольчуга, наручи, поножи, щит и меч. Про меч он твердил непрестанно. Про меч — не забыть, не потерять! — и про некроманта. Я волокла его на себе, согнувшись в три погибели, почти падая на колени и, стыдно сказать, плакала от усталости и бессилия.

Потом мы вышли к своим. Про некроманта доложили куда следует, и в деревню отправили два десятка добровольцев и Черного Коршуна. Десятника отвезли в тыл лечиться, а когда он вернулся в строй, я уже командовала своим десятком, получив это звание за спасение жизни командира.

А через год он погиб.

ГЛАВА 4

В комнату, куда я втащила князя Витолда, тут же набилось полным-полно народа — дурные вести всегда распространяются мгновенно. Челядь пришлось выгонять чуть ли не пинками. Маленькая Агнешка, наверняка опять сбежавшая с урока, вертелась тут же, ее мать и пани Бедвира громко сетовали на судьбу и в четыре руки, отпихивая друг друга, лезли ухаживать за ушибленным на всю голову мужчиной. Толкался рядом и пан Матиуш, но скромно держался в сторонке, словно чего-то стеснялся. Поскольку я тоже как бы старалась не путаться под ногами, мы оказались совсем рядом и случайно встретились взглядами. Встретились — и пан Матиуш отвернулся первым, словно не желал даже замечать мое присутствие.

— Вы крайне безответственно относитесь к своему здоровью, — тем временем выговаривала княгиня Эльбета пасынку. — Сегодня вы потеряли сознание на лестнице, а что будет дальше? Я настаиваю — слышите, категорически настаиваю! — на том, чтобы вы несколько дней провели в постели.

— Я вовсе не терял сознания, матушка! — запальчиво возразил тот. — На меня напали!

— Что?!

Все обернулись. В комнату стремительно ворвался милсдарь Генрих. Глаза старого рыцаря метали молнии, эти взгляды вмиг заставили челядь ринуться врассыпную. Поспешили покинуть комнату и многие придворные, так что остались только княгиня Эльбета, пани Бедвира, я и госпожа Мариша с Агнешкой да старым целителем.

— Как — напали? Кто? Когда?

— Только что, — забывшись, князь пожал плечами и всхлипнул от боли в раненом плече. — Там, на северной галерее.

— Что случилось?

— Его милость упал с лестницы и ударился головой при падении, — попытался объяснить ситуацию целитель, прикладывающий к пострадавшей голове примочки. — Извольте видеть — тут шишка. Ну имеют место синяки и пара ушибов, но это не так страшно. Для здоровья его милости никакой серьезной опасности нет. Разве что рана на плече открылась, но я уже остановил кровь. Повторю еще раз — опасности никакой!

— На меня напали, — упрямо повторил князь.

— Кто?

— Я не знаю. — Витолд опять пожал плечами и болезненно поморщился. — Его спугнула Дайна.

Милсдарь Генрих тотчас же повернулся в мою сторону. Я скромно стояла у стеночки и, почувствовав себя объектом пристального внимания, сделала шаг вперед:

— Я проводила его светлость до его… э-э… студии, после чего ненадолго отлучилась. Позавтракать!.. Вернувшись, никого не обнаружила на месте и отправилась на поиски. Мне сообщили, что князя видели где-то возле северной галереи. Я пришла. Услышала какой-то странный шум, подобралась ближе и заметила, что его светлость лежит на полу внизу лестницы, ведущей на галерею.

— То есть, — злой взгляд буквально пронзал насквозь, — пока вы где-то бродили, он упал с лестницы?

— Да.

— А по какому праву, смею вас спросить, вы, телохранитель, оставили свой пост?

Я смутилась. Милсдарь Генрих был прав. Будь я рядом, с князем ничего не случилось бы. Рядом отчетливо захмыкал пан Матиуш.

— Я хотела…

— Не важно, что вы хотели! Вам деньга платят за то, что вы работаете, а не за то, что бродите по замку, где попало. Вчера я вам это спустил — как-никак, а нужно ознакомиться с диспозицией. Но чтобы впредь никаких прогулок без приказа! Вам ясно?

Кто-то другой начал бы доказывать, что у него была уважительная причина — не сидеть же весь день голодной. Кто-то, менее знакомый с воинской дисциплиной и более стервозный, как, например, эта пани Бедвира — вон как глаза сверкают! Я не такая, я не умею скандалить.

— Так точно. Прошу извинить, — коротко, по-военному поклонилась. — Готова понести наказание!

— Генрих, она ни в чем не виновата! — встрял князь. — Это я…

— А вам, молодой человек, стоило бы помолчать! — огрызнулся старый рыцарь. — Упасть с лестницы, как… как…

— Да говорю же, на меня напали! — в третий раз воскликнул Витолд, сгоряча отстраняя целителя и пытаясь вскочить. Княгиня и лекарь с двух сторон вцепились в него, усадили обратно.

— Да с чего ты это взял?

— А с того, что меня ударили, — уже спокойнее ответил князь. — Сзади, по голове.

Я тихо хмыкнула. Голова у князя Витолда была крепкая. Пережить удар и падение с лестницы — и при этом сохранить ясность ума!

— Вам смешно?

Я обернулась на пана Матиуша. Что-то странное мелькнуло в его глазах.

— Нет, ясный пан. Просто я подумала…

— Не важно, что вы подумали. Держите свои мысли при себе! Вы здесь никто и ничто.

Он сказал это таким тоном, что на ум пришла крамольная мысль — мужчина говорил это явно не про меня.

— М-да, — не обращая внимания на наш шепот, милсдарь Генрих покачал седой головой, — это печально. Мастер Лелуш, — обратился он к целителю, — вы уверены, что опасности для здоровья никакой?

— Ну, — старик как-то странно покосился на собеседника, — я бы порекомендовал несколько дней постельного режима… Хотя бы до конца недели. Такое падение не должно пройти бесследно!

— Значит, постельный режим, — распорядился рыцарь. — Пока не выяснится, насколько серьезны повреждения.

Они еще что-то говорили все хором, перебивая друг друга. Молодой князь твердил про то, что кто-то ударил его по голове нарочно, остальные оспаривали это — он, мол, всего-навсего споткнулся и набил шишку при падении с лестницы. Я помалкивала, не желая вмешиваться. Лично для меня в этом вопросе ясно было одно — мой подопечный не солгал. Его действительно уже дважды за пару суток хотели убить. Но почему никто не желал его выслушать? Почему все, как сговорившись, твердили одно и то же: «Сам упал!» И княгиня, и целитель, и даже старый ветеран Генрих. Двое последних-то должны были как-то разбираться в ранах и различать случайно набитую шишку и след от удара тяжелым предметом.

Но пока Витолду приказали оставаться в постели, и госпожа Мариша вызвалась быть сиделкой. В моих услугах не нуждались — домоправительница открыто указала на дверь. Что ж, все логично. Телохранителя, не оправдавшего доверия, отсылают куда подальше. Отпросившись, я направилась во двор. Мне необходимо было подумать.

Как всегда в последнее время, хорошо думалось мне только с оружием в руках. Когда оправилась после операции и научилась более-менее сносно передвигаться на деревяшке, встал вопрос, что делать дальше. Военная карьера была забыта окончательно и бесповоротно, а чем заниматься — представлялось с трудом. Так уж вышло, что больше я ничего делать не умела. Мама в детстве учила, как и других сестер, шить, вышивать, прясть и ткать, но эти умения давно и прочно забылись за время войны. Некогда было думать о типично женских занятиях. Помнится, размышляя о своей внезапно сломанной судьбе, я взяла меч. Просто так, в последний раз вспомнить тяжесть клинка в руке, ощутить прикосновение к рукояти… Сама не помню, как увлеклась. Плавные неторопливые движения странным образом успокоили, вернули ясность мыслям. Помахав немного мечом, я поняла, что жизнь не кончена. Дело для меня рано или поздно найдется, главное — не опускать руки.

С тех пор я время от времени, когда выдавалась свободная минутка, уходила на задний двор дома целительницы, на пятачок между глухой стеной, сараем и забором монастыря, и тренировалась. Заново привыкала к своему телу, кое-что вспоминала, кое-что переосмысливала — и думала.

Вот и сейчас нужно было подумать.

Я нашла местечко в стороне ото всех — не люблю, когда подсматривают, надоели соболезнующие взгляды и жалость, граничащая с презрением. Так и слышалось: «И зачем тебе это надо? Какой вояка без ноги? С ума сошла!» А ведь неправы. Тот ночной бой, когда раскидала в одиночку шестерых, тому доказательство. Ведь все были здоровые мужики, а я — женщина, и к тому же инвалид…

Меч с тихим шелестом покинул ножны. Встать в стойку. Клинок на уровень груди. Полуторную рукоять можно удерживать и двумя рукам сразу. Сначала движения плавные, осторожные, словно неуверенные. Ты еще думаешь о том, куда направить меч, какую фигуру выписать в воздухе, куда поставить ногу и как повернуться, действуя плечом. Но постепенно ритм ускорялся. Мысль отставала от рук и ног, меч летал сам по себе.

…Само по себе ничего не происходит. Нужна причина. Первое всегда вытекает из второго, а второе — из третьего. Конечно, можно, если постараться, и сверху блокировать верхний удар, и снизу — боковой, но нужно иметь твердую опору, отменные реакцию и опыт.

Значит, что у нас есть? Причина. Причина, по которой князя Витолда действительно хотят убить. Князь не солгал, все впрямь серьезно. Кто-то, кто имеет достаточный опыт, твердую опору, реакцию… Но зачем? Почему? Сначала одно, потом другое… Из другого — третье… Он что-то говорил о том, что нападение на улице можно считать не первым случаем. А с чего все началось? Как и когда он это понял?

Надо поговорить с ним. Чем раньше я выясню, кто желает его смерти, тем скорее все закончится. Я вернусь домой, к маме, отцу и сестрам, и…

— Ой!

Ну вот, опять! И как она ухитряется появляться ниоткуда?

Меч задрожал перед самым носом младшей сестры князя. В широко раскрытых глазах девчушки был только восторг:

— Ух ты! А еще можешь?

— Как вам будет угодно, ясная панна…

— Просто Агнешка! А ты?

— Дайна, панна Агнешка. Просто Дайна Брыльская.

— Агнешка Пустопольская, — представилась девочка. — Ну покажи еще что-нибудь!

Я кивнула. Девочка напоминала моих младших сестер, Янку и Ланку. Когда я уходила на войну, им было восемь и девять лет. Сейчас уже совсем взрослые, наверное, и красивые. Невесты…

Отступив на шаг, снова встала в стойку, и все начала сначала. Вверх — вниз, плавный поворот, отступить, перенеся тяжесть тела на другую ногу, движение плечом, вбок, вниз, снова вверх, поворот в другую сторону… Краем глаза следила за девочкой. Агнешка смотрела с выражением восторга на мордашке. Вот странные они, брат и сестра. Девочка ничего не боится, прямо-таки лезет вперед любопытным носом. А ее брат совсем другой — мягкий, тихий, спокойный. Видно, что в замке его любят и уважают, редкое качество для правителя — внушать уважение. Кому он мог перейти дорогу?

«Вы здесь никто и ничто!»

Мысль обожгла, как огнем. Я опустила меч.

— А еще? — заныла Агнешка. — Еще покажи!

— Погоди, — я присела на валяющееся бревно, вытянула ногу, — дай отдышаться.

— Устала?

— Нет. Просто задумалась. А кто такой этот пан Матиуш?

— Так, — девочка махнула рукой, — брат. Двоюродный. Только он сирота, у него совсем-совсем никого нет.

Хм… «Никто и ничто». Интересно. Надо к нему присмотреться.

Утробный вой раздался откуда-то со стороны пустыря, и два всадника переглянулись, обмениваясь взглядами. «Ну что? Поедем?» — безмолвно поинтересовался младший у старшего. «А почему бы и нет? — шевельнул бровями тот. — Делать-то пока нечего!»

Младший тут же вытащил из кошеля на поясе берестяной манок, примерился и дунул. Резкий звук в двух словах описать было трудно — крик, стон и вой одновременно. Помолчав и прислушавшись, охотник повторил призыв.

На сей раз на него был получен ответ — похожий звук, но тоном выше, прилетел с другой стороны.

На этой окраинной улице, выходящей к пустырю, много домов были брошены еще во время войны. Бои шли на подступах к городу, предместья вымерли за несколько месяцев до того, как вражеские знамена затрепетали под городскими стенами. Кто перебрался к родне и друзьям за крепостную стену, кто вовсе поспешил податься куда глаза глядят. На месте остались единицы — самые упрямые или те, кому просто некуда было идти. Некоторые из них пересидели в подвалах самые страшные дни, но, когда война отступила, не во всех окнах опять зажегся свет. Пустых домов оказалось столько, что вернувшиеся жители даже могли выбирать — оставаться жить в своем доме или перебраться в соседний потому, что тот больше и не разрушен. Забытые вещи и утварь давно порастаскали, кое-где даже поснимали двери и наличники, так что брошенные дома зияли провалами окон, как непогребенные черепа.

Старший всадник кивнул младшему — мол, давай еще! — а сам тихо-тихо потянул из ножен меч. Его напарник извлек из манка еще один звук.

И опять прислушался к ответу.

Тот доносился из-за сараев, вокруг которых густо разросся кустарник. Конюшня или кузница — сейчас не важно. Но в ней кто-то затаился. И этот кто-то не был ни человеком, ни обычным зверем.

Спешившись, старший всадник стал тихо, по дуге, обходить строение. Младший остался в седле. Он только недавно получил оружие и перестал именоваться «слетком», в то время как его старший напарник еще до войны получил звание «коршуна».[2] Он и сейчас, держа полутораручный меч одной рукой, другую отвел чуть в сторону и время от времени шевелил пальцами, готовый применить магию против существа, что засело в старом сарае.

Опять звук манка. На сей раз «ястребок» взял еще ниже и в конце скатился чуть ли не до хриплого рева. В ответ раздался звук, больше похожий на визг. Самка?

Лошади заволновались, почувствовав грозного хищника. «Ястребок» отнял манок от губ, чтобы поймать повод коня «коршуна», но тут кусты затрещали, и из недр сарая вылетело приземистое существо. Извиваясь длинным суставчатым телом, приподняв плоскую голову, на которой выделялись две челюсти, похожие на клешни, оно устремилось вперед — и слишком поздно сообразило, что сородича тут нет. Резко затормозило, угрожающе приподняв длинный тонкий гибкий, как хлыст, хвост…

И в этот момент «коршун» молнией ринулся на тварь.

Взмах левой руки. Короткая вспышка света. Взмах меча. Сталь скрежетнула по панцирю на спине, разрубая его поперек. Лезвие попало как раз между пластин, вгрызаясь в плоть под ними. Брызнула желто-зеленая, как у насекомого, кровь. Существо развернулось навстречу новой опасности, махнуло хвостом, но «коршун» успел присесть, пропустив его кончик над головой, и из этой позиции рубанул еще раз, пытаясь подсечь конечности врага.

Его напарник кубарем скатился с седла. Быстро накинул оба повода — своего коня и второго — на ближайший забор и бросился на подмогу. Удара со спины существо ожидало и отмахнулось хвостом, но миг был упущен. Меч перерубил ему одну лапу, и оно завалилось набок.

— Хвост!

Тонкий и гибкий, он метался из стороны в сторону, и сбитые им ветки кустов летали вокруг. Кончик мазнул по куртке юного рыцаря, и тот удивленно охнул — добротная промасленная кожа оказалась разрезана, как лист бумаги. Попытка ударить по хвосту мечом не принесла ощутимого результата — клинок соскользнул, высекая искры из чешуек.

«Коршун» отступил на шаг, предоставив молодому напарнику самому размахивать оружием. Мантихор мог издыхать долго, живучесть у этих тварей отменная. Нужен был один удар — туда, в головной ганглий. Но для этого требовалось прицелиться.

Вдох — выдох… Вон она, цель.

Шаг вперед. Резкий выпад. Меч вошел точно в голову, как раз между глазами, с хрустом проломив панцирь. Укол, и сразу назад. Глубоко или нет, и вообще, насколько поражено то, что заменяет этому чудовищу мозг, будет известно через несколько секунд.

— Назад! Агония…

Издыхающее чудовище способно натворить бед. Оба «ястреба» отступили, глядя, как бьется в судорогах мантихор, как скребут землю лапы, как щелкают клешни-жвалы. Пару раз тварь вслепую попала себе хвостом по голове, выбила глаз и задергалась от боли. Попыталась сделать несколько шагов — и вдруг резко ткнулась мордой в землю. Хвост еще пару раз шлепнул по траве и тоже перестал шевелиться.

Два рыцаря молча смотрели на чудовище.

— Ты как? — нарушил молчание старший.

— Нормально. А что?

— Руку покажи.

— Ах ты…

До младшего дошло, что имел в виду «коршун», и он стал срывать с себя верхнюю одежду.

Парню повезло — жало распороло куртку со стеганой подкладкой и рубашку, но не поцарапало руку. Только на коже вспухала красная полоса, как от удара обычным кнутом. «Коршун» внимательно осмотрел ее, щурясь в надвигающихся сумерках, помял немного плечо и локоть напарника и кивнул:

— Дешево отделался. Заживет. Посиди пока тут, а я в сарай.

— Зачем?

— Самка, — с нажимом пояснил «коршун» и поудобнее стиснул рукоять меча. Потом задержал дыхание и шагнул за кусты.

Вернулся он через несколько минут, и первые секунд десять лишь глубоко дышл, прочищая легкие. На немой вопрос напарника ответил коротко:

— Кладка.

«Ястребок» только кивнул, не собираясь вдаваться в подробности. И так было понятно, что, если оставить яйца без присмотра, через несколько недель по округе будут бродить маленькие мантихоры. Они ядовиты с рождения, и пусть большую часть малышей можно просто прибить лопатой, вреда «детки» успеют причинить немало.

С пустыря опять донесся вой, и рыцари переглянулись. Волкопсы с наступлением сумерек зашевелились, выходя на промысел.

— На сегодня хватит, — подумав, изрек «коршун». — Не забывай: у нас есть и другая цель.

В два удара перерубив хвост дохлого мантихора мечом, он запихнул отрубленный кончик в кожаный мешок и вскочил на коня. Волкопсы, как и случайно подвернувшийся мантихор, являлись лишь официальным прикрытием. На самом деле причина появления их в окрестностях города Пустополье была совсем иной.

Долгий день подошел к концу. Намахавшись мечом, я еле дотерпела до ужина, на котором мне опять не только пришлось изображать статую у кресла князя, но и краснеть, выслушивая восторженные дифирамбы, которые мне пела Агнешка. Непосредственная девочка взахлеб рассказывала, как я умею сражаться:

— И вот так! Так! Так! — Девочка размахивала ножом, пытаясь подражать мне. — А потом — р-раз! — и…

— Дитя мое, — княгиня Эльбета строго поджала губы, и можно было подумать, что она сердится, если бы не усталый голос, — благовоспитанным маленьким девочкам не стоит столь открыто демонстрировать свои эмоции.

— Но мама… это же было так здорово! И красиво!

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Давно меня не хвалили именно за то, что я лучше всего умею делать.

— Витолд, — тем временем продолжила Агнешка, — а ты видел, как Дайна дерется?

— Фехтует, — поправил тот. — Надо говорить «фехтует». Или — «сражается». Да, — он вывернул шею, рассматривая стоящую за креслом меня, — видел, как она сражается. Ты права — это красиво!

Пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться. Красивым тот бой мог бы назвать только тот, кому не пришлось убивать.

Несмотря на прописанный мастером Лелушем постельный режим, князь все-таки покинул комнату, чтобы отужинать со всеми вместе. Правда, у него все еще болела голова, так что он больше просто сидел, борясь со слабостью. Вот дурень! Почему хочет казаться сильнее, чем есть на самом деле? Или так страшно оставаться в одиночестве?

Потом, конечно, пришлось тащиться на кухню и ужинать отдельно. Выходя из столовой для слуг, опять нос к носу столкнулась с двумя «ястребами». Рыцари-истребители нежити вежливо посторонились, давая мне дорогу. Что они здесь делают? Судя по сапогам со шпорами, курткам и оружию, которое было при них, они только что откуда-то приехали и опоздали на ужин. Спокойно обойдя застывшую на пороге женщину (кажется, оба «ястреба» даже не узнали меня), прибывшие прошли внутрь.

— Вина, — послышался негромкий властный голос того, что постарше. — И мяса. Жареного.

— Э-э… — проблеяла подавальщица, — но, господа…

— Быстро!

Боги и бесы, даже мне захотелось сорваться с места и кинуться выполнять приказ — столько в ледяном голосе было силы. Рыцарей ордена Орла уважали, а рыцарей Ястреба — боялись.

Когда «ястребы» извлекли из мешка трофей, на лице заказчика отразились удивление и ужас:

— Что это?

— Хвост мантихора, разве не видно?

— Откуда он у вас?

— Добыли. В городских предместьях, недалеко от пустыря. Самка с гнездом, полным оплодотворенных яиц. До появления личинок оставалось всего несколько дней. Просто чудо, что мы с напарником успели вовремя. Если бы молодые мантихоры расползлись по округе, жертвы исчислялись бы десятками…

— Не понимаю, зачем вы мне это рассказываете?

— Как зачем? Чтобы вы знали, какие дела творятся в окрестностях вашего города. И это только по данным предварительной разведки.

— Разведка… Вас, кажется, призвали сюда по другому делу?

— Да. Официально — чтобы истребить стаю волкопсов, которые нападают на людей. Но мы выяснили, что кроме волкопсов тут полным-полно других тварей, которые тоже требуют нашего пристального внимания!

— Ну и что?

— А то, что долг велит нам истреблять эту скверну, где бы она ни встретилась.

— В этих местах еще встречаются и оборотни!

— Вот как? А мы-то не знали!

— К чему эта ирония? Вы что, не знали, зачем вас вызвали?

— Знали. Но следов оборотней мы пока не нашли. Зато самку мантихора с гнездом обнаружили. И вой волкопсов слышали. Мы сначала займемся этими тварями, а с вашим оборотнем разберемся потом… если он существует!

— Вы мне не верите? Не верите в оборотней?

— В оборотней вообще — верим, и еще как. А в этого конкретного поверим только после того, как вы предоставите нам зримые доказательства его существования! Ибо видят боги с Богиней-Матерью во главе! — это необходимо!

О «ястребах» я и думала поздно вечером, измеряя шагами свою комнату. Откуда они взялись? То, что мы появились в замке практически одновременно, это совпадение или нет? Насколько помню, «ястребы» берутся за любые заказы — лишь бы платили. Именно из-за этой их неразборчивости в делах и способах добывания денег орден Ястреба и недолюбливали — полулегальный, он должен был сам себя обеспечивать. И если им предложили хорошо заработать, вряд ли они откажутся от звонкой монеты. Вопрос в другом — так ли это на самом деле? Узнать правду можно было лишь одним способом — спросить.

Нет, напрямую лезть к двум «ястребам» одной наемнице не стоит — они дерутся не только мечом, но и магией, а против этого у простого человека нет шансов. Еще помнились замки, где маги держали оборону — там оживали даже камни стен, мебель исподтишка набрасывалась на людей, а уж трупы и вовсе вскакивали по первому требованию и убивали все живое. Про расплодившуюся нечисть вообще поминать не стоит. Минуло почти два года, а дороги до сих пор оставались небезопасными, ибо мало ли какое порождение чужеродной магии могло вылезти из кустов. Ради того, чтобы как можно скорее очистить землю от разных тварей, король издал указ о реабилитации всех «ястребов» вне зависимости от того, на чьей стороне они сражались. И мне не стоило пока лезть на рожон. Но и держаться надо было определенно подальше.

Ох, сколько же проблем на одну мою голову! А ведь еще и князя требуется охранять!

Подумав об этом, тихо выскользнула за порог. Меч обнажен, деревяшка обмотана тряпкой, чтобы не стучала. Тихо-тихо, крадучись, подобралась к двери. Не заперта! Ничему его жизнь не учит! Ну, для меня это хорошо.

Бочком проскользнула внутрь. Темнота и тишина обняли, как теплый плащ. На сей раз тут порядок, ничего не валяется. За дверью в спальню слышалось сонное дыхание спящего мужчины. Заперев дверь на крюк, на ощупь добралась до кресла у камина. Уселась, поставив ноги на скамеечку. Протез придется не снимать — если в комнату проникнут убийцы, они не станут ждать, пока я оденусь. Все, теперь можно и подремать.

Говорят, есть такая примета — если незамужняя девушка заночует в чужом доме, то тот, кого она первым увидит во сне, и есть ее жених. За время войны мне приходилось спать в казармах и покинутых жителями домах, в палатках и просто на голой земле, завернувшись в плащ. Даже дремать вполглаза, сидя на подводе. Я уж молчу про госпиталь и дом Яницы. Мне много чего снилось за эти годы, но этот сон почему-то врезался в память.

Дверь внезапно открылась, несмотря на накинутый крюк. На пороге из ночной темноты соткался силуэт крупного угольно-черного пса, толстого, пушистого и мощного. Бесшумно и плавно, как кот — впрочем, это же сон, тут и не такое бывает! — он подошел к креслу, оперся о него передними лапами и, завиляв хвостом, стал лизать мне руки и лицо. Прикосновения его языка были мягкими, нежными, теплыми. В густую пушистую шерсть хотелось зарыться лицом и дышать странным, не собачьим запахом. От зверя почему-то пахло мылом и чем-то пряным, вроде как лекарственными травами. Нанюхалась, знаете ли, у Яницы.

Внезапно тело пса напряглось. Под шкурой оказались мускулы, твердые, как камни. Привстав, пес зарычал, обнаружив клыки такого размера, что даже мне стало страшно, хотя во сне я точно знала, что этот зверь мне не враг. Проследив за его взглядом, посмотрела на окно. Распахнуто настежь, хотя я точно помнила, что закрывала его. Снаружи чистое ночное небо, усеянное звездами, и полная луна. Ярко-желтая луна. Полнолуние? Но ведь оно было пять или шесть дней назад, и луна убывала, я точно знала — у меня как раз на полнолуние чаще всего выпадали обычные женские дела, и они миновали буквально за сутки до того, как меня пригласили охранять Витолда… Впрочем, это же сон. Во сне черные собаки не воют на ночное светило, а рычат на него, сдерживая лютую ненависть.

Ненависть пса ощущалась даже во сне. Я отшатнулась, чувствуя ее душные волны. И странный зверь словно очнулся. Клыки спрятались, он придвинулся ближе и, заскулив, как щенок, снова стал ласкаться. И было в прикосновениях его языка столько нежности…

…столько нежности, что я проснулась с мокрыми щеками и первым делом бросила взгляд на рубашку — нет ли случайно выпавших черных волосков. Конечно нет! Это же сон! А сейчас новый день!

Кстати, а откуда в замке пес, если за все время пребывания я не видела никаких собак? Эта мысль почему-то не давала мне покоя.

Замок спал, и никто не мог подслушать разговора. Обычно эта комната наверху башни была заперта. Все так привыкли к замку на дверях, что даже близко не подходили. Никто ничего не услышит, но все равно собеседники понижали голоса.

— Опять неудача! — резкий взмах руки, сжатой в кулак. — Теперь он начеку, к нему так просто не подобраться!

— Имейте терпение. Всему свое время. Рано или поздно он допустит ошибку, которая станет роковой.

— Одна ошибка сейчас уже разгуливает по замку. Эта женщина…

— Наемница? Вы что, не можете поставить ее на место?

— Могу, но… Самое паршивое, что мне не в чем ее упрекнуть! Не станешь же выговаривать телохранителю за то, что он хорошо делает свою работу!

— А она действительно так хороша? Ну, в бою?

— Он говорит, эта женщина в одиночку раскидала шестерых здоровых мужиков. Точно не знаю, меня там не было.

— По-вашему, она безупречна?

— Нет! Но…

— Тогда просто-напросто подумайте, как от нее избавиться.

— Он не даст мне этого сделать!

— Придумайте что-нибудь! Очерните эту женщину в его глазах, пусть откажется от услуг охранника. Или наоборот…

— А в-вы?

— Что — я? Я и так делаю даже больше того, что нужно. Кто, по-вашему, направил в замок именно этих «ястребов»? Один из них, между прочим, Коршун! Вам этого не достаточно?

— Нет! Эти два «ястреба» оказались идейными! У них, видите ли, долг — истреблять нечисть и нежить везде, где сыщут!

— Так это же ястребы, но это — лучшие истребители, которых я знаю. Особенно Коршун. Вы еще не понимаете, как вам повезло…

— Они требуют доказательства существования оборотня!

— Ну так дайте им их!

Легко сказать — дайте! Из кармана, что ли, вынуть? Полнолуние миновало неделю назад! Явись они на несколько дней раньше, оборотня поднесли бы на блюде. А теперь…

Зеркало заволокло мутью. Наступила тишина.

С противоположной стороны мужчина откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. На что только не пойдешь ради того, чтобы возвеличить свой орден!

Мне удалось до рассвета незаметно выскользнуть из покоев князя и вернуться утром как ни в чем не бывало, когда вокруг постели больного опять суетились люди. Вчерашняя попытка поужинать вместе со всеми сегодня отозвалась такой головной болью, что мастер Лелуш пообещал самолично привязать знатного пациента к постели, если он еще раз встанет до конца недели.

Он еще выговаривал Витолду за самоуправство, когда дверь распахнулась от мощного толчка.

— Витко!

Заступить дорогу ворвавшемуся в комнату молодому незнакомцу я не успела, и он, налетев, как ураган, стиснул моего подопечного в объятиях. Поскольку князь сидел на постели, они просто повалились на нее, обнимая, тормоша, толкая друг друга, и начали шутливую драку.

Вернее, попытались начать — поморщившись от боли, Витолд освободился от гостя:

— Тодор! Осторожнее! Рука!

— Что? — Гость выпрямился. — Ты ранен? Где? Как?

— А ты не знаешь?

— Ну, отец мне рассказывал. — Чуть вытянутое лицо молодого мужчины, возраст которого не прятала даже небольшая бородка, выражало искреннее огорчение. — Но я не думал, что все так серьезно!

Они сели рядом.

— Тодор, — князь рассматривал гостя с улыбкой, — ты когда приехал?

— Сегодня утром. Только что!

— Я так рад!

— А я как рад! Стоило мне ненадолго отлучиться, как ты опять во что-то влип! Что на этот раз?

— То же и там же, — отмахнулся Витолд и повернулся ко мне: — Это — Тодор Хаш, мой друг детства. Мы практически выросли вместе. Его отец — мой воспитатель Генрих Хаш… Тодор, я так тебе рад, — повторил он. — Позволь представить тебе моего телохранителя Дайну Брыльскую, из старого шляхетского рода. Она уже два… нет, три раза спасла мне жизнь! Необыкновенная женщина!

Он произнес это таким тоном, что я неожиданно застеснялась от похвалы. Но означенный Тодор Хаш смерил меня взглядом, до странности делавшим его похожим на отца.

— Да, но она же… — взгляд указал на отсутствующую ногу.

— Я же говорю — необыкновенная! А как она владеет мечом! Тебе, думаю, есть чему у нее поучиться!.. Тодор тоже воевал, — добавил Витолд уже для меня, — в коннице. Я забыл спросить — а вы, Дайна?

— Пехота, — буркнула я. Симпатии к сыну милсдаря Генриха умерли. Конница недолюбливала пехотинцев, а мы, соответственно, всадников. Оба рода войск в сражениях действовали вместе, но за глаза обливали друг друга презрением. Лордики, чистоплюи, избалованные богатеи, рыцарята — вот далеко не полный перечень прозвищ, которыми мы награждали кавалерию, а взамен считаясь быдлом, скотом и просто «мясом».

Наши взгляды встретились — и все встало на свои места. Этот мужчина еще мог бы уважать женщину — но этот же рыцарь никогда не стал бы уважать пехотинца. Я для Тодора Хаша вмиг сделалась пустым местом.

— Я до бесов рад, что все так хорошо закончилось! — отвернувшись от телохранителя, заговорил он как ни в чем не бывало. — Выздоравливай поскорее, а то ведь знаешь, кто собирается приехать? Ярослава!

— Вот как? — встрепенулся князь и мгновенно перестал улыбаться. — В самом деле?

— Ну да! А ты не рад?

— Рад, конечно… А… где она?

Мне показалось, или Витолд бросил на дверь затравленный взгляд?

— Нет, не здесь, — рассмеялся Тодор Хаш. — Они с отцом на днях вернулись домой. Думаешь, почему я задержался и не прибыл в замок еще вчера? Мы случайно столкнулись на дороге, когда они с отцом объезжали свои земли — осматривали, что и как тут изменилось за время войны. Ну, пригласили к себе. Не отказываться же! — Он подмигнул приятелю и шутливо толкнул того локтем в бок.

— Ох… И когда ее ждать?

— Через несколько дней. Им надо отдохнуть с дороги, разобраться с делами, заново собраться в дорогу. Но они могли бы тебя пригласить в гости…

— Ох, нет! Я, — князь нервно облизал губы, — сейчас не могу! Я с лестницы упал, и целитель рекомендовал мне постельный режим…

— Держу пари, что стоит мне передать эти слова панне Ярославе, и она примчится сюда в тот же час, даже не переодев платья! — захохотал Тодор Хаш.

Витолд вдруг бросил на меня быстрый взгляд:

— Дайна, вы не могли бы ненадолго оставить нас одних? В присутствии Тодора мне ничего не угрожает, поверьте!

— Да-да, оставьте нас одних! — добавил Тодор, сопроводив свои слова резким взмахом руки в сторону двери.

Вот так! Опять со мной обращаются, как с собакой! Но вообще кто я такая? Просто телохранитель, честно выполняющий свою работу. Что мне оставалось делать? Коротко отдала салют, развернулась на деревяшке и ушла.

Не знаю почему, но настроение оказалось испорчено напрочь. И не только из-за того, что меня выставил за дверь «рыцарёнок». Вспомнились странные взгляды Витолда, когда его приятель заговорил про эту неведомую мне панну Ярославу. Она княгиня или шляхтенка? В родстве с князьями Пустопольскими или нет? Не все ли равно? Важнее другое — она наверняка невеста моего подопечного, но бегающие глазки и явное смущение подсказывали, что князь не в восторге от перспективы стать женатым. Как, впрочем, и большинство знакомых мне мужчин. В пехоте много говорили про женщин, даже не особо стесняясь присутствия одной из них. Многие пехотинцы оставили дома жен и детей, но это не мешало им относиться к другим женщинам как к говорящим вещам — попользовался и бросил. Интересно, а что думает по этому поводу сам Витолд?

Впрочем, почему это меня должно волновать? Не на мне же он собрался жениться!

В поисках утешения ушла куда подальше. Выбралась из замка, свернула в уже знакомый закуток, где никто не мог помешать немного отвлечься…

И поняла, что сегодня поупражняться не получится, ибо мое местечко заняли.

Девочка сидела на полешке, обхватив колени руками, и казалась такой несчастной, что я напрочь забыла о своих собственных проблемах. Тихо подошла, пристроилась рядом.

— Что случилось?

Агнешка судорожно, со всхлипом вздохнула:

— Он приехал…

— Кто? — спросила я, уже догадываясь об ответе.

— Тодор.

— А он тебе не нравится?

— Терпеть его не могу! Он вредный! И злой!

— С чего ты взяла? По-моему, он искренне любит твоего брата, — я вспомнила двух хохочущих мужчин, сжимающих друг друга в дружеских объятиях.

— Витолда? Его все любят, он хороший и добрый, — улыбнулась девочка. — Мой папа погиб на войне. Он ушел воевать, когда я только-только родилась, я его и не помню совсем, хотя маме вру, что помню, как он брал меня на руки. Витолд меня вырастил. Он меня на плечах катал, как на лошадке, когда я была маленькой. Играл со мной. В студию пускал, — она вздохнула. — Однажды я ему там что-то разбила, а он не рассердился.

— Что разбила?

— Статуэтку. Я маленькая была… А он все равно меня пускал в студию. Это в другом доме было, где мы жили во время войны. И здесь тоже, когда вернулись. А Тодор совсем не такой. Он любит только себя, хотя называет меня своей маленькой леди. Я его боюсь.

— Не бойся! — сказала я. — Все будет хорошо.

— Правда? — Девочка подняла ясные глаза. — Слушай, а ты мне нравишься!

Ее непосредственность вызывала лишь улыбку. До сегодняшнего момента как-то не приходилось мне разговаривать с детьми — сестренки не в счет, да и давно это было. Дети войны — маленькие забитые озлобыши, забывшие, как надо смеяться. Они вызывали жалость, гнев, а иногда и презрение. Дети после войны вслед за родителями презирали и жалели уже меня — с одной-то ногой. Я давно не видела таких детей — чистых, восторженных. Каким-то образом война, перепахавшая мою жизнь и испортившая судьбы многих и многих, обошла девочку стороной. Где она жила?

— Где вы жили, пока не вернулись в этот замок?

— Далеко, — пожала плечами Агнешка. — У маминых дальних родственников. Папа отправил нас — маму, меня и брата — подальше от войны. Там было хорошо, — она испустила мечтательный вздох. — Лес, озеро, горы…

— Вы жили в горах?

— Не-а. Горы были вдалеке, за деревьями. Такие сине-зеленые. До них нужно было два или три дня пешком идти.

Предгорья… Далеко они забрались.

— А почему с вами поехал его сиятельство? Он же не маленький мальчик…

— Мама сказала, что нас должен был кто-то защищать! Так решил папа.

— И что же, вас действительно некому было защитить?

— Конечно нет! Все же воевать ушли. Там только несколько человек оставалось, в смысле, из стражи. И Витолд. А как война закончилась, мы сюда вернулись.

— А милсдарь Генрих Хаш? — вспомнила я графского воспитателя. — Он где был?

— На войне, где же еще? А расскажи про войну?

Глаза ребенка горели ярким огнем. Девочка в самом деле не знала, что такое война, и мне было жаль ее разочаровывать.

— Это не самое худшее, что может случиться, но… Знаешь, мне не хочется об этом говорить.

— Это потому, что там убивают, да? — посерьезнела девчушка.

— Убивают, — кивнула я. — И ты тоже убиваешь.

— А как это? — Она вцепилась мне в руку всеми десятью пальцами.

— Страшно, — помолчав, призналась я. — Особенно в первый раз.

— А это страшнее пауков? — выдохнула Агнешка.

— Нет, — призналась честно. — Я пауков не боюсь. Совсем.

На меня таращились, как на пришельца из иного мира. Как же! Она не боится пауков!

— А ты оборотней боишься? — неожиданно прозвучал вопрос.

— Что? Каких оборотней?

— А вот таких! Ты никому не скажешь?

— Честное-благородное! — вспомнила я детскую клятву.

— Возле замка бродит оборотень!

— Откуда ты взяла?

Агнешка воровато оглянулась по сторонам, поманила меня пальцем и страшным голосом доложила:

— Я подслушивала.

— Ого!

Я покачала головой. Как ни странно, эта новость объясняла появление в замке двух «ястребов» — с оборотнем абы кто не справится. Правда, насколько я успела узнать, тут неподалеку находилось одно из Гнезд ордена Орла. Можно было бы послать гонца туда. Почему этого не сделали? Впрочем, меня это не должно волновать — не оборотень же пытался убить Витолда из арбалета! И не он бил его чем-то тяжелым по голове. Но над этим тоже стоило подумать.

В тот день пришлось некоторое время ждать, пока Тодор Хаш не уйдет от своего друга, но это было лишь начало. Князю рекомендовали постельный режим, и он должен был дни и ночи проводить в своей комнате, не вставая с постели. Но его покои отнюдь не пустовали — дверь постоянно хлопала, кто-то входил и выходил. То пани Эльбета навещала пасынка, то скрывалась от учителей непоседливая Агнешка, то госпожа Мариша заглядывала к своему любимцу, то приходил осматривать рану старый целитель, а то и пани Бедвира являлась досаждать ему своими разговорами и кокетством. Вместе с нею часто приходил пан Матиуш. Витолд со всеми был одинаково доброжелателен и радовался тому, что его навещают «в заточении».

Лично меня такое положение дел не слишком устраивало. С утра и до вечера приходилось слоняться по коридору, выжидая, пока мой подопечный останется один. Ибо почти все считали нужным выставить настырного телохранителя за порог. А ведь среди посетителей мог быть тот, кто ударил князя по голове и столкнул с лестницы. Тот, по чьему приказу в Витолда стреляли из арбалета. Тот, кто желал его смерти…

Чтобы как-то компенсировать свое вынужденное сидение в коридоре, я, как сторожевая собака, начала внимательно осматривать каждого, кто входил к моему подопечному. Госпожа Мариша и мастер Лелуш относились к этому с пониманием, Агнешка была в восторге, хихикала и пыталась щекотать меня в ответ. Княгиня Эльбета лишь осуждающе покачала головой. Зато возмущению остальных не было предела.

— Я не позволю, чтобы меня так унижала какая-то обозная девка! — завопила пани Бедвира, стоило мне подступить к ней с попыткой обыска.

— Я выполняю свою работу, милостивая пани, — ответила ей.

— Работу? Шарить у меня под юбкой — это твоя работа?

— Мне просто нужно убедиться, что вы не принесли оружия.

— Оружия? За кого ты меня принимаешь? Ты разве не знаешь, кто я? — Молодая женщина вздернула подбородок.

— Нет. И знать не хочу.

Фыркнув, пани Бедвира оттолкнула меня и ворвалась в комнату князя, громко жалуясь на обнаглевшую челядь, которая осмеливалась распускать руки. Я только усмехнулась ей вслед. Пусть себе орет.

Пан Матиуш тоже возмутился при первой же попытке даже не досмотра, а просто предложения оного:

— Вы здесь никто и ничто! А я — брат князя Витолда!

Ого! Мне пришлось отступить, пропуская его. Хотя, насколько знала историю, именно от братьев исходили все неприятности. В древности был один король, который, взойдя на престол, перво-наперво приказал умертвить всех своих братьев, как родных, так и двоюродных.

…Только к вечеру поток посетителей иссяк и я наконец смогла переступить порог. Ноги гудели от усталости.

Князь большую часть времени полулежал на подушках, пристроив раненую руку на коленях и вынув ее из перевязи. Надо сказать, что выглядел мужчина отлично — во всяком случае, именно таких выписывают из госпиталя, чтобы не мешали болеть другим. Когда я вошла в очередной раз, он улыбнулся, взъерошив волосы правой рукой:

— Дайна?

— Я на боевом посту, ваша милость.

— Знаю. На вас жалуются, Дайна!

— Кто? — заинтересовалась я, уже догадываясь об ответе.

— Пани Бедвира и Матиуш, — не разочаровал меня князь. — Они в один голос утверждают, что вы позволили себе лишнее… А Матиуш, он…

Пришлось ущипнуть себя, чтобы сдержать смех. Ох уж мне эти благородные господа! Надо же так выразиться! Но лицо Витолда было строгим.

— Это не смешно, Дайна, — сказал он. — Пани Бедвира очень несчастна. Она иностранка, война лишила ее родины. А несколько месяцев назад трагически погиб ее муж. Ее стоит пожалеть…

Это он мне назло, да? Стоит пожалеть! Она молодая, здоровая, у нее целы руки и ноги, живет в замке на всем готовом… О чем жалеть? А этот Матиуш — он кто?

— Послушайте, Дайна, — подавшись вперед, заговорил князь, — я вас прекрасно понимаю и не осуждаю. Вы просто делаете свою работу, а пани Бедвира, она… может поднять скандал. Я этого очень не люблю.

— А я не люблю, когда мне мешают делать мою работу, — отрезала я. — Этот ваш Матиуш — он вам кто? Брат?

— Не совсем, — замялся Витолд. — Он только наполовину Пустополь. По матери. Отца у него нет. Других родных — тоже. Мой отец пожалел его и оставил в замке, хотя всякий другой избавился бы от младенца…

— Он — бастард? — догадалась я. «Никто и ничто!» Все понятно. Нагуляла пузо юная княжна, а от кого — не сказала. Такого действительно стоило пожалеть — ведь незаконнорожденного могли кому-нибудь подбросить или вовсе убить. Сколько таких новорожденных тайком закапывали в саду под кустами сирени? Но все же… жалеть? Раньше надо было думать.

— Да. Вы мне обещаете?

— Ваше сиятельство, — я скрестила руки на груди. — Вы наняли меня, чтобы я обеспечивала вашу безопасность. Вот и не мешайте. Я же не учу вас, как надо управлять княжеством!

Особенно когда у тебя есть конкурент в лице незаконнорожденного родственника.

Ответить князь не успел. В коридоре опять послышались быстро приближающиеся шаги. Дверь распахнулась, и порог переступил милсдарь Генрих Хаш. Лицо старого рыцаря исказилось, когда он увидел меня.

— Что вы здесь делаете?

— Дайна меня охраняет, — ответил Витолд.

— Уже нет, раз пришел я, — отрезал седой ветеран и кивнул на дверь. — Вы свободны.

Пришлось подчиниться. Перед уходом я заметила странный взгляд, брошенный на меня князем.

ГЛАВА 5

С тех пор как мастер Лелуш прописал князю постельный режим, тот обедал и ужинал в одиночестве, если не считать меня.

Помню, как в первый вечер ему накрыли стол в комнате. Витолд внимательно посмотрел на блюда и удивленно вскинул брови:

— А почему только на одного?

Слуга переспросил:

— Ваше сиятельство ждет гостя?

— Никого я не жду. Но Дайна тоже наверняка хочет есть!

— Я? — не поверила своим ушам. После той первой неудачной попытки усадить меня за общий стол и полученной от милсдаря Генриха гневной отповеди Витолд Пустополь не заговаривал на эту тему. Я уже привыкла бегать в людскую, где в любой момент могла рассчитывать на кусок хлеба с ветчиной или миску каши. Предложение меня удивило.

— Присаживайтесь, — как ни в чем не бывало улыбнулся князь. — Не стесняйтесь. В конце концов, вы же не только мой телохранитель, но и шляхтенка. И потом, — он подмигнул, как мальчишка, — никто же из них не узнает!

Хм… Ну если только так. Пожав плечами, придвинула стул, уселась. Намаявшись за день на ногах, сразу принялась за еду и по привычке сама при этом подливала себе вина. Мясо было прожарено отменно. И с такими приправами! Пальчики оближешь. Я просто вгрызлась в положенный на тарелку кусок. И не сразу заметила, что мой сотрапезник ничего не ест — сидит как парализованный.

— Что не так? — поинтересовалась с набитым ртом.

— Вы всегда так едите? — прошептал Витолд.

Я пожала плечами. Никогда над этим не задумывалась. Во время войны уже как-то привыкла, что еды не всегда хватает, часто приходилось наедаться впрок. Правда, на фронте кормили совсем не так. Каша, щи, иногда крупяная похлебка или кулеш — больше ничего. В доме у Яницы меня тоже разносолами не баловали, неудивительно, что я так накинулась на «господскую» еду.

— Никогда бы не подумал, — пробормотал мужчина, услышав мое сбивчивое объяснение.

— А что?

— Ну, понимаете, — он повертел в руках бокал, сделал глоток, — я всегда полагал, что женщины должны как-то… ну, иначе вести себя за столом.

Я еле сдержалась, чтобы не нахамить. Удержало язык за зубами воспоминание о том, что этот мужчина платит мне деньги, а значит, стоит быть вежливой.

— Вы просто не видели других женщин, — проворчала я.

— А пани Бедвира?

Не поняла. Он что, меня дразнит? Но я не умею шутить.

— Ваша пани Бедвира — просто раскрашенная кукла. Глупая пустышка, которая очень много о себе возомнила. Она думает, что может получить все и сразу только за красивые глаза.

— Ого! — казалось, мужчина был удивлен. — Не слишком-то лестное мнение! Вы знаете, что она в меня влюблена?

— Это даже слепому заметно.

— А вы ревнуете?

Как раз в этот момент я сделала глоток вина и от неожиданности поперхнулась, чудом не обдав собеседника брызгами. Ничего себе предположение! Князь Витолд, конечно, симпатичный мужчина, но в данный момент меня интересовали только две вещи — вино и мясо. Конечно, кроме денег, которые я собиралась получить за работу.

Примерно это я и сообщила, когда прокашлялась.

Доедали мы в молчании. Витолд исподтишка бросал на меня любопытные взгляды, но если вы думаете, что мне кусок в горло не лез, вы ошибаетесь. Жизнь приучила не обращать внимания на косые взгляды. В конце концов, ужин был вкусным, а это — главное.

Следующие несколько дней прошли в относительных безопасности и тишине. Князь действительно целыми днями лежал в постели и лишь иногда покидал ее, чтобы немного размяться, но из комнат не выходил. Там постоянно было много народа — Тодор буквально дневал и ночевал, часто заходили его отец, милсдарь Генрих и княгиня Эльбета. Агнешка забегала от случая к случаю — она недолюбливала Тодора Хаша и старалась держаться от рыцаря подальше. А вот пани Бедвира, напротив, так и липла к больному, кокетничала, строила глазки и порой мешала мастеру Лелушу менять повязки. Она бы и в постель залезла, если бы не наличие свидетелей, а именно пана Матиуша, который со своей стороны бросал на юную вдову страстные взгляды, увы, остававшиеся без внимания.

Я все это время ненавязчиво находилась поблизости якобы для того, чтобы успеть перехватить руку с кинжалом, и уже приноровилась спать в кресле. Посетители относились к моему присутствию по-разному. Отец и сын Хаши подчеркнуто игнорировали. Агнешка чуть ли не лезла обниматься, ее мать держалась вежливо, но отчужденно. Пани Бедвира всякий раз обливала презрением и ненавистью. И пан Матиуш от нее в этом не отставал. Остальные слуги явно считали меня своей и очень удивлялись, почему я сторонюсь их общества. Госпожа Мариша, та и вовсе окружала заботой — как же, я ведь охраняю Витко, которого домоправительница любила как сына.

А на четвертый день явились «ястребы».

Как-то так получилось, что в тот час у постели собралось много народа. Пришли даже те, кто обычно не посещал больного в его покоях. Я и видела-то их всего несколько раз, за ужином, где обычно, кроме близких родственников князя, собирались и его придворные. Как всегда, когда говорили все одновременно и о разном, разобраться в речах было затруднительно. Но все сразу замолчали, когда дверь отворилась в очередной раз. Мальчик-паж шагнул навстречу — и столь же резво попятился.

В комнату вошли два «ястреба». Больше суток их в замке никто не видел — уехали еще вчера на рассвете и вернулись только что, вскоре после полудня. Они принесли небольшой холщовый мешок, в котором что-то лежало, и остановились на пороге, словно давая себя рассмотреть. А сами тем временем рассматривали остальных.

Посетители сразу притихли, отпрянули и едва не вжались в стены. Агнешка, по-приятельски сидевшая на постели брата, сползла с нее и двумя руками вцепилась в ладонь матери. Пани Бедвира заткнулась на полуслове и застыла столбом. Хаши, отец и сын, переглянулись и несколько раз пихнули друг друга локтями. Остальные просто сделали шаг назад, расчищая пространство. На месте остались лишь оцепеневший паж и я. И то ненадолго — меня дернули за рукав, вынуждая отступить подальше.

Рукав дернула госпожа Мариша. На домоправительнице не было лица.

— Прилетели, стервятники, — прошептала она, отворачиваясь. — И когда только уберутся!

— Откуда они вообще тут взялись? Я слышала, их наняли, чтобы они очистили окрестности от стай волкопсов?

— Да с такой мелочью и егеря справились бы! — тихо фыркнула домоправительница. — Этих сюда за другим делом пригласили. Они…

Я остановила собеседницу — решив, что на них достаточно налюбовались, «ястребы» подошли к княжеской постели.

— Сожалею, что не встречаю вас надлежащим образом, — заговорил Витолд, — но целитель прописал мне как можно меньше двигаться. Я должен соблюдать постельный режим…

— Нас это совершенно не волнует, — старший, носивший звание «коршун», даже рукой махнул. — Мы пришли только затем, чтобы сказать, что первая предварительная поездка закончилась удачей. Здесь, — он кивнул младшему напарнику, и тот подтащил мешок ближе, — головы трех волкопсов, убитых нами сегодня утром.

Младший «ястреб» полез в мешок и, пошарив, достал за уши крупную лобастую голову. При жизни волкопес был темно-серой масти. Широкие челюсти. Болтающиеся уши. Кровь уже перестала сочиться, но из обрубка шеи торчали перерезанные сухожилия, трубка трахеи и обрывки мышц. Судя по размерам головы, волкопес был на две ладони выше любой из охотничьих собак. Примерно двух с половиной локтей в холке, если не больше.

— Ого! — Витолд подался вперед. На его лице отразилось живейшее любопытство. Он даже потянулся потрогать и пощупать отрубленную голову. — Какая красота!

Я невольно фыркнула — нашел чем любоваться. Впрочем, не в этом ли заключалась его странность — в том, что он видел наш мир не таким, как все? Но подобная странность — тем более не повод ненавидеть его настолько, чтобы желать смерти!

— У-уберите это, — послышался слабый голос пани Эльбеты. — Здесь дети!

У Агнешки глаза горели тем же огнем здорового любопытства, что и у ее брата.

— А можно я это заберу? — Голос князя слегка дрогнул. — Ненадолго, только чтобы сделать пару эскизов… ну… и изучить. Такие зубы… А челюсти — просто с ума сойти! И этот оскал — до сих пор чувствуешь ненависть и неукротимую жажду крови!

— Берите, — великодушно разрешил «коршун», и его напарник, сразу прогнав всех любопытных, сложил головы вместе с мешком у изножья кровати. — Сегодня мы, с вашего позволения, отдохнем, а потом продолжим разведку и зачистку. Подозреваем, что волкопсов тут несколько стай. Они зимой сбились в одну, а теперь разделились. Так что приходится выслеживать их чуть ли не поодиночке. Кроме того, в чаще мы обнаружили овраги. Это отличное место для логова выря. Лес тоже стоит как следует проверить. Но как только основная причина — волкопсы — будет устранена и мы проверим, насколько чиста местность, обещаем: в тот же день и час займемся оборотнем!

— Кем-кем? — Я не поверила своим ушам. Никогда бы не подумала, что это правда!

— А вы не знали? — Госпожа Мариша посмотрела так, будто я с луны свалилась.

— Откуда? Мне милсдарыня Агнеша кое-что рассказала, но я думала, что это просто детские фантазии, не больше. Будто бы она что-то слышала…

— Ну раз вы ничего не знаете… Вечерком я расскажу кое-что! — пообещала женщина.

В день приезда «ястребов» я после ставшего уже традиционным ужина с князем спустилась в людскую. Госпожа Мариша хлопотала, готовя ужин для слуг, но, завидев меня, бросила все дела и оттащила в уголок, чтобы без помех поболтать.

…В общем, в окрестных лесах, бывало, попадались оборотни — не зря же тут всего несколько часов хорошей скачки до ближайшего Орлиного Гнезда! И хотя Пустополье звалось таковым, его с трех сторон окружали леса. И в этих лесах были не только княжеские охотничьи угодья — сказывали, что и короли иной раз наезжали сюда, чтобы погостить и в гостях погонять дичь! В войну эти леса тоже сыграли свою роль — отряды гайдуков старого пана Доброуша скрывались там. Враг пытался их оттуда выкурить — да куда там! Это ж надо было все бросать и заниматься только поисками небольшого, но весьма злобного отряда любителей нападать исподтишка!

Сам князь Доброуш, кстати, ушел с большей частью дружины на войну, откликнувшись на призыв короля. Он и милсдарь Генрих воевали вместе, но с войны вернулся только один из них.

— А кто он такой, этот милсдарь Хаш? — спросила я.

— Да как сказать… Он был другом и побратимом прежнего князя. Они выросли вместе. Их даже братьями одно время считали — настолько они были неразлучны. Одно могу сказать — не простой это человек. Вижу, он тебя невзлюбил за что-то? Это плохо. Витолд его любит и во всем слушается. Он ему как второй отец — сам-то Доброуш не больно интересовался сыном.

Нелюдимом он был, князь Доброуш. Первая его жена умерла быстро — ее и не видел почти никто после приезда молодой княгини в замок. Вскоре после свадьбы Доброуш Пустопольский заточил супругу в башню за какую-то провинность и не выпускал до самой смерти. То есть однажды вынес он ее тело, завернутое в простыню вместо савана, из комнат наверху, самолично уложил в гроб и не велел никому подходить. Некоторое время погоревал, а после женился снова. Со второй женой случилась та же история — только она прожила всего несколько месяцев. Повезло только с третьей — четыре года была в замке княгиня, которая не сидела взаперти, а управляла хозяйством. Она-то и родила юного Витолда, а угасла все равно как-то странно. Опять — уже в третий раз — из супружеской спальни вынесли завернутое в простыню тело. Только на сей раз кто-то из слуг видел, как сквозь ткань проступали кровавые пятна. Маленькому Витолду тогда было около двух лет. Его в день похорон матери отправили к милсдарю Генриху на воспитание.

После этого старый Доброуш, казалось, совсем одичал. Он как тень бродил по пустому замку, часто запирался в своих покоях и не отзывался на стук. Слуги боялись, как бы он не наложил на себя руки. Он либо злился на всех и срывал злобу на первом встречном, либо рыдал как дитя за закрытыми дверями. Сам управляющий — отец нынешнего — послал гонца к милсдарю Хашу. Тот приехал — привез жену, сыновей и уже подросшего Витолда.

— Сыновей? Неужели у Тодора есть братья?

— А как же! Трое их было — Тодор, Янек и Мирчо. Двух милсдарь Хаш потерял, и обоих не на войне. И Мирчо, и Янек — оба сложили головы в замке.

— Когда? — на ум пришла пани Бедвира. Судя по ее наряду и уборам, она была вдовой. Кто из покойных братьев являлся ее супругом?

— Янек еще до войны погиб, он самым старшим был. Мечтал о войне какой-нибудь, чтоб отличиться и принести своему роду славу и богатство. Как же — надежда и опора всего семейства! А погиб глупо и страшно.

— Как?

— Оборотень его разорвал.

Сказано это было так обыденно, что я своим ушам не поверила.

— Так про оборотня — все это правда?

— Да как же! Многие об этом знают! А ты разве ничего не слышала?

То, что в Пустополье время от времени творились странные дела, знали многие. Я жила у Яницы уединенно, почти ни с кем не общалась, кроме самой целительницы, двух-трех бывших ветеранов в таверне «Кровавая Мари» и пациентов, но и до меня доходили слухи. Правда, в основном они касались дел давно минувших дней — про то, что происходило после войны, разговоров было мало. Вспоминали в основном чудовищ, которые охотились на людей. Вот уж не думала, что все эти городские сплетни имеют какое-то отношение к семье Хаш и правящей династии, если уж на то пошло.

Янек погиб накануне свадьбы князя Доброуша и панны Эльбеты. Юная невеста прибыла в замок, чтобы стать четвертой супругой старого вдовца. Изначально должна была приехать ее сестра — в жены восемнадцатилетнему Витолду. Но в самый последний момент все поменялось. Девушка тяжело заболела, а после выздоровления решила посвятить себя Богине-Матери. Чтобы не рвать связей со знатным семейством, родители невесты срочно отправили вместо одной девушки другую, благо сестры были погодками и обе давно уже расцвели. Увидев Эльбету, князь Доброуш влюбился и, отбив ее у сына, сосватал тому другую девушку.

— Они были помолвлены? — Признаться, это объясняло многое в поведении молодой вдовы и ее пасынка.

— Всего несколько дней. Кажется, панна Эльбета не особо расстроилась, узнав, что выходит не за того.

Девушку не слишком пугала судьба трех предыдущих жен ее нареченного жениха. Гораздо больше ее волновал молодой Янек Хаш, не дававший невесте прохода. Правду сказать, старшего сына Генриха Хаша никто особо не любил — слишком уж он мечтал о славе и богатстве, слишком часто говорил, что стал бы лучшим наследником старого князя, чем юный Витолд. Скорее всего, он был уверен, что раз Эльбета с такой легкостью сменила одного жениха на другого, не откажется наставить рога старому супругу. Но вышло все не так. Девушка не нашла ничего лучшего, как пожаловаться его светлости. Князь Доброуш весьма странно отнесся к ее словам — мол, потерпи, все само устроится. Однако не прошло и месяца, как тело Янека нашли под стеной снаружи замка, у самого крепостного рва.

Сначала все решили, что он просто случайно выпал из бойницы, но потом увидели, что его горло разорвано. Не перерезано, а именно порвано, словно когтями. На том месте, где он стоял, все было залито кровью. А стража поздно вечером слышала какие-то странные звуки с той стороны. И подозрительная тень мелькала…

Случилось это за несколько дней до свадьбы, которая тем не менее была пышной. Семейство Хаш не присутствовало на церемонии — какое там, если старший сын, первенец, лежал в могиле, а князь, защитник земель и подданных, больше занимался молодой женой, чем поисками убийцы! Но долг есть долг — милсдарь Генрих оставался в большом почете и уважении у пана Доброуша. Он словно пытался как-то компенсировать старому другу потерю, возвысив его над всеми в замке и окрестностях. Генрих Хаш самолично возглавил следствие. Нашли, допросили и подвергли пыткам нескольких бродяг, устроили охоту на волков, обыскали замок сверху донизу — безрезультатно. Люди в один голос говорили про оборотней, вспоминали похожие случаи, происходившие и десять, и двадцать, и сто лет назад. Всегда бывало так — оборотень или кто-то, кого принимали за него, появлялся, проливал чью-то кровь и исчезал. Предугадать его появление оказалось невозможным. Иногда несколько лет в Пустополье было тихо, а потом вдруг каждое полнолуние начинали находить кровавые следы.

Через год молодая княгиня Эльбета родила дочь. А еще через полгода началась война.

Князь Доброуш собрался мгновенно, но сына, которому днями как раз минуло девятнадцать лет, не взял. Наоборот — отправил его к родственникам жены, подальше от войны и разрушений. Семейство Хаш отправилось с князем. И Мирчо погиб.

— На войне? — понимающе кивнула я.

— После. Недавно, где-то год назад…

Значит, мелькнула мысль, я не ошиблась, и пани Бедвира — вдова Мирчо Хаша.

— Они только-только поженились. И нескольких недель не прошло! — посетовала госпожа Мариша. — Все вернулись — Витолд из-за границы, милсдарь Хаш с сыном — с фронта. Мирчо как раз себе жену привез. Они с милсдарем Мирчо так романтично познакомились! Он ведь ей жизнь спас! У врагов ее отбил! И вот такая судьба…

— Опять вырвано горло?

— Да. Только на сей раз слуги слышали вой, и как будто кто-то бегал по верхним этажам. Но подниматься и проверять не захотели. Следов не нашли. Все в крови, только следов нет. Никаких!

Все это мне очень не понравилось.

— А старый князь Доброуш? Что с ним?

— Он погиб на войне. Уже ближе к концу, когда с наших земель изгнали врагов…

И когда я лежала у целительницы Яницы, переживая потерю ноги. Но как все это связать с тем, что сейчас происходит в замке? Кто охотится за его сыном?

— А оборотень только в замке… э-э… охотился? Или как?

— Да не поймешь! Рассказывают разное. Одного из предков князя задрали на охоте. Потом, бывало, несколько раз на улицах Пустополя находили тела, порванные зверями. Один раз даже у самих Хашей было! Там оборотень убил девушку. Но это давно, лет шестьдесят назад или даже больше. Она приходилась младшей сестрой отцу милсдаря Генриха, то есть ему самому — теткой. И погибла незадолго до его рождения. Они должны были породниться — Хаши и князья Пустопольские. Девушка считалась невестой тогдашнего князя — прадеда Витолда, пана Дариуша. Как раз накануне свадьбы все случилось. Темная там была история. Якобы позвал ее кто-то — вечером в окошке тень мелькнула, голос послышался. Девушка вышла за порог — и назад не вернулась. Только на третий день нашли в овраге. По платью опознали. И как Хаши это пережили и согласились на свадьбу пана Збышека?

— Какого пана Збышека? — это имя я слышала первый раз.

— Двоюродного деда нашего князя! У его сиятельства князя Дариуша, деда Витолда, было два брата. Старший, Яромир, умер рано, неженатым и бездетным — он был страстным охотником, и однажды ему не повезло столкнуться с матерым туром. Тот рогами так разорвал тело князя, что его по всей поляне собирали по частям — словно не тур, а стая волков рвала. А был еще и младший, Збышек, который через год женился на младшей сестре покойной. Случилось это уже после гибели княжича Яромира. От этого брака и родилась мать нашего пана Матиуша. По каким-то неведомым причинам ее не спешили выдавать замуж. Она жила взаперти, и рождение ребенка неизвестно от кого всех поразило. После этого ее заточили в башню, где она и скончалась через несколько лет в полном одиночестве. Князь Доброуш, принявший венец после смерти отца, тем не менее приютил незаконнорожденного племянника и держал в замке. Но наследником, естественно, с самого начала объявил Витолда, рожденного в законном браке.

М-да, история! Зато теперь можно было спокойно и с пониманием относиться к тому, что по замку разгуливают «ястребы». Уж если кто и справится с оборотнем — если таковой имеется! — то только они.

Но как, как, скажите на милость, соотнести это с покушениями на жизнь моего подопечного? И не из-за присутствия ли оборотня в замке не было ни одной собаки? А как же тот пес?

— А собаки здесь есть? — поинтересовалась я на всякий случай.

— Собаки? Нет. Не приживаются почему-то… Вот только…

— Что?

— Витолд ведь больше десяти лет прожил у Хашей как сын. Его двухлетним увезли, а к отцу вернули, когда уже четырнадцатый год шел. И пан Генрих ему щенка подарил. Здоровенный такой пес вымахал, — госпожа Мариша показала ладонью на уровне стола. — Кусаем его звали. Он сюда вместе с Витолдом приехал. Да только недолго прожил. Подох как-то в одночасье.

— Черный и лохматый? — поинтересовалась я.

— Черный. Лохматый, — подтвердила домоправительница.

Очень интересно. Значит, это призрак Кусая в ту ночь лизал мне руки? Или нет?

Поднимаясь к себе в комнату, неожиданно отметила, что прислушиваюсь к шорохам и звукам. Если по этому замку действительно ходил оборотень, воображаю, что думали и чувствовали живущие тут люди. Кстати, вот именно сейчас неплохо бы поговорить с «ястребами». Они знают об этих тварях больше меня. Но предубеждение — боятся истребителей нечисти, ох боятся! — мешало это сделать. Вот я приду и что скажу? «Здравствуйте, меня интересует оборотень?» А почему? Нет, лучше выждать.

В комнате было тихо. Вечерело. Мои окна выходили в другую сторону, не к тому приснопамятному дереву, с которого вчера стреляли. Кстати, это может служить доказательством того, что на моего подопечного охотится не та тварь. Где вы видели оборотня, который пользуется арбалетом?

Несмотря на то что до заката еще оставалось немного времени, на небе уже появился тоненький серпик убывающего месяца. Еще несколько дней — и новолуние. А там начнется новый цикл. Интересно, сколько до полнолуния дней?

Какая-то мысль мелькнула в сознании. Полнолуние… оборотни… волкопсы…

Слабый звук проник в комнату. Странный и такой знакомый. Я рывком распахнула окно, вдохнула свежий вечерний воздух. Где-то вдали с подвыванием лаяли собаки.

Ну как же! Полнолуние! Теперь понятно, почему «ястребы» не захотели заняться охотой на оборотня. Кто бы это ни был, до наступления полнолуния он не опасен. Более того — сейчас его не отличишь от обычного человека. Это все вранье, что у оборотней под одеждой хвост. Самое большее — волосы на руках и ногах гуще и жестче, чем у нормальных людей. Да и щетина — будь здоров, особенно у мужчин. Но вот хвосты, уши, ногти и зубы — самые обыкновенные.

В ту ночь мне опять приснилась большая черная собака, и, пользуясь тем, что на другой день возле князя опять толпился народ, я ускользнула в свой любимый уголок, чтобы как следует подумать. Самый главный вопрос был один — есть ли связь между слухами об оборотне и покушениями на Витолда? Насколько успела узнать от той же госпожи Мариши, все случаи так или иначе были связаны с его родственниками. У кого-то оборотень убил жену, у кого-то невесту, кто-то сам пал жертвой чудовища. Но как быть с горожанами, которые время от времени становились жертвами оборотня?

Впрочем, мое-то какое дело? Моя работа состоит в том, чтобы найти того, кто желает смерти наследнику рода, и обеспечить его безопасность. А всем остальным пусть занимаются «ястребы». Меня это не касается.

Мой подопечный еще два дня провалялся в постели, но наконец целитель разрешил ему встать. И, как оказалось, очень вовремя. Ибо сразу после завтрака, когда Тодор и Витолд, еще сидя за столом, обсуждали вопрос, как провести этот день, прибыл гонец. Взломав печать, князь бегло просмотрел письмо.

— Пани Ярослава приехала, — произнес он растерянно. — Она… остановилась в моем охотничьем доме…

— Что? — Тодор выхватил письмо из его рук. — Глазам не верю! Это же отлично! Княжна будет только счастлива увидеть тебя после долгой разлуки. Она пишет, что остановилась там подождать, пока прибудет ее свита, отставшая в пути.

— И что мне теперь делать?

— Как — что? Спешить навстречу, как и положено радушному хозяину! Это отличный повод наконец-то поразмяться. Можно сказать, сама судьба подсказывает решение!

Я, присутствовавшая при этой сцене в качестве еще одной тени, отбрасываемой княжеским креслом (постельный режим был отменен, а с ним и совместные ужины), могла только догадываться, как скривилось лицо моего подопечного. Но голос никого обмануть не мог:

— Ну, если ты настаиваешь, давай поедем. — В словах звучали такая тоска и безнадежность, что захотелось ущипнуть себя. Похоже, поездка не вызывала у Витолда восторга.

Но Тодор Хаш, кажется, ничего не замечал.

— Отлично! — Он направился к выходу. — Я сейчас же отправлю управляющему письмо, чтобы готовили ужин к нашему приезду!

С этими словами рыцарь выскочил вон. Витолд откинулся на спинку кресла и тихо застонал.

— Вас беспокоит рука? — тут же заботливо откликнулась пани Эльбета. — Может быть, стоит снова лечь в постель?

— Рука тут ни при чем, матушка! — ответил князь. — Пойду-ка я собираться!

Я догнала его уже за порогом трапезного зала.

— Могу я спросить ваше сиятельство, куда вы направляетесь?

— В деревню Ключи. Там недалеко, на опушке, наш охотничий домик. Мне надо встречать гостей. Княжна Ярослава… э-э…

— Ваша невеста?

— Ну, — он вдруг смутился, как мальчишка, и опять стал казаться моложе, чем был на самом деле, — наши отцы обручили нас уже давно, еще за два года до войны. Наши семьи состоят в гербовом родстве.[3] Мы хотели справить помолвку перед самой войной, но тут случилось… э-э… одно событие…

— Опять нападение оборотня?

Витолд остановился:

— Откуда вы знаете?

— Про оборотней? Это знает даже маленькая Агнешка! Кроме того, после недавнего заявления «ястребов» о том, что они собираются в скором времени начать охоту на оборотня, трудно представить в замке человека, который не знает о нем. Кто погиб в тот раз?

— Н-никто. То есть никого из людей убитыми тогда не нашли. Но панна Ярослава видела его своими глазами и очень испугалась. Помолвку отложили — как раз на те несколько дней, которые и понадобились, чтобы началась война. Если честно, я был этому только рад.

— Вам не нравится панна Ярослава?

— Трудно сказать, — подумав, ответил князь. — Я последний раз видел ее еще до войны. Ей тогда было всего двенадцать лет. Совсем девочка, да и я был ненамного старше ее. У нее очень интересное лицо. Вот увидите — вам понравится!

Я пожала плечами. Какое мне дело до чужих невест? Мне главное — обеспечить безопасность Витолда Пустополя.

— А этот охотничий домик далеко?

— Не очень. Верст тридцать или около того, но большую часть пути придется проделать лесом.

— Просто так вы никуда не поедете! — решительно заявила я.

— Почему? — Вот не нравятся мне странные интонации этого мужчины. Он искренне не понимает, что есть препятствия? Или это его не волнует и не пугает?

— Вы уже забыли о том, что вас кто-то несколько раз пытался отправить на тот свет? В дороге может произойти все что угодно. Я, конечно, буду рядом, если вы прикажете, но от всего просто не успею защитить. Придется принять дополнительные меры безопасности.

— Например?

— Вы наденете кольчугу.

— В поездке к себе домой? Это мой охотничий домик! И он на моих охотничьих угодьях!

— Хотите — поезжайте в таком виде, — пожала я плечами, одернув на князе камзол, — но учтите, что стрелы я ловить не умею. А тот арбалетный болт — это была случайность. Стрелок слишком долго целился в темноте и выдал себя неосторожным движением, качнув ветки. Мне просто повезло, что я посмотрела в ту сторону. Если он попытается повторить попытку, наверняка учтет свои ошибки.

— Ага, будет стрелять в лицо… Может, мне еще и шлем прикажете надеть? — проворчал мужчина.

— Да, и шлем тоже не помешает. У вас есть оружейная комната?

— Есть целый зал, недалеко от моей студии, но я не люблю там находиться. Там в воздухе чувствуется какая-то агрессия…

Странный он какой-то! Агрессия ему чувствуется! Что до меня, то, по-моему, оружие и доспехи должны вызывать чувство уверенности в себе и защищенности. Я именно это и ощутила, когда несколько минут спустя мы переступили порог просторного оружейного зала.

Если честно, у меня дух захватило. Столько оружия и доспехов, все отменного качества и состояния! Кольчуги были свернуты и хранились в холщовых мешках на лавках. Шлемы торчали на специальных подставках, пластинчатые брони — тоже. Наручи, поножи, защита для всадника расположились поскромнее, они были чуть ли не свалены в кучу, но мечи и топоры стояли в отдельных козлах, чтобы удобнее брать. Щиты с одинаковыми гербами — два журавля — висели рядами вдоль стен. Я заметила, что среди относительно новых попалось и несколько старых щитов. Краска местами облупилась, местами выцвела, но поджарый волк в короне, стоящий на задних лапах с мечом в передних, просматривался очень хорошо. Судя по состоянию щитов, кольчуг, мечей и броней, тут хранилось вообще все оружие, принадлежавшее предкам и родственникам Витолда Пустополя. Можно было найти доспехи турнирные и боевые — они, как правило, располагались отдельно. Отыскалось и несколько турнирных комплектов, явно принадлежавших побежденным противникам и по какой-то причине оставшихся невыкупленными. Либо боец погиб, а родственники не захотели тратиться на ставшие бесполезными железки, либо сам рыцарь махнул рукой на старый доспех и предпочел заказать новый. Некоторые доспехи носили следы ударов, виднелись вмятины и зазубрины. Края щитов были выщерблены, а на одном — с волком на гербе — край оказался… э-э… покусан?

М-да, стоит признать, что оружейная комната моего отца не в пример меньше и намного скромнее. Просто небольшой закуток, где на лавке лежали кольчуга и части доспехов, а на стенах висели щит, копье и парочка кожаных курток. Ну, еще в углу стоял сундук с поддоспешниками. Большая часть домашнего вооружения, красиво развешанная по стенам, хранилась у нас в главном зале.

Пока я ходила туда-сюда, осматриваясь и осматривая, сам Витолд топтался на пороге.

— Вы уже нашли что-нибудь? — поинтересовался он наконец.

Я кивнула. Развернула на вытянутых руках несколько кольчуг, посмотрела размеры колечек и их толщину. От меча защитят, от обычной стрелы — да. Но вот от арбалетной, да с близкого расстояния — вряд ли. Однако лучше в кольчуге, чем без нее. Так, вот эта, кажется, подойдет. Колечки плоские, отверстия между ними небольшие. Стрелу должны остановить — если выстрелят не в упор. Теперь к кольчуге подберем поддоспешник…

— Идите сюда. Раздевайтесь!

— Что?

Ой, мама дорогая, и откуда такие мужчины берутся? Он, кажется, засмущался!

— Раздевайтесь. Надо проверить, как на вас это сидит.

— А обязательно? Я хотел сказать, обязательно кольчугу под одежду надевать? М-может, лучше сверху?

— Ага! Приехать в гости в доспехах? Так никто не поступает. Кроме того, кольчуга может запачкать дорогую ткань. Давайте-давайте! Не бойтесь. Вот, — я в нужном порядке разложила на скамье вещи: сначала — льняную рубашку, потом — поддоспешник, затем — кольчугу, и только сверху — кафтан. Понятно?

— Вы тоже так носили? На войне?

— Да. Почти…

У пехотинцев, хоть и не у всех, изначально были кольчуги или панцири. Многие в первый бой шли в кожаной стеганке, снимали кольчуги с убитых, подбирали, чтобы была подходящая по размеру и не слишком порубленная. Мне отцовская кольчуга оказалась великовата, я первое время поддевала вниз два поддоспешника, чтобы не скользила. Было неудобно, тяжело и жарко, но зато осталась жива.

— Только вы отвернитесь!

Надо же! Какой стеснительный! Мужчины на войне меня редко стеснялись — и штаны приспускали, когда приспичит, и переодевались, и спали вместе, и в лечебнице на соседних койках лежали. А уж про то, чтобы ради всего-то трех женщин на сотню баню отдельно топить — и речи быть не могло. Война быстро приучает не обращать внимания на такие мелочи.

Тем не менее, пока Витолд раздевался, я послушно встала лицом к двери.

Мы выехали только через три часа, потратив все время на сборы и суету. Полдень давно уже миновал, и я, посматривая на солнце, прикидывала, что как раз к ужину-то на месте и будем. Отлично! С этими сборами я не успела как следует поесть, только перехватила кружку сбитня и кусок хлеба с маслом — и все. Так что кому как, а лично мне ужинать очень хотелось. По обычаю все гости садятся за стол вместе с хозяевами, так что я могла рассчитывать на теплое местечко с краю стола.

Сказать по правде, поездка мне не слишком понравилась. И в первую очередь тем, что пришлось ехать верхом. А я и раньше не была отменной наездницей — ну где в пехоте учиться скакать на лошади? А теперь, когда у меня нет ноги…

В общем, кое-как меня взгромоздили на самого смирного старого мерина, которому было все равно, кто или что находится у него на спине, лишь бы не слишком тяжелое. Я изо всех сил стиснула бедрами конские бока, схватилась за поводья, не представляя себе, что делать дальше. То есть дома, у отца, я несколько раз ездила верхом, да и на войне тоже приходилось, но с тех пор прошло так много времени! Первая и единственная поездка от дома целительницы до замка не в счет — там паж вел моего коня в поводу, а мне оставалось лишь сидеть и смотреть по сторонам. Я все забыла! А судя по тому, как на меня посматривали сопровождавшие князя гайдуки, помогать мне никто не собирался.

— Вы готовы? — поинтересовался мой подопечный. — Тогда поехали!

Я храбро кивнула, не желая показывать, что мне на самом деле страшно. Сработала привычка быть сильной на людях: никто не должен видеть коробящего душу страха.

Кавалькада тронулась. Двое гайдуков скакали впереди, за ними — мы с князем, а остальные вместе с пажами позади. Всего набралось около дюжины человек — вместе с мальчишками, которых я за бойцов не считала. Тодор Хаш с нами не поехал. Как выяснилось, он сразу после полудня ускакал в охотничий домик, чтобы лично проследить, как устроили княжну, и все подготовить для приезда князя. Если честно, это обрадовало. Рыцарь меня недолюбливал, и в этом мои чувства были взаимны.

Сначала взяли рысью, и я изо всех сил напрягла бедра, чтобы удержаться в седле и не свалиться с него на обочину дороги. Руки вцепились в поводья, загребали в горсти пряди гривы. М-да, хороший защитник — еле на коне держится!

— Все в порядке, Дайна?

Это он что, мне? Вытянув шею, Витолд заглядывал в мое лицо.

— Все, — процедила в ответ сквозь зубы.

— Я не верю, — заявил мужчина. — Эти стиснутые челюсти, раздутые крылья носа, потом еще морщинка между бровей, вытаращенные глаза… Все являлось признаком сильнейшего нервного возбуждения и страха.

— Нет!

Князь улыбнулся так, что у меня кровь прилила к щекам.

— Вы не умеете ездить верхом?

Он спросил это тихо, косясь на гайдуков — не услышал ли кто лишнего? — и пришлось кивнуть:

— Просто… раньше не было возможности, а теперь и подавно…

— Извините. Ваша нога… Но вы сами виноваты, — он заулыбался еще шире, — вы так уверенно стоите на земле, что я не подумал, что… Если хотите, мы можем поехать медленнее!

Признаваться в своей слабости не хотелось, но я кивнула. И Витолд тут же сдержал коня, перейдя с рыси на шаг.

— Торопиться нам некуда, — заявил он вслух. — Я столько времени провел в душных комнатах, что сейчас желаю как следует надышаться весенним воздухом! И полюбоваться на окружающий мир!

Да, признаю, ехать шагом намного приятнее. Тем более что мой старый коняга сам послушно шагал рядом с крепким породистым конем князя, не требуя от всадницы особых навыков верховой езды. Лишь бы не падала и без толку за уздечку не дергала.

— Повод мягче, — между делом исподтишка наставлял меня Витолд. — Локти чуть в стороны. Вот, хорошо. Знаете, надо вам либо другое седло подобрать, либо коня, который слушается только поводьев.

— А такие бывают?

— Бывают. Как вариант, можно найти коня, слепого на левый глаз.

— Зачем?

— Ну как же? Он начнет все время сворачивать влево, потому что голову станет держать набок, — мужчина тут же продемонстрировал как. — И вам достаточно будет время от времени левой же ногой его поправлять. То есть шпорой на левой ноге подталкивать в другую сторону. А стремена можно взять рыцарские, в них нога стоит плотно, как на ступеньке лестницы… Да, — помолчав, признал он, — это наилучший выход.

— Одноглазая лошадь? — У меня вырвался нервный смешок. Калека на калеке.

— Конь, который слушается поводьев и голоса! Обещаю, что займусь этим потом!

— Потом, — фыркнула я. — А сейчас?

— А сейчас, — он выпрямился, — давайте наслаждаться видами!

Откровенно говоря, до недавнего времени у меня не было привычки любоваться пейзажами. На войне, во время марш-бросков, не до красот окружающей природы — скорее бы дойти до привала. Тут надо под ноги смотреть, а не по сторонам. Не то что здесь и сейчас. Мы ехали достаточно медленно, и можно было вдоволь любоваться окрестностями. Пустополь остался по левую руку, город постепенно отступал назад и как бы прятался за холмы, поросшие кустарником. Вокруг расстилалась холмистая местность, которая годилась только для выпаса скота, но никак не для пашни. Тут и там виднелись кусты и одинокие деревья, а с гребня очередной балки уже можно было разглядеть лес. Впрочем, широкие поля и луга — это для битвы хорошо — войска сходятся на равнине, где ничто не мешает сражению. А вот у путешественника, у которого нет других дел и есть время смотреть по сторонам, унылая равнина до самого горизонта вызывает отнюдь не радость, а скуку. Потому сюда и не подходили близко враги, что места для крупного сражения не нашлось — лишь южнее, с противоположной от замка стороны, виднелись поля. Но слева здесь мешала развернуться река, справа — леса и такие вот складки земли, сплошные балки, террасы, овраги и холмы. Негде было устраивать масштабное сражение. Бой вышел коротким, злым, стрелы так и летели дождем. И одна из них… эх, знал бы Витолд Пустополь, что я стала калекой, защищая его родной город, когда он отсиживался в предгорьях! Нет уж, пусть не знает!

Стояла поздняя весна. Все начало зеленеть, на кустах и редких деревьях распускались листья, но было еще достаточно прохладно. Денек выдался неярким, небо затянули облака.

Дорога огибала овраги и балки стороной, шла вдоль берега неширокой речки. И мы тоже свернули на нее, хотя, наверное, напрямик было быстрее и легче. Но отнюдь не для такого всадника, как я. На земле-то я научилась стоять и даже бегать, а вот в седле чувствовала себя неуверенно. Мне некогда было особенно глазеть по сторонам — все внимание сосредоточилось на том, чтобы не упасть с коня. Сильно подозреваю, что длинной дорогой поехали только ради меня. Это выводило из себя — получалось, отряд подстраивался не под его сиятельство Витолда Пустополя, которому целитель только что разрешил встать с постели, поскольку князь еще с осторожностью двигал левой рукой, не под двух мальчишек-пажей, а под меня, телохранителя! Унизительно! Кто кого должен охранять и оберегать? Но вслух я ничего не говорила — терпела, стиснув зубы, и глядела исключительно на утоптанную, влажную после ночного дождя землю — между конских ушей, как учили.

— Ох, посмотрите!

Я встрепенулась. Рука сама, выпустив повод, нашла меч, висевший на боку. Мелькнула испуганная мысль — нападение? Среди бела дня?

— Вы только посмотрите! — Князь съехал с дороги к корявому дереву, цеплявшемуся корнями за обрывистый речной берег. — Какое напряжение! Какой порыв! А эти корни? В них вся мощь и сила! И как идеально сохраняется равновесие! Прямо чувствуются отвага и упрямство в борьбе за жизнь!

Минуту или две мы все послушно рассматривали корявое дерево. Мой подопечный даже спешился и подошел к обрыву, потрогал кору.

— Баланс идеален, — пробормотал он себе под нос. — Только природа могла достичь такого совершенства! Ну-ка… — отступив на шаг, он склонил голову набок, изучая сквозь прищуренные веки изгиб ствола. — Нет, человеку повторить такое очень трудно. Но можно!

Витолд вдруг обернулся в мою сторону, и от его взгляда сделалось жутко. Примерно так же смотрела в мою сторону Яница, примериваясь, где будет пилить ногу — ровно по колену или ниже, спасая сустав.

— Что вы на меня так смотрите?

— Да нет, ничего!

Он поджал губы и полез на коня.

Мы продолжили путь — по-прежнему неторопливым шагом, словно нас не ждали к ужину. Город давно остался позади. Даже замок на окраине — и тот пропал из вида за холмами и поросшими кустарником балками. Зато лес постепенно придвинулся вплотную. Он простирался направо и налево насколько хватало взгляда. Полоса земли перед ним изобиловала старыми пнями, наваленными тут и там сучьями, поломанным и непонятно как уцелевшим кустарником. Еще не старая — двух- или трехгодичной давности вырубка. Наверное, рубили лес в самом конце войны.

Здесь мы опять встали, продвигаясь вперед черепашьим шагом. Ибо князь, не успели мы проехать и пары десятков шагов, опять спешился и наклонился над выворотнем старого пня. С усилием выдернул что-то и выпрямился с трофеем, рукавом очищая корягу от земли и лесного мусора.

— Вы только посмотрите на это чудо! — воскликнул он, предлагая гайдукам оценить его трофей. — Какая красавица!

Лично с моей точки зрения коряга была как коряга, грязная, но… да, причудливо изогнутая. Витолд вертел ее так и сяк, рассматривая с улыбкой.

— Вам нравится? — Находку протянули навстречу.

— Э-э… нормально, — осторожно произнесла я. — А что это?

— Не «что», а «кто», Дайна, — рассмеялся князь. — Вы разве не видите? Это же олень! Только какой-то необычный… — Он повертел корягу так и эдак, изучая. — Вот эти наросты… Вам не кажется, что они тут лишние?

Я пожала плечами. Корни как корни. Торчат во все стороны.

— Я понял! — Мужчина улыбнулся как мальчишка. — Это же крылья! Крылатый олень! Здорово, правда?

— Здорово, — пришлось повторить мне просто потому, что от меня явно ждали каких-то слов.

— Это надо забрать домой, — решил он. — Я ее почищу, срежу лишнюю кору. Потом еще вот тут надо немного убавить… вот здесь… или здесь не надо, и так сойдет?

Гайдуки терпеливо ждали. Видимо, они уже привыкли к подобной странности своего господина. А я не уставала удивляться. Восторгаться кривой корягой по дороге к невесте? Кем же надо для этого быть?

В конце концов добычу отчистили от грязи, упаковали в седельные сумы, и мы двинулись дальше.

Но ненадолго. Этот ненормальный внезапно свернул с дороги, направившись к оврагу, перерезавшему местность. Несколько стволов упало как раз поперек, наподобие мостиков, еще один свалился внутрь и торчал комлем кверху. Но спуститься вниз еще можно было, что мужчина и продемонстрировал, в третий раз за час бросив коня.

— Что там? — Я заволновалась. С седла мне было плохо видно, что происходит в овраге, но если там засада, я не успею даже спешиться до того, как моего подопечного прикончат.

— Ничего страшного! — донеслось снизу. — Я только хотел проверить, оттаяла ли глина!

— Что?

Я оглянулась на гайдуков — слышали они то же, что и я? Похоже, слышали — на всех лицах было выражение полнейшей невозмутимости.

— Глина! — крикнули снизу. — Погодите, я сейчас!

Витолд выбрался на поверхность, цепляясь руками за торчащие на склоне кусты и корни. Руки, рукава куртки и штаны ниже колен, не говоря уже о сапогах, были перепачканы в земле и желтовато-бурой глине. Грязное пятно виднелось и на щеке — князь небрежно отер его плечом. В одной руке у него был зажат комок грязи.

— Уже оттаяла! — было сообщено с довольной улыбкой. — И как вовремя! У меня накануне все припасы закончились. Я уж думал, что придется слуг посылать на разведку! Как вернемся, сразу сюда людей отправлю. Идеально! Хоть сейчас в работу!

Он помял комок грязи в ладони, демонстрируя всем.

Я напрягла память. Насколько разбиралась в строительстве и ремонте крепостей, замок князей Пустопольских не нуждался в срочном ремонте. Зачем тогда нужна глина? Показать, какой он рачительный хозяин? Так это не мне надо демонстрировать и не своим гайдукам, а невесте!

Но как оказалось, сюрпризы на этом не кончились. Я не успела и глазом моргнуть, как мне протянули крошечный синий цветочек на тонком стебельке.

— Пролеска! — сказал Витолд с таким гордым видом, словно сам ее вырастил. — Их там, внизу, на склоне, видимо-невидимо!

— Это мне?

— Да, — улыбнулся он, явно сочтя мысль забавной. — Вы только посмотрите, какая красота! Ни одной неправильной линии! Поистине, в природе скрыт неиссякаемый источник вдохновения!

— Ага. — Я осторожно, двумя пальцами взяла стебелек, не зная, куда его деть и куда деваться мне самой. На войне мужчины, бывало, дарили немногочисленным женщинам цветы, но чаще всего это служило как бы условным знаком: «Ты мне нравишься, так давай отойдем в сторонку и по-быстрому доставим друг другу удовольствие!» Но то — дело прошлое. А как быть здесь?

Тем временем мужчина тщательно отчистил глину с сапог и скатал ее в комок размером примерно с два моих кулака. Комок тоже убрали в седельные сумы, и князь отправился на поиски ручья, чтобы умыться.

Вместо ручейка нашли бочажину талой воды, где Витолд вымыл сапоги, руки и попытался кое-как счистить грязь со штанов. Мы по-прежнему стояли и ждали. Наконец его странное сиятельство остался доволен результатом — вытер ладони о полу плаща, вскочил в седло и продолжил путь. Как ни странно, мне эта черта понравилась — не люблю мужчин, которым все равно, как они выглядят. Конечно, в бою или на марш-броске, особенно когда льет дождь или бредешь по колено в осенней грязи, трудно остаться чистеньким, но в свободное время не привести себя в порядок на войне считалось если не позором, то поводом держаться от такого человека подальше.

ГЛАВА 6

Миновало еще примерно полчаса, и лес окружил нас со всех сторон. Опушку вырубили, и, проехав всего ничего, наш отряд оказался в густой чаще. Хорошо еще, что был разгар весны, зелени вокруг мало, и все просматривалось шагов на десять от дороги. Засаду не устроишь — заметят издалека. И целиться из лука неудобно — придется либо выскакивать на дорогу, подставляясь под ответные выстрелы, либо стрелять из чащи сквозь ветки, которые запросто могут сбить прицел. Я вертела головой во все стороны, выискивая удобные для засады места. Дорога узкая — по ней ходили пешком или передвигались верхом небольшими отрядами чаще, чем длинными колоннами, потому и несколько деревьев протягивали сучья над нею. Но там никого не было. То есть хотелось думать, что никого не было — сизые весенние сумерки уже собирались под деревьями. Еще немного — и начнет темнеть. Не слишком удобное время для путешествия. Впрочем, если бы не непредвиденные задержки, наш путь наверняка бы уже завершился. Желудок тихо заворчал, выказывая солидарность.

— Красиво, правда?

Голос Витолда заставил меня отвлечься:

— А?

— Это так красиво, не правда ли?

О чем это он? Ах да!..

— Не знаю, — ответила честно. — Мне не до созерцания. Я ищу удобные места для засады. Пока все чисто!

— Жаль. Я думал, что женщины более романтичные создания.

— Я — не женщина. Я — ваш телохранитель и отвечаю за вашу безопасность! Вы мне платите отнюдь не за то, чтобы я цветочки нюхала и над каждой палкой проливала слезы умиления!

И, словно подтверждая мои слова, на дорогу из чащи выехал человек.

Каюсь, я потеряла драгоценные секунды, вытаращившись на возникшего словно ниоткуда всадника. А когда рука потянулась к мечу, бесполезному, ибо технике конного боя пехоту не обучали, пришли узнавание и разочарование. А он-то что здесь делает?

Один из «ястребов» — тот, что постарше, спокойно подъехал к нам и осведомился:

— Позвольте узнать, что вы здесь делаете в такое время?

Все, и гайдуки в том числе, обернулись на князя. Витолд Пустополь гордо расправил плечи:

— Я еду по своей земле в собственный охотничий домик, чтобы приветствовать своих гостей. И, кажется, имею право здесь находиться!

— Имеете, — как ни в чем не бывало кивнул истребитель нечисти, — но не сегодня и не сейчас!

— Почему?

— Потому, что здесь работаем мы.

Не знаю почему, но на ум сразу пришла мысль об оборотне. Но оборотни активны только в полнолуние, разве не так? А новолуние только через два дня… Что-то не сходилось!

— Некоторые твари выползают на промысел как раз в самую темную ночь месяца, — просветил нас «ястреб». — А есть и такие, кому наплевать на фазы луны, смену времени суток и даже времена года. Именно здесь и сейчас мы с напарником проводили поиски их следов.

— В моих лесах завелся кто-то еще? — ахнул Витолд.

— Мы проверяем, так ли это, — уклончиво ответил «ястреб».

— И как успехи?

— Пока все чисто. Но если мы хотим применить все знания, нужно, чтобы на определенной территории отсутствовали посторонние. Тогда поиски будут успешнее, а результаты точнее.

— А мы вам мешаем?

— Более того, если бы вас случайно накрыло поисковым заклинанием, вы попали бы в зону риска. Поэтому дальше вы не поедете.

— Но нас же ждут! — Князь обернулся на пройденный путь с таким видом, словно назад дороги не было во всех смыслах этого слова. Я прикинула расстояние. По всему выходило, что мы одолели ровно половину пути. Если прямо сейчас повернем назад, есть шанс поужинать дома, в замке. А в гости отправиться завтра или послезавтра рано утром.

— В ближайшее время лес может быть закрыт для посещений, — продолжал рыцарь-истребитель. — Мы развесим поисковые маячки, которые будут призваны реагировать на движение. В зону их действия рискуют попасть многие крупные животные, что уж говорить о людях — в этом случае заклинание среагирует не только на размеры, но и на наличие интеллекта как отличительного признака всех вредоносных сущностей.

Я ожидала, что Витолд Пустополь будет возмущаться — как это так, ему, наследному властителю этих земель, не разрешают проехать по собственному лесу какие-то «ястребы»?! — но вместо этого мой подопечный пожал плечами:

— И что же нам делать?

— Что хотите. Можете повернуть назад, можете двигаться вперед на свой страх и риск…

— А вы не посчитаете затруднительным проводить нас до границ… э-э… опасной зоны?

Сказано это было так вежливо, что рыцарь-истребитель кивнул:

— Следуйте за мной!

Путешествие продолжилось, но теперь впереди ехал молчаливый «ястреб», что лично мне не доставляло радости. Да и остальные тоже как-то притихли. Я несколько раз проверила, легко ли выходит из ножен меч, и постаралась придвинуться поближе к князю.

— Вам не по себе? — шепнул мне мужчина.

— Все хорошо. Но будьте настороже.

Мы продолжили путь шагом, «ястреб» ехал впереди, и когда я глядела на его спину, мне почему-то делалось тревожно. Неспроста он оказался тут, ох неспроста! Что там, впереди? Как скоро кончится лес? Узкая дорога (двум всадникам еще широко, а трем уже тесно) со всех сторон была окружена зарослями. Тут и там встречались просветы — где кусты росли реже, где замечалась полянка, где просто недавно упало старое дерево и пробило брешь в переплетении крон. Глаз невольно цеплялся за каждое дерево — куда отступать?

Неожиданно впереди раздался странный резкий звук, не оставивший после себя даже эха.

— Надо же! — промолвил «ястреб». — Сработала!

— Что, простите? — вытянул шею князь.

— Ловушка. Будьте предельно осторожны!

— Сомкнуть ряды, — негромко распорядился Витолд.

— Может быть, нам стоит повернуть назад? — подумала я вслух.

Мужчины воззрились на рискнувшую высказаться женщину с удивлением и негодованием — молчи и не высовывайся! Я уже ждала гневной отповеди, но тут истребитель нечисти прислушался к чему-то и покачал головой:

— Не стоит. Наоборот…

Звук повторился. Это был треск сучьев, который производит стремительно летящая сквозь заросли звериная туша, сливающийся с громким визгливым рыком. Нарастающие треск и топот послышались близко, так близко, что когда визгливый рык повторился, Витолд воскликнул:

— Кабан!

Это было серьезно — дикие свиньи опасные твари. Разъяренный вепрь может легко повалить лошадь и прикончить всадника. Самое простое и правильное при встрече с этим зверем — как можно скорее уступить ему дорогу. Если успеешь.

Но «ястреб» покачал головой:

— Нет, не кабан…

В зарослях послышался громкий треск ломаемых сучьев. Что-то огромное, черное вылетело из леса прямо на дорогу, и стало ясно, что рыцарь прав.

Никогда в жизни я не видела такого чудовища, даже на картинках. Начать с того, что ростом в холке тварь была с хорошего коня. Длинные жилистые ноги несли бочкообразное туловище, на короткой шее сидела вытянутая голова длиной с мой меч. Большую ее часть занимала пасть, усеянная зубами. Маленькие глазки горели бешенством. А самое страшное, что в остальном чудовище действительно напоминало свинью — только невероятных размеров.

Тварь, повалив своей тушей сразу двух лошадей, врезалась в гущу гайдуков. Закричали упавшие люди, крик одного из них быстро замолк, когда острое копыто наступило на грудь упавшему. Чудовище развернулось, атаковав еще одного всадника так быстро, что он не успел опомниться. Зубы впились в шею его коня. Истошный вопль смертельно раненного животного, хруст челюстей — и труп с оторванной головой упал на дорогу, залив ее кровью. А зверь уже метнулся к четвертому всаднику, двигаясь с удивительной для его размеров скоростью.

Все смешалось. Уцелевшие лошади бросились врассыпную, унося седоков. Повод моего коня дернули в сторону. Я еле успела вцепиться в гриву, чтобы не свалиться наземь. Мы устремились прочь. За нашей спиной вопило и рычало свиноподобное чудовище, слышались крики лошадей, хрип и ржание коней.

Оставив дорогу, поскакали напрямик, топча кустарник и молодые деревца. Я изо всех сил держалась за гриву, молясь только об одном — усидеть в седле и не упасть. Было даже все равно, кто ведет моего коня.

К счастью, чудовище не стало нас преследовать, отвлекаясь на раненых лошадей. После нескольких минут отчаянной скачки мы сдержали бег усталых коней. Те сами с рыси перешли на шаг.

Витолд Пустополь крепко держал повод моей лошади. Кроме нас двоих вырвались один из пажей, два гайдука и «ястреб», который скакал замыкающим.

— А где остальные?

Рыцарь-истребитель повертел головой, прислушиваясь к звукам леса:

— Будем надеяться, что на этом свете.

— Что это было? — с тревогой поинтересовался князь. — Оборотень?

— Вряд ли. Это дейнох, но я не представляю себе, как он тут оказался!

— А что, дейнохи здесь не водятся?

— В наших лесах — нет. А вот севернее — да. Странно, что он среагировал на магическую ловушку — это же обычное животное.

— Обычное! — воскликнул мой подопечный. — Свинья ростом с лошадь, с вот такими ногами и головой, в пасти которой может поместиться моя рука или даже нога целиком! А зубы? Вы видели его зубы? Дайна, вы успели их рассмотреть? По-моему, там были одни клыки!

— Понятия не имею, — буркнула я. Скоротечная расправа твари над десятком гайдуков впечатлила меня сильнее, чем того хотелось. Это существо убило трех человек прежде, чем мы поняли, что происходит!

— А все-таки, откуда оно взялось?

— Не ко мне вопрос, — усмехнулся «ястреб». — Это ваши леса, ваше сиятельство!

— Но я ничего не знал! Меня здесь не было целых шесть лет! Я уезжал к родственникам мачехи…

— И за эти годы в окрестностях мог похозяйничать кто угодно!

— Ну не совсем «кто угодно». Милсдарь Генрих вместе с отцом пошел на войну под знамена короля. Его сыновья — один жил тут и охранял замок, а другой воевал вместе с отцом, — граф Витолд замолк, опустив голову. Ну да, наверное, стыдно жить, зная, что кто-то другой проливал за тебя свою кровь! — Но я не думаю, что Хаши привезли сюда это существо. Наверное, оно убежало из обоза проходящего мимо войска.

— Наверное, — кивнул «ястреб», озираясь по сторонам.

Я выпрямилась оглядываясь. Кругом простирался густой лес. Ни дорог, ни тропинок. Вот разве что чуть левее среди деревьев намечался просвет:

— Поедем в ту сторону! Вдруг там дорога?

«Ястреб» спокойно кивнул и предупреждающе вскинул руку:

— Я вперед!

С этим никто не спорил, и наш сильно уменьшившийся отряд продолжил путь.

Я быстро взяла себя в руки. Подумаешь, позади остались тела! Плохо то, что они не погребены и брошены на поживу волкам и воронам, а в остальном — ну погибли люди, подумаешь! На войне такое случалось сплошь и рядом. Главное, что мы живы.

Так я и сказала князю, который покачивался в седле рядом со мной. Мужчина удивленно посмотрел:

— И вы сейчас думаете об этом? И говорите так… спокойно?

— А что тут такого? Ни вы, ни я не виноваты в том, что произошло. Для меня главное — чтобы остались в живых вы. Остальное не так уж важно.

— Но там погибли люди!

— На войне они тоже гибли. Вы не знали?

— Но ведь сейчас-то не война!

— Ошибаетесь, ваше сиятельство. Война никогда не кончается.

Это «ястреб» вклинился в нашу беседу. Мы вытаращились на его спину, прямую и гордую, словно это он был князем, а мы — лишь его слугами.

— А скажите, — Витолд обрадовался, найдя нового собеседника, — как вы думаете расправиться с этим чудовищем?

— Никак, — не оборачиваясь, бросил рыцарь.

— Почему? — Я прикусила губу и отвернулась, чтобы не рассмеяться. Голос у моего подопечного был точь-в-точь как у ребенка, который спрашивает у отца, почему его не берут с собой на ярмарку. — Это ведь ваша работа!

— Нет, — «ястреб» по-прежнему предоставлял собеседникам возможность созерцать свою спину, — мы охотимся на чудовищ, на нечисть, на монстров…

— Это тоже монстр!

— Согласен! Но это еще и вымирающий вид дикой хищной свиньи. Обычное животное, если разобраться!

— Ничего себе! — Князя передернуло. — Свинья, которая запросто откусывает голову лошади — это, по-вашему, обычно?

— В северных лесах — да. Но нас сюда послали вовсе не для того, чтобы устраивать охоту на кабана!

— А зачем? Вы… охотитесь на оборотня?

— Да.

Мы переглянулись.

— Но я вас не приглашал! — воскликнул Витолд. — Скажите, кто вас вызвал?

— Этого я не знаю.

— То есть как?

— Заказ был передан через Черного Ястреба.[4] Нам велели отправиться сюда и обезвредить оборотня. За инструкциями и разъяснениями следовало обратиться к милсдарю Хашу.

— А почему не ко мне? — искренне удивился Витолд. — В конце концов, это мои земли!

— Я не знаю. У нас в ордене не принято задавать много вопросов. Лишние знания — лишние проблемы!

— А у вашего ордена их и так предостаточно, — не выдержала я.

На сей раз рыцарь-истребитель соизволил оглянуться. На меня в упор взглянули прищуренные холодные глаза.

— Да, — медленно промолвил он. — И меньше их не становится. Так что невесть откуда взявшийся дейнох — это не наша проблема, а ваша, ваше сиятельство.

— Моя?

— А как же! — Мы возобновили движение. — Подумайте сами — в ваших лесах эти твари не водятся, они обитают намного севернее. Я вам даже больше скажу — они живут исключительно в лесах по ту сторону Бодрийского залива! И просто так одинокий дейнох никогда не пустится в такую дальнюю дорогу, даже если его изгнали сородичи. Эти твари для такого слишком тупы. Значит, кто-то случайно или нарочно отправил в северные леса гонцов, там они выловили молодого дейноха, отбившегося от стада, привезли его сюда и… Дальше может быть все что угодно. Либо во время войны подросший кабан остался без присмотра и сбежал, одичав в лесах, либо его нарочно выпустили здесь… тогда непонятно, с какой целью.

После слов «ястреба» наступило короткое молчание. Лошади шагом пробирались по неширокой просеке — возможно, просто старой, заброшенной много лет назад дороге, которая уже настолько заросла, что мало чем отличалась от окружающего леса. Разве что здесь не стояли стеной вековые деревья. Коням идти было легче, да и я не боялась свалиться наземь от толчка. Просто удивительно, как мне, практически безногой, удалось удержаться в седле во время той скачки! А ведь не удержалась бы, если бы не Витолд. В душе поднялось странное чувство — только что этот мужчина спас жизнь мне, нанятой его оберегать.

Дорога пошла вниз. Сначала незаметно, но потом чем дальше, тем уклон становился сильнее. За деревьями в сумерках уже можно было разглядеть низину и ленту реки.

Князь заволновался, завертелся в седле:

— А куда мы едем? По-моему, Ключи в другой стороне?

— Знаю, — спокойно кивнул наш проводник. — Но там в лесу везде развешаны ловушки. Не хочется, чтобы либо вы, либо кто-то другой еще раз заставил поисковые чары сработать по чистой случайности. Лучше дать приличный крюк, чем рисковать жизнью.

Это было хорошее объяснение, но мой подопечный покачал головой:

— Но в таком случае мы не успеваем к ужину! Мы уже опоздали, если на то пошло!

Я поискала глазами солнце. Оно опускалось к горизонту и полностью скрылось за деревьями. Еще немного — и придется искать место для ночлега. Нет, сама ночевка под открытым небом не слишком пугала — сколько их было раньше! Но наличие поблизости этой твари, дейноха, волкопсов и еще бесы знают кого заставляло нервничать. Да и есть хотелось.

— Значит, придется заночевать где-нибудь, а потом вернуться на дорогу, — спокойно ответил «ястреб». — Я провожу.

Мой желудок что-то недовольно буркнул. Тихо, но отчетливо. Рыцарь-истребитель опять развернулся в седле и смерил возмутителя спокойствия взглядом. Да-да, создалось впечатление, что светло-карие глаза проткнули живот насквозь и достали до самых кишок.

— У меня в сумах найдутся хлеб и сыр, — изрек «ястреб» с таким видом, словно делал большое одолжение. — Я был уверен, что придется провести день или два в лесу, и сделал запасы. Мы отъедем подальше, туда, где безопаснее.

Место для ночлега выбрали недалеко от реки. Она разлилась, подтопив берега, так что пришлось просто выбрать местечко посуше. Наудачу — там стоял лодочный сарай, видимо, летом в нем устраивали стоянку артели рыболовов или плотогонов. В таких заимках-сараях люди хранили лодки, сети, всякий необходимый инструмент, а при случае и сами жили по нескольку дней или даже недель. Из-за разлива реки сарай оказался в двух шагах от воды. Один из гайдуков без лишних слов сбил замок, и мы вошли внутрь.

Большую часть внутреннего пространства занимали перевернутые лодки, несколько пустых бочек и сети. Мелкая утварь была разложена на полках. «Ястреб» осмотрел сарай, попытался пробраться к задней стенке и остался доволен:

— Если что, можно отсидеться!

— Если что?

— Если кто, — рыцарь кивнул в сторону реки. — Сейчас еще рано, но, бывает, лоскотухи[5] вылезают на берег и в эту пору. С голодухи они готовы накинуться на любого, даже на женщину или ребенка!

Паж, мальчишка лет десяти, аж затрясся.

Сам «ястреб» оказался человеком бывалым. Не прошло и нескольких минут, как мы сидели у костра и делили поровну припасенную им снедь. Кроме хлеба и сыра у него нашлись репа и лук, а во фляге оказалось вино. Так что голодными не остались, а то, с какой готовностью он поделился со случайными попутчиками запасами, и вовсе расположило меня к нему.

После перекуса (назвать это ужином язык все-таки не повернулся) Витолд порылся в своих вещах, достав кусок глины, отсел ото всех поближе к воде и стал сосредоточенно мять глину пальцами. Никогда не видевшая ничего подобного, я подошла ближе:

— Что это?

— А, — он ненадолго оторвался от своего занятия, — так… не обращайте внимания, Дайна!

Что ж, не больно-то и хотелось! Я вернулась на свое место у костра, продолжая посматривать за подопечным. Сидеть было неудобно — одна нога вытянута на земле, другую подогнула под себя, позу так просто не переменишь. А уж о том, чтобы мгновенно вскочить, и речи быть не могло. Я, конечно, тренировалась падать и подниматься, но в результате уяснила одно — опора мне в этот момент крайне необходима. Или придется все делать медленно.

— Не беспокойтесь так за него, — сидевший рядом «ястреб», оказывается, тоже не сводил глаз с княжеской спины. — Вокруг все тихо.

— Откуда знаете?

— Чувствую! — Он запрокинул голову, шевельнул ноздрями. Сходство с охотящимся волком было таким, что на миг мелькнула шальная мысль — я вижу перед собой оборотня. Оборотня, который почему-то предал свою природу и стал охотиться на таких же, как он — своих сородичей.

— Что вы на меня так смотрите?

— Думаю… А можно узнать, кто вы?

— В смысле? — Он посмотрел в упор.

— Ну, как вас зовут? Ведь не «ястребом» же.

— Конечно нет, — истребитель нечисти отвернулся и уставился на огонь. — Приходя в орден, мы отрекаемся от своего прошлого и от своих имен. Это часто практикуется в сектах и никого не удивляет. Свои имена мы оставляем только для внутреннего употребления. Покидая Гнезда, мы становимся «ястребами» или кем-то еще, но не Раймонами, Вацлавами, Збышеками и так далее. Зовите меня Коршуном.

— О! — меня удивило это открытие. Про орден Ястреба в народе мало что знали доподлинно, питались слухами и сплетнями, распространяемыми «орлами». Эти, кстати, своих имен не скрывали. А вот чтобы из первых уст…

— А моего напарника по молодости лет можно звать Тювиком. Среди нас есть Тювики, есть Ястребы-Перепелятники, есть Тетеревятники… Зовите его Тювиком, он не обидится.

Я покосилась на собеседника. Да, надо признать, что прозвище Коршун ему подходит. Этот нос так походил на клюв хищной птицы, а еще в сочетании со светло-карими, почти желтыми глазами…

— А почему именно так, а не как-то иначе?

— Коршуны знают магию, — объяснил он. — Тювик — молодой, только-только оперившийся Ястреб, который проходит обучение у Коршуна. Поэтому мы всегда ездим парами — Коршун и Тювик. Еще вопросы будут?

— Ну, — сначала действительно не хотелось разговаривать, но раз у рыцаря такое настроение, почему бы не спросить, — на войне бывало, что некоторые «ястребы» сражались и на стороне врага. Король даже особым указом объявил всем амнистию, ибо истреблять расплодившуюся за эти годы нечисть и нежить оказалось важнее. А…

— Я? — Он усмехнулся и подкинул в костер еще пару сучьев. — Я как раз и попал под амнистию, — Коршун посмотрел на мое лицо и добавил, догадавшись о следующем вопросе: — Причина самая простая — деньги.

— Что?

— Наш орден полулегальный. «Орлы» — они состоят на службе у государства, им платят из королевской казны. Кроме того, стать «орлом» почетно, это дает определенные привилегии перед законом, и многие отпрыски знатных родов мечтают получить белые плащи. Приходя в орден, они платят большой вступительный взнос деньгами или недвижимостью — чаще всего это замки, поместья, доходные дома в крупных городах. А мы вынуждены сами зарабатывать себе на хлеб. Мы — конкуренты «орлов». А у нас народ неохотно платит за то, что можно получить задаром, поэтому «ястребов» не любят. А самое главное, — он подмигнул, — мы не платим налоги! И когда лично мне предложили кругленькую сумму в пятьдесят злотых за год, я согласился.

— Предать свою страну?

— За большие даже для Коршуна деньги, заметьте! Или вы из тех наемников, которые сражаются только за идею?

Пришлось проглотить оскорбление. Хотя он прав — мне позарез нужны эти восемьдесят злотых. Я даже мысленно сравнила мой предполагаемый гонорар с тем, что предлагали враги этому рыцарю, и порадовалась тому, что не продешевила.

— Но если дела обстоят так, почему же к вам обращаются с заказами? — Орден Ястреба действительно пользовался популярностью в народе. Более того, у многих простых людей даже сложилось мнение, что лучше один «ястреб», чем стая «орлов». — Вы зарабатываете деньги, и…

— И работаем на совесть! Нам передали приказ очистить Пустополь от волкопсов. За самку мантихора, не говоря уж об остальных тварях, нам могут и не заплатить, но пройти мимо и не уничтожить чудовищ мы не имеем права. «Орлы» только истребили бы волкопсов и уехали. А на вопрос, как быть с гнездом мантихор, из Гнезда пришел бы ответ: «Пришлите новый запрос, и ваша заявка будет рассмотрела надлежащим образом!» — а за это время расплодившиеся мантихоры могли бы и укусить кого-нибудь. Так что в следующий раз люди трижды подумают, кому и сколько платить.

— А оборотень?

— Про оборотня мы узнали только здесь, от милсдаря Генриха Хаша. И, насколько я понимаю, волкопсы были всего лишь прикрытием, а главная проблема — он. Но сидеть сложа руки в ожидании полнолуния мы не станем, а вместо этого пока потратим время на зачистку окрестностей. Это наша работа, и, как это ни банально звучит, мы ее любим. А вы? Любите свою работу?

Я посмотрела на спину Витолда, который с увлечением что-то лепил из куска глины, время от времени смачивая пальцы водой из реки.

— Не знаю.

Мне в самом деле ни разу не приходилось задумываться над тем, люблю ли я то, чем занимаюсь. Ясно же, что войну никто не любит — кроме тех, кому доставляет удовольствие сам процесс убийства и возможность обогатиться за чужой счет. Я сражалась потому, что на нашу землю пришел враг, даже особо не задумываясь, почему он пришел. Просто у отца не было сыновей, а моих сестренок и маму должен был кто-то защищать. Я не знаю, из-за чего началась та война. Это дело королей и герцогов — отвечать на такие вопросы. Мы были простой пехотой. Нам говорили: «Вперед!» — и мы шли. Убивали и умирали, отдыхали после боя — и снова кидались в бой. Порой усталые и злые, порой счастливые и веселые. Но мы не любили свою работу. Мы ее просто делали. А сейчас…

— Ой!

Испуганный крик. Плеск воды.

Коршун оказался на ногах мгновенно, как подброшенный. Вскочили гайдуки. Даже успевший задремать паж поднял сонную голову. Мне копошиться, пытаясь встать, пришлось дольше всех. Но все-таки я успела увидеть, что князь как-то странно сползает по берегу к воде, изо всех сил упираясь ногами, а его словно что-то тянет в реку.

Мужчины подоспели первыми. Гайдук замахнулся мечом, но Коршун перехватил его руку:

— Держись подальше! Промахнешься — и меч потеряешь, и сам туда же отправишься!

Оттолкнувшись костылем, я наконец подоспела к остальным. Несмотря на отчаянное сопротивление, Витолда утягивало в реку — уже и сапоги были в воде. Он цеплялся одной рукой за росший поблизости кустарник, в то время как его вторую руку, словно корни, оплели тонкие пальцы, в темноте кажущиеся белыми. Гибкое, словно лишенное костей тело, больше похожее на тело угря с длинными волосами и парой рук, извивалось на мелководье. Слышались шлепки, плескалась вода. На моих глазах еще два таких же бледных гибких тела поднялись с глубины.

Не знаю, что мною двигало в тот момент, но я подскочила и, схватившись за росший на берегу куст, со всей силой ударила в бледное тело протезом.

— Аш-ш-ш!

Тварь вскинулась — протез попал ей точно между лопаток. Она задрала голову — вытянутое лицо, распахнутые челюсти с кривыми зубами, плоский нос, выпученные глаза, лишенные бровей и ресниц. На шее под волосами заметны какие-то полосы, словно следы от когтей.

— Сш-ш-ш…

Я ударила второй раз, метя в это лицо. Опять деревяшкой. Был миг ужаса, когда подумалось — вот сейчас лоскотуха поймает ее зубами, дернет, как собака, и я шлепнусь навзничь, лишившись опоры. Но повезло — нежить чуть пригнулась, и вместо раззявленного рта протез попал ей в лоб.

— Давай! Бей!

Приказ Коршуна придал сил и заглушил ростки паники. Я ударила в третий раз, уже наотмашь, отвешивая противнице что-то вроде оплеухи. Голова ее дернулась, клацнули друг о друга зубы. Выпустив свою жертву, она нацелилась на меня — поднырнула под деревяшку, обхватила щиколотку обеими руками…

Но при этом отпустила мужчину. Витолд, цепляясь за гайдука, проворно отполз подальше. А рядом возник Коршун. В обеих руках у него было по горящей ветке. Одной он как следует вытянул вцепившуюся в меня лоскотуху, а другой отмахнулся от одной из ее товарок. Целых три бледных гибких существа, опираясь на костлявые руки и мотая растрепанными длинными волосами и отвислыми грудями, пытались выползти на берег. Одной из них ветка попала прямо в лицо. Заверещав, лоскотуха отшатнулась, закрыла изуродованную голову руками — на тонких длинных пальцах были заметны перепонки. Она упала в реку и, извиваясь, как змея, ринулась на глубину.

— Все назад!

Коршун оттолкнул меня. Сделав шаг, я споткнулась и все-таки шлепнулась на задницу, спеша отползти поближе к костру. Уже там поднялась и, выхватив из огня еще один горящий сук, поспешила к Коршуну. Тот, стоя у самой воды, тыкал в извивающиеся на поверхности тела погасшей головешкой. От моей горящей лоскотухи шарахнулись в стороны, уходя на глубину.

— Ага, не нравится! — весело, как мальчишка, крикнул рыцарь-истребитель. — Так их!

И добавил несколько слов на незнакомом мне языке — наверное, заклинание. Во всяком случае, от него водяницы мгновенно ушли под воду. Мелькнули в темной толще длинные извивающиеся тела — и все. Еще несколько раз плеснула вода, крикнула какая-то птица — и на берег опустилась обычная весенняя ночь.

Мы вернулись к костру, который стараниями гайдуков опять горел ярко. Деревяшки стреляли искрами, пахло дымом и горелой листвой.

На Витолде не было лица. Он сидел на разостланном плаще словно парализованный, как был, в промокших сапогах. Встрепенулся, словно пробуждаясь, когда Коршун осторожно опустился рядом с ним на колени, заглядывая в глаза. Я присела рядом и воспользовалась моментом, чтобы осмотреть его руку. На запястье были заметны красные полосы, словно от веревок.

— Все в порядке, ваше сиятельство?

— Чт-то это было? — с трудом отрывая остановившийся взгляд от языков пламени, промолвил мой подопечный. То, что я держу его за руку, мужчину не волновало.

— Не что, а кто, — поправил его «ястреб». — Прошу простить. Я должен был это предвидеть. Этот сарай… Здешние артельщики, сами того не подозревая, прикармливали лоскотух. Эти твари охочи до мужчин, но реже остальных выказывают агрессию. А сейчас для них просто слишком рано. Они голодны после зимней спячки, вот и решили атаковать первого же, кто подойдет к воде… Вы чем там занимались?

Князь внезапно покраснел, как мальчишка. Да почему же он так легко смущается и краснеет? Прямо как девушка!

— Да так… ничем особенным.

— Охотно верю. Но что-то ведь спровоцировало лоскотух на атаку! Просто так ни одна нежить не кидается! Обязательно нужна причина. Так что там было?

— Да говорю же — ничего! Я… просто рукой в воде поболтал.

— Как?

— Вот так, — изобразил мужчина свободной кистью.

— Ну мне все понятно. — Коршун откинулся на пятки. — Этот плеск и приманил водяную нежить.

— Вы их истребите? — поинтересовалась я, памятуя недавний разговор о долге и любви к работе.

— Зачем? — искренне удивившись, пожал плечами рыцарь. — Лоскотухи — один из самых смирных видов водяной нежити. Смирнее только берегини. Вам повезло, что это не мавки. В отличие от лоскотух они высасывают жизненную силу, просто дотрагиваясь до своей жертвы. Тогда бы вас ничего не спасло.

— Брр… — Витолда передернуло. — Как вспомню… Я сидел, занимался своим делом. Наклонился к воде, смочить руку — и вижу, что-то плывет. Присмотрелся — как будто девушка…

— Красивая?

— Что?

— Девушка, спрашиваю, красивая?

— Ну, — Витолд задумался, — лицо обыкновенное. Но фактурное. Острохарактерное. Запоминающееся. Что-то в нем определенно было. Мне захотелось рассмотреть его черты поближе, и вот тут…

— Она схватила вас за руку и потянула под воду, — безжалостно закончил Коршун. — Ваше счастье, что мы подоспели вовремя. И что лоскотуха была еще слаба после зимы. Обычно от них так просто не отделаться.

Князь посмотрел на темную реку:

— А она может опять прийти?

— Всенепременно. Мы их отогнали, но угроза осталась. Чуть позже, когда погаснет огонь, они попробуют вернуться. Я начерчу защитный круг, но, боюсь, от него будет мало толку.

— Почему? — Как всякий не сведущий в колдовстве человек я свято верила в безграничные возможности магии. — У вас нет нужных… э-э… книг заклинаний?

— Все намного проще, милая девушка, — улыбнулся Коршун. — Защитный контур будет прекрасно защищать нас, но не его милость Пустополя. Лоскотухи придут ночью и утащат его, спокойно миновав мою защиту. Ибо одна из них, — он взял пострадавшую руку и продемонстрировал всем желающим, — успела оставить на нем свои метки. А это — ключ, который может отпереть любой замок.

Витолд во всю ширь распахнул глаза:

— Значит что? Я обречен?

— Не совсем. Есть еще одна степень защиты, обойти которую эта нежить не в состоянии. Но согласитесь ли вы?

— Да! — пылко воскликнул мой подопечный. — А что надо делать?

— Провести ночь с женщиной, — пожал плечами вредный «ястреб».

Мы опять переглянулись, потом оба уставились на Коршуна, не понимая, шутит он или говорит всерьез. Посмотрев на наши ошарашенные лица, тот заметил без тени улыбки:

— Лоскотухи — это женские сущности. По сути дела, в них перерождаются утопленницы. Это — мертвые девушки, либо принесенные в жертву в незапамятные времена, либо самоубийцы, решившие сигануть в реку от несчастной любви. Они потеряли вместе с жизнью нечто очень важное — любовь, счастье, мечты, надежды. Все то, что составляет смысл жизни и придает силы. Остатки памяти толкают лоскотух к людям — они пытаются хоть как-то восполнить этот пробел. Но их души… вернее, то, что от них осталось, не могут сами согреться. Им нужны тепло и сила людей. Мужчины — лучшие источники тепла, ибо при жизни эти создания пострадали от мужчин. Девушек они почти не трогают — ни к чему плодить конкуренток. Могут лишь попытаться разлучить влюбленных, чтобы самим пользоваться мужской силой и энергией. Но мужчина, рядом с которым находится женщина, для них недосягаем. Живое женское тепло мешает холодной лоскотухе подобраться к жертве. В данном случае к вам, милостивый государь Пустополь!

Мужчина посмотрел на меня. В его серых глазах светилась мольба.

— Я не знаю, — призналась я. — Это обязательно?.. Ну…

— Можете не выполнять всех требований, — смягчился рыцарь-истребитель. — Тем более что в данных условиях это технически трудно осуществимо. Ограничьтесь минимумом, — и добавил, наклонившись ко мне: — Смотрите на это как на часть вашей работы, ясная панна!

Осталось лишь скрипнуть зубами. А ведь он прав! Если представить это как работу, станет намного проще жить.

Коршун отвернулся к костру, подтащил поближе свой вещмешок и стал в нем копаться, перебирая содержимое. Паж улегся обратно, исподтишка пожирая взрослых глазами — любопытство оказалось сильнее страха. Гайдук, которому выпало сторожить первым, стоя на страже, тоже усиленно делал вид, что тут никого нет. Лишь его напарник демонстративно отвернулся, с головой накрывшись плащом.

Витолд тихо пожал мне руку:

— Спасибо!

— Я еще ничего не сделала, — буркнула в ответ.

— Но вы согласились! Знаете, я никогда не спал с женщиной… просто так. А вы?

Я не ответила. На войне было не до пылкой страсти. Там мы спали либо в палатках, либо под открытым небом, вповалку, устав после боя или долгого марш-броска, а иногда в минуты затишья искали уединенное местечко…

Деревня была брошена жителями совсем недавно и, наверное, в большой спешке — в домах и на подворьях можно было отыскать кое-какие забытые впопыхах вещи. Конечно, до нас тут уже побывали мародеры, и улов оказался невелик. Кое-какие тряпки, которые можно пустить на портянки, ошалевшая от пережитого тощая курица, молоток, ведро без ручки — оно валялось рядом… На огороде удалось надергать немного лука и укропа, сорвать десяток кислых яблок. Но репу и морковь кто-то подчистую прибрал еще до нас, а на тех мелких, что чудом уцелели, виднелись мышиные погрызы.

Я зашла в дом в надежде найти в хозяйском добре хоть что-то, что можно пустить не только на портянки. Нижнюю сорочку, например, или…

Две крепкие руки обняли сзади, не давая дышать. Ухо обдало тяжелым дыханием:

— Дануська…

— Пусти!

Какое там! Мужчина полез за пазуху одной рукой, другой попытался распустить на мне пояс.

— Ну чего ты жмешься? Давай скорее, пока никто не вошел!

Бросив копаться в полупустом сундуке (вещи там были, но такие старые, что смотреть не хотелось), торопливо приспустила штаны, наклонилась. Только вчера был бой, и любого из нас могли убить. А завтра — снова сражение. И опять смерть помашет крылом перед глазами. Или не только помашет, и тогда этот взмах призрачного крыла будет последним, что ты увидишь в жизни. Так что действительно — стоило пользоваться моментом.

В сенях послышались шаги и голоса. Но мы уже успели привести в порядок одежду и вышли к своим как ни в чем не бывало.

Витолд отвлек от размышлений, торопясь встать.

— Вы куда?

— Мне надо… Проводите меня, Дайна?

— Что? Еще и в кустики с вами бегать?

— Нет, — он смутился, — просто я там, на берегу, кое-что оставил. Жалко будет потерять!

Он встал первым и подал руку. Да так и не выпустил мои пальцы.

У берега я ощутила смутное беспокойство — то ли чары лоскотух действовали, то ли просто нервы расшатались.

— Ищите скорее свою безделушку и идемте в костру!

— Сейчас-сейчас… Ага! Вот!

В руке у него был кусок глины странной плоской формы. Узнать, на что это походило раньше, оказалось затруднительным.

— Наступили, — расстроился мужчина. — И все испортили.

— Вам, между прочим, жизнь спасали!

— Да я понимаю… Но все равно обидно. Я старался!

— Старались — что? Лепили из глины?

— Ну да. А вы в детстве никогда не делали ничего подобного?

Я покачала головой. Нет, мы с деревенскими мальчишками часто мастерили из грязи куличики, человечков и строили целые земляные замки. Но стоило мне подрасти, мать и отец решительно пресекли все подобные игры. Меня стали учить фехтованию, шитью, вышиванию и всему остальному. Лет с десяти на игры и забавы времени совсем не оставалось. А он… ну прямо большой ребенок, честное слово!

Мы вернулись к костру. Усевшись на расстеленный плащ и поставив сушиться свои насквозь промокшие сапоги, князь попытался восстановить свое изделие. Получалось плохо — глина быстро сохла, как он объяснил, ему требовалось время от времени смачивать пальцы в воде, чтобы дело продвигалось быстрее. Вот когда он мыл руку в очередной раз, им и заинтересовалась лоскотуха. А сейчас ничего не получалось. Удалось лишь добиться сходства с каким-то зверем — четыре ноги, массивное тело, длинная узкая голова… Но было видно, что мысли автора витают где-то далеко. В какой-то момент кусок глины выпал из ослабевших пальцев, а сам Витолд уставился на что-то у меня за плечом.

Обернувшись, заметила, что мужчина не отрываясь смотрит на то место, где недавно сидел на берегу.

— Что?

— Я боюсь, — прошептал он одними губами. — А что, если…

— Все будет хорошо, — не люблю слабаков, но что поделать, если у меня такая работа — защищать и оберегать! Прямо как у сторожевой собаки… — Идите сюда.

И первая обняла его, прижав к себе. Витолд обхватил меня за шею руками, прижался щекой к щеке. Я стиснула зубы. Нет, мне не были противны его прикосновения. Скорее наоборот. Но надо было держать себя в руках.

Мы устроились на расстеленном плаще. Лежать на жесткой земле было неудобно, и я поморщилась. Разбаловалась ты, Дайна! Забыла уже, как шесть лет так спала и почитала за роскошь ночевку в заброшенном доме? А мужчина вдруг придвинулся ближе, дыхнул в самое ухо:

— А можно…

— Что?

— Ну, понимаете, это как-то не совсем правильно, — он так смущался и запинался, что хотелось согласиться заранее на все что угодно, лишь бы поскорее высказался и перестал мямлить, — провести ночь с женщиной, и… и все. Может быть, вы согласились бы… ну… хотя бы на поцелуй?

И только-то! В памяти всплыли слова Коршуна: «Смотрите на это как на часть работы!» И я кивнула:

— Почему бы и нет?

Я ожидала всего-навсего легкого поцелуя в щеку и очень удивилась, когда мужчина накрыл мои губы своими.

От неожиданности я оцепенела. С тех самых пор, как лишилась ноги, даже не думала, что может найтись мужчина, который по доброй воле захочет меня поцеловать. Он почувствовал, что я застыла, и прервался:

— Что-то не так? Вам не понравилось? Я вообще-то не слишком хорошо умею… Мне раньше не часто… ну…

— Все хорошо, — прервала я неуклюжие попытки оправдаться. Мужчина не должен робеть, смущаться и заикаться, оставшись наедине с женщиной, и если уж начал, пусть доводит дело до конца, а не краснеет и мямлит. — Просто… сейчас не время и не место для всего остального.

— Да-да, — потупился он. — Вы устали.

Ха! Вот уж нет! Правда, мирная жизнь меня несколько расслабила, но все равно задремать у меня получилось лишь после того, как князь мирно заснул на моем плече.

Ночь прошла спокойно — Коршун заранее начертил на земле круг, посыпал его пеплом из костра, добавив в него каких-то сушеных трав, пробормотал заговор и сообщил, что ни одно враждебно настроенное животное к нам не подойдет. И верно — нас даже комары не трогали. То ли не сезон, то ли и на них действовали чары.

Среди ночи я внезапно проснулась, как от толчка, но еще немного лежала, не шевелясь, прижавшись к боку мужчины и устроив голову у него на плече. Сам князь, разметавшись, спал на спине. Во сне его лицо с приоткрытым ртом казалось совсем мальчишеским. Приподнявшись, невольно залюбовалась. Красивый мужчина, нечего сказать. У него такие глаза… Лежать рядом с ним было так уютно. Так не хотелось не то что вылезать из-под плаща, которым мы накрылись, но даже менять позу. А целоваться он умеет, так что пусть не смущается.

Тихое шипение заставило поднять голову. Три бледные тени, понурившись и свесив тонкие руки чуть ли не до земли, словно в растерянности топтались на границе очерченного Коршуном круга. Вот одна из них взмахнула рукой, словно пытаясь что-то нащупать — и Витолд тихо застонал.

— Не отдам, — прошептала я, крепче обнимая его и прижимаясь к князю всем телом. — Уходите! Он мой!

Не знаю, поняла ли меня водяная нежить, но, потоптавшись, лоскотухи попятились, отступая к воде.

Утром, наскоро перекусив остатками хлеба с сыром, мы продолжили путь. Проводник заставил нас описать внушительную дугу, прежде чем повернул в сторону поместья Ключи, где на отшибе стоял княжеский охотничий домик. Не проехали мы и пары верст, как на дороге показались всадники. Заметив нас, они пустили коней галопом.

— Ваша милость! — Один из гайдуков вырвался вперед. — Вы живы?

Как оказалось, от дейноха оторвались не только мы. Еще один гайдук вместе со вторым пажом, вынужденные бросить товарищей наедине с чудовищной свиньей, тоже ускакали. Они примчались прямиком в Ключи, где подняли всех на ноги. Там как раз нас ожидал милсдарь Тодор Хаш, который возглавил поиски. Разделившись на группы, гайдуки Клевеньские и Пустопольские до ночи прочесывали окрестности. Послали гонца даже в родовой замок — вдруг князь сгоряча ускакал туда? — но ничего не обнаружили. Ночь заставила их прекратить поиски, но на рассвете поиски возобновились. И сейчас мы как раз наткнулись на отряд Тодора Хаша.

ГЛАВА 7

Ключи оказались довольно большой деревней, дворов на сорок или даже побольше, с придорожным трактиром, новеньким, из свежего дерева — видимо, отстроили заново после войны. Небольшой замок — трехэтажная башня с хозяйственными постройками — стояла на холме чуть в отдалении, как раз на лесной опушке. Ни крепостной стены, ни какого-нибудь забора не имелось, и лес подступал к самым стенам. Зато неподалеку раскинулся большой яблоневый сад, где на деревьях только начали распускаться листья и первые цветы. Сад немного пострадал от войны — там уцелело только около десятка яблонь, остальные представляли собой стволы с обрубленными сучьями, на которых кое-где торчала молодая поросль. Виднелось и десятка полтора саженцев. Ничего себе «охотничий домик»!

Нас заметили издалека — слуги бросились навстречу, спеша принять лошадей. Не успели мы спешиться, как из дверей выбежала миловидная девушка лет двадцати в светлом платье, с такими же светлыми волнистыми волосами. Всплеснув руками, она кинулась к гостям и бросилась на шею Коршуну:

— Ах, вы живы! Живы! Какое счастье!

Надо отдать ему должное, мужчина не оцепенел от столь пылкого проявления чувств и не застыл столбом. Можно подумать, ему каждый день на шею вешаются такие красотки. Но обнял податливый стан незнакомки с осторожностью:

— А вы кто?

— Как? — Девушка отняла личико от его груди. — Милый князь, вы не узнаете меня?

Мой подопечный тихо усмехнулся:

— Конечно, узнаю, панна Ярослава. У меня хорошая зрительная память.

Девушка нахмурилась и отпрянула от рыцаря-истребителя с тем же пылом, с каким до этого вешалась ему на шею. Прежде бледное ее лицо вмиг побагровело. Из глаз брызнули слезы:

— О, ваше сиятельство! Прошу меня простить! Я не хотела!

— Все в порядке, ясная панна, — негромко, но внятно промолвил Коршун, отступая назад и смешиваясь с остальными гайдуками. Сама же княжна шагнула навстречу князю.

— Прошу меня простить, — пролепетала она. — Это волнение… Вы не приехали вчера, и я весь вечер и ночь не находила себе места! Не могла сомкнуть глаз! Просто не знала, чем себя занять… Я так волновалась! И потом — прошло столько лет! Последний раз мы виделись… когда?

— Перед войной, — напомнил Витолд Пустополь. — Наша помолвка сорвалась из-за того, что пришла весть о ее начале.

— Почти восемь лет! — всплеснула руками девушка. — Восемь лет разлуки! Я… вы так изменились!

— Вы тоже. Я помню девочку двенадцати лет, а вижу перед собой молодую красивую девушку. Вы остались такой же, как прежде, разве что чуть подросли и… похорошели.

Да уж, не знаю, какой она была в двенадцать, но в двадцать лет фигура у княжны Ярославы оказалась очень даже ничего. Просто завидно!

— Вы тоже… мне кажется, стали еще красивее, — промолвила она.

Я отвернулась, чтобы скрыть свои чувства. Ничего себе — «стал красивее»! Только что эта девушка кинулась на шею первому встречному, перепутав «ястреба» со своим женихом. И тут же стала нагло врать ему в глаза, что помнит, как он выглядит. А мужчина послушно кивал, прощая эту ложь и путаницу.

— Панна Ярослава!

Резкий голос заставил нас вздрогнуть. На крыльце появился пожилой мужчина, худощавый, с изжелта-бледной, пергаментной кожей лица. Длинные седые волосы прядями падали на отложной воротник дорогого темного камзола, на фоне которого его лицо казалось еще бледнее. Возможно, когда-то это был красивый мужчина — худощавый, стройный, гибкий, порывистый в движениях и отменный фехтовальщик, как машинально отметила я, — но годы сурово обошлись с ним. При одном взгляде на него девушка смущенно опустила взгляд.

— Что вы себе позволяете, ясная панна? — надтреснутый голос тоже сохранял следы былой силы. — Как это понимать? Порядочная девушка не должна так вести себя с мужчинами. И это невежливо — так долго держать гостей на пороге.

— Простите, батюшка, — пролепетала Ярослава. — Я больше не буду! Но я так волновалась…

— Прошу извинить мою дочь, — старик выпрямился, — она совсем еще ребенок и так за вас переволновалась! Проходите!

— Тем более что все-таки это мой дом, — пробормотал Витолд Пустополь, но негромко, так, что его почти никто не расслышал.

Гости и хозяева вместе направились в донжон. Миновав нижний, погруженный в полумрак холл, по широкой скрипучей лестнице поднялись на второй этаж. Сначала — отец с дочерью, затем — мы. Замыкали шествие гайдуки Тодора Хаша, и я почему-то почувствовала себя в ловушке.

В большом зале, который занимал, наверное, почти весь этаж, накрывали столы. Суетились слуги — несколько человек при нашем появлении порскнули прочь.

Навстречу вышел управляющий — дородный мужчина лет сорока, командовавший мечущимися туда-сюда челядинцами.

— Прошу меня извинить, ваше сиятельство, — промолвил он. — Мы, конечно, ждали вас, но вчера вечером. Уверяю вас, что к приготовленным кушаньям практически никто не притронулся, но все равно прошу немного подождать. Мясо…

— Мы вполне могли бы поесть и холодную телятину или баранину, — вежливо перебил его Витолд Пустополь. — Прекрасно понимаем, что не ваша вина в том, что мы не смогли сесть вчера за столы вовремя!

— И все равно, сделайте милость и немного подождите, — управляющий указал на кресла, и Витолд тут же воспользовался приглашением, заняв центральное, во главе стола. Княжна Ярослава, ее отец и остальные поспешили устроиться рядом.

— Мясо, холодное или только что зажаренное, не появится на столе само по себе! — заговорила княжна. — А пока накрывают на столы, не откажите в любезности — поведайте, что произошло на лесной дороге? Ваш гайдук рассказал странные вещи!

— О, — улыбнулся князь, — самое интересное приключилось потом! Мы встретили лоскотух и подверглись их нападению!

Рассказ о ночном приключении затянулся почти на полчаса — Витолда так и засыпали вопросами. Досталось и Коршуну. На мое счастье, оба мужчины промолчали о том, что именно мне выпала сомнительная честь быть для одного из них живым оберегом. Достаточно неосторожного слова, чтобы навеки ославили шлюхой, и потом не докажешь, что главным являлось мое присутствие и достаточно было просто лежать рядом, как бревно.

Наконец стол накрыли. Мы стали рассаживаться. Я помедлила немного, пропуская Витолда и Коршуна перед собой, но была тут же схвачена за руку:

— Куда же вы, Дайна?

— На место, — кивнула в сторону нижнего края стола, возле которого толпились гайдуки. Присяду с краю, где мой костыль не будет никому мешать.

— Мне кажется, ваше место здесь, — произнес князь, пытаясь устроить меня между собой и рыцарем-истребителем.

— Ваше сиятельство, — прозвучал напряженный голосок княжны, — а не будете ли вы любезны сообщить нам, кто эта дама?

— Дайна Брыльская, шляхтенка из старого рода Брылей и мой телохранитель, — спокойно объяснил тот.

— Вы хотите сказать, что собираетесь усадить за один стол с собой… гайдука? — ахнула девушка.

— А что в этом такого?

— Но хозяева не едят за одним столом со слугами! Это не принято!

Для самого хозяина дома и гостей был накрыт один стол, для гайдуков — другой. Гостями могли считаться милсдарь Тодор Хаш, панна Ярослава с отцом, даже Коршун… но никак не я. Чтобы не заострять конфликта (еще чего не хватало, вставать между своим работодателем и его невестой!), я попыталась осторожно освободить руку и перейти за другой стол, но ее словно сдавили железные клещи. Витолд Пустополь держал мое запястье так, что, пожелай я освободиться, пришлось бы по одному отгибать его пальцы.

— Значит, вы, ваше сиятельство, считаете Дайну Брыльскую всего лишь прислугой? — поинтересовался он, и было в его голосе что-то странное, что заставляло прислушиваться.

— Прислугой или нет, но ей не место за одним столом с нами! Она вполне может поесть и среди остальных. — Девушка широким жестом указала на противоположный конец зала. — Ей там будет достаточно удобно!

Она была права. Пока не вспыхнула ссора между молодыми людьми, я вновь попыталась освободить руку, но князь бросил в мою сторону горящий взгляд. «Стой, где стоишь!» — говорили его глаза, и я едва ли не впервые в жизни подчинилась мужчине.

— Дайна — мой человек и только мне решать, где будут находиться мои люди, — железным тоном промолвил князь. — Она два, если не три раза спасала мне жизнь и имеет полное право хотя бы на уважение! И если вы намереваетесь стать моей женой, ясная панна, вы должны усвоить, что в моем доме только я буду устанавливать, что принято, а что нет. Оскорбляя моих людей, вы оскорбляете меня! Немедленно извинитесь!

Не только я — все присутствующие онемели от такой отповеди. Панна Ярослава хлопала глазами и хватала воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Ее отец смотрел то на дочь, то на ее жениха, словно сравнивал их между собой. Тодор Хаш, казалось, был готов кинуться в драку. Гайдуки перешептывались и переглядывались. И только в прищуренных глазах Коршуна светилось что-то похожее на веселье. А лично мне хотелось провалиться сквозь пол и перекрытия и очутиться где-нибудь в подземельях. Да, мы с этой Ярославой не одного поля ягоды и далеко не одинаковы по происхождению. И для того, чтобы делать одной женщине замечания в присутствии другой, нужно иметь веские основания… Она же — его невеста. Она — знатнее меня. И — красивее. И — моложе.

И злее. Во всяком случае, именно злость звучала в ее голосе, когда она процедила:

— Прошу меня извинить.

И все. Ни слова больше.

Ее отец приложил руку к груди:

— В свой черед прошу прощения за слова дочери. В них есть доля правды, но только не в том случае, когда речь касается гостя. И благородная дама Дайна заслуживает уважения — хотя бы за то, что сохранила жизнь князя Пустополя и нашего будущего родственника. Прошу нас извинить, Дайна Брыльская!

Мы сели. Граф Витолд все еще держал мою руку в своей. Было ужасно неудобно, и я попыталась освободиться. Мужчина с удивлением посмотрел на меня. Казалось, он ничего не понимал, но потом все-таки разжал пальцы и сделал это с явной неохотой.

— В замке вы вели себя по-другому, — прошептала я.

— Я… это было до того, что произошло ночью, — ответил он.

Ужин начался в молчании. Со всех сторон в мою сторону то и дело летели любопытные, удивленные, негодующие взгляды. Княжна Ярослава и Тодор Хаш сидели по левую руку от хозяина дома, мы с Коршуном — по правую, чуть дальше — отец невесты. И эти двое — невеста и друг — не сводили с меня глаз. Ох, Дайна, что же это творится? Тебе ведь не нужны враги! Только менять что-либо было уже поздно.

Но особенно меня поразило поведение Витолда Пустополя. Его жесткий тон, его решительность и, самое главное, крепкое мужское пожатие так не вязались со сложившимся образом слабака и рохли, что я раз за разом невольно вспоминала его слова и взгляд. Это был мужчина, который действительно мог представлять для кого-то опасность. Но почему-то казалось, что уж мне-то он не причинит вреда.

…Нет, прекрати! Не думай об этом! Напридумывала невесть что! Очнись! Это просто потому, что ты никогда не работала телохранителем и не знаешь, как себя вести. Ты работаешь на князя ради денег — ради восьмидесяти злотых, которые тебе нужны для того, чтобы вернуться к родителям в дом и жить там безбедно. Чтобы получить эти деньги, тебе надо как можно скорее найти того, кто хочет отправить графа на тот свет. Вычислив убийцу, ты получишь награду и уедешь отсюда до того, как эта девушка станет княгиней Пустопольской.

Не помню, как дотерпела до конца ужина. Ела просто потому, что заставляла себя есть — долгая дорога и последующие приключения совершенно меня вымотали, а сил потребуется, надо полагать, немало. Давилась кусками, запивала их вином, не чувствуя вкуса, все время ощущая на себе полный ревности и злости взгляд леди Ярославы. Да не претендую я на твоего жениха, дурочка! Нужен он мне больно! Но из-за стола вскочила едва ли не самая первая, едва хозяин дома дал знак к окончанию трапезы и предложил гостям отдохнуть в приготовленных комнатах.

И почти сразу почувствовала на запястье знакомые пальцы:

— Дайна будет сопровождать меня.

— Вот как? — Ярослава была удивлена. — Но…

— А что тут такого? Она — мой телохранитель и должна всегда находиться рядом. На всякий случай.

— Вы нам не доверяете? Вы считаете, что в вашем собственном доме, — девушка беспомощно оглянулась на своего отца, — ваши гости и будущие родственники могут причинить вам какой-то вред?

— Здесь, под собственным кровом, я чувствую себя в полной безопасности, — вежливо ответил мой подопечный, — однако последние события научили меня постоянно быть настороже.

Желание князя — закон, тем более когда князь находится на своей земле. Отец зыркнул на дочь, и панна Ярослава подавилась всеми словами, которые хотела сказать. Снова заулыбавшийся Тодор Хаш протиснулся к Витолду, отвлекая внимание на себя:

— Пойдем, нам с тобой надо о многом поговорить. Ты не представляешь, как я себя ругаю за то, что не поехал тебя встречать!

Из гостей только Коршун сразу направился к выходу.

— Прошу меня простить, — промолвил он ледяным тоном, — но я должен найти своего напарника. Похоже, охоту нам придется начать сначала!

Его слова вселили в душу смутную тревогу, и я дала себе зарок: смотреть в оба, как бы чего не вышло, пока будем под этим кровом.

В матовой поверхности серебряного зеркала отражались незнакомая комната и сидящий в кресле человек. Склонив голову набок, он с легким недоумением слушал изливающийся поток слов:

— Это просто уму непостижимо! Кого вы прислали?

— Это одни из лучших истребителей нечисти… — мягко заметил сидевший в кресле мужчина. — Коршун занимает высокое положение.

— Я не сомневаюсь в их компетенции. Я решительно отказываюсь понимать мотивы их поступков. Что это значит: «Правильно расставить приоритеты?» Они считают, что оборотень не так опасен? Чудовище, убивающее людей?

— Да? И сколько человек погибло в Пустополе и его окрестностях за последние полгода?

— Пятнадцать… э-э… считая тот случай в лесу, девятнадцать. Не говоря о раненых, которые выжили чудом! Причем почти половина — женщины и дети! И это только те, о которых мне известно! Еще несколько человек просто пропали без вести.

— Так, — сидевший в кресле улыбнулся. — А сколько из них — жертвы оборотня?.. Молчите? Не знаете?

— Ну, если вычесть пропавших без вести и тех, кого порвали волкопсы этой весной, то…

— То остается не так уж и много. По сути, единственный, кто точно пал жертвой именно оборотня, был некий Мирчо Хаш. И произошло это почти полгода назад. Вы обратились за помощью через несколько месяцев. Вот почему мои люди не торопятся уничтожать вашего оборотня!

— Он не мой! Он…

— Он — общее бедствие, знаю. Но он сидит тихо и не высовывает носа, в то время как остальные твари отнюдь не желают таиться.

Собеседники какое-то время молча смотрели друг на друга.

— Я понимаю, что вы хотите сказать…

Витолду принадлежали две просторные комнаты на третьем этаже. Всего комнат насчитывалось семь — самого управляющего, старого Яноша Ключа и его супруги, и гостевые, занятые сейчас княжной Ярославой и ее отцом. Примерно так же было и у нас дома — только мы, сестры, жили в комнатах по двое-трое. Одну половину княжеских покоев уже занимал Тодор Хаш, который вцепился в друга и силой потащил его отдыхать.

Я заняла позицию у двери — не только потому, что боялась оставить пост без разрешения, но и потому, что после того, что случилось за обедом, не хотелось попадаться на глаза никому из приезжих. А пройти вглубь комнат не позволяло мое положение — сторожевая собака должна знать свое место.

Приятели развалились в креслах, Тодор сам разлил вино:

— За твое чудесное избавление! Веришь или нет, но я глаз всю ночь не сомкнул и из седла не вылезал! Мы так боялись найти твое истерзанное тело…

— Кое-кого это чудовище все-таки растерзало. — Витолд сделал глоток.

— Жуть! — Рыцаря передернуло. — И откуда эта тварь вылезла?

— «Ястреб» говорил, что его могли привезти сюда во время войны и выпустить в здешних лесах. Или он сбежал сам и одичал. А на людей кидается потому, что у него нет перед ними страха.

— Кто мог такое сделать?

— Понятия не имею. Был бы жив Мирчо, он бы, может быть, и сказал правду…

— Не напоминай!

В комнате повисло неловкое молчание. Я вспомнила, что Мирчо звали среднего из братьев Хаш. У него осталась молодая вдова, пани Бедвира. Может быть, она что-то знает?

— Кстати, что намерены с ним сделать эти «ястребы»? — помолчав, заговорил Тодор.

— Ничего, — Витолд посмотрел на догорающий огонь в камине. Весной бывает прохладно, комнату к приезду гостя как следует протопить не успели. — Они мне сказали, что не будут заниматься этой проблемой, и предложили решить ее самостоятельно. Как-никак это моя земля, и я обязан защищать мирных граждан.

— От этого чудовища? Как? Охотиться на него будешь? Если правда то, что про него рассказали гайдуки, и если ты не преувеличиваешь, сюда надо королевскую гвардию приглашать.

— О-хо-хо, — вздохнул-зевнул князь, — я что-нибудь придумаю. Но не сейчас.

Я переступила с ноги на ногу. Деревяшка предательски скрипнула.

— Идите сюда, Дайна, — окликнул меня Витолд. — Может быть, выпьете вина?

Он сам наполнил бокал, протянул его мне. Пришлось подойти и наклониться. А мужчина неожиданно встал и указал мне на свое место:

— Присаживайтесь.

— Но, — я растерялась. Мужчины так давно не уступали мне места… — это неправильно!

— Почему неправильно?

— Я — всего лишь ваша охрана, и…

— В первую очередь вы — женщина. Садитесь, без церемоний!

Он взял меня за локоть, толкнул на сиденье, сунул в руку бокал и как ни в чем не бывало встал рядом с креслом, опершись на спинку. Я, чтобы успокоиться, в два глотка ополовинила бокал. Женщина! Ненавижу! А ведь есть еще мужчины, которые вообще не замечают женщин, не признают их равными себе…

Он осадил коня, не обращая внимания на адъютантов и свиту, с седла окинул взглядом разоренные дома и группу растрепанных, усталых, грязных пехотинцев, которые расположились возле одного из наименее пострадавших строений и занимались приготовлением ужина.

— Где ваш командир?

Я встала, сделала шаг вперед:

— Ваша светлость, я…

— Командир где? — Лорд смотрел поверх моей головы. — Эй, олухи! Кто занимался зачисткой этого поселка?

— Ваша светлость, — пришлось повысить голос, — прошу прощения, но…

— Ты что тут делаешь? — На меня соизволили обратить внимание, скривив рот в презрительной усмешке. — Мне нужен командир отряда, который зачищал поселок!

— Это я.

Лорд чуть с седла не свалился от неожиданности.

— Ты?

— Десятник пятой сотни головного полка графа Зверинского Дайна Брыльская, милостивый государь, — отчеканила я. — Сначала нас было три десятка. Здесь, — кивнула головой на костер, возле которого сидели мои бойцы, — все, кто остался.

— И старший по званию…

— Я.

Лорд медленно спешился. Бросив поводья лакею, сделал несколько шагов, озираясь по сторонам. Поселок оказался пуст. Полностью очищен от врага — хоть сейчас жителям можно было возвращаться и налаживать порушенное хозяйство.

— Враги…

— Две дюжины трупов зарыты в овраге. Еще троим удалось уйти — их догнали уже в поле.

— Наши потери?

— Восемь человек убитых и трое раненых. Эти уже отправлены в тыл.

— Двое за одного?

Лорд помолчал, словно обдумывая что-то, а потом решительно сгреб меня в охапку, смачно поцеловал и, все еще придерживая, развернул лицом к своей свите:

— Вот! Смотрите и учитесь, как надо воевать!

Именно после этого случая впереди замаячило звание полусотника.

Скребущие звуки заставили отвлечься от воспоминаний. Я дернулась, и Тодор рассмеялся:

— Не бойтесь! Это не мышь!

Звук повторился. Он шел из-за двери.

— К вам можно? — послышался робкий голосок Ярославы.

— Да, у нас не заперто, — крикнул князь, и девушка быстро переступила порог.

И конечно же увидела меня в кресле с бокалом вина и Витолда Пустополя, стоящего подле.

— Э-э… а что здесь происходит? — пролепетала она, хмурясь. Явно мое присутствие не доставляло княжне радости. Сейчас выставит за порог, как какую-то…

— Ничего особенного. Мы просто разговаривали. Вы что-то хотели? — вежливо поинтересовался мой подопечный.

— Я… просто хотела с вами познакомиться поближе, — немного смутилась панна Ярослава, но потом опомнилась и гордо вскинула подбородок. — В конце концов, мы с вами жених и невеста, а так плохо знаем друг друга! До нашей свадьбы остается не так уж много времени…

— Сколько? Неделя? Месяц?

— Ого! — воскликнул Тодор Хаш. — Так скоро? А почему я ничего не знаю?

— Я сам ничего не знаю, — ответил Витолд другу. — Ни дня, ни месяца еще не определено.

— Но вы же хотели обсудить это с моим отцом, не так ли?

— Э-э… — спокойный, уверенный в себе мужчина куда-то исчез, и опять вернулся рохля и мямля. Перемена была столь разительна, что я вытаращилась на Витолда Пустополя во все глаза. — Ну, наверное, да… Вообще-то для начала я хотел немного… ну, как бы это сказать…

— Отдохнуть с дороги? Поближе меня узнать?

— Наверное, — пожал плечами он. — Я… э-э… немного попозже переговорю с вашим отцом… Скажите ему, что я… ну… обязательно зайду к нему перед отъездом, и…

— Вы уже нас покидаете? — Девушка решительно шагнула вперед. Уверенность возвращалась к ней по мере того, как все больше колебался мужчина. Если они поженятся, новоявленная княгиня Пустопольская быстро поставит мужу условия, выгодные только ей. — Проведите под этим кровом хотя бы одну ночь! Скоро нас должна догнать моя свита. Тогда мы сможем вместе отправиться к вам в замок! А до этого времени нам удастся пообщаться и…

На миг мне показалось, что Тодор Хаш сейчас вмешается — такое у него стало лицо! Но понять, радует или огорчает его это предложение, рыцарь не успел — в следующий миг Витолд как ни в чем не бывало посмотрел в окно и пожал плечами:

— Сейчас полдень. Если я пойду к вашему отцу и переговорю насчет даты нашей свадьбы, мы еще успеем пуститься в дорогу и засветло вернемся в Пустополь.

— Как — сегодня? — воскликнула Ярослава.

— Как — сегодня? — эхом откликнулся Тодор Хаш. — После того, что произошло вчера днем? После того, что мы пробыли тут всего несколько часов?

— Тод, — улыбнулся князь. — А вот скажи, моя почтенная матушка знает о том, что произошло в лесу по дороге сюда?

— Да. Один из гайдуков вернулся, и…

— А знает ли она, что я уцелел?.. Нет, вот то-то! Думаю, что наилучшим вестником о том, что я жив и здоров, буду я сам. Так что сейчас схожу к вашему отцу, милая Ярослава, мы поговорим, и я вернусь в замок!

— Но вы не можете так поступить! — воскликнула девушка. — Мы с вами совсем друг друга не знаем!

— А разве это так важно? Наши отцы задумали этот брак как наилучший. Нам остается лишь повиноваться их воле. Я намерен исполнить свой долг. А узнать друг друга поближе можно и после свадьбы. Тем более, — с улыбкой добавил мужчина, — я вас уже немного узнал и при встрече не перепутаю с другой девушкой!

Это был удар ниже пояса. Панна Ярослава побагровела так, что из ее глаз брызнули слезы.

— Это… это плохо, напоминать мне об ошибке! — воскликнула она слезливым тоном. — Вы не можете быть таким жестоким.

Она направилась к двери, и Витолд сорвался с места, пытаясь ее остановить:

— Прошу меня извинить! Я на самом деле мог бы вас перепутать с другой — при других обстоятельствах… Я готов пойти к вашему отцу прямо сейчас и назначить день свадьбы!

— Правда? — Девушка мгновенно разулыбалась. — Я предупрежу его.

И выскользнула за порог.

Тодор Хаш резко поднялся:

— Надеюсь, ты не собираешься устраивать свадьбу в следующем месяце? Куда ты так торопишься? Ты же едва знаешь Ярославу Клевеньскую! И потом, не лучше ли, если этот вопрос останется в компетенции моего отца? Он практически тебя вырастил, ему и последнее слово говорить!

На миг мне показалось, что Витолд подчинится чужому решению, но, бросив на меня быстрый взгляд, он неожиданно произнес:

— Есть вещи, ответственность за которые я не могу переложить на чужие плечи!

К счастью, на сей раз все обошлось, хотя всю дорогу домой я нервно вертелась в седле и хваталась за меч при каждом резком звуке, а когда неподалеку неожиданно вспорхнула какая-то птица, вовсе чуть не свалилась и стала объектом насмешек не только Тодора Хаша, но и остальных гайдуков. Особенно осторожны мы были в том месте, где в первый раз увидели дейноха. Тела людей и конские туши убрали, но земля была изрыта копытами, кровь пропитала почву, и место трагедии стало хорошо заметно. Признаться, я вздохнула с облегчением, когда отряд выехал из леса и через поле направился к замку.

Наутро после приезда вскочила рано. По уже укоренившейся привычке заглянула в комнату Витолда — и с удивлением заметила, что она пуста. В постели никого не было, в покоях хозяйничали две служанки.

— Его сиятельства нет, — ответила одна, помоложе. — Он рано встал. И уже ушел.

— Куда?

Девушка пожала плечами. Ответила ее товарка, постарше:

— В этот… как его, студий. Он часто там бывает, — она хихикнула.

Я кивнула и отправилась на поиски. Наверное, не стоило ходить за своим подопечным по пятам, но с другой стороны — не в этом ли состоит работа телохранителя? И потом, однажды он уже оставался в этой студии без присмотра, и дело закончилось ударом по голове. Я должна быть рядом, чтобы в случае чего предотвратить еще одно покушение. Мало ли, что с ним может произойти. Один раз — чуть череп не проломили, другой раз — лоскотухи под воду едва не утянули. А дальше что?

Найдя заветную дверь, тихо постучала:

— Входите, не заперто!

Он никогда не запирался! Это удивительно, учитывая количество покушений! Просто верх доверчивости и безалаберности! Впрочем, человек, который в обычной коряге способен увидеть крылатого оленя, другим быть не может.

Студия представляла собой просторный зал на всю площадь башни, залитый утренним светом. Два из четырех окон были распахнуты настежь и впускали свежий, пряно пахнущий воздух. У стола, стоявшего рядом с ближайшим окном, граф Витолд в одной рубашке, засучив рукава, что-то увлеченно лепил из большого куска желтой глины. На меня из-под взлохмаченной русой челки весело глянули серые глаза:

— А, вот и вы, Дайна! Идите сюда!

Он улыбался, а глаза лучились гордостью и лукавством. Я невольно засмотрелась на его лицо. Вернее, только попыталась, но сразу, наткнувшись на ответный взор, отвела глаза и, чтобы не смущать мужчину и не смущаться самой, скользнула взглядом в низкий вырез рубашки, где на левом плече виднелся удивительно быстро, как на собаке, заживший шрам.

— Вы…

— Я часто встаю рано-рано и прихожу сюда. В утренние часы мне легче работается, — он отер лицо рукавом рубашки, провел по лбу тыльной стороной запястья, оставив на виске грязную полосу. — Полюбуйтесь, какой красавец!

Я подошла ближе. На столе, растопырив передние конечности и присев на задние ноги, как собака, скалил пасть дейнох.

— Работа, конечно, не закончена, это так, эскиз, набросок, — с затаенными гордостью и смущением промолвил князь. — Я хочу послать мужиков к оврагу за глиной. А пока займусь эскизами. Вам нравится?

Я огляделась по сторонам. Десять дней назад, когда искала Витолда, было не до внимательного осмотра. А сейчас все словно открылось в новом свете.

— Вы… художник? — На ближайшем столе обнаружилась давешняя коряга, отмытая от грязи и лишенная остатков коры. А она в самом деле похожа на оленя, расправившего растущие на спине крылья!

— Почти. Сколько себя помню, все время что-то рисовал, лепил из глины, резал по дереву… Отец мне потакал. Считал, что творить лучше, чем бесцельно прожигать жизнь, и называл это — «сбрасывать энергию». Он говорил что таланты у меня от мамы — она вышивала целые картины. Я вам как-нибудь покажу — в покоях отца осталось несколько гобеленов. И в ее бывшей комнате тоже. Правда, она умерла рано, и несколько картин не успела вышить до конца.

Князь прошел к соседнему столу и откинул белое покрывало со стоящего там мраморного бюста молодой женщины. Головка на тонкой шее, две закрученные баранками косы над ушами, какие-то обыкновенные, ничем не примечательные черты лица, покатые плечи — и все.

— Это она?

— Мне было около двух лет, когда она умерла. Я ее совсем не помню. Это я сделал по рассказам отца, — граф погладил кончиками пальцев каменную щеку. — Меня, как еще одного сына, вырастила жена Генриха. А госпожа Мариша — моя кормилица. Я даже какое-то время звал ее мамой. А ваша мать, она…

— Она жива. Была жива, когда я уходила на войну. Отец тоже хотел пойти, но он сломал ногу на охоте — выпал из седла и не смог пойти в конницу. А наш граф Альдемар в кавалерию женщин не берет, даже если они — дочери его шляхтичей. Вот мне и пришлось податься в пехоту.

Вспомнился день, когда я уходила на призывной пункт. Мама бесконечно суетилась, все лезла проверять мои вещи, по пять-шесть раз повторяла одни и те же наставления: «Держи ноги в тепле! Будь осторожна с мужчинами!.. Следи за собой!.. Пиши, не забывай!» Сестры — самой старшей шестнадцать, самой младшей восемь — таращились так, словно впервые видели. Младшие висли на руках, боясь отпустить. Старшие растерянно топтались поблизости, явно не зная, что делать. Отец был горд — и завидовал. Горд тем, что и его семья может послать кого-то на войну — защищать нашу страну. Завидовал — что идет не он и не его сын. Я им писала. Сначала так часто, как только могла. Потом от случая к случаю, иной раз по месяцу откладывая окончание начатого на привале письма. После ранения и операции не черкнула ни строчки. Напишу потом, перед отъездом — предупрежу, что жива и возвращаюсь домой.

Я словно очнулась, услышав шелест пергамента:

— Что?

— Не шевелитесь, — медленно промолвил Витолд, подтягивая к себе лист. — Прошу вас… Так и стойте!

Осторожно скосив глаза, я заметила, как он быстрыми четкими линиями набрасывает на пергаменте мой профиль.

Заскучав и отпросившись, после завтрака решила немного поразмяться. Но в тот день я до заветного уголка на заднем дворе так и не дошла. Выбежав из-за угла, на меня налетела Агнешка. Девочка не разбирала дороги. Ее чудом удалось поймать, и она сгоряча ударила меня кулаком по руке:

— Пусти!

— Что случилось?

Причина паники девочки уже появилась. И почему я не удивилась, увидев Тодора Хаша?

— А ну-ка, иди сюда!

Агнешка проворно нырнула мне за спину, а я заступила рыцарю дорогу:

— Что происходит?

— Ничего особенного. Эта девочка неправильно себя ведет!

— Он сам такой! — наябедничала та.

— Что бы ни произошло, вам не стоит преследовать ребенка!

— Этот ребенок — моя нареченная невеста!

Ого! Вот это да!

— Это правда? — Я покосилась на Агнешку и увидела, что глаза девочки полны слез.

— Я слышала, как дядя Генрих сказал об этом маме, — пролепетала она. — А я не хочу выходить за него замуж! Он старый и противный! Я так маме и сказала, а он… он… а мама сказала… э-э-э…

Девочка разревелась, кривя рот и размазывая по щекам слезы.

— Хватит плакать, — окликнул ее Тодор. — Мне не нужна жена-плакса!

— А ты мне вообще не нужен! Вот! — истерично выкрикнула Агнешка. — И не подходи! — завизжала она, едва рыцарь сделал полшага в нашу сторону. — Я убегу!

— Далеко не убежишь!

Он двинулся к ней, но я его остановила:

— По-моему, ясный пан, вам стоит уйти. Девочке не нравится ваше присутствие!

— Мало ли, что ей не нравится! — фыркнул Тодор. — Хаши уже несколько раз пытались породниться с графами Пустополья, в нашей помолвке нет ничего предосудительного! Ни она, ни я не виноваты, что между нами такая большая разница в летах. Ее мать выходила замуж за человека, который был старше ее на тридцать лет — и ничего! Что тут такого? Я же не тащу ее в постель прямо сейчас!

В самом деле — что такого? Женихом и невестой можно стать в любом возрасте, а уж когда дело касается обручения — и подавно. Были же обручены княжна Ярослава и князь Витолд! Только война и несовершеннолетие невесты помешали свадьбе. Редко какая девушка доживет до четырнадцати лет и не будет обручена к этому сроку. А в четырнадцать уже можно и замуж отдавать. В иных случаях, правда, свадьбы справляли раньше — в тринадцать и даже двенадцать лет.

Вы спросите — а что же я? В восемнадцать лет уйти на войну? А как же жених? Неужели родители за столько-то лет не нашли для дочери подходящего супруга? Скажу по секрету, жених был. И даже вроде как обручение имело место. Но все расстроилось из-за… Нет, не хочу об этом думать!

— Это она?

— Да, милорд. Панна Дайна-Ядвига Тура-Брыльская…

— Вот «это» — панна? Не верю! Я думал найти девушку из хорошей, старинной, хоть и не слишком знатной семьи, а вижу перед собой какую-то замарашку!

— А сам-то каков?

— Дайна, замолчи!

— К тому же она не умеет себя вести! Вам, ясный пан, стоит больше внимания уделять воспитанию старшей дочери!

— Милостивый государь, Дайна отлично умеет шить, премило вышивает и…

— О да, посмотрев на ее руки, сразу поймешь, что она большая мастерица! И эту прореху на рубашке она тоже зашивала сама.

— Но вы не можете от нее отказаться! Вы уже взяли часть приданого…

— Об этих деньгах не беспокойтесь! Я подумаю, чем можно компенсировать ваши расходы… на свадьбы младших дочерей!

Вот примерно так оно все и было. Дальний родственник графа Альдемара Зверинского не пожелал взять в жены задиристую девчонку, которую к тому же застал в мужской одежде и с учебным мечом в руках. Денег он отцу так и не вернул, а разговоров о замужестве в доме больше не заводили.

Как бы то ни было, я не имела никакого права вмешиваться. В конце концов, это не моя сестра. И родителям лучше знать, что хорошо, а что плохо для их детей. Но Агнешка так отчаянно цеплялась за меня, так висла на локте, умоляюще заглядывая в глаза, что пришлось сказать Тодору Хашу:

— Простите, пан рыцарь, но вам стоит уйти.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился он. — У моей невесты еще будет время привыкнуть к мысли, что рано или поздно она выйдет замуж именно за меня!

Мы во все глаза смотрели мужчине вслед.

— Я не хочу за него замуж, — яростно прошептала Агнешка. — Он противный!

Сказать по правде, и мне Тодор Хаш не внушал доверия. Но кто я такая? Всего лишь телохранитель сводного брата этой девочки.

— Я знаю, что сделаю! — Агнешка решительно дернула меня за рукав. — Пошли.

— Куда?

— К Витолду! Он ему скажет! Он запретит!..

Князя мы нашли в студии — кажется, он сдержал слово и носа отсюда не высовывал. На сей раз он ходил кругами возле глыбы известняка и напряженно раздумывал о чем-то. Рядом валялись эскизы. Мельком бросив на них взгляд, я заметила повторяющееся изображение лоскотухи в разных позах. Где-то она, свернувшись калачиком, лежала на волне. Где-то, выбравшись на берег, сидела на камне как простая девчонка. Где-то плясала, извиваясь в танце. А на одном из набросков две водяные нежити сплелись в объятиях. На некоторых листах углем несколькими штрихами были намечены лица — раскосые глаза, узкие челюсти, плоские носы — с выражениями грусти, ярости, равнодушия…

— А, девочки! — весело приветствовал нас мужчина, бросив взгляд через плечо. — Хорошо, что зашли. Вы только посмотрите! Какую глыбу выворотили недавно при строительстве! Ее доставили вчера, пока мы ездили в Ключи. Она прямо-таки просится под резец!.. Что произошло? — с запозданием заметил он выражение лица сводной сестры.

— Я не хочу замуж! — с порога выпалила Агнешка, едва ей дали раскрыть рот. Вырвалась от меня, метнулась к брату, крепко обняла его и спрятала лицо в складках рубашки. — Не хочу, и все!

— Ты о чем?

— Этот Тодор Хаш. — Девочка выпрямилась и сердито притопнула ногой. — Он говорит, что я буду его женой, когда вырасту! И мама так говорит! А я не хочу! Он старый и противный!

— Тодор — мой друг, — спокойно сказал Витолд. — И он вовсе не старый — он мой ровесник. Он будет для тебя хорошим мужем, вот увидишь!

— Но я его не люблю! Он мне не нравится!

— А кто тебе нравится?

Девочка склонила голову набок, задумавшись.

— Тот рыцарь с вот таким носом, — наконец выдала она. — Который «ястреб».

— Коршун? — вспомнила я его странное имя-прозвище. — Но…

— Он-то как раз старый! — усмехнулся Витолд. — И он — храмовник. Им нельзя жениться… А к Тодору присмотрись. Он не такой противный, если узнать его поближе. И потом, до твоей свадьбы еще несколько лет. Прежде чем тебе исполнится тринадцать, никто не имеет права выдать тебя замуж!

— Я не хочу, чтобы мне было тринадцать, — горячо воскликнула девочка. — И замуж все равно не хочу! Он злой! Он тебя ненавидит! Ты просто этого не замечаешь, потому что привык видеть в людях только хорошее! А люди все злые! И Тодор такой же, как и все! Я его ненавижу! — Распалившись, девчушка притопнула ногой, потом в запале схватила какую-то статуэтку и с силой грянула ее об пол.

Во все стороны брызнули осколки.

— Ты что творишь? — Витолд перестал улыбаться.

Из глаз девочки брызнули злые слезы.

— Ненавижу! — закричала она и бросилась бежать. Я попыталась перехватить ее, но Агнешка проворно увернулась, ударила меня по руке и выскочила за дверь.

— Иди к себе! Ты наказана! — запоздало крикнул ей вслед Витолд.

Присев на корточки, он стал осторожно собирать осколки. Руки слегка дрожали от волнения.

— Я не понимаю, — пробормотал князь. — Мне казалось, что они хорошо ладят между собой. Я говорил об этом с матушкой, намекал Генриху… Все были довольны моим решением! Я думал, Агнешка тоже…

— Не обращайте внимания, — наклоняться было трудно, и я ногой подкинула поближе несколько далеко откатившихся осколков. — Она еще девочка.

— Я просто хочу, чтобы все были счастливы. — Он посмотрел снизу вверх и выпрямился, вываливая осколки на стол. — Надеюсь, она поймет, что я забочусь о ее будущем.

Целый день девочки не было видно и слышно. Мы решили, что она забилась в уголок в своей комнате и тихо рыдает. Но когда Агнешка не вышла к ужину, княгиня Эльбета забеспокоилась. Госпожа Мариша сама поднялась в покои девочки и не нашла ее там. Сестра Витолда исчезла без следа.

ГЛАВА 8

Можете себе представить, какая суета поднялась в замке! Слуги обшарили помещения от чердака до подвалов, заглядывали во все уголки. Комнату Агнешки обыскали сверху донизу, распотрошили даже сундуки — вдруг девчонка забралась в один из них? Несмотря на позднее время, шарили по конюшням, дровяным сараям и хозяйственным пристройкам. Лихорадочные поиски продолжались вплоть до того момента, когда вспомнили о потайной калиточке на заднем дворе. Кто-то из слуг видел, что девочка спешила в ту сторону, но не придал этому значения — Агнешка целыми днями только и делала, что носилась по замку. Лишь изредка мать или кто-то из ее придворных дам усаживали девчушку за чтение, шитье, уроки каллиграфии или другие полезные занятия. В остальном она была обычным подвижным, любопытным, непоседливым ребенком, уследить за которым чрезвычайно трудно. Вот почему большинство обитателей замка были твердо уверены, что если маленькая сестренка князя не вертится поблизости от них, значит, она занята чем-то еще.

Ну конечно же калиточка оказалась не заперта. А на земле были заметны следы маленьких ножек.

Что тут началось — вообще описывать не стоит. И как назло, к вечеру стала портиться погода. Это часто бывает весной, и несколько дней, во время которых не выпало ни капли дождя, рано или поздно должны были закончиться весенними ливнями. Готова поклясться, многие селяне с волнением и тревогой уже несколько дней следили за облаками — будет дождь или нет. Те, кто уже посеяли хлеб, надеялись на его помощь. Остальные спешили как можно скорее покончить со всеми делами, чтобы не пришлось в поле месить грязь. Но никто, наверное, в окрестностях всего Пустополя, где весенний сев давно уже завершился из-за того, что пригодных под пашню земель было мало, не молился об отсутствии дождя горячее, чем княгиня Эльбета. Она то металась по большому холлу от окна к камину и обратно, то падала в кресло, словно обессилев.

Вместе с нею печали предавались няня Агнешки, пожилая дама, которая учила девочку грамоте и кое-каким наукам, и вся княжеская свита. Забыв свои дела, в уголке тихо отирала передником слезы госпожа Мариша. Была тут и пани Бедвира, горевавшая вместе со всеми. Практически весь двор сейчас собрался в одном месте, и лишь мужчины, несмотря на непогоду, продолжали поиски. Слышались всхлипы, причитания, приглушенные молитвы.

Все женщины встрепенулись и прервали стенания, когда мы с Витолдом вошли в зал.

— Матушка, — мужчина подошел к княгине, взял ее руки в ладони, крепко сжал, — мы уезжаем. Обещаю, что не вернусь в замок, пока не найду Агнессу!

— Да благословят тебя боги, сынок, — пролепетала та, глотая слезы. — Но это не опасно?

— Это моя сестра в опасности, а я — нет. — Князь вдруг оглянулся на скромно стоявшую в сторонке меня: — К тому же я еду не один.

Словно в подтверждение этих слов дверь распахнулась и порог переступил Тодор Хаш. Он был в кожаной куртке, которую обычно надевают под кольчугу, натягивал на руки перчатки и выглядел полностью одетым и собранным для дороги.

— Когда едем? — поинтересовался он сразу у всех. — Я готов!

— Вы с нами? — спросил Витолд.

— Да. Агнесса — моя нареченная невеста, я не имею права бросить девочку в беде.

Вырвавшись из рук пасынка, пани Эльбета порывисто бросилась Тодору на шею и пылко поцеловала:

— Спасите ее! Верните мне мою дочь — и я сделаю все, чтобы ваша свадьба состоялась как можно скорее!

Я тихо хмыкнула. По закону никто не имел права выдать замуж или жениться на девочке, которая еще не расцвела. Лишь после того, как она станет девушкой, можно назначать день свадьбы, но не ранее. Интересно, как мать собиралась ускорить обусловленный природой процесс?

Сам Генрих Хаш остался в замке — утешать рыдающую княгиню и ждать вестей о будущей невестке, — так что выехали мы втроем. Нас сопровождало лишь несколько гайдуков.

Дождь, зарядивший к вечеру, по счастью, перестал, но хорошего в этом было мало. К ночи похолодало, так что у меня не на шутку разнылось колено. А капли воды смыли все следы, не оставив нам даже шанса угадать направление, в котором двигалась девочка. Ловчие псы, взятые Тодором, лишь бестолково тыкались носами в прошлогоднюю траву, сквозь которую яркой зеленью пробивалась молоденькая травка.

— Так мы ничего не добьемся, — заявил Тодор несколько минут спустя. — Уже темнеет. Надо решить, куда двигаться!

Мы огляделись. Несмотря на то что замок стоял практически в черте города, с противоположной от ворот стороны был пустырь. Тут среди кочкарника и зарослей крапивы, небольших ям и овражков с талой водой росли кусты. А жители окрестных домов приноровились стаскивать сюда разный мусор и падаль, что делало это место совершенно непригодным для строительства и земледелия. Пригодная для пашен и выпаса скота земля находилась только вдоль берега реки или южнее города. За пустырем и полями должен был начинаться приснопамятный лес, но весенние сумерки и расстояние скрывали его от наших глаз. Деревень тут встречалось мало — и почти все возле реки. Выше по течению стояли Старые Выселки и Новые Выселки, а ниже по течению большое село Исады. За лесом находились Ключи, Белая Поляна, Стежкино и Уводье. Названия остальных деревенек, сел и небольших городков княжества Пустопольского я помнила плохо, а расположения их и вовсе не знала. Да оно было и ни к чему — даже если бы Агнешка двинулась куда-либо, не сворачивая, она вряд ли смогла бы дойти до Ключей. Так что оставались либо те и другие Выселки, либо город. В Исады девочка не могла попасть, минуя Пустополь, так что направление поиска определилось довольно точно.

— Надо искать в городе, — решительно промолвил Витолд.

— Почему? — Лично у меня в голове не укладывалось, зачем девчонке в город. Даже если она убежала под влиянием мгновенных эмоций, к настоящему времени давно могла сообразить, что попала в неприятности. Так что либо она сейчас затаилась где-то поблизости, тщетно надеясь, что ее найдут, либо… Да не важно! Город не лучшее место для восьмилетнего ребенка.

— У Агнессы в Пустополе есть куда пойти, — пояснил мужчина. — Во всяком случае, я надеюсь, что у нее хватило ума и удачи туда добраться, потому что иначе… иначе я не знаю, где ее искать!

— Мы ее отыщем! Живую или мертвую, — воскликнул Тодор. Он явно хотел добавить что-то еще, но наткнулся на мой взгляд и благоразумно замолчал.

Нет, мне не стоит лезть в чужую жизнь, но ведь девочка убежала после того, как даже старший брат отказался помочь ей не выходить замуж за молодого рыцаря. По мне, так Тодор Хаш был самым обыкновенным человеком — в меру заносчивый молодой лорд, рыцарь, считающий пехоту быдлом и даже сейчас поглядывающий на меня со снисходительным презрением. Но он — наследник своего отца и друг Витолда.

— Молитесь лучше, чтобы девочка оказалась жива, — пробормотала я, — ибо иначе не бывать вам ее супругом!

— Я имел в виду другое — на городских улицах с нею могло случиться все что угодно!

Мне в голову пришла мысль не расспрашивать никого о том, с чего все так уверены, что девочка направилась в город. Пустополь, конечно, не так велик, как Зверин, Корданьск или Драгочев, но намного больше Клевеньска, откуда родом была княжна Ярослава. К тому же я прожила там больше полутора лет и знала, что затеряться на его улочках проще простого.

От замковой стены до крайних огородов предместья было всего ничего — пара сотен саженей. Чтобы выехать на дорогу, требовалось обогнуть замок, но мы проехали только полпути, когда гайдуки заметили на поле двух всадников. Они двигались в сторону дороги, и лично мне понадобилось несколько долгих минут, чтобы опознать «ястребов», уже знакомых Коршуна и Тювика.

Рыцари заметили нас и повернули навстречу. Пришлось сдержать лошадей.

Я рассматривала истребителей нежити с интересом. С момента отъезда Коршуна из Ключей «ястребы» никому не попадались на глаза. Они даже не заезжали в замок ночевать, пропадали в лесу и окрестностях.

— Ваше сиятельство, пан рыцарь, ясная пани, — по очереди приветствовал кивком головы Коршун нашу троицу, не удостоив псарей и гайдуков даже мимолетным взглядом. — Вы собираетесь охотиться? В такую пору и в таком месте? В чем причина, позвольте поинтересоваться? Кто дичь?

— Моя сестра, Агнесса, — ответил Витолд. — Она убежала из замка несколько часов назад. Выбралась через потайную калитку. Мы думаем, что девочка отправилась в город. Там, в монастыре при храме Богини-Матери…

Коршун небрежно махнул рукой, показывая, сколь мало его занимают слова собеседника, и направился к потайной калитке в крепостной стене. Тювик задержался рядом с нами.

— И каковы успехи? — поинтересовался у него Витолд. — Облава дала результаты?

— Дала, — небрежно кивнул «ястребок».

Он был явно не настроен на разговоры, держался с подчеркнутым высокомерием, не как его старший напарник. Да и на вид Тювик был еще молод, от силы года двадцать три. Воевал ли он? Наверное.

— Кого-нибудь поймали? — продолжал расспросы мой подопечный.

— Да, есть парочка мелких тварей, — свысока откликнулся Тювик. — В целом ваши леса не такие населенные, как другие.

— Не такие населенные? — До князя не сразу дошло, что «ястреб» имел в виду отнюдь не обычную четвероногую дичь.

— Да. Всего-навсего паучеды, еще пара мантихор и окуклившийся вырь.

— А волкопсы? А дейнох?

— С волкопсами мы вам поможем, — снизошел до разъяснений молодой «ястреб». — А вот дейнох — это не наша проблема.

— Почему? — Нет, Коршун уже дал ответ, но хотелось услышать версию его напарника. Авось по молодости и самоуверенности выдаст правду. В конце концов, дейнох такое же животное, как и волкопсы.

— Все очень просто, — Тювик попался на удочку и даже не заметил этого, — расследование! Волкопсы часто появляются после войны, как и гули,[6] которые стаями бродят на полях сражений. Их появление вызвано вполне естественными причинами. А вот дейнох не мог возникнуть просто так. Его явно сюда привезли еще поросенком, выкормили, и дальше он то ли сбежал и одичал, то ли его нарочно выпустили побегать. Поэтому сначала нужно установить имя того, кто имеет отношение к появлению этой твари, и причины, побудившие человека так поступить. То есть установить его хозяина. И уже только после этого можно заниматься ликвидацией!

— Расследование, — уныло пробормотал Витолд. По его лицу даже в сумерках было заметно, как же не хочется этим заниматься. — А можно сначала убить дейноха, а уже потом проводить следствие?

— Эта тварь убила или ранила несколько ваших гайдуков, — назидательно промолвил Тювик. — То есть было совершено убийство. Причем дейнох — только орудие. А вот кто вольно или невольно им управляет — большой вопрос. Судят не оружие, а владельца. А если нет орудия преступления, как доказать, что оно вообще было? Если сами не хотите этим заниматься, пригласите королевского дознавателя. А мы за отдельную плату согласимся помочь.

Витолд сначала просиял — ему понравилось такое решение проблемы, но потом покачал головой:

— Не сейчас. Позже. Сначала я должен…

Он покосился в мою сторону, и я прекрасно все поняла. Собственная судьба волновала этого человека больше. В самом деле, трудно переживать за чужие жизни, когда своя висит на волоске.

Ее звали Тодорка. Нет, она не была в пехоте — просто маркитантка, которая хвостиком ходила за нашим сотником. Моя ровесница или чуть постарше — некогда было сравнивать. Красавица — даже у меня дух захватывало. Наши пехотинцы ей прохода не давали, но Тодорка любила сотника. Доходило до того, что пробиралась на позиции. Все норовила взяться за меч.

…Однажды нас накрыли ночью. После долгого перехода (осень, дожди) мы устроились на привал, и под утро были атакованы. Тодорка прокралась в лагерь к сотнику. Устроилась под боком. А когда началась атака, когда тишину раскололи звуки рогов, загрохотали копыта, и шум боя смешался с командами: «К оружию! Враги! Стройся!» — когда нельзя было понять, где свои, а где чужие, когда стрелы летели из темноты, как казалось, со всех сторон, даже сверху и из-под земли, она очутилась в самой гуще боя. Мы дрались, потеряв строй, каждый за себя. Десятники и сотники пытались собрать людей вокруг стягов, чтобы не перебили поодиночке. И Тодорка была среди нас. Я видела ее мельком — юбки заткнуты за пояс так, что по колено видны открытые ноги, кофта надета на голое тело, растрепанные волосы, в руке — ятаган какого-то кавалериста, подобранный на земле. Она все пыталась найти своего любимого в этих сутолоке, темноте, беготне и огне — некоторые стрелы летели зажженными, горело несколько палаток. И нашла. И успела закрыть его собой от шальной стрелы. На моих глазах подлетела, повисла, цепляясь за шею, чтобы не упасть, но все-таки упала. Мы потом дрались над ее телом. И старались не смотреть на лицо нашего сотника.

Нам тогда пришлось отступить, прорываясь из окружения, в ночной тьме переплывая реку, вздувшуюся от осенних дождей. Мы бросали даже своих раненых, если был выбор — выжить одному или погибнуть двоим. И тело Тодорки осталось там, среди прочих. Но каким-то чудом наш сотник успел отхватить прядь ее волос и на первом же привале прижал к лицу грязный кулак, в котором был зажат кончик мокрой косы. А я сидела поблизости, видела, как дрожат его плечи, как он кривит губы, сдерживая чувства, — и завидовала погибшей девушке, поскольку была уверена, что по мне так никто убиваться не станет.

— И долго нам ждать? — нетерпеливый голос Тодора Хаша вернул к реальности. Рыцарь извертелся в седле, он то привставал на стременах, то плюхался обратно. — Время идет! Заснул он там, что ли?

— Коршун занят делом! — вздернул подбородок Тювик.

— Долго он будет им заниматься? — кипятился Тодор. — Через несколько минут закроют городские ворота. Нам и так придется прочесывать ночной город, поднимать по тревоге городскую стражу и ругаться с часовыми. Мы не можем позволить себе терять столько времени! Надо ехать! Витко, да скажи ему!

Но тот все колебался. Он то посматривал на дорогу, ведущую к центру города, то оборачивался на замковые стены. Мы торчали примерно посередине, а время действительно шло.

— Я не знаю, — наконец промолвил князь. — Я думаю, стоит подождать.

— Сколько ждать? — взвыл его друг. — Девочка в беде! Тебе наплевать на свою сестру? Другой у тебя нет! Это мне в крайнем случае можно подыскать другую невесту, но проблема в том, что мне нравится Агнешка! И я не намерен сидеть сложа руки! За мной! — крикнул он своим людям.

— Но Коршун мог бы узнать, в какую сторону ехать, чтобы найти ее побыстрее! — сказал ему вслед Витолд.

Однако Тодор Хаш уже ускакал. Князь обратил в мою сторону страдальческий взгляд. Было видно, что его задело обвинение в нелюбви к сестре.

— Поторопите его, пожалуйста, Дайна! — попросил он с мукой в голосе.

Я пожала плечами, разворачивая коня. Старый мерин слушался поводьев хорошо, но был твердо уверен, что шагом ходить предпочтительнее. Он двигался именно туда, куда мне хотелось, не медлил и не упирался — но шел только шагом. На рысь поднимался лишь изредка, если дорога устремлялась под уклон, да и то сбавлял ход при первой же возможности. М-да, скачку на этом скакуне не выиграть! Впрочем, для такого плохого наездника, как я, лучшего и не надо.

До места он меня довез за несколько минут.

Коршун сидел на земле возле потайной калитки.

— Спасибо вам! — ядовито сказал он, подняв голову.

— За что?

— За все хорошее! Ладно, дождь — не такой уж он и сильный прошел, но люди и собаки! Тут все истоптано! Я нашел только один ее след, да и в том не уверен! А вы явились меня поторопить?

— Да, сударь.

— Хорошо. — Истребитель нечисти встал, держа в руках нечто, завернутое в тряпицу. — Идеальный вариант — завернуть след во что-то из вещей пропавшей девочки. Есть что-нибудь?

— Собакам давали нюхать ее сорочку, — вспомнила я.

— Отлично! У нас все-таки есть шанс!

Мы вернулись на дорогу. Коршун и бровью не повел, узнав, что Тодор Хаш ускакал на поиски невесты, не дожидаясь его. Он даже пробормотал что-то вроде: «Баба с возу — кобыле легче», — бережно переложил кусок грязи из своей тряпки в сорочку Агнешки и распорядился:

— Поехали!

— Куда? — немедленно поинтересовался князь.

— В Уводье.

— Что? — На Витолда Пустополя было жалко смотреть. Кажется, он уже раскаивался, что не поехал с Тодором. — Но это же в противоположной стороне от…

— От чего? От города, куда очертя голову умчался ваш друг, или от того места, где может находиться ваша сестра? Я не в силах отыскать ее следы — там все затоптано, да и дождик многое подпортил. Но в Уводье живет одна знахарка. Мы встречались с нею, когда готовили облаву. Уверен, по вынутому следу она точно укажет, где искать девочку! Это недалеко. Если ехать вдоль берега реки и никуда не сворачивать, через пару часов будем на месте.

— Через пару часов уже наступит ночь. — Витолд с тоской посмотрел на запад, где с каждой минутой все слабее полыхал закат.

— Тогда ничем не могу помочь, — сухо сказал Коршун.

Я протянула руку и коснулась запястья князя:

— Решайтесь! Дорога каждая минута!

Мужчина вздрогнул, словно пробуждаясь от чар, и кивнул:

— Да.

Долго буду помнить это ночное путешествие.

Отряд двигался медленно главным образом из-за меня — старый конь по-прежнему неохотно поднимался на рысь. Впрочем, так оно было к лучшему — несмотря на то, что впереди скакали с факелами два гайдука, мчаться сломя голову по бездорожью в ночной темноте означало переломать лошадям ноги. Вместе с факелоносцами впереди маячил Тювик — по словам Коршуна, парню надо было тренироваться в ночном зрении. Сам истребитель нечисти держался рядом с князем, и тот посматривал на свернутую комком сорочку с таким видом, словно от ее сохранности зависела судьба мироздания. Остальные гайдуки и пара псарей с гончими на сворках чуть отстали.

Ночь вступала в свои права, окружая нас со всех сторон. Закат догорал где-то за полем, небосвод в той стороне был еще малиново-голубым, но постепенно выцветал и как бы остывал, а над нами уже раскинулось мрачное небо. Накануне его затянули дождевые облака, но поднявшийся вскоре ветер разогнал тучи, и в разрывах их мелькали редкие звездочки. Взгляд то и дело невольно устремлялся к небу — где там месяц. Но ночь выдалась безлунной, и все внимание уходило на дорогу. Вернее, на полное отсутствие таковой.

От Пустополя до Уводья прямого пути не имелось — по дороге надо было сначала добраться до Ключей, а уж потом от них к Белой Поляне. Примерно на полпути к оной будет развилка в перелеске — боковая тропа как раз и приведет к деревушке. По лесной дороге даже ночью ехать легко, но это удлинило бы наш путь почти в три раза. А путешествовать в полночь всегда опасно, особенно весной, когда только пробуждается всякая нечисть и голодная ночами бродит в поисках теплой крови. Нам бы все равно пришлось где-то останавливаться хотя бы на три часа — час до полуночи и два часа после нее — и пережидать самое опасное время. Итого потеряли бы на дорогу девять часов вместо двух с половиной. Поэтому «ястребы» выбрали для нас другой путь — по бездорожью, зато намного короче.

Сначала мы ехали попеременно то быстрым шагом, то медленной рысью вдоль высокого речного берега по той же самой дороге, по которой несколько дней назад пробирались в Ключи, объезжая все встречающиеся нам на пути кусты и холмики. Копыта коней негромко шлепали по влажной после дождя земле, шуршали и шелестели молодая трава и сухое будылье. Где-то тут должно было быть то самое дерево, чудом державшееся корнями за обрыв. Насколько помню, вскоре после встречи с ним дорога вильнула в сторону леса.

Вот оно! Стоит, никуда не делось. В темноте, выхваченный из мрака светом факелов, ствол казался почти белым. Миновав дерево, мы продолжили путь вдоль реки, а дорога вскоре повернула налево. Дальше пришлось ехать по траве среди мелких кустов.

Тут кипела ночная жизнь. Несколько раз в стороны, шурша прошлогодней листвой, кидались какие-то мелкие зверьки. Один раз прямо из-под копыт скакавших впереди гайдуков с воплем взлетела какая-то птица. К моему удивлению, Тювик молниеносно вскинул лук и пустил вдогонку стрелу. Вопль повторился.

— Попал, — обернулся он к старшему наставнику. — Подобрать?

— Какой смысл? К утру либо окуклится, либо развеется.

— А кто это?

— Навья,[7] — был ответ.

— Ого! — Князь вытянул шею, всматриваясь в темноту, где скрылось белое пятно. — Не знал. А еще кто-нибудь в наших краях есть? Ну… из нечисти?

— Нет, тут довольно чисто по сравнению с некоторыми другими областями, — помолчав ответил Коршун. — Лесной и водяной нежити и нечисти много, но опасных по пальцам можно пересчитать. Некоторым мы даже позволили ускользнуть от облавы — должен же сохраняться баланс сил!

Река сделала еще один поворот, берега стали ниже, а заросли ивняка — гуще, и Тювик ускакал вперед с одним из факелоносцев — разведывать дорогу. Мы придержали коней, двигались шагом. Похолодало. Ветер выдувал из-под одежды остатки тепла. От реки тянуло сыростью, и мое увечное колено опять начало ныть. Кроме того, напомнили о себе и некоторые застарелые шрамы. Скорее бы доехать! Время идет! Хорошо, если Агнешка укрылась где-то под крышей, а если нет? Если она на улице или, хуже того, осталась под открытым небом, затаилась на огородах и жмется к кривому забору, со страхом вслушиваясь в звуки ночи? «Ястребы» несколько дней носились по округе, уничтожая вредоносную нежить, но кто знает, может, и какое-нибудь чудище ускользнуло от них. Они же сами сказали, что отпустили некоторых для сохранения этого… как его… баланса сил! А ведь и одной нави достаточно, чтобы ребенок неизлечимо заболел! Я покосилась на князя. В темноте его лицо казалось совсем белым, но было заметно, что мужчину терзают такие же мысли. По моим подсчетам мы были в дороге уже почти три часа. Скоро приедем?

Словно отвечая на мои мысли, впереди показался огонек. Два всадника ждали наш отряд на небольшом холме.

— Уводье, — объявил Тювик, указывая вперед и вниз.

Еще несколько шагов — столько, сколько нужно, чтобы обогнуть этот холм, — и мы увидели на берегу реки несколько домиков. В темноте трудно было как следует рассмотреть деревню, но навскидку там стояло всего домов пять или шесть, они впрямь теснились у самой воды. Там река разливалась, становилась вдвое шире и походила на озеро. Быстро мы добрались! Верст тридцать отмахали, если не больше.

— Нам в ту сторону, — Коршун выехал вперед, заняв место проводника. — Знахарка живет на отшибе.

До деревушки мы не доехали всего саженей двести, свернули в заросли кустарника. Склон холма густо зарос черемухой и терновником, и «ястребы» спешились:

— Дальше пешком. Верхами пройти там трудно даже днем!

Витолд легко соскочил с коня и подошел ко мне, протянув руки, чтобы помочь спешиться. Я замешкалась. Откровенно говоря, не рассчитывала, что придется топать куда-то на своих двоих. Думала, мы поскачем туда-сюда, найдем по следам Агнешку и вернемся назад. А я все это время просижу в седле. Неудобно, и отбитый зад болит, зато не надо терять времени на то, чтобы слезть, а потом как-то вскарабкаться на конягу.

— Быстрее, — поторопил мужчина. — Я помогу.

Пришлось слезать. То есть сначала вынуть из стремян обе ноги, потом почти лечь животом на конскую спину, обнимая руками шею, перекинуть протез через круп и, перевернувшись, сползти…

…прямо в кольцо мужских рук.

Князь обхватил меня сзади за пояс, немного подержал на весу — я почти чувствовала, как он сопит мне носом под лопатку — а потом осторожно опустил. Но не сразу разжал руки, а еще какое-то время обнимал.

— Все в порядке. Я стою!

Мне показалось или нет, но он чуть слышно вздохнул.

Среди зарослей кустарника вилась едва заметная тропинка. Коршун шагал впереди, рядом с ним — Тювик, отводивший рукой тянущиеся со всех сторон ветки. Дальше — гайдук с факелом, потом мы с Витолдом, еще четверо гайдуков шли замыкающими. Остальные стерегли лошадей. Пологий вначале, подъем постепенно стал крутым, впрочем, не настолько, чтобы мне с моей одной ногой не вскарабкаться без посторонней помощи. Я даже отвергла вежливо протянутую князем руку. Как успокоили меня «ястребы», знахарка сама не молода, ей по склонам скакать трудно.

Домик, похожий на заросшую дерном и сорняками кочку, торчал на вершине холма в окружении группы корявых старых яблонь и двух высоченных тополей. Ни ограды, ни хозяйственных пристроек, ни даже огородика в темноте разглядеть не удалось. Велев всем молчать, Тювик нагнулся над низкой дверкой и постучал.

— Спит она, наверное, — шепотом предположил Витолд. — Время позднее. Старики рано…

— Чего надо?

Ворчливый голос раздался не из домика. Мы с гайдуками одновременно схватились за оружие.

Из-за кустов на склоне с другой стороны от тропинки выбралась невысокая плотная фигура.

— За корнями ходила, — пояснила женщина. — Да в Белой Поляне меня ночевать хотели оставить… Слышу — идут. Чего пришли? Опять вы?

Это относилось к «ястребам». Тювик потупился, а Коршун шагнул навстречу знахарке:

— Беда. Пропала девочка.

— Ага, — кивнула знахарка, нахмурившись. Несколько раз кивнула, думая о чем-то своем, потом махнула рукой:

— Проходите. Только близкие!

Тювик остановился, а вот Витолд решительно шагнул вперед:

— Это моя сестра.

Знахарка снизу вверх взглянула князю в лицо:

— Родная?

— По отцу.

— Значит, одна кровь… Иди!

Но мужчина вдруг заартачился. Хозяйка распахнула дверь, Коршун уже вслед за нею переступил порог, скрываясь в темном нутре маленькой тесной избушки, а князь все никак не мог решиться сделать последний шаг.

— Мне страшно, — прошептал он. — Она так на меня посмотрела…

— Меня боишься, — донеслось из домика, — людей боишься, себя боишься… Отсюда и злость. Как же ты жить будешь?

Я смерила своего подопечного пристальным взглядом. Витолд Пустополь — злой? Да вы только посмотрите на него! У него же на лбу написано: «И мухи не обижу!»

— Я не боюсь, — промолвил мужчина.

— Боишься. — Избушка озарилась неярким светом, льющимся из распахнутой двери. — И правильно делаешь. Твой страх может дать тебе силы — а может и лишить сил. Одолеешь страх — силы получишь. Он одолеет — силы заберет.

— Бабка Одора, — подал голос Коршун. — Мы пришли ради девочки…

— Пусть этот войдет! А больше никто!

Где-то вдалеке, в полях или возле реки, послышался одинокий вой. Вздрогнув от резкого звука, Витолд пригнул голову и шагнул в избушку. Она вросла в землю, превратившись в полуземлянку, так что пол был намного ниже. Я нерешительно протиснулась следом, прикрыла за собой дверь и осталась на пороге.

Стало понятно, почему знахарка Одора не велела входить всем — в такой тесноте было просто не развернуться. Я вообще уперлась спиной в дверь и пожалела, что вошла. Но что прикажете делать, если Витолд вцепился в мою руку, как клещ, и не отпускал до последнего?

Огонек лучины освещал тесное жилье с низким потолком. Собственно, чердака тут не было. С поддерживающих крышу балок свешивались пучки трав, источавших такой аромат, что мигом стало трудно дышать. Захотелось чихнуть. Чтобы не привлекать внимания резким звуком, пришлось зажать себе нос двумя пальцами.

Примерно треть комнатки занимала низкая печь-лежанка с несколькими отверстиями для горшков разного размера. От привычных мне печей она отличалась тем, что котелок вставлялся в отверстие сверху, а второе было проделано сбоку, и там-то, под котлом, горел огонь. Трубы же не было, и дым поднимался кверху, как если бы готовили на костре. Вдоль стен теснились кадушки, ведра, лари, сундуки и просто сваленная грудами рухлядь. Пахло, кроме трав, мышами, кожей, кислой закваской и еще чем-то трудноуловимым.

На длинной лавке виднелась разложенная утварь. В самое большое отверстие печи был вставлен котел, в котором нагревалась вода. Знахарка проворно подкладывала в устье полешки. Она явно ладила с колдовством — не помню, чтобы вода в большом, на три ведра, котле когда-нибудь закипела так быстро, всего за несколько минут. Дождавшись, пока вода начнет бурлить, старуха принялась проворно шуровать в своих вещах, совать нос в многочисленные горшки и кринки, мешочки и свертки. Сухая трава, сморщенные плоды, птичьи перья, какие-то непонятного вида комочки — то ли свалявшаяся шерсть, то ли окостеневшие трупики мелких зверьков — все собиралось в подол клетчатого передника. При свете огня в печи и тонкой лучины, зажженной возле прялки, знахарка казалась совсем не такой, как я ее себе представляла. Пухленькая немолодая уже женщина в отделанной выцветшим мехом кацавейке поверх старой поневы. Один пуховый платок она повязала вокруг талии, другой, на голове, прикрывал выбивающиеся из-под него полуседые волосы. Круглое щекастое лицо, на котором выделялись длинный тонкий нос и маленькие глазки, горевшие как две свечки. Если бы не эти глаза — обычное неприметное лицо. Встреть такую бабку белым днем в Пустополе — пройдешь мимо и не заметишь, примешь за торговку зеленью.

— Девочка, значит, — проворчала бабка. — Хорошо, что девочка… Когда потеряли?

— Днем, — вздохнул Витолд. — Она… в общем, мы поспорили с нею. Отца нет, я старше… выбрал ей жениха, как подрастет.

— Сколько лет?

— Жениху? Двадцать семь…

— Девочке!

— Восемь!

— Хе-хе-хе… Молода она для замужества-то!

— Так это не сейчас, а потом, когда расцветет! — возмутился князь.

— А первый цветочек всякому сорвать хочется! Нет ничего слаще первой ягодки! Погоди, не трогай! Дай в полную силу раскрыться, дай белым светом полюбоваться! А ну как другого-то не будет? И что тогда?

Витолд покачал головой, мало что понимая.

— И девочка что? — поторопила его бабка.

— Я сказал, что раз отца нет, мне и решать вместо него, за кого ей замуж выходить. Жених ей не по нраву пришелся… А он — мой друг! Наши семьи уже раз или два роднились. Не совсем удачно, правда, но… это к делу не относится. В общем, после этого Агнешка и убежала. Думали, она забилась куда-нибудь подальше и плачет, а она…

— Вот и плохо, что думали! Детские слезы — они камень прожечь могут! Когда дети плачут, бесы от счастья скачут. На детские слезы всякая нечисть летит! Молитва матери и слеза ребенка — сильнее всего на свете! Мать-то у нее жива?

— Жива. Молится за нее.

— Это хорошо. А вот ты, — я вздрогнула, когда палец знахарки нацелился в мою сторону. Из-за тесноты казалось, что она вот-вот проткнет меня, — ты за своих детей молишься?

Я оцепенела, открыв рот. С того самого дня, как поняла, что осталась инвалидом, я запретила себе даже вспоминать о том, что когда-то у меня были такие мечты — дом, муж, дети…

— Н-нет… у меня нету…

— Будешь молиться, будешь звать — придут. На голос придут дети твои. Пока ты молчишь, души их во тьме блуждают. А как услышат голос матери, сразу навстречу полетят!

— Я… мы не для того сюда пришли, бабушка!

— Знаю-знаю. Девочка… След-то есть?

— Есть. — Коршун придвинулся ближе. — И не только след!

— Ого! — При виде сорочки знахарка просияла, как будто ей подарили груду золота. Махом высыпав в кипящий котел все отобранные травки-приправки, она бережно, бормоча что-то себе под нос, развернула льняную ткань и, затаив дыхание, тихо опустила ее в котел вместе со следом. На поверхности остался только краешек вышитого рукава — за него бабка держала сорочку двумя пальцами, чтоб не потонула.

Вода помутнела, словно в нее плеснули молока. На поверхности появилась пена, поплыла хлопьями.

— Ветры и воды, земля и пламя, — забормотала знахарка, взмахивая свободной рукой, — идите по следу, ищите деву. Дева бежала — следок потеряла. Дева рыдала — слезу изронила. Дева глядела — птица летела… Вижу! — вдруг громко крикнула она. — Вижу лес!

— Лес? — ахнул граф. — Но как?

Я вполне разделяла его недоумение. Лес находился почти в двадцати верстах от замка, если по прямой. Откуда у маленькой девочки силы, чтобы добраться туда так быстро и без посторонней помощи?

— Лес… деревья… высокие дубы… там ищите ее следы!

Коршун шагнул к котлу, осторожно наклонился над плечом знахарки. Нам, стоявшим позади, не было видно, что разглядели эти двое, но внезапно «ястреб» резко выпрямился.

— Мне все это не нравится, — пробормотал он.

— Что с Агнешкой? — кинулся к нему Витолд. — Что вы видели?

— Ничего! — закричала знахарка, выпрямляясь. — Вот чего вам неймется? Живая ваша девочка! Живая! В дубраве ищите. А где точно — не скажу! Сами все испортили!

— В дубраве, — повторил князь. — Спасибо хоть за это.

Он полез в калиту на поясе, доставая деньги. Бабка подставила ладонь под злотые, которые Витолд, не считая, ссыпал ей в руку.

— Погодь, — остановил нас ее голос уже за порогом. — Вот, возьми-ка…

Она протягивала холщовый мешочек.

— Там травки, да не простые. Ежели кто еще потеряется, сделай так. Завари настой этой травы, а пока стоит-остывает, распусти вязаные носки того человека, кого найти хочешь, и в том настое нитки смочи да дай просохнуть. Смотай из ниток клубок, выйди на перекресток дорог и кинь его на землю. Потом трижды назови имя того, кто пропал, поцарапай себе ладонь и капни на клубок крови. В какую сторону клубок покатится, туда и ступай — и найдешь пропажу!

— Спасибо, — Витолд двумя пальцами взял мешочек, — да только к чему…

— А к тому, — прищурилась знахарка. — Ты мне золота много дал, даже с лихвой. А мне лишнего не надо. Вот и отдариваю, разницу покрываю.

Вроде немного времени мы провели в домике знахарки Одоры, а когда вышли, стало заметно, что давно уже глубокая ночь. Ветер стих, разогнав тучи. Стало прохладно. Витолд поежился.

— Как там Агнешка? — подумал он вслух. — Страшно ей, поди!

Словно в подтверждение его слов, где-то протяжно завыли волки. В Уводье им немедленно отозвались воем и лаем псы. Затявкали и наши охотничьи собаки.

— Это не в той стороне, — промолвил Коршун, по-птичьи склонив голову набок. — Но поспешить все равно надо! Дубравы далеко.

И опять ночная скачка. Опять спешка и дробная рысь старого коняги, который упрямо отказывался мчаться галопом. Иногда ловила себя на мысли, что Витолд тяготится моим присутствием — он рвался к сестренке, которая где-то там, в лесу, сидела под дубом одна-одинешенька, и в то же время не мог бросить меня, плохую наездницу. Волчий вой сливался с лаем собак. Те и другие словно подгоняли всадников — кто первым доберется до цели.

От дома знахарки ехали другой дорогой — мимо Уводья в сторону Белой Поляны, а оттуда — к Ключам. Я уж было подумала, что Витолд собирается оставить меня в охотничьем доме в компании княжны Ярославы — я ж их только задерживала! — а сам поскачет за Агнешкой, но мы промчались мимо Ключей, даже не посмотрев в сторону господского дома.

Всю дорогу Коршун молчал, пристроившись сбоку отряда, но, когда нас обступил лес, решительно вырвался вперед.

— Дальше за мной!

— Почему? — ревниво встрепенулся князь.

— А вы так хорошо знаете свои дубравы? — вопросом на вопрос ответил истребитель нечисти. — И это вы успели подсмотреть кое-что у бабки Одоры?

Ответом ему была тишина.

Скачка продолжалась. Гайдуки с факелами ехали по бокам, то и дело зовя девочку по имени. Витолд молчал, как в рот воды набрал. Оба «ястреба» немного оторвались вперед.

Несколько раз слышался волчий вой. С каждым разом он звучал все ближе, потом за деревьями в темноте замелькали золотистые огоньки. Мы не летели по лесу, сломя голову, иначе запросто можно было переломать коням ноги, а всадникам шеи. Да еще и я всех задерживала. Именно мой старый конь и привлек внимание хищников — звери всегда чуют самого слабого. Но волков — если это впрямь были волки, а не волкопсы — сдерживало количество всадников и факелы в руках гайдуков. Стояла весна. Где-то в логове копошились новорожденные волчата, и взрослым надо было кормить малышей и мать. Конская туша для этого вполне годилась.

— Не бойтесь, — промолвил Коршун. — На нас они не нападут.

Он замолчал, но все и так поняли смысл несказанных слов. Мы — взрослые люди, вооруженные огнем. А волков не так много — я насчитала всего пять или шесть пар глаз, что слишком мало против десятка всадников. Но слишком много — против одной девочки.

— Агнеша, — прошептал Витолд.

— Молитесь, князь, — не оборачиваясь, бросил старший «ястреб». — Волки не вышли бы на охоту, если бы уже повстречали ее.

Гайдуки, размахивая факелами и громко крича, разогнали волков. Звери, которые зимой становились злыми и смелыми, удрали, поджимая хвосты и порыкивая с безопасного расстояния. Путь был свободен, обошлось без боя, но не прошло и пяти минут, как меня начала колотить дрожь. И дело было не в страхе — просто продолжало холодать. Как бы мороз не ударил — такое случается поздней весной.

— Надо остановиться, — примерно через полчаса сообщил Коршун. — Полночь. Этот час не стоит встречать в дороге. Иначе блуд[8] завяжет все тропы.

Словно подтверждая его слова, в чаще заухал-заплакал филин. Откликнулись другие голоса — послышались вой волков, тявканье лисиц, странные протяжные стоны, уханье и улюлюканье, неразборчивый гнусавый лепет, надсадный скрип. Лес ожил, зазвучал на разные голоса. Показалось даже, что к звериному хору присоединила свои вопли нечисть.

— Но Агнеша… — возмущенно начал Витолд.

— В такую пору ночи мы все равно ее не отыщем, — осадил его рыцарь. — Даже с факелами. Девочка может быть где угодно. Мы проедем мимо и не разглядим. Не думаю, что она сейчас бродит в темноте. Наверняка сидит где-нибудь, ждет рассвета. Молится, чтобы дома ее не сильно ругали.

— Я ей слова не скажу, — пробормотал Витолд. — Сам высеку того, кто осмелится заикнуться о наказании — лишь бы она была живой!

— Молитесь-молитесь, — разрешил Коршун.

Выбрав открытое пространство, что было делом нелегким, ибо кругом стеной стоял лес, мы разожгли самый большой костер, какой смогли. Всеми втайне владела мысль: если Агнешка где-то поблизости, замерзает под кустом, она может увидеть огонь, пойдет на свет и встретится с нами. Яркое золотисто-желтое пламя отодвинуло мрак за кусты, распугало затаившиеся там тени. А я подумала, что в последнее время слишком часто ночую в лесу у костра. Нет, на войне тоже приходилось спать на голой земле, и не всегда весной или летом. Но вот чтобы за неделю дважды оказаться ночью в лесу с одними и теми же людьми… Надеюсь, сейчас мне не придется изображать живой щит против нежити, чьи голодные глаза то и дело посверкивали из темноты.

Лесные обитатели выли, верещали, стенали, рычали и лаяли до самого рассвета, замолкая от силы на несколько минут, чтобы отдышаться, и снова поднимали шум. Выспаться никому так и не удалось, да все равно никто не смог бы сомкнуть глаз из-за мыслей о девочке. Задремать удалось только под утро, но с первыми лучами солнца, когда еще не полностью рассеялся ночной мрак, мы опять были в седлах и, рассыпавшись цепью, прочесывали дубраву.

Утро наступило замечательное. Солнце пронизывало лучами весенний лес, свежий прохладный воздух звенел птичьими голосами. Внезапно на ум пришла мысль, что в такую пору хорошо просто прогуливаться где-то в роще, наслаждаясь минутами покоя. Обещаю, что по возвращении домой буду каждое утро вставать на заре и просто гулять. Вблизи нашей усадьбы не было настоящего леса — только небольшая рощица на берегу озерка — но и этого достаточно.

Всадники растянулись длинной цепью — два «ястреба», мы с князем, десяток гайдуков и псари. Пропустить девочку, если она действительно в дубраве, мы никак не могли, если только Агнешка не забилась в какое-нибудь дупло, не свалилась в яму и не потеряла сознание, оглушенная падением с дерева.

В самом сердце дубравы деревья, как ни странно, росли реже — величественные великаны-дубы не терпели рядом с собой никого. Они вольно раскинули свои кроны. Редко где между ними виднелись стройное тело березы, невысокая рябинка или увешанный сережками орешник. Зато старых корявых сучьев и молодого подроста лесных трав было хоть отбавляй.

Пестрое бело-буро-черное пятно заметили издалека. Вернее, мы увидели друг друга одновременно. И рука сама потянулась к мечу — еще до того, как я поверила, что зрение меня не обмануло.

— Волкопсы…

Пять крупных зверей — почти волки, только пятнистые, как собаки, и с более мощными челюстями, лежали, сбившись вместе. Все пятеро подняли головы, внимательно следя за нами. Холодные злые глаза не выражали ничего.

— Все сюда!

Мы понемногу стали подтягиваться к ним. Звери устроились в ямке между корнями одного из старых дубов и не спешили уходить. Лишь когда подъехали гайдуки, один из зверей встал. От волка его отличал еще и рост — наверное, он был на ладонь, а то и на две выше в холке любого из серых хищников. Охотничьи собаки как по команде поджали хвосты и попятились, испуганно скуля.

Вслед за первым зверем на лапы поднялись остальные, и стало заметно, что они окружают свернувшегося калачиком ребенка.

— Агнешка!

Витолд застонал. У меня самой в глазах потемнело, как представила последние минуты жизни маленькой девочки. Не сразу до меня дошло, что она цела. Более того, детские ручонки крепко обхватывали шею шестого пса, который лежал на земле, не решаясь пошевелиться.

Несколько гайдуков вскинули арбалеты.

— Не стрелять!

Витолд и Коршун одновременно спешились. Один из зверей, самый крупный, тихо зарычал, когда князь сделал шаг. Я выдернула ноги из стремян. Ну почему я такая беспомощная! Почему мне приходится кое-как сползать с лошади, когда надо спрыгнуть? Они же сейчас…

Ничего не произошло. Рыча и скаля зубы, волкопсы медленно отступали. Последним вскочил и кинулся прочь тот самый, шестой, за шерсть которого цеплялась во сне девочка. Не обращая внимания на близость зверей, Витолд кинулся к сестре и упал на колени, прижав к себе хрупкое тело.

ГЛАВА 9

Все обошлось. Правда, волкопсы никуда не делись. Отбежав на небольшое расстояние, стая внимательно наблюдала за тем, как мы, завернув ребенка в плащ, собираемся в обратный путь. Гайдуки все еще держали зверей под прицелом арбалетных болтов, но князь не велел стрелять.

— Не надо их трогать, — промолвил он в ответ на прямой вопрос. — Они спасли мою сестру и заслуживают хотя бы благодарности.

Агнешка действительно была жива, хотя и здорово замерзла. Я видела умерших от холода детей — в одной из разоренных харчевен, куда мы зашли как-то ранней весной. Дом был разграблен, в воротах болтался на веревке обклеванный воронами труп хозяина, на крыльце лежало истерзанное тело его жены, а в подполе прижались друг к другу два мальчика. Холодные, как камень. Но эта девочка, проведя не самую теплую ночь в лесу, на голой земле, осталась жива — скорее всего благодаря волкопсам. Их желтые глаза следили за нами из-за деревьев, когда мы пустились в обратный путь. Тювик вел на поводу коня Витолда — тот обеими руками прижимал к груди закутанную в плащ сестру и то и дело наклонял голову, прислушиваясь к ее неровному дыханию.

Наш отряд заметили с крепостной стены. Сразу началась суета. Ворота распахнули настежь, госпожа Мариша кинулась навстречу Витолду, схватила Агнешку в охапку и побежала обратно в замок, громким голосом выкрикивая распоряжения. Весь замок, от хозяйственных построек до чердака, ожил, зашумел, засуетился. Мы кое-как сползли с седел (бессонная ночь, усталость и напряжение давали о себе знать) и поплелись в нижний зал, где обычно обедали слуги. Уже туда нам принесли вино, хлеб и холодное мясо, которое собирались подавать к столу еще вчера, да так и оставили нетронутым, ибо за поисками девочки про него просто-напросто забыли. Пока мы вяло перекусывали, наверху дым стоял коромыслом. Госпожа Мариша сама, вместе со старым мастером Лелушем, в четыре руки раздевала Агнешку, растирала ее ноги, руки и грудь целебными мазями, по капле вливала в рот горячий мед с травами. Тут же горничные и придворные дамы утешали и отпаивали успокоительными каплями княгиню Эльбету, рыдавшую теперь уже от счастья.

Когда мы поднялись в комнату Агнешки, девочку уже растерли и, закутав в теплое одеяло, уложили в постель. Пани Эльбета стояла на коленях подле кровати дочери, все еще всхлипывая и ломая руки. Когда скрипнула входная дверь, она резко оглянулась, вскрикнула и со всех ног кинулась к нам. Повисла на шее у Витолда, пылко целуя пасынка в губы и щеки.

— Милый мой! Дорогой! Спасибо! — бессвязно лепетала женщина. — О боги! Спасибо! Если бы не ты…

Мужчина смущенно отворачивался, то ли стесняясь столь рьяных проявлений чувств, то ли просто не разделяя восторгов мачехи.

— Полно вам, матушка, — отстранился он. — Не благодарите. Главное, что Агнешка жива! С нею все будет в порядке?

Он обращался к старому целителю, который как раз в эту минуту склонился над больной, трогая ее лоб.

— А? — Мастер Лелуш поднял светлые глаза. — Да. В порядке, я так думаю… Как только она придет в себя, можно будет сказать определенно. Она едва не замерзла, испытала сильное нервное потрясение. Я дал ей горячего питья, ее растерли, чтобы не простудилась. Все, что сейчас нужно вашей сестре — это тепло и покой.

— Нам уйти? — попятился Витолд. — Или можно взглянуть на нее?

— Пожалуйста!

Мы подошли. Девочка лежала в постели, до подбородка закутанная в одеяло. На волосы ей надели теплый чепчик. В камине жарко горел огонь, а окна плотно прикрыли, чтобы не выпускать тепло. Меня поразило, насколько девчушка бледна — лицо ее было белее мела, под глазами залегли синие тени, и только два пятна лихорадочного румянца цвели на щеках. На висках выступили капельки пота.

Наклонившись, Витолд тихо провел рукой по голове сестренки.

— Она поправится?

— Да. Сейчас ей нужен только покой. Девочка выспится, отдохнет — и все будет хорошо. Я приготовлю еще лекарство, — добавил целитель, обращаясь к госпоже Марише. — Как только она проснется, надо будет давать его каждый час по чайной ложке, разводя вином… Может быть, вам тоже что-то приготовить? Успокоительное? — Мастер Лелуш осторожно коснулся плеча князя. — Вы выглядите таким усталым, хотя время еще не подошло…

— Не надо, — тот покачал головой. — Главное, чтобы с Агнешкой все было в порядке. Позаботьтесь об этом!

— И все-таки я бы сделал немного настойки, — упрямо произнес старик. — Я понимаю, это не слишком приятно, но… сильный стресс, который вы испытали, ваше сиятельство, может спровоцировать наступление…

— Тш-ш, — резко прервал его Витолд. — Делайте, что хотите, но сейчас я не желаю об этом говорить. И даже думать не могу, пока моя сестра не поправится!

— Я сама буду ухаживать за нею. — Пани Эльбета подошла и решительно потеснила госпожу Маришу. Та не осмелилась спорить.

Удостоверившись, что о девочке хорошо заботятся, мы покинули ее комнату. Долгий день, скачки и поиски завершились, можно было позволить себе несколько минут отдыха. Но непрошеные мысли не давали покоя. Что происходит? Что именно могли спровоцировать переживания? О какой настойке шла речь? Мне, конечно, все равно, я не стану вмешиваться в работу целителя, но простой здравый смысл подсказывал, что в питье легко можно подмешать яд.

Навстречу по лестнице, прыгая через три ступеньки, мчался Тодор Хаш. Как позже выяснилось, он приехал буквально вслед за нами, но задержался у отца, который и сообщил сыну о благополучном возвращении его нареченной невесты. На молодом рыцаре не было лица, в глазах плавала тревога.

— Витко! — выкрикнул он, задыхаясь, на бегу. — Скажи, что это правда! Скажи, что она жива!

— Она жива, — послушно повторил тот, останавливаясь.

— Ох! — подлетев, Тодор крепко обнял его. — Камень с души свалился! Если бы ты знал, как я себя ругал! Все на свете проклял! Мы успели в Пустополь как раз перед закрытием ворот и всю ночь мотались по улицам. Хотели сразу заглянуть в монастырь, но нас все время что-то останавливало. Знаешь, если бы она действительно была там, нам бы сообщили, разве нет? И потом, отсутствие вестей — добрые вести, так? Пусть бы она ничего не знала подольше…

Витолд только кивал в ответ на слова друга. Я скромно держалась в сторонке, чтобы не мешаться.

— Ты себе не представляешь, какого труда мне стоило вернуться в замок! — продолжал тем временем Тодор, волоча Витолда вниз по лестнице. — Я же поклялся, что не вернусь, пока не отыщу Агнешку. В голове не укладывалось, как я покажусь на глаза твоей матери… Мне стыдно…

Я помалкивала. Мне так хотелось спать, что сейчас даже про свои обязанности телохранителя думала с трудом и раздражением.

— А где ее нашли?

— В дубраве.

— Ого! И как это удалось?

— «Ястребы» взяли след. Одна знахарка в Уводье ворожила и указала примерное место. Мы поехали туда…

— Ого! Далеко она забралась! Вас всю ночь по лесам носило?

— Да. Спать очень хочется.

— Нам всем надо отдохнуть, — Тодор крепко стиснул плечи Витолда. — День был трудный, но сейчас все позади.

— Да, — опять сказал князь. — Все позади. Утром она проснется…

Он ошибся. Агнешка проспала весь день до вечера, всю ночь, и на следующий день так и не пришла в себя. Более того, у нее началась горячка. Ее кидало то в жар, то в холод. Вспотевшая, раскрасневшаяся, горячая, как печка, девочка металась по мокрым от пота простыням, клацала зубами и мелко дрожала от холода. Пани Эльбета молилась в изножье ее постели, время от времени вскакивая и кидаясь помогать госпоже Марише и мастеру Лелушу, который принес кое-какие свои травы и на маленьком тигле прямо в комнате больной готовил снадобья. Увеличивая суматоху, туда-сюда бестолково метались придворные дамы.

На нас с Витолдом и протиснувшегося следом Тодора Хаша не обращали внимания, пока одна из горничных, спешащая с поручением, не столкнулась с кавалеристом и не выронила миску с водой. В миске плавала губка, которой надо было обтереть больную девочку.

— Куда летишь?

— Ой, простите, ясный пан, — служанка залилась краской и кинулась вытирать мокрый камзол Тодора своим передником. — Великодушно простите!

— Ваше сиятельство? — Только тут посмотрел на нас старый целитель, до этого скрупулезно что-то отмеряя. — Вы пришли? Прошу прощения, но ваша настойка не готова.

— Оставьте это, — отмахнулся Витолд. — Я больше беспокоюсь о сестре. Как она?

— Боюсь, что улучшения пока нет. — Мастер Лелуш выглядел так, словно за сутки постарел лет на десять. — У нее жар…

— Девочка моя, — плакала княгиня.

— Такая молодая, такая хорошая, — вторила ей пани Бедвира. — О, это так ужасно!

Князь тихо подошел к постели, наклонился над сестрой, дотронувшись ладонью до ее щеки.

— Она вся горит!

— Да. Мы пытаемся сбить жар, даем ей укрепляющее питье, но пока все безрезультатно. Если девочка не придет в себя в течение трех дней…

Агнешка шевельнулась, перекатившись набок, что-то пробормотала.

— Она очнулась! — воскликнул Витолд, наклоняясь. — Милая, что? Что?

— Собачка… — еле слышно произнесла девочка.

— Какая собачка?

— Она бредит, ваша милость, — сказал мастер Лелуш.

— Собачка! — чуть громче повторила девочка, не открывая глаз.

— Ты хочешь собаку? — по-своему понял ее Витолд.

— Где ты…

— Но, милая, — пани Эльбета подалась вперед, сжимая в пальцах безвольную руку дочери, — у нас нет никаких собак…

— Иди сюда, — не открывая глаз, девочка протянула руки, словно обнимая кого-то невидимого. — Ложись! Ты ведь меня не бросишь?

— Она бредит! — всхлипнула пани Бедвира. — Это конец!

Она разрыдалась и сделала попытку повиснуть на шее Витолда. Обычно мой подопечный стойко сносил ее попытки обратить на себя внимание или вовсе не замечал кокетства вдовы Мирчо Хаша, но на сей раз с раздражением оттолкнул ее от себя:

— Прекратите!

Что-то темное, звериное промелькнуло в его глазах, прорвалось рычанием в голосе, и мастер Лелуш заторопился:

— Настойка вам все-таки необходима.

— Нет, — прорычал Витолд. — Я ни о чем не могу думать, пока моя сестра при смерти!

Я смотрела на постель девочки и видела — вернее, чувствовала, что он должен быть там — призрак черного лохматого пса. И, сама не знаю почему, дотянувшись, положила князю руку на плечо. Просто так, не пытаясь обнять или дружески потрепать.

Вздрогнув, мужчина тихо накрыл ее своей ладонью.

— Все будет хорошо, — сказала я.

— Ах, — пани Бедвира, конечно, не могла не заметить мой жест. Всплеснув руками и всхлипнув так горестно, что даже княгиня встрепенулась и на миг отвлеклась от своих переживаний, вдова повисла на шее князя. — Я этого не вынесу! Мне так тяжело… Я так переживаю! Помогите мне!

Да, говорят, мужчины любят слабых женщин — это позволяет им самим чувствовать себя сильными в любой ситуации. Но не стоит действовать так открыто и не стоит делать это тогда, когда мужчинам самим требуется помощь. Сердито скрипнув зубами, Витолд оторвал от себя девушку и, пошатываясь, покинул комнату сестры. Мы с очнувшейся пани Бедвирой наперегонки кинулись следом.

Оттеснив сердито зашипевшую вдову, я первая протиснулась в комнату к князю. Витолд, сгорбившись, сидел в кресле, закрыв лицо руками. То ли не зная о моем присутствии, то ли не замечая, он тихо покачивался туда-сюда. Плечи его мелко тряслись, а из-под ладоней глухо долетали звуки, которые лично я не могла перепутать ни с какими другими.

Я тихо попятилась, чтобы не мешать, и предательница-деревяшка громко стукнула о порог.

— А? — Князь вздрогнул, поднимая глаза. — Дайна?

— Я сейчас уйду. Мне надо было лишь убедиться, что с вами все в порядке.

— Нет! — Витолд порывисто протянул мне руку. — Не уходите!

Я послушно кивнула и заперла дверь изнутри, чтобы никто случайно не увидел плачущего мужчину. А я? Что я? И не такое видела.

Ночь в полевом госпитале — особое время. Целители пытаются урвать хоть минутку отдыха, закончив операции и перевязку. Дремлют вполглаза сиделки. Стараются забыться и заснуть раненые.

Мне не спалось. Боль в ступне не давала сомкнуть глаз. Нога горела огнем, и припарки, которые поставил врач, чтобы вытянуть гной, не помогали. По-моему, нога болела даже сильнее. Не могла дотронуться до икры — казалось, что боль и жар поднимаются все выше и выше. Теперь я знала, что чувствуют те, кого сжигают живыми на кострах. Только у них боль всегда заканчивалась через несколько минут, наполненных мукой и страданиями, а у меня эта пытка тянулась уже вторые сутки. Постоянно хотелось пить, а сиделка лишь смачивала мне губы и не давала ни глотка. Вечером я обматерила врача, который в очередной раз менял мне повязку. Ступню раздуло, она побагровела, пальцы торчали веером во все стороны, а из раны сочилось что-то ярко-желтое с бурыми и зелеными сгустками. Есть я не могла — сил не осталось, и это было даже хорошо. От отвращения меня чуть не стошнило — желчь волной подкатилась к горлу.

Ох, как же больно! Не стонать! Нельзя! Надо быть сильной. Я не женщина, я — воин. Воины не плачут, тем более от боли.

— Мм-м-мм… м-ма-а-ма…

Нет, это не я! От прокушенной губы во рту стало солоно, но я молчала. Стон и плач неслись с соседней лавки, где лежал доставленный сегодня днем рыцарь. Из-за тесноты лавки пришлось сдвинуть почти вплотную — мест не хватало, так что при желании можно было дотронуться до соседа и потрепать его по плечу.

— Ты…

— Больно, — всхлипнул мужчина.

В темноте горела только свеча у столика сиделки, который к тому же стоял в другом углу комнаты — рассмотреть соседа было трудно. На вид мой ровесник. А так — ничего особенного. Вроде руки и ноги на месте, голова тоже цела.

— Что с тобой?

— Ничего, — сквозь зубы процедил он. — Тебе-то что? Мм-м-м…

— Я только хотела…

— Да тихо вы, — сердитый сонный голос долетел со стороны, — спать мешаете.

— Я умру, — жалобно протянул рыцарь. — Наверное, умру.

— А что с тобой?

— Живот болит. Сильно.

Признаться, я еле сдержала смех. Подумаешь, живот! Ну, наверное, съел что-нибудь не то!

— Пройдет.

— Я умру!

— Живот — это не страшно! Поболит и перестанет! — странно, откуда у меня взялись такие силы и уверенность.

— Тебе легко говорить. А я…

Он застонал громче, уже не сдерживаясь, и мне пришлось зажмуриться изо всех сил и зажать уши руками, чтобы не слышать. Сиделка проснулась, вскочила, захлопотала над соседом, уговаривая потерпеть. Потом дала ему что-то выпить. Рыцарь наконец уснул.

И не проснулся на другое утро.

Тяжелые это были дни. Весь день девочка проспала, ненадолго очнулась только к вечеру, но на другое утро ее опять охватил жар. Все началось сначала. Она по-прежнему звала собачку, но когда по настоянию княгини с псарни принесли щенка, тот завизжал и обделался от ужаса прямо на одеяло. А взрослая собака, приведенная позже, уже на пороге комнаты начала рычать и рваться с поводка.

Витолд и Тодор, разумеется, тоже все время находились рядом. А я была рядом с Витолдом. Мой подопечный так переживал из-за сестры, что ему самому требовались помощь и поддержка. Поддержку горела желанием оказать пани Бедвира, хлопотала не хуже наседки, но князь игнорировал ее потуги. Не помню, сколько раз я ловила на себе его взгляд — вопрошающий, жадный. «Скажи, что все будет хорошо? — читалось в нем. — Мне так нужно это знать!» И я говорила, утешала, как могла. Сама не понимаю, откуда во мне брались силы.

На четвертый день жар спал. Щеки девочки приобрели здоровый цвет, дыхание выровнялось, и уже можно было не бояться, что она умрет. Но беда подстерегала с другой стороны — Агнешка никак не желала просыпаться. Сначала этому не придавали значения — после такого жара организм должен был восстановить силы. Но когда пошли вторые сутки, а девочка не пришла в себя, мы снова начали беспокоиться. Целитель жег у нее под носом птичьи перья, ее щипали, кололи кончики пальцев иголками, разжимали рот и по капле вливали бодрящий напиток, просто трясли и громко звали по имени — бесполезно. Агнешка не открывала глаз, лежала спокойная и тихая. Она дышала, но с каждым часом все тише и слабее.

Весь замок переживал за девочку. Челядь ходила хмурая, придворные толкались в коридорах и тихо шушукались между собой. Все развлечения отменили. Делами управления занимался милсдарь Генрих. Иной раз он заходил к князю, пытался о чем-то с ним поговорить, но тот, занятый судьбой сестры, отсылал его прочь.

Еще через четыре дня, поднимаясь к Агнешке (теперь он целые дни проводил у ее постели, забыв про все остальное), Витолд столкнулся с мастером Лелушем. Тот едва не упал князю в ноги:

— Простите меня!

— Что? — Мужчина подхватил старика за локти, встряхнул. — Что случилось? Она… у… ум-мерла?

— Нет, ваше сиятельство, но у меня не хватает сил ее разбудить! Девочка не приходит в себя с тех пор, как вы ее привезли. Она слабеет. Я испробовал все средства, чтобы пробудить ее — ничего не помогает. Это какое-то колдовство!

— Отравленное веретено? — сама собой вспомнилась детская сказка.

— Ох, госпожа, — мастер Лелуш посмотрел на меня воспаленными слезящимися глазами, — я тоже об этом подумал. Сразу осмотрел тело маленькой панночки и не нашел никаких следов от уколов! На нее могли навести порчу или сглазить — я могу предположить только это. Но не представляю себе, что делать! Ваше сиятельство, я простой алхимик и целитель, но не волшебник, — опять обратился он к графу, — я могу изготовить любой настой, любое лекарство. Но снять чары мне не по силам!

— Что же делать? — подумал вслух князь.

— Только одно — послать за тем, кто знает толк в магии.

Ого-го!

Признаться, я сама была далека от колдовства, но в его существование верила. Достаточно вспомнить Коршуна, колдуна-«ястреба», и знахарку-ведунью бабку Одору из Уводья. Занимались магией и в ордене Орла. А целительница Яница вовсе чаще лечила наложением рук, чем настоями-отварами. Но кого на сей раз имел в виду старый мастер?

А Витолд помрачнел, нахмурился.

— Это необходимо? — поинтересовался он.

— Боюсь, что да. Если хотите увидеть свою сестру здоровой.

Некоторое время князь молча рассматривал носки своих башмаков.

— Хорошо, — наконец промолвил он. — Я пошлю человека. Она не может отказать!

Любопытство разъедало изнутри. Не мое дело — лезть в чужие тайны и проблемы, но Агнешка мне нравилась. Она так напоминала моих младших сестренок, что оставаться безучастной было трудно.

Витолд слов на ветер не бросал, не прошло и десяти минут, как в Пустополь умчался гонец — к настоятельнице монастыря при храме Богини-Матери.

Сказать по правде, я хоть и думала иной раз о том, чтобы поселиться при монастыре черницей, близко монахинь видела редко, и уж тем более почти ни с одной не общалась. Ну, разве что с двумя-тремя девушками, которые наведывались к Янице помогать ухаживать за больными. А про настоятельницу только слышала (от них же, всего несколько раз), что уж больно нрав у нее крутой и властный. Я ожидала, что увижу сухопарую высокую женщину лет пятидесяти с землисто-бледным от постоянных постов и молитв лицом, с сурово поджатыми губами и холодным взглядом проницательных глаз. Но из возка во дворе шариком выкатилась пухленькая, невысокая простоватая на вид женщина с таким обыкновенным лицом, что лишь по алой мантии и монашескому платку удалось понять, что это сама грозная настоятельница. Правда, две сопровождавшие ее монашки как нельзя более точно соответствовали нарисованному воображением образу — высокие, тощие, бледные, всем недовольные. Одна держала в руках шкатулку, другая — небольшой мешочек.

Настоятельница выпрыгнула из возка, стоило только тому остановиться, и, раскинув руки, кинулась к Витолду.

— Витко, мальчик мой!

Будучи ростом всего до плеча князю, заставила мужчину нагнуться и с нежностью поцеловала в лоб. Потом, склонив голову набок, потрепала по щеке.

— Изменился, — с веселым сочувствием молвила она. — Вроде недавно виделись, а ты каким-то другим стал… Голова больше не мучает?

— Нет.

— А приступы?

— Мне помогают настойки мастера Лелуша.

— Ну и славно! Богиня даст, все уладится! А вот то, что ты меня совсем забыл, это плохо! Нельзя так с родными!

Они родственники? Никогда бы не подумала! Впрочем, да, улыбаются одинаково, и те же ямочки на щеках. В остальном сходства нет, но вот улыбки…

— Так что там с Агнессой?

— Спит. В себя не приходит.

Настоятельница перестала улыбаться:

— Пойдем. Девочки, за мной! Кто такая?

Не сразу дошло, что это про меня.

— Дайна Брыльская, дочь шляхтича, — представил меня Витолд. — Она моя… э-э… мой телохранитель.

— С одной ногой? Что она может?

И эта туда же! Впрочем, давно уже пора привыкнуть, что у нас к инвалидам относятся как к людям второго сорта. Приходится постоянно доказывать, что ты не хуже остальных.

— Дайна уже три раза спасла мне жизнь! — запальчиво воскликнул Витолд. — И Агнешке она нравится!

— Тебе, видимо, тоже, — небрежно бросила настоятельница, быстро поднимаясь по ступенькам. — Раз ты так рьяно ее защищаешь… даже от родной тетки!

Ой, вот это я попала! Настоятельница монастыря Богини-Матери — тетка князя Пустопольского? Представляю, с каким лицом она на меня смотрела бы, если бы я пришла записываться к ним в обитель! Хорошо, что теперь есть надежда получить восемьдесят злотых и уехать домой. Вот только… только Витолд при этих словах обернулся и как-то странно посмотрел на меня через плечо.

Не успела настоятельница переступить порог замка, как поставила всех на уши, перещеголяв в этом даже госпожу Маришу, которая при ее появлении бледной тенью смешалась с челядью. Громкий властный голос звучал, казалось, отовсюду. Настоятельница еще не одолела половины пути до комнаты девочки, а на кухне уже кипела в котлах вода, в замковой часовне горели перед статуей Богини-Матери свечи, а служанки старались как можно чаще попадаться ей на глаза. Они толпились на лестнице, выбегали из комнат, семенили по пятам. Хоть и чувствовала, что тетка Витолда не будет рада моему присутствию, я плелась следом за ним, затерявшись в суетливой толпе, где придворную даму запросто могла толкнуть локтем посудомойка. Настоятельнице это внимание льстило — она весело заговаривала с женщинами и девушками, что-то обещала: «Подумаю! Помолюсь!» — с чем-то соглашалась, от чего-то отговаривала. И все это на ходу и с непременной улыбкой на лице и в голосе.

Но стоило ей переступить порог комнаты Агнешки, как вся напускная веселость слетела с женщины, словно вуаль под порывом ветра.

— Все назад, — распорядилась она. — Сестры, сюда!

Две сопровождавшие ее монахини подошли ближе. Служанки и дамы, толкая друг дружку, поспешили убраться подальше.

Настоятельница склонилась над девочкой. Она стояла ко мне спиной, я не видела, что делает эта женщина. Какие-то пассы руками… она словно перебирала невидимые нити, что-то распутывала, а что-то обрывала резкими движениями и отбрасывала в сторону.

Агнешка вдруг застонала. Громко, протяжно, словно от боли. Княгиня Эльбета, жадно следившая за манипуляциями, подалась вперед:

— Что там?

— Тшш-ш… — хором зашипели монахини. Сходство с двумя змеями при этом было столь разительным, что я бы не удивилась, если бы у них и впрямь оказались раздвоены языки.[9] Но настоятельница снизошла до ответа:

— Чары, — коротко ответила она. — Смертельные парализующие чары. Она попала в магическую ловушку.

— Как? — Витолд выглядел сбитым с толку.

— Не знаю, кто и как ставит магические ловушки в твоих лесах, милый мой, но это факт. Она ведь твоя сестра, верно?

— Н-ну, да…

— Агнесса — урожденная Пустопольская! — кинулась в бой ее мать. — Я чиста перед богами и людьми и свято храню все брачные обеты даже сейчас. За три года вдовства я ни разу не…

Взмахом руки настоятельница заставила ее замолчать.

— Она твоя сестра, — повторила она князю. — В вас одна и та же кровь. Понимаешь?

— Это, — запнувшись, Витолд вскинул голову, глядя на распахнутые двери и столпившихся с той стороны терзаемых любопытством женщин. Настоятельница проследила за его взглядом.

— Это что еще такое? — сварливым голосом рыночной торговки завопила она, уперев руки в бока и сразу став словно бы толще. — Я же сказала — все вон! И вы обе — тоже!

Это относилось к пани Эльбете и ко мне.

— Чужие тут не нужны! — закричала настоятельница. — А не то всех прокляну! Такую порчу наведу — до седьмого колена не очиститесь!

— Дайна, выйдите, пожалуйста, — попросил Витолд. — Мне ничего не грозит, правда!

Но бегающий взгляд и дрожь в голосе говорили об обратном. Явно здесь крылась какая-то тайна.

Впрочем, с тем, кто мне платит, спорить не стоит. Я переступила порог комнаты вместе со всхлипывающей княгиней, и одна из монахинь захлопнула ее перед нашими носами. Демонстрируя скорбь и переживания, вперед протолкалась пани Бедвира и крепко обняла зарыдавшую громче мать.

В коридоре столпилось, наверное, все женское население замка, от самой княгини, плачущей на плече у вдовы Мирчо Хаша, до последней прачки. Слышались шепотки, бормотание молитв, кто-то с кем-то сердито переругивался, поминая старые обиды и грозя: «Уж теперь-то я все скажу!» Насколько было понятно, большинство женщин и девушек связывали свои надежды именно с приехавшей настоятельницей.

Рядом переминалась с ноги на ногу, теребя передник, госпожа Мариша. Я тихо толкнула ее локтем:

— Кто это?

Домоправительница кивнула на дверь:

— А ты ничего не знаешь? Хотя да, где тебе…

Получив заверения в том, что никто и никогда мне ничего не рассказывал, женщина оттащила меня в сторонку, чтобы без помех поболтать.

Настоятельница монастыря Богини-Матери оказалась младшей сестрой покойного князя Доброуша Пустополя. Они с Маришей были ровесницами и в детстве дружили так, что между девочками даже родные матери не делали различия. Тем более что Маришка сама была дочкой шляхтича, погибшего за своего господина. В награду дед Витолда пожаловал ее матери деревеньку, а саму девочку взял на воспитание.

Любана — так звали тогда княжну Пустопольскую — обожала страшные истории, всякие тайны и загадки. Девочки излазили половину чердаков и подвалов в поисках кладов и тайных уголков. И нашли на верхнем этаже одной из башен пару комнаток, где старая служанка ухаживала за старой госпожой. Старухе было под девяносто лет, она уж так давно не спускалась вниз, что все решили, будто она умерла и засохла в своем кресле. Кем приходилась эта загадочная женщина князю Доброушу и его отцу — Маришка так никогда и не узнала. Девочка перепугалась до полусмерти, когда старуха пошевелилась и обратила на незваных гостей мутный взгляд. Девчушка убежала, а ее подруга бестрепетно переступила порог.

Шум, поднятый Маришкой, заставил князя подняться на башню, где он нашел дочь сидящей у ног древней старухи и слушающей ее рассказы.

С тех пор Любана часто стала бегать на башню. Она навещала старуху до самой ее смерти, которая наступила каких-то два года спустя.

Прошло несколько лет, и в жизни брата и сестры Пустопольских появился молодой Генрих Хаш. Красивый, веселый, хоть не богатый и не родовитый, из простых рыцарей, чьи предки около столетия служили династии. Он по сути приходился им дальней родней — его родная тетка как раз и являлась бабкой пана Матиуша. Любане накануне исполнилось тринадцать лет, и отец сообщил ей, что вскоре выдаст ее замуж за Генриха, которому было уже семнадцать. Исходя из каких резонов князь обручил дочь с рыцарем, а не отдал ее руку княжичу соседнего удела — неизвестно. Сам Генрих влюбился в девочку-девушку сразу, как только увидел. Мариша даже завидовала, ибо сама вздыхала по красавцу-рыцарю. По нему многие девушки тогда сохли, а он выбрал Любану.

Однако когда дело дошло до свадьбы, Любана быстренько заявила, что между ними не может быть ничего общего. Нет, Генрих и ей нравился, но было препятствие, которое мешало счастью. Это было колдовство. Древняя неизвестная старуха (самой Любане она открыла тайну своего происхождения, но девушка поклялась молчать об этом даже под пыткой) передала ученице свои колдовские силы. А заодно и некий артефакт.

— Что? — Я, признаться, не поверила своим ушам. О чем говорила госпожа Мариша?

— Ох, я его никогда не видела! — ответила та. — Слышала лишь, что артефакт обладает большой силой и как-то связан с родом князей Пустопольских. Та ведьма избрала панну Любану наследницей этой силы.

Девушка решила, что замужество и семейная жизнь не для хранительницы столь важной для ее рода вещи. Она приняла решение уйти от мира, чтобы в тиши монастыря беречь этот артефакт. Будь она постарше, когда взяла на свои плечи эту ношу, не будь влюбленного Генриха Хаша и не живи в ее собственном сердце ответное чувство к юноше, она бы, возможно, осталась в замке и заняла место старухи. Ее все любили, ее звонкий голосок и смех оживляли эти стены. Без Любаны сразу стало пусто и холодно, когда она переселилась в монастырь. И все байки и сплетни об оборотнях снова обрели силу. Загадочные смерти трех первых жен князя Доброуша только усилили их. Доходило до того, что говорили о проклятии, висящем над родом, и о том, что женщины были принесены в жертву злым силам. И лишь с появлением Агнешки в замке словно стало светлее. Немудрено, что за девочку так переживали.

А что до Генриха Хаша, то он сгоряча тоже чуть было не отрекся от мира и не стал монахом в соседнем монастыре. Его еле отговорили отец и сам княжич Доброуш. С того времени и взяла начало их дружба.

— Значит, матушка настоятельница — колдунья? — поинтересовалась я.

— Да. Только тихо! — Госпожа Мариша зорко огляделась по сторонам. — Она этого слова не терпит.

Да, такое бывает. Мне самой видеть раньше не доводилось, но слышала от других, что, хотя колдовство не запрещено законом, многие колдунов недолюбливают. Особенно колдуний-женщин. Тем две дороги — в знахарки, вроде бабки Одоры, или в монастырь. В самом крайнем случае, если очень повезет, можно стать «орлицей» в ордене Орла. Не желаешь заключить свой дар в стенах монастыря — рано или поздно закончишь жизнь на костре.

Интуиция подсказывала запомнить все это. В конце концов, война стодвадцатилетней давности, во время которой мой прадед получил из рук короля в качестве награды меч, началась именно за обладание неким могущественным артефактом. Кроме того, неплохо бы заручиться помощью и поддержкой матери настоятельницы: как-никак я охраняю ее племянника. Призвав на помощь магию, она могла бы подсказать, откуда исходит опасность. Ну, или хотя бы помочь с охранными чарами.

Я еще ломала голову над тем, как подобраться к бывшей княжне, которая явно за что-то меня невзлюбила, когда дверь приоткрылась и одна из сопровождавших настоятельницу монашек высунула наружу свой тонкий костистый нос.

— Ваше сиятельство, вас просят, — обратилась она к пани Эльбете.

Женщина уже немного успокоилась и стояла на пороге, сцепив руки на груди и уйдя в молитву. Чтобы она очнулась, пришлось взять ее за локоть и буквально втащить в комнату. Любопытная пани Бедвира подставила ей плечо с другой стороны и протиснулась следом.

Там оцепенение с княгини как рукой сняло. Агнешка полулежала на постели среди подушек и одеял и смотрела на нее:

— Мама…

— Девочка моя! — крикнула пани Эльбета и ринулась к дочери, едва не сбив с ног вторую монашку. Та лила воду на подставленные руки матери-настоятельницы.

— Осторожнее! — прикрикнула колдунья. — Она еще слишком слаба.

На тыльной стороне запястий и лбу девочки были заметны полустертые знаки, нарисованные красно-бурой краской. В воздухе пахло травами и чем-то смутно знакомым. До меня не сразу дошло, что это. Странная краска, издававшая запах, оказалась кровью.

Витолд стоял с другой стороны постели. Он был без камзола, рукава рубашки закатаны до локтя. Мужчина крепко сжимал левой рукой правое запястье. «У него брали его кровь для обряда!» — мелькнула догадка. Заметив мой взгляд, князь улыбнулся как-то смущенно и неуверенно.

Пока никто не прогонял, тихо подошла поближе. Княгиня Эльбета уже успокоилась и сидела на постели дочери, гладя ее по волосам. Девочка снизу вверх внимательно смотрела на мать.

— Бедная моя малышка! Как же ты меня напугала, — говорила женщина. — Ты хоть понимаешь, что ты чуть было не натворила?

Агнешка хлопала глазами.

— Не ругай ее сильно, — вступилась настоятельница. — Ей и так здорово досталось. Кто бы мог подумать!.. Действительно та же кровь, ничего не скажешь!

Странные речи. У брата и сестры должна быть одна и та же кровь, разве не так?

— Что же с тобой произошло? — спросила мать у дочери.

— Не знаю, — ответила девочка тихим голосом. — Я просто хотела уйти далеко-далеко. Я не хочу замуж за Тодора Хаша! Он мне не нравится…

— Опять ты за свое! — не сдержалась мать. — Уж позволь тебе, милая, напомнить, что я все делаю ради твоего же блага! А ты платишь мне такой неблагодарностью.

— Не ругай ее! — повторила настоятельница.

— И правда, матушка, сколько можно? — подал голос Витолд. — Я поклялся, что и словом не обмолвлюсь о том, что случилось, если Агнесса найдется.

— Извини, — княгиня погладила дочь по голове. — Я просто очень сильно за тебя испугалась! Но ты убежала из дома!

— Да, — вздохнула девочка. — Мне хотелось уйти далеко-далеко, где меня будут понимать. Где я буду… ну… не знаю…

— Свободной? — неожиданно подсказала настоятельница.

— Наверное, — кивнула Агнешка. — Я тогда об этом не думала. Я просто бежала куда глаза глядят. Я даже подобрала какую-то палку и решила, что буду драться, если меня начнут преследовать. Я бежала, бежала… Сама не помню, как так получилось, — она потерла рукой лоб, внимательно посмотрела на испачканные подсыхающей кровью брата пальцы. — Опомнилась только в лесу. Как будто меня туда перенесло волшебной силой.

— Ты испугалась? — мягко спросил Витолд.

— Не-а. — Девочка улыбнулась и неожиданно облизала пальцы. — То есть сначала испугалась, а потом успокоилась. Я же попала, куда хотела! Пошла по лесу. Там было так хорошо… Я даже пела и танцевала на ходу. Все шла и шла, сама не помню куда… А потом завыли волки. И я пошла к ним.

— К волкам?

— Да. Только я не сообразила, откуда доносился вой, и заблудилась. Они перестали выть, а я все шла и шла… Даже звать их попробовала.

Витолд резко сел — чуть не упал на край постели.

— Как? — выдохнул он. — Звала?

— Ага, звала. Вот так. — Девочка вытянула губы трубочкой и тоненько завыла: — Уу-у-у-у… Только они не отозвались! И вот тогда мне стало страшно. Я стала кричать, чтобы пришел хоть кто-нибудь. Кинулась бежать. А потом… — она нахмурилась, прикусив губу, — потом не помню. Помню только, что мне стало очень больно. Я упала и… и все…

В комнате повисла тишина. Взрослые, обступившие постель ребенка, переглядывались с недоверием и страхом. Я, ничего не понимавшая, чувствовала себя лишней. Три княгини — бывшая, настоящая и будущая — и один князь были объединены общей тайной, которую посторонним знать было нельзя.

— А, вспомнила! — звонкий голос Агнешки разорвал тишину. — Мне собака снилась!

— Какая собака?

— Большая. Просто огромная. Черная. Лохматая, как твоя, Витолд. Она будто бы пришла и села рядом, ожидая, пока я проснусь. Мне очень нужно было проснуться, чтобы пойти за нею. Она хотела показать что-то очень важное, но не смогла. Я не смогла… Это был оборотень? — Девочка обвела взглядом взрослых. — Он приходил за мной?

Пани Эльбета побледнела так резко, что мне показалось, будто она вот-вот упадет в обморок. Чтобы как-то привести женщину в чувство, я шагнула вперед и крепко сжала ее запястье, впившись ногтями в кожу. Это заставило ее очнуться. Она задышала глубоко и часто и отвернулась.

— Это оборотень, да? — потребовала объяснений Агнешка.

— Нет, милая. — Матушка настоятельница погладила девочку по голове. — Не беспокойся! На тебе ничего нет. Ты не проклята!

Мне показалось, что слова монахини звучали фальшиво, но ее внучатая племянница успокоилась и заулыбалась.

— Мать Любана, — судя по голосу, князь Витолд больше не мог молчать, — собака Агнешке не приснилась. Когда мы нашли ее, там были волкопсы… И они ее не тронули!

— Волкопсы? — ахнула княгиня Эльбета. — Ты мне ничего не сказал! Почему?

Она кинулась было к пасынку, встряхнула его за грудки, но остановилась, услышав за спиной спокойный голос настоятельницы:

— А я этому не удивляюсь. Звери чуют свою кровь.

Не прибавив более ни слова, она направилась прочь.

Любопытство толкнуло меня следом. Выскочив из комнаты вместе с матерью настоятельницей, протиснулась сквозь толпу сгоравших от любопытства женщин и девушек. Госпожа Мариша подхватила старую подругу под локоть, свободной рукой распихивая всех, провела в соседнюю комнату, где усадила в кресло и поспешила за вином, чтобы подкрепить ее силы.

Только тут монахиня заметила меня:

— Тебе чего?

— Это правда?

— Что?

— Мать Любана, Агнешка мне кое-что рассказывала — она подслушивала, как взрослые говорили что-то про оборотня. И госпожа Мариша, — я кивнула на дверь, за которой скрылась домоправительница, — мне рассказывала. Но я хочу знать…

— А зачем? Ты кто такая?

Я набрала полную грудь воздуха. Врать не хотелось. Да и можно было обойтись без вранья:

— Две с половиной недели назад его сиятельство Витолд Пустополь нанял меня, чтобы я защищала его жизнь. Он уверен, что его хотят убить. Было уже три покушения. Последние несколько дней все тихо, но мне кажется, это лишь потому, что убийца чего-то ждет. И я хочу знать — это может быть как-то связано с…

— С оборотнями?

Мать Любана вздохнула. Переглянулась с госпожой Маришей и тихо заговорила.

…Случилось это более трехсот лет тому назад. Пустополь был тогда небольшим городком, столицей маленького удельного княжества. Его властители, князья Пустопольские, не могли похвастаться древностью рода — в ту пору городок насчитывал всего три поколения предков. Зима тогда выдалась лютая — волки по улицам расхаживали. Люди боялись лишний раз выйти из домов. Накануне осенью молодой князь женился. По уму, следовало ему взять девицу благородных кровей, да какая пойдет за князя, чей прадед служил конюхом и Пустополь получил в удел от короля? Можно бы приглядеть девушку из шляхты, но триста лет назад выбора особого не было. Сама шляхта только на ноги вставала. Однако нашлась такая. Откуда взялась — никто не знал. Шептались по углам — ведьма, околдовавшая князя. Хотя что с него взять, кроме молодости и красоты?

По весне волки особенно залютовали. Несколько раз средь бела дня пробовали нападать на людей. И молодая княгиня как раз в эти дни сообщила о том, что готовится стать матерью. Обрадованный князь кликнул своих гайдуков, вскочил на коня и устроил по такому случаю загонную охоту на волков. Нашли стаю, окружили. И надо ж такому случиться, что сам князь подстрелил волчицу. Уже потом, когда стали сдирать шкуру, заметили, что она была брюхата. Но тогда это даже порадовало будущего отца — шкура, снятая с одной матери, будет служить оберегом для другой. И он преподнес жене волчью душегрейку.

С того дня словно сглазили молодую княгиню. Сделалась она тиха, задумчива. Душегрейку днем и ночью не снимала, а потом полюбила стоять на стене и слушать, как в полях воет одинокий волк.

К лету живот ее стал расти, уже никаких сомнений не осталось, что к Грознику[10] ждать первенца. Только не дождались его родители — накануне дня Середины Лета[11] княгиня пропала.

Князь все леса обшарил — и нашел жену в овраге, а рядом с нею — волка. Метким стрелком он был, с первого раза подстрелил зверя. Но от страха за беременную жену в самый последний момент дрогнула его рука, и волк оказался только ранен. Он упал прямо к ногам женщины и, издыхая в последних судорогах, успел-таки укусить ее за лодыжку. Впился зубами так, что кровь хлынула ручьем.

От страха и боли княгиня прямо там и начала рожать. Еле-еле успели доставить ее в замок, где не в своих покоях, а у ворот, в караулке, она раньше срока разрешилась от бремени мальчиком. Родила — и заболела. Несколько дней мучилась, никак не могла успокоиться. То затихала, еле дыша, то начинала метаться по постели и бредить. «Он придет! Он придет! — повторяла без конца. — Он обязательно придет!.. Дождись!» Так и умерла.

Сын князя рос странным. Позже вдовец женился вторично, жена принесла ему трех дочерей и сына. Первенца отец и баловал и побаивался, не зная, чего от него ждать. Между братьями особой любви не было — новая княгиня не нашла в себе сил принять как родного чужого ребенка, который к тому же собак любил больше, чем людей. Часто мальчик убегал в поля и пропадал там целыми днями. Были и другие странности, но до поры до времени про них старались не думать и ничего не замечали.

Когда мальчик подрос и стал юношей, в округе появился оборотень. По весне каждый год начали находить обглоданные зверем тела. И первым стал младший княжеский сын. Его разорванное тело с распотрошенным животом и напрочь оторванной правой рукой нашли у стены, во рву. Через год так же погибла княгиня, к тому времени успевшая выдать замуж двух из трех своих дочерей.

Старый князь очень боялся оборотня. Зверь лютовал — чуть ли не каждое полнолуние находили чьи-либо тела. То во рву у крепостной стены, то в самом Пустополье. Третьей жертвой стала младшая княжеская дочь. Ее загрыз оборотень накануне свадьбы. Поговаривали, что старший брат увивался за сводной сестрой, не давал ей прохода, а накануне свадьбы и вовсе попытался добиться от нее исполнения права первой ночи. Вот новобрачная и убежала из замка — навстречу зубам оборотня.

После этого старый князь и заказал тот артефакт, который был призван служить оберегом от зубов оборотня. Действует он или нет, а только за триста лет оборотень никого из семьи графов Пустопольских не тронул. Но бояться оборотня от этого меньше не стали. Ибо так и не удалось дознаться, кто был тем злодеем и кого звали оборотнем потом.

ГЛАВА 10

Они были уверены, что сейчас их никто не подслушивает — весь замок занимался судьбой маленькой княжны. Легко можно было улучить пару минут, чтобы без помех поговорить, тем более здесь, в небольшой комнатке на верху башни. Челядь так привыкла к тому, что на этих дверях висит замок, что никто даже не подумает совать сюда любопытный нос.

— Послушай, я не могу ждать столько времени! — Мужчина метался по комнатке, как зверь по клетке, задевая стоящие тут и там предметы. — Ты должен что-то предпринять.

— Что именно? Я и так делаю все возможное.

— Я не знаю. Но ожидание выводит из себя. Столько лет терпеть и ждать неизвестно чего… И вот сейчас, когда удача так близко, стоит руку протянуть, меня начинают кормить пустыми обещаниями! «Подожди еще немного!» Тьфу! Ты должен что-нибудь сделать!

— Что, например?

— Не знаю. Подумай! Не важно, что ты сделаешь, но сделай! Как можно скорее!

— А как же «ястребы»?

— Пусть себе занимаются «зачисткой местности», если они такие идейные. Я подумаю, как их использовать.

Весть о том, что Агнешка пришла в себя, мгновенно облетела весь замок. Несмотря на протесты пани Эльбеты и Любаны, каждый горел желанием лично убедиться в том, что девочка открыла глаза и очнулась.

В числе первых посетителей оказались отец и сын Хаши. Любопытных слуг и гайдуков разогнали, но для воспитателя Витолда и его друга сделали исключение. Милсдарь Генрих, войдя, сразу нашел глазами монахиню. Его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса — странная смесь удивления, восторга и горечи.

— Любана…

— Мать Любана, — поправила она. — Генрих. Ты все такой же. Совсем не изменился.

— Ты тоже…

— Только растолстела, не так ли? — подмигнула женщина.

— А я стал совсем седым…

— И женатым. Знаю, знаю про твоих сыновей! Не напоминай!

— Вдова Мирчо не хочет принимать постриг и становиться черницей, ты это знаешь?

— Это ее дело. Насильно принуждать никто никого не станет. Богиня-Матерь найдет чем ее утешить. Я здесь не за этим.

Что они говорили дальше, прошло мимо моих ушей. Тодор, переступивший порог вслед за отцом, решительным шагом направился к постели, на которой лежала Агнешка. Девочка съежилась под его взглядом и попыталась спрятаться под одеяло. Но рыцарь решительно дернул за край, заставив ее выпустить свою половину из рук.

— Вы что себе позволяете, ясная панночка? — тихо, но со скрытой злобой рявкнул он. — Как вы посмели так поступить? Что за глупые детские выходки?

— Успокойся, Тодор, — попробовал вступиться за сестру Витолд. — Она же еще ребенок! Это именно глупые и именно детские…

— Дети вырастают, Витко! — воскликнул тот. — И если сразу не пресечь эти глупости, дальше будет только хуже. Ты ее высек, надеюсь?

— Когда?

— Ах да, она только что очнулась. — Рыцарь потер лоб и снова посмотрел на девочку: — Но уж будьте уверены, моя дорогая, что, когда поправитесь, вам не избежать наказания за этот проступок! Вы поступили крайне безответственно!

— Нет, — тихо промолвил князь. — Извини, Тодор, но я дал слово не ругать Агнешу и тем более ее не наказывать!

— Вот как? И поощрять ее выходки?

— Но она же еще ребенок! Надо быть снисходительным к детским слабостям…

— Это ты слишком слаб, Витко! — покачал головой Тодор. — Агнесса — моя будущая жена, и…

— Нет! — пискнула девочка. — Я не хочу за тебя замуж!

— Опять? Уже все решено! Вы, моя дорогая, станете моей женой, чего бы вам и мне это ни стоило! И тогда — будьте уверены! — я займусь вашим воспитанием!

— Тодор, если ты решил, что можешь запугивать мою сестру…

— Я ее пока не пугаю. — Рыцарь подмигнул побледневшей девочке. — Я ее пока предупреждаю. К тому моменту когда она станет моей женой, ей придется существенно изменить свое поведение. Иначе кое-кто об этом пожалеет!

— Да будь ты проклят! — неожиданно вскрикнула Агнешка. — Тьфу на тебя! Только попробуй! И я убью тебя!

— Ах ты…

Рука Тодора дернулась. Уж не знаю, чего он хотел — только припугнуть или впрямь ударить девочку, но у него ничего не вышло. На ногах стояла я, может, и не так твердо, как хотелось бы, но резкий взмах успела блокировать, заломив кисть руки назад.

— Прекратите!

— Да ты… ты… — Рыцарь дернулся, попытался вырваться, но не тут-то было. Из этого захвата не освободишься, испытала на себе! — Как ты смеешь! Прикасаться к рыцарю! Пехотная подстилка…

Я рванула руку, и мужчина подавился всеми словами, которые хотел сказать, привстав на цыпочки, чтобы как-то ослабить боль.

— Что? Дайна? Зачем? — на нас накинулись сразу все.

— Он хотел ее ударить.

— Только припугнуть… Да пусти ты, др-рянь! — рявкнул рыцарь.

— От дряни слышу! — не осталась в долгу я.

— Хотел, хотел! — наябедничала Агнешка. — Мама, прогони его! Он плохой!

— Что вы ее слушаете? — взвыл Тодор, тщетно пытавшийся вырваться. — Пехотную девку и маленького ребенка! Они сговорились!

— А за девку, — я рванула его руку вверх так, что самой стало жалко, — ответишь, ублюдок! — и добавила еще несколько слов из своего богатого словаря. Княгиня Эльбета побагровела от возмущения, Агнешка навострила ушки.

— Тише! Тише. — Витолд попытался нас разнять. — Тодор, перестань. И вы, Дайна, тоже! Прекратите ссориться немедленно, здесь и сейчас!

Рыцарь неожиданно расслабился, перестал вырываться.

— Ты прав, Витко, — голос его звучал почти безмятежно, — не здесь…

— И не сейчас, — добавила я, разжимая пальцы.

— Здесь, — Тодор отступил, потирая запястье и шевеля онемевшими пальцами, — слишком душно. Пойду, пройдусь немного… До крепостной стены и назад!

— Вам плохо? — прекрасно поняла я намек. — Может быть, проводить?

— Ну, если только до крепостной стены…

— Тодор, что происходит? — воскликнул Витолд. Но рыцарь уже переступил порог. Я, бросив на своего подопечного быстрый взгляд, направилась следом.

В молчании мы вышли из замка на задний двор. Челядь и гайдуки расступались перед нами, даже не пытаясь заговорить. Но я спиной чуяла обращенные на нас любопытные и настороженные взгляды.

На заднем дворе Тодор Хаш мгновенно развернулся, обнажив меч с такой скоростью, что я еле успела остановиться и шагнуть в сторону, схватившись за свое оружие:

— Здесь?

— А почему бы и нет? Или предпочтительнее в спальне?

Зря он это сказал. Я атаковала первая, держа меч двумя руками.

Рыцарь настолько не ожидал от женщины подобной прыти, что стал пятиться, отбивая удар за ударом и не пытаясь перейти в наступление. Несколько раз он рвал дистанцию, чтобы была свобода маневра, но мой меч не давал ему шансов закрепить успех.

— Ничего себе! — убедившись в третий раз, что отступлением ничего не добьется, воскликнул Тодор. — Не ожидал!

Он рванулся вбок, пытаясь слить мой меч по клинку и ударить в спину, но и тут потерпел неудачу.

— Вот это да! Неплохо для женщины!

— Стараюсь, — буркнула сквозь зубы.

Болтать не хотелось, и не столько потому, что душила злоба. Нет! Просто у противника было преимущество, которым он пока почему-то не воспользовался. Но если рыцарь об этом вспомнит, мне конец.

В пехоте не в почете сражения один на один. Когда сталкиваются два строя, некогда искать одного противника и биться только с ним. Надо держать строй, сомкнув щиты, стоя на месте до последнего. Но рано или поздно любой строй ломается, стенка рушится под напором чужих мечей и щитов. И тогда ты ломишься вперед, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Отбиваешь удар, нацеленный в голову — уходишь, бьешь кого-то еще, уклоняешься, рубишь в бок или в спину кого-то, кого твой товарищ подставил под удар, точно так же подставляешь кому-то другого. Походя, тычком, добиваешь упавшего раненого, которого свалил тот, кто шел впереди. Сам не оборачиваешься на собственных подранков в надежде, что их добьют те, кто идет позади. Бой рассыпается на такие вот удары, когда все дерутся со всеми. И только изредка удается прорваться к своим, сомкнуть строй, удержаться — чтобы тут же рассыпаться снова. Чересчур увлекшиеся одиночки быстро гибнут — их банально рубят в спину, пока они сражаются. И я умела драться в строю, умела держать строй — иначе не выжила бы в стольких сражениях — но искусству поединка меня обучал только отец. Война быстро вытравила всю науку.

А вот Тодор эту науку не забыл. И я с содроганием ждала, когда же он начнет маневрировать. И держала короткую дистанцию именно потому, что так было привычно.

Он все-таки прыгнул вбок, и я на одной ноге еле успела уклониться, с трудом сохранив равновесие. Новый удар — теперь отступить пришлось уже мне. Если он начнет прыгать вокруг, я просто за ним не успею. Один удар по ноге — и конец.

Еще скачок. Успела. Новый маневр — неожиданно сделала шаг вперед, сводя все его усилия на нет…

— Ого! Не ожидал! — Тодор Хаш почти засмеялся.

— Угу, — процедила в ответ. Мне-то как раз было не до смеха. Любой неверный шаг мог привести к ошибке — я ж не видела, куда наступала. Живая ступня чувствует, надежна ли опора, а обитая железом деревяшка — нет. И если почва уходит из-под ног — то только для того, чтобы встретиться с твоим носом.

— Хорошо стоишь!

— Хорошо учили…

Прыжок. Удар. Выпад. Шаг в сторону. Нога-таки дрогнула, но обошлось. Приняла его меч на крестовину, слила вбок. Отмашка. Еще шаг. Удар. Выпад.

— Молодец! — не поняла. Меня что, хвалят? Усыпляют бдительность? Шаг в сторону. Удар. Еще. — И пехота что-то может!

— Побольше вашего! — Давняя обида на кавалерию, смотревшую на нас, двуногое быдло, свысока, прорвалась злостью и серией коротких быстрых ударов, заставивших противника попятиться. — Особенно в Попятне…

— Ч-что?

Меч Тодора Хаша дрогнул в руке. Было бы у меня с самого начала желание прикончить нахала — быть бы ему мертвым в тот же миг. Он открыл грудь и бок — руби не хочу! Но мне не нужна была его смерть. В конце концов, нам нечего делить. Только научить его уважению и…

— Попятненский брод. Не знаешь?

— Знаю. — Он неожиданно отвел меч в сторону. Захотела бы я тут его убить — все решилось бы за миг. — Я был там.

— И я.

Страшный, жуткий бой на берегу реки Попятни (для тех, кто не знает — названа она так потому, что русло ее очень извилистое и так резко меняет направление, словно никак не может решить, в какую сторону течь) решил исход всей войны. От того, кто переправится на чужой берег, зависело, кто победит. Кто будет наступать, давя сопротивление и грабя чужие дома, а кто, в конце концов, признает поражение. Враг смял нашу конницу, опрокинул в реку, давя людей и лошадей, расстреливая из арбалетов и дальнобойных луков. Рыцарей спасла пехота. Они — и я тоже! — встали стеной и закрыли собой людей и лошадей. Поднятыми над головой щитами, утыканными стрелами так, что новые просто застревали в них, своими телами, используя, как прикрытие, павших товарищей. Пехота, двуногое быдло, встала на берегу Попятни и не сделала ни шагу назад. Даже когда со всех сторон зазвучали приказы отступать. Но это была наша земля, мы вросли в нее, увязли в топком речном иле, запутались в тростнике, прошли по пескам и мутным водам. Мы выстояли. Закрыли собой остатки разгромленной конницы и перешли на другой берег. Рыцари, которых мы спасли, потом вставали перед «быдлом» на колени…

Звон меча вывел из ступора. Тодор Хаш разжал пальцы.

— Т-ты… — выдавил он. — Т-ты была там?

Я кивнула. Мысль торопливо рыскала по уголкам памяти — видела ли я этого человека раньше? Нет, не видела.

— Да если бы не ты… если бы не вы…

Меч его валялся на земле. Тодор Хаш сделал шаг и протянул мне ладонь:

— Спасибо.

Я попятилась от этой руки, как монашка от голого мужчины:

— Вы чего?

— Да если бы не ты… если бы не вы… Подо мной тогда коня убили. Я свалился — кругом вода кипит, раненые люди, кони… В стремени запутался, пришлось под водой резать. Раз пять меня могли бы подстрелить — какой-то пехотинец успел, щит надо мной поднял, — голос Тодора Хаша дрожал, а взгляд был мне хорошо знаком. С такими же лицами ветераны в «Кровавой Мари» вспоминали минувшие бои и убитых друзей. — И не только надо мной. Мы же потом вместе с вами шли. Нас бы в лепешку раскатали, если бы не вы… не такие, как ты… Спасибо!

Я осторожно убрала меч, пожала протянутую ладонь.

После такого случая не грех было наведаться куда-нибудь и выпить за возобновление старого знакомства. А куда пойти двум ветеранам? Только в «Кровавую Мари», где нашему брату (и, что греха таить, сестре!) пиво наливают бесплатно. Я уж как-то рассказывала, что хозяин таверны нарочно бесплатно поил, а иногда и кормил ветеранов. Проценты от заказов на убийства с лихвой восполняли его расходы на халявное пиво. Мне на ум пришла внезапная и не совсем уместная мысль — а знает ли князь Витолд Пустополь о том, какие там творятся делишки? Или, занятый своими проблемами, просто не мешает людям жить так, как хотят, и заниматься тем, что умеют лучше всего? Хотя… если учесть, что его самого хотели убить после посещения «Кровавой Мари», подобная безалаберность заставляла задуматься.

В таверне народа было мало — середина дня, середина недели. Всего три столика из дюжины были заняты, да у стойки скучал какой-то тип. Он явно кого-то ждал — так и встрепенулся при стуке отворяемой двери — но потом опять скуксился.

Мы ввалились чуть ли не в обнимку, как старые друзья. Залезать на лошадь и спешиваться для меня было пыткой. Тодор снял мое бренное тело с седла и не отказал себе в удовольствии немного его потискать. Не скажу, что было приятно — кто вам сказал, что мне, инвалиду, должно быть все равно, кто обнимает? — но ради общих воспоминаний стоило потерпеть.

— Хозяин! — с порога крикнул рыцарь. — Вина и мяса с приправами на двоих! Я угощаю!

Знавший меня как полунищую попрошайку, которая заходила сюда только в те дни, когда не только выпивка, но и еда для неимущих ветеранов подавалась бесплатно, хозяин таверны аж побагровел. Но профессионализм оказался на высоте — он тут же крикнул поваренку, чтобы прибавил огня над жарящимся поросенком, а сам поспешил к нашему столу — лично наполнить вином кубки.

— Доброго дня, ясновельможный пан и ясная панна! — пропел он, ловко откупоривая бутылку. — Рад вас снова видеть здесь, милсдарь Хаш! Здоров ли отец ваш? Как продвигаются ваши дела? Может быть…

— Дела идут, — коротко ответил Тодор. — Неси еще вина и мяса и смотри, живо у меня!

— Да все будет сей же час готово!

Мы выпили за возобновление знакомства. Потом — по второй — за тех, с кем воевали. О многом, что было в прошлом и могло нас связывать, поговорили еще по дороге. Сейчас просто хотелось выпить и закусить.

Но посидеть спокойно нам не дали. Один из посетителей развернулся в нашу сторону и даже пересел за другой столик, чтобы оказаться поближе.

— О, — несколько наигранно удивился он, — а я смотрю, ты или нет? Дануська! Какими судьбами? Неужели подцепила-таки кого-то, кто не посмотрел на твое уродство?

— Гуслень, — поморщилась я. — Ты какого… тут делаешь?

— Что делаю? Живу я тут, ха-ха! — откликнулся тот.

Не служила я в одном полку с Гусленем Бойко, которого тут быстро прозвали Бойким Гусем, и спасибо за это Богине-Матери. Второго такого похабника и нечистого на руку типа надо было еще поискать. Говорили, что его осудили за грабеж и зверское убийство (зарубил топором не только мать, но и ее ребенка, чтобы тот не выдал его криками) и приговорили к четвертованию, но война отменила смертный приговор. Правда это или нет — я не знаю, а спрашивать неохота. Щербатый, с кривым носом и оспинами на широком лице, Гусь был уверен в своей неотразимости. Мол, бабе надо не на рожу мужика смотреть, а на то, что между ног торчит. Он несколько раз подкатывал ко мне — дескать, чего скучаешь, когда есть кому развеселить. Я его отшила. Пришлось применять силу, чтоб отвязался. Тогда Гуслень много чего мерзкого в лицо наговорил, добавив, что на меня с моей культей вместо ноги ни один нормальный мужик не позарится. А как припрет, я сама к нему приползу, да поздно будет.

— А ты теперь небось мягко спишь, сытно ешь? — продолжил он. — Сколько тебе платят? Или ты импотента ублажаешь, которого нормальные бабы стороной за три версты обходят?

Рядом — не успел Тодор и рта открыть — ненавязчиво воздвигся еще один из посетителей. Широкая ладонь легла на плечо разошедшегося Гусленя.

— Не шипи зря, Гусь, — негромко сказал человек. — Я давно гусиные потроха не пробовал!

Гуслень весь сразу сдулся, забормотал что-то извиняющимся тоном, отползая в сторонку. А человек кивнул нам:

— Все в порядке, милсдарь Хаш?

— Да, — ответил Тодор.

По иронии судьбы я знала и его. Такой же ветеран, только ему повезло чуть больше. Ни ранений, ни увечий — лишь награда за победу. И сам он местный — из Пустополя ушел воевать, сюда же вернулся к жене и двум сыновьям. Уже после войны родилась дочка — полгода назад счастливый папаша ставил выпивку на всю «Кровавую Мари» в честь рождения ребенка. В таверну заходил по старой памяти — пообщаться с такими же, как он, прошедшими войну. Вспомнить бои, победы и поражения, выпить бесплатно в память о павших. Росту в нем было столько, что оставалось дивиться, как его до сей поры из лука не подстрелили — на моей памяти это был один из самых высоких мужчин.

Мне Суслень (так его звали) только кивнул. По его мнению, раны и шрамы украшают лишь мужчину. А женщине с такими отметинами стоит дома сидеть и носа лишний раз на улицу не высовывать.

— Вы, если что, мне скажите, — продолжал Суслень. — Меня тут все знают. И пальцем не тронут.

— Хорошо, я запомню, — коротко ответил Тодор, не глядя на собеседника.

— Если что — я рядом! Поговорить там кое о чем, — последний раз напомнил ветеран и отошел к соседнему столику.

Я тогда не обратила на это внимания — как раз принесли свежее, шкварчащее, сочное мясо, обложенное зеленью, в подливке с бобами. И все посторонние мысли вылетели из головы.

Еще одно. Мелочь, не стоящая внимания, но врезавшаяся в память. Первым, кого мы встретили, вернувшись несколько часов спустя в замок, был Витолд собственной персоной. Он топтался в воротах и едва не кинулся нам наперерез, хватая лошадей за уздечки.

— Тодор! Дайна! Вы… живы!

Мысли сразу сбились с благодушного настроя:

— А что? Кого-то убили?

— Нет, но… — князь внимательно смотрел нам в лица, переводя взгляд с одного на другое. До меня внезапно дошло:

— Вы думали, что мы друг друга убьем?

— Да! — воскликнул Витолд. — Я волновался!

— И напрасно, Витко! — весело воскликнул Тодор, спешиваясь. — Эту женщину так просто не прикончить! Наоборот, она меня чуть не пришпилила к дровяному сараю. Даже рад, что недоразумение выяснилось! Ты знаешь, что она была в битве у Попятни?

— Это где тебя чуть не убили?

— Где всю нашу кавалерию чуть не убили, — поправил Тодор Хаш, став серьезным. — Если бы не она и ее однополчане, мы бы с тобой не разговаривали!

Пока мужчины болтали, я воспользовалась моментом и попыталась сползти с седла. До сих пор стеснялась своего увечья, которое лишало меня возможности нормально жить! Вынула ноги из стремян, легла животом и грудью на шею коня, обхватив руками, осторожно перенесла одну ногу через конский круп…

И оказалась в объятиях Витолда. По тому, как мужчина стиснул мои ребра, поняла — происходит что-то важное, так что лучше не трепыхаться хотя бы пару минут. Пришлось немного повисеть, ожидая, пока уронят.

— Ваше сиятельство, поставьте меня! Я не упаду…

— А? Да, конечно.

На ноги-то поставили, а вот руки разжали не скоро. И что это с ним?

— Вы должны это сделать! — Голос заказчика звучал так непреклонно, что старый целитель чувствовал страх.

— Но, мил… — попробовал возмутиться он.

— Никаких «но»! Вам щедро заплачено. Это не так уж трудно. В конце концов, не этим ли вы занимались всю свою жизнь? — Собеседник широким жестом обвел просторную лабораторию.

— Я никому не желаю вреда! — Руки у старика так тряслись, что пришлось опереться на край стола.

— И себе в том числе?

— О себе я не думаю. Но честь…

— У вас? Мне напомнить, кто вы и как сюда попали? Вы помните, откуда вас вытащил ваш покровитель?

— Я все прекрасно помню, — перед глазами все плыло. — И дал слово его сиятельству, что больше никогда… ни за что…

— Князь Доброуш Пустополь умер, и все прежние клятвы потеряли силу.

— С его стороны — может быть. Но ведь есть же молодой Витолд!

— И вы думаете, что он будет в восторге, когда узнает, кто вы есть на самом деле? И что это за настойки, которые вы ему даете?

— Нет! Вы не сделаете этого! Вы не скажете… — Страх перехватил горло. Некстати заныло сердце, и старик прижал к нему ладонь.

— Скажу. Если вы…

— Хорошо. Ваша взяла. Приходите завтра. Зелье будет готово.

— Так-то лучше!

Оставшись один, алхимик медленно опустился на стул. Ему было дурно.

Обычно за завтраком разговоров велось мало — кому охота обсуждать минувшую ночь, если все мирно спали в своих постелях? Разве что пересказывать друг другу сны и обсуждать планы на день. Но в этот раз, едва принесли салат, вареные яйца и холодных перепелок, милсдарь Генрих подал голос.

— Я сегодня утром встал пораньше и решил объехать окрестности, — сказал он. — Надо проверить, как идут дела с пахотой, ведь уже давно пора сеять. Заодно решил заглянуть на пустоши…

— Благодарю вас, — Витолд скромно опустил взгляд, — и прошу меня извинить, что не составил вам компанию…

— Пустяки! В конце концов, это дело управляющего — следить за делами. Вы же не можете заниматься всем и сразу!.. Так вот, когда я проезжал через Старые Выселки, услышал ужасную новость. Ночью там опять был убит человек.

— Вот как? Но что в этом такого, если об этом должен знать я?

— То, как он был убит! Его разорвало некое чудовище.

— Что? — Князь отложил нож.

— Он вышел проверить, заперт ли сарай со скотиной, потому что ему показалось, будто коровы слишком беспокоятся. Вы же знаете, что волкопсы до сих пор полностью не уничтожены. — Милсдарь Генрих покосился на сидевших на другом конце стола «ястребов».

— Не уничтожены, — как ни в чем не бывало кивнул Коршун, выдержав его взгляд, — но мы обещаем разобраться с этой проблемой как можно скорее.

Аналогичный разговор уже произошел пару дней назад — но тогда, насколько помню, Агнешка еще лежала без памяти и Витолд, занятый только мыслями о сестре, просто-напросто пропустил все слова мимо ушей. Он и сейчас не сразу понял, в чем дело, но вдруг отложил нож и поднял голову:

— Прости, Генрих, но мне показалось, что ты сказал «опять»?

— Да, Витолд. Опять. Люди говорят, что это уже третий или четвертый случай за последние десять дней. Чудовище нападает почти каждую ночь. Оно появляется то в каком-то ближайшем селе, то в предместьях. Нам мало проблем с волкопсами — у нас теперь еще и оборотень.

— О… Что?

— Люди думают, что это оборотень, — сказал старый рыцарь. — Я посылал Тодора и Матиуша, — он кивнул на молодых людей, — по селам. Везде говорят одно и то же! В округе завелся оборотень!

— Исключено, — подал голос Коршун. — Оборотень активен только в полнолуние, всего несколько дней в месяце. Два или три. Но не десять! И не за неделю до полной луны! Я знаю, что говорю!

— А у меня свидетельства очевидцев, — парировал милсдарь Генрих. — Одна женщина видела странное двуногое существо, похожее на вставшего на задние лапы медведя или волка. В другом месте возле трупа не нашли звериных следов, зато отыскали человеческие. Отпечатки босых ног!

— Я не верю! — пробормотал Витолд. — Это… невозможно!..

Он смотрел на «ястребов». Те были невозмутимы.

— Конечно невозможно, — пожал плечами Коршун.

— Все наши исследования свидетельствуют об этом, — добавил Тювик.

— А у меня свидетельства очевидцев! — рявкнул Генрих Хаш, привстав. — Пока вы тут хлопотали над Агнешкой, я носился по округе. Народ успокаивал, следы осматривал! Шесть человек за десять дней! Это много! Очень много! Он убивает без разбора — мужчин, женщин, даже детей…

— Я сам видел, — негромко вставил упомянутый Матиуш.

— Детей? — так и подпрыгнули княгиня.

— Да. Одна из последних жертв — девушка четырнадцати лет. У нее вырваны груди и…

— Прекратите! — вскрикнула пани Эльбета. — Не за столом!

— Тела, — как ни в чем не бывало, поинтересовался Коршун, — можно осмотреть?

— Зачем?

— Оборотень всегда убивает одинаково. Он, как правило, вцепляется в жертву когтями передних лап, оставляя длинные глубокие царапины, иногда достающие до кости и прорезающие мышцы. И укус. Обязательно укус. Зверь вырывает из горла и живота жертвы куски мяса и…

— Замолчите! — Княгиня вскочила, едва не опрокинув кресло. — Я не могу больше этого слышать!

С этими словами она бросилась прочь. Мужчины смотрели женщине вслед.

— Так происходит всегда? — тихо произнес Витолд. — Царапины, укус и…

— Да, — как ни в чем не бывало ответил Коршун. — В момент обращения в человеке отключается все человеческое. На поверхность пробиваются инстинкты. Волку, когда он убивает, некогда размышлять, куда и как лучше кусать. Он бьет только в уязвимые места — горло, грудь, живот, голову. У многих жертв оборотней изуродованы лица. Я отлично помню — года за три до войны мне пришлось осматривать тело женщины, на которую напал оборотень. У нее не было лица.

— Хорошо, что ее сиятельство нас покинула, — пробормотал князь и посмотрел на меня: — Вы в порядке, Дайна?

— В полном! — Я ответила ясным взглядом. — А что?

— Ну… эти разговоры…

— Только слова.

— Вы правы, — неожиданно воскликнул Витолд. — Я должен сам разобраться в этом деле! Надеюсь, вы мне в этом поможете? — Он кивнул двум «ястребам».

— Вы собираетесь устроить охоту на оборотня? Я правильно вас понимаю? — мягко поинтересовался Генрих Хаш.

— Да, а что? — заявил мой подопечный. — Охотится же оборотень на нас! Почему мы не можем поохотиться на него?

Ох, как же мы все надеялись, что эта глупая идея скоро выветрится из сумасбродной княжеской головы? «Ястребы» в два голоса утверждали, что оборотень не появится еще примерно неделю и что это либо ошибка, либо чья-то грубая шутка. Оба Хаша тоже сопротивлялись, но вяло. Сын все-таки являлся другом Витолда и почти братом, а его отец просто был привязан к ним обоим и твердил, что не желает рисковать. Но пан Матиуш горячо поддержал дальнего родственника и даже сам вызвался организовать облаву. Голоса, таким образом, разделились строго пополам — мнение приглашенных рыцарей-истребителей никто не учитывал.

Точку поставило еще одно нападение. На сей раз зверь разорвал сразу двоих — пахаря и его жену.

Пустополь так назван не зря. Пригодных к пахоте земель не так уж много — с одной стороны леса и курганы, с другой — болота. Каждый удобный, ровный и сухой клочок ценится на вес золота. Пахарь ночевал близ надела. Жена раз в два дня носила ему хлеб, репу, яйца и молоко. И в один такой день на них напал оборотень.

Это случилось не сегодня — родители пахаря даже не сразу хватились, что сноха не пришла домой ночевать. Решили — осталась у мужа, известно, дело молодое, кровь в любой миг вскипеть может! Но на вторые сутки к вечеру забеспокоились. В избе много дел, да и как же без еды-то? Сама старуха пошла на третье утро поторопить гулену — и нашла разорванные тела. Тогда-то все и стало известно.

И вот из-за этого я сейчас, на ночь глядя, топталась на пустоши в полуверсте от замка и в нескольких сотнях шагов от городских окраин.

В платье было непривычно и неудобно. Отвыкла, знаете ли, за столько-то лет! То самое нарядное платье из дорогой ткани так и лежало нетронутым — все берегла для праздника. Для какого — не знаю. Но когда встал вопрос, что мне надеть, о нем даже не подумалось. Нет у меня платьев — и все тут! Ни одного!

Вы спросите, а что это я делала в таком месте, недалеко от заброшенных, заросших бурьяном огородов, глядя на темнеющее небо и слушая далекие крики петухов, да еще в платье? Играла роль приманки.

После этого двойного убийства все спорщики как-то сразу изменили свое мнение. Только княгиня Эльбета еще пыталась возражать да Агнешка визжала и висла на брате, но их никто не слушал. Но когда доходит до дела, мужчины никогда не слушают женщин. Мое участие в предстоящем действе тоже ни у кого не вызвало сомнений — спор шел только относительно той роли, которую предстояло сыграть. Лично мне предпочтительнее было оставаться телохранителем Витолда на случай, если придется сражаться с оборотнем — мне, между прочим, за это деньги платят! Но Тодор Хаш предложил идею с приманкой. Оборотень не вылезет из логова просто так. Его надо выманить и вывести на охотников в нужном месте. И одинокая женщина в светлом платье (чтобы издалека было видно) тут поможет.

В самый последний момент к охотникам решили присоединиться и «ястребы». Хотя их не приглашали на совет, Коршун без стука распахнул двери и переступил порог.

— Мы будем участвовать, — заявил он, не тратя времени зря. — Оборотень может быть опасен.

— Я согласен! — быстро сказал князь и добавил: — Так мне спокойнее.

И вот оно. В платье, которое одолжили у прислуги, меня отвезли на окраину города. Памятуя о том, что оборотень охотится вблизи человеческого жилья, выбрали одну из самых населенных улиц. В предместьях часто встречались брошенные дома (после войны не все жители смогли вернуться на прежнее место), но не здесь. Как я уже говорила, хорошей земли в окрестностях Пустополя было мало, и огороды, брошенные пропавшими без вести хозяевами, довольно быстро оказались захвачены их оставшимися на месте соседями. Так что часто бывало — дом стоял пустой и всеми покинутый, в сараях не мычала скотина, зато огород радовал прохожих ухоженными грядками, а в саду зорко смотрели за каждым деревом.

И тот огород, возле которого я остановилась, оказался таким же. Ровные гряды были приготовлены и уже, наверное, засеяны репой. Чуть в стороне, у плетня, начинал зеленеть «овощник» — густые заросли укропа, петрушки и чеснока-самосева. Что там дальше — то есть ближе к заброшенному дому — в наступающих сумерках рассмотреть не удавалось. Наверное, редис, лук и морковь.

Мужчины оставили меня у плетня и разъехались в разные стороны. Дальше, шагах в пятидесяти, темнел старый сруб — то ли баня, то ли недостроенная кузня. Там засели десять гайдуков с Тодором Хашем. Еще десятерых взял пан Матиуш, отправившийся к дороге. Последний десяток во главе с князем Витолдом отступил в поля. По мне, предпочтительнее было наоборот, пусть бы князь находился поближе, но, как уже было сказано, когда дело доходит до охоты, мужчины женщину не слушают. Ими овладел охотничий азарт. Не успела я возмутиться, как все растворились в темноте.

Задержался только Коршун. Шепотом дал какие-то указания Тювику, подошел и тяжело опустил руку мне на плечо.

— Панна Дайна, — промолвил он. — Вы верите в оборотней?

— Да. — Я нахмурилась, припоминая кое-что из слышанных историй.

— Так вот. Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что оборотень — это не большая лохматая собака, которая разговаривает, повиливая хвостиком? Нечисть может принимать облик животных, в том числе и собак, но это не настоящие звери, и когда их пытаются убить, они чаще всего рассыпаются прахом или тают, как клочья тумана. Есть колдуны, которые могут менять свой облик… Я не буду тратить время и читать вам лекцию о том, как это происходит. Скажу лишь, что за теми, кто может это делать по-настоящему, издавна ведется охота. Одни пытаются уничтожить таких перевертышей, а другие — поставить их на службу и заставить размножаться, чтобы всегда иметь под рукой небольшую, но опасную армию. Но это не наш случай. Оборотень — ни то, ни другое. Это чудовище, которое надо уничтожить. Уродливое чудовище, которое не способно мыслить. Он хуже зверя. Сравните обычную собаку и собаку бешеную. Истинный оборотень подобен бешеному псу — он знает и понимает только силу, его влекут лишь жажда крови и убийства. Он убивает потому, что не хочет не убивать.

— Истинный? — заметила я. — А есть еще и ложный оборотень?

— Ложный оборотень — это тот, кто просто-напросто хочет таким казаться. Это человек, который вдруг начинает воображать себя зверем. Сумасшедший, только и всего. Ложных оборотней еще можно вылечить — всевозможными настоями, лекарствами, молитвами и так далее, или хотя бы усмирить. Но истинных можно и нужно уничтожать.

— Зачем вы рассказываете мне все это?

— Затем, что я пока не знаю, с каким оборотнем (если это вообще оборотень!) вам предстоит встретиться.

— Мне? — Признаться, от этой мысли мороз прошел по коже. Я, значит, буду с чудовищем сражаться, а мужчины в засаде сидеть?

— Как бы то ни было, если оборотень появится, первым он может атаковать именно вас! Если вы еще не заметили — из восьми погибших только трое были мужчинами. Пятеро — женщины и девушки.

— Спасибо за напоминание! — фыркнула я. — А то я сама забыла, что женщина!

На войне, кстати, это вспоминалось с трудом и недоумением — когда дарили цветы, намекая на то, что не прочь потискать в укромном местечке, когда намеренно принижали, бросая в лицо, что «не бабье это дело», и когда собственное тело не к месту вспоминало о своем естестве. Хорошо еще, что к концу войны это случалось не каждый месяц. Как же я ненавидела себя в те дни!

— Пожалуйста, — без тени иронии ответил истребитель нечисти. — Не откажите и примите вот это!

Вынув из калиты[12] какой-то предмет на цепочке, он надел его мне на шею. Я тут же сунулась посмотреть — искусно выточенный то ли из кости, то ли из камня кругляшок, на котором прорезаны странные узоры.

— Оберег от оборотня, — популярно объяснил мне Коршун. — От истинного оборотня, прошу заметить.

— А вы думаете, что это — ложный?

— Умница, девочка. — Рыцарь смотрел мне в лицо своими холодными, по-птичьи круглыми глазами и напоминал сейчас не настоящего ястреба и тем более не коршуна, а филина. — Для ложного тут есть кое-что еще. Объяснять, как это работает, не стану. Сами сообразите!

Посмотрев на высокий травяной сухостой у себя под ногами, он развернулся и зашагал прочь.

Дождавшись, пока Коршун уйдет, я торопливо наклонилась и протянула руки. Пальцы сомкнулись на чем-то смутно знакомом. Пошарила.

Меч в ножнах.

Не представляете, как сразу стало легко и спокойно на душе! Хоть пой, хоть пляши! И ночь показалась такой праздничной! Последние отсветы догорающего заката, шелест ветра в ветках ивы, особый нежный и пряный запах земли и молодой весенней зелени, аромат талой воды в низинах, далекие голоса ранних лягушек, перелай собак в предместьях. Красота! Как же хороша становится жизнь, когда ты знаешь, что есть оружие! Тихо, не вставая с колена, проверила, как меч выходит из ножен, потрогала пальцем заточку. Отличный клинок. Рукоять словно нарочно сделана под мои пальцы. Конечно, жаль, что мой собственный меч остался в замке, но замену ему подобрали идеальную. Интересно, кто побеспокоился? Сами «ястребы» или князь? В его арсеналах (сама видела оружейную комнату!) достаточное количество мечей, шестоперов, копий, боевых топоров и кинжалов. Есть из чего выбрать. Но почему не мой привычный меч? Почему тайком? Кому-то очень хотелось оставить меня безоружной перед оборотнем?

Я еще размышляла над этой загадкой, когда услышала…

…нет, почувствовала…

…нет, поняла — он здесь.

Шорох сухой травы. Тяжелое дыхание. Запах… зверя?

Платье служанки, как назло, было светлым, почти белым. Согнувшаяся в три погибели у плетня, я была как на ладони, и вдруг отчетливо поняла, что со стороны кажется, будто у меня не к месту заболел живот и пришлось присесть где приспичило. Вам смешно? А у меня и правда чуть по ногам не потекло. И не столько от страха (была в бою, знаю, что такое настоящий страх и как его одолевать!), сколько от стыда. На войне, конечно, всякое бывало, но чтобы вот так…

Тихо подняла голову. И оцепенела.

Он стоял в десяти шагах от меня. Здоровенный, косматый. Стоял на задних лапах, растопырив передние конечности так, словно не знал, что с ними делать. Ночь как назло выдалась облачной, и в темноте еле-еле проступал силуэт звериной башки. Кого она мне напоминала? Что за вопрос? Собаку или волка. Сейчас не до этого.

Обереги. Оба. Интересно, какой из них поможет?

Эта мысль мелькнула и пропала, когда оборотень двинулся на меня.

С деревяшкой вместо ноги ни нормально присесть, ни резко вскочить не получалось. Пробовала, знаю. Но сейчас что-то словно толкнуло снизу, будто сама земля дала пинка под зад, и мне удалось вскочить, сжав меч в руке. Чисто интуитивно отвела его в сторону и назад, заслоняя юбками. Все-таки и от платья может быть польза. Только бы в решительный момент подол не путался под ногами! Осторожно собрала свободной рукой складки юбки в горсть — задеру повыше, и все!

Оборотень тихо зарычал и двинулся на меня. Лунный свет упал на его голову, когда он выступил из тени старой ивы. Оскаленная пасть и морда с льдисто блестящими холодными и пустыми глазами казались мертвыми на живом теле. Рычание исходило откуда-то изнутри чудовища, не из пасти.

Зверь бросился на меня. Но те несколько секунд, что он стоял, давая себя рассмотреть, все испортили. Жертва не завизжала что есть мочи, не кинулась бежать. Страх ушел за эти мгновения, я успела приготовиться к бою — да и меч в руке давал о себе знать! Кажется, оборотень растерялся. Он побежал, растопырив передние конечности, как бежал бы человек, и я, подпустив его вплотную, сделала резкий шаг в сторону, одновременно разворачиваясь всем телом, от бедра, снизу вверх, рубанула мечом.

Он этого не ждал. То есть настолько, что шарахнулся в сторону, и отличный первый (часто последний!) удар пропал зря. Клинок только скользнул по боку, зацепился за что-то, распарывая, и все. Не было брызнувшей крови, не было рева боли и ярости. Что за…

Замешательство длилось недолго. Оборотень снова ринулся на меня. Я встретила его прямым ударом наискосок сверху, рассчитывая если не убить, то хотя бы ранить, но противник просто-напросто поднырнул под опускающийся клинок и ударил. В грудь.

Мир взорвался короткой болью. Меня, как пушинку, смело на траву. Чувствительно приложившись спиной и лопатками к земле, я на долгий миг оцепенела, забыв, как дышать. И лишь краем почему-то не отключившегося сознания уловила крик.

Громкий. Отчаянный.

Мужской.

ГЛАВА 11

Вспоминая тот миг, молюсь Богине-Матери, что обошлось без переломов. Один такой удар — и прощайте, ребра! Повезло. То ли сухой бурьян смягчил падение, то ли сработал-таки оберег, но через несколько секунд после того, как отзвучал в ушах отчаянный крик, я была уже на ногах.

Не с моим увечьем вскакивать, как кузнечику, но тут словно какая-то сила опять сделала все сама. Задрав подол чуть ли не до бедер и намотав его на руку, чтобы не мешал, со всех ног устремилась в погоню за удаляющимся оборотнем. Он бежал по-прежнему на двух ногах. На пути его неожиданно встала чья-то тень. Тень, чей крик спугнул чудовище.

Дальше все произошло мгновенно.

Мужчина вскинул руку. В ладони что-то блеснуло…

Оборотень рванулся наперерез.

Взмах руки…

Короткий крик — кажется, несколько слов…

Сбоку метнулась еще одна тень.

Вспышка света, на фоне которой на миг застыли два вцепившихся друг в друга силуэта.

Удар…

Через полминуты я была рядом.

Оборотень ворочался на траве в нескольких шагах от меня, пытаясь встать. Он казался оглушенным, но мысль о том, что удастся добить раненую тварь, вылетела из головы, едва нога зацепилась за тело.

Тювик.

Ученик Коршуна еще бился в судорогах. Кровь хлестала из страшных ран на горле и верхней части груди. Он пытался зажать раны руками, но это помогало слабо. Еще несколько раз дернувшись, его тело застыло на мокрой траве.

А оборотень уже вставал на ноги. Та вспышка света — наверное, какое-нибудь заклинание, которое молодой «ястреб» просто не успел дочитать до конца, — только оглушила его. Оцепенев, я смотрела, как медленно, словно во сне, распрямляется мощное тело. Кто бы это ни был, рост его почти на две пяди превышал мой. А плечи… а руки… а когти… длинные, похожие на ножи, на правой конечности выпачканные в чем-то буром… в свежей крови…

— Аа-а-ар!

Низкий крик вернул способность действовать. Кажется, мне что-то кричали — вспышку света в темноте не заметить тяжело. Не помню. Я ударила с разворота, всем весом. Рубанула по боку уже выпрямившегося и только начавшего разворачиваться навстречу оборотня. Меч вгрызся в шкуру, достал до плоти.

Чудовище закричало, покачнулось, надвигаясь на меня. Замахнулось передними конечностями — я ударила в ответ. Меч заскрежетал о когти — скрипуче, как железо о железо. Пришлось отступить — противник был слишком высок. Пригнувшись, попробовала пырнуть концом меча. Зацепила! Он скособочился, но атаковал снова, заставив отмахиваться от длинных когтей. Все правильно — живучесть оборотней вошла в легенды. Еще удар. Еще. Попала по лапе, и когтистая конечность неожиданно упала в траву.

Признаться, такого я не ждала. С одного удара так легко отсечь оборотню переднюю лапу? Что-то тут не так. Тем более что мой противник не стал с воем кататься по земле, зажимая кровоточащий обрубок, а выхватил меч.

Что за …? Чем он его держал? Обрубком или все-таки обычной человеческой рукой, на которую всего-навсего была надета перчатка с когтями — их-то мне и удалось отсечь? Если так, то передо мной сумасшедший, возомнивший себя чудовищем! Но размышлять было некогда. Пришлось принимать бой.

Он мог бы стать последним, если бы мой противник уже не был ранен. Я точно помню, как дважды зацепила его, задев по спине справа, у лопатки, и бок слева. Да и меч он держал неловко, помогая себе второй рукой, на которой все еще оставались когти, которые здорово мешали. Но все равно преимущество в росте и силе было на его стороне. Даже раненый, он еще мог меня одолеть, но в сознание внезапно ворвались крики. Несколько человек бежали к нам со всех сторон.

И оборотень — или кто он был на самом деле — испугался. Забыв про меня, оглянулся — и пропустил удар. Как бы то ни было, тратить время и смотреть, что происходит вокруг, я не собиралась.

Он все-таки успел заметить замах и вскинул меч, но недостаточно быстро. Сталь коротко проскрежетала по стали, и острый кончик клинка прошелся по его груди и животу, распарывая одежду, кожу, мышцы.

Оборотень закричал, попятился, махнул мечом. Я рубанула снова. По плечу. И в третий раз — уже по открывшейся спине. Только после этого он ткнулся головой в траву и затих. Застыл на пару мгновений — и мешком завалился набок.

Ко мне со всех сторон подлетели наши «загонщики». Меня оттеснили в сторонку, да я и сама не горела желанием оставаться рядом с телом. Мужчины с опаской косились на тушу. Пан Матиуш выглядел расстроенным — то ли от того, что пропустил схватку, то ли еще по какой причине. Князь, подоспевший в числе последних, на бегу вскинул руки (то ли обнять, то ли подхватить, если начну падать), но я отстранилась:

— Где вы были, уроды, когда он тут бегал?

— Я… мы… — Витолд захлопал глазами, — я думал… мы не ждали, что он с этой стороны подойдет! Думали, от огородов… Туда смотрели. А он — со стороны поля… Ничего же не видно!

Тодор, растолкав всех, сгоряча пнул тело сапогом.

— Вот же тварь! — высказался он. — Подох, скотина такая! Туда тебе и дорога!

— Что ты делаешь? — окликнул друга князь. — Это не по-рыцарски — глумиться над телом поверженного врага!

— Да? А то, что он делал с телами своих жертв, — это по-рыцарски? Сегодня ночью он мог убить кого-то еще…

Меня пронзила дрожь. Горячка боя схлынула, сказалась привычка, и теперь стало просто холодно в одном платье.

— Убил…

В нескольких шагах от нас сидел на земле Коршун, держа на коленях голову Тювика. Тот уже затих вытянувшись. Старший «ястреб» закрыл ему глаза и продолжал крепко сжимать в своей руке его окровавленные пальцы, словно это имело какое-то значение.

Гайдуки один за другим потянули с голов шапки. Кто-то забормотал молитву Богине-Матери, прося Ее принять душу почившего сына своего.

А я тихо подошла и склонилась над телом «оборотня». Почему-то было страшно дотронуться до него, лежавшего на боку. Но раньше мне пару раз мерещилось, что я его знаю, и хотелось убедиться, что…

Звериная шерсть на поверку оказалась медвежьей — при свете факелов сходство стало явным. Не спутаю — у нас дома такая же лежала на полу у камина. Когда я потянула ее на себя, пытаясь за шерсть перевернуть тело, она осталась у меня в руках. Шкура. Просто шкура, под которой обнаружился человек.

Знаете, я слышала разговоры об оборотнях — в детстве мы любили страшные сказки, особенно на ночь. Когда подросли, тоже мечтали — вот, мол, однажды пойдем в лес, и встретится там белый волк с голубыми глазами. Встанет он, ударится оземь, сползет с плеч звериная шкура, и оборотится зверь добрым молодцем, замуж возьмет… Война избавила от иллюзий. Детские сказки превратились в байки из жизни, где про настоящих оборотней чего только не рассказывали. Но чтобы под шкурой обнаруживалась обычная одежда? Шерстяная рубаха, порезанная мечом в трех местах и запятнанная кровью.

Я все медлила взглянуть в лицо того, кто был оборотнем. А когда осмелела и посмотрела, меня чуть не замутило впервые за всю ночь.

Передо мной лежал Суслень. Ветеран недавней войны, такой же бывший пехотинец, как и я, недавно вмешавшийся с наш разговор в таверне. Рослый плечистый бородач, полгода назад ставший отцом маленькой дочки. И это он переодевался в звериную шкуру, бегал по окрестностям города и убивал людей? Не могу поверить. Но на левой руке как доказательство еще красовалась насадка — обмотанная шкурой рыцарская латная перчатка, к которой крепились ножи, заменявшие ему звериные когти. Вторая такая же, разрубленная мной, валялась рядом на траве.

Я стояла на колене над убитым ветераном и дрожала. От волнения, страха, облегчения, боли, холода — всего сразу.

А потом мне на плечи лег теплый плащ.

— Вы замерзли, — тихо промолвил князь Витолд, помог мне выпрямиться и повел прочь. — Идемте. Все кончилось. Надеюсь, все кончилось.

— Да пошел ты… — негромко проворчала я, но послушно дала увести себя с места боя.

Утро принесло с собой хлопоты. Надо было объявить по городу, что чудовищем, которое убивало людей, был ветеран недавней войны, некий Суслень, который по одной ему ведомой причине захотел перевоплотиться в оборотня и продолжал бы свои бесчинства, если бы случай и излишняя самоуверенность не столкнули его с тем, кто смог оказать отпор. В доказательство того, что это был он, предъявили медвежью шкуру, в которую преступник заворачивался, чтобы его издалека можно было принять за вставшего на задние лапы зверя, и две рыцарские перчатки с приделанными к ним ножами — те самые «когти», которыми он и рвал тела своих жертв. На главной площади недалеко от ратуши глашатай зачитал объявление, вывесил его затем на столбе для тех, кто не успел услышать. Народу показали вещи «оборотня», и на том дело завершилось, тело отвезли в дом вдовы.

Но еще до обеда к князю зашел «ястреб».

Витолд сидел вместе с милсдарем Генрихом, паном Матиушем и Тодором, обсуждая дела, когда Коршун переступил через порог. Я, скромно стоявшая за креслом и тихо переминавшаяся с ноги на ногу, даже шею вытянула — так сильно переменился рыцарь. Его крупный нос стал словно еще больше, глаза ввалились и горели мрачным огнем, скулы заострились, как у покойника. Чеканя шаг, он прошел к самому креслу князя и коротко, по-военному поклонился:

— Ваше сиятельство, я уезжаю.

— Что? Как?

— Прошу меня извинить, но я должен ехать.

— Почему?

— Здесь погиб мой напарник. Мой ученик. Я должен отвезти его тело в Гнездо и предстать перед Черными,[13] дабы ответить за то, что не уберег молодого Тювика.

— Но вы невиновны в его гибели, — запротестовал Витолд. — У вас столько свидетелей… Это была случайность!

— Случайность, которую я не мог предусмотреть, — покачал головой Коршун. — Случайность, которая стоила жизни молодому человеку, полному сил и надежд. Случайность, которая лишила стаю «ястребов» одного из самых перспективных ее членов. Я как наставник был обязан оберегать ученика — и не сберег. И должен понести наказание. Прощайте!

Он сделал шаг назад.

— Но позвольте, — воскликнул милсдарь Генрих, — вы не можете просто так уехать! У вас есть задание, которые вы обязались выполнить!

— Избавить окрестности от волкопсов? — Коршун в упор взглянул на старого ветерана. — Мы истребили около десятка зверей, остальные в ближайшее время не будут представлять опасности. Ликвидировать оборотня? Одного мы… то есть вы, — последовал кивок в мою сторону, — уже убрали. Уничтожить нечисть в окрестностях? Мы провели предварительную разведку и выяснили, что ее общее количество не настолько велико, чтобы организовывать полноценную облаву, и дешевле ограничиться точечными ударами. Все данные будут предоставлены Черным. Если вы того желаете, копию документов могу отдать и вам — для оценки ситуации, хотя перед мирской властью мы не обязаны отчитываться.

— Но…

— Если же вы считаете, что угроза, исходящая от оборотня, еще существует, тогда стоит признать, что тот человек просто играл его роль, случайно или намеренно отвлекая внимание от настоящего зверя.

Мне показалось, или Тодор Хаш при этих словах напрягся и как бы случайно пихнул локтем пана Матиуша?

— Идите, — процедил он. — Уезжайте, когда хотите, хоть сию секунду! Убирайтесь вон!

— Если же вы считаете, что предварительное дело все-таки должно быть доведено до конца, — как ни в чем не бывало продолжил Коршун, — то можете передать данные об окрестной нечисти «орлам». Они проведут вам зачистку местности в порядке общей очереди, но совершенно бесплатно. — С этими словами он, не дожидаясь каких-либо слов, вынул из-за пояса свернутый в трубочку пергамент и протянул Генриху Хашу.

Тот послушно взял его.

— А задаток разрешите оставить себе, — предвосхитил остальные вопросы рыцарь. — На эти деньги мы сможем организовать для молодого Тювика достойные похороны.

С этими словами «ястреб» повернулся и пошел прочь.

— Прошу меня извинить, ваша милость, — я склонилась к княжескому уху, — разрешите выйти?

— Да-да, конечно, — кивнул Витолд. — И, если можно, передайте ему мои… ну… соболезнования. Попробуйте пригласить… не знаю… Пусть задержится, если можно!

— Вы не слышали, что он сказал? — холодно промолвил пан Матиуш. — Ему честь не позволяет тут оставаться!

Слово «честь» этот дальний родич князя выговорил с презрением. Многие при княжеском дворе не одобряли обращения к «ястребам». Дескать, они почти вне закона, дерут за свои услуги втридорога, а после войны казна и так никак не наполнится. То, что истребителей нечисти пригласил не сам князь лично, а Генрих Хаш как бы от его лица, нимало не меняло отношения окружающих.

Подкрепляя свои слова действием, Витолд снял с пальца кольцо. Зажав княжеское подношение в кулаке, я поспешила догнать Коршуна. Его высокая худощавая фигура маячила уже где-то внизу главной лестницы:

— Подождите!

Он остановился на ступеньке, терпеливо ожидая, пока я подковыляю.

— Вас послал князь?

— Да, то есть… Мне самой хотелось сказать вам спасибо. За оберег и меч.

— Не за что. Оберег, как выяснилось, не сработал. А меч… за это благодарите его милость. Витолд Пустополь позаботился. Что-то еще? Что в кулаке?

— Вот, — я протянула перстень. — Это вам за…

— За что? За смерть человека? Равноценная замена, ничего не скажешь!

Я почувствовала себя глупо. Дура! Сама же два года назад, только-только встав на ноги, вернее, на ногу и протез — получила в ратуше несколько злотых, разовую подачку-пособие от государства инвалиду. Выписанную от имени князя Витолда, между прочим!

— Простите, — пробормотала я, но Коршуна уже прорвало:

— Вы что, думаете, что это так легко — найти достойного ученика? «Орлы» едва ли не с младенчества отбирают себе талантливых мальчишек. Ребенку часто еще и трех лет не исполнилось, а он уже записан в орден Орла. Нам приходится довольствоваться крупицами — зачастую теми, кто оказался слишком глуп, чтобы учиться на «орла». После войны отношение к «ястребам» как к беспринципным и жестоким убийцам, которых интересуют только деньги, не изменилось. Кое-кто вообще говорит, что королевская амнистия — временная мера, чтобы мы помогли «орлам» истребить нечисть. А потом нас все-таки арестуют и осудят как предателей, скопом. Тювик был единственным… Понимаете, единственным парнем, который пришел в наше Гнездо за минувшие с войны два года! И вот он погиб! По моей вине. Если бы не честь и не долг, повелевающий предстать перед судом Черных, я бы уже наложил на себя руки, потому что, возможно, сам убил будущее нашего Ордена. А ваш князь решил отделаться перстеньком!

— Он не хотел! — вырвалось у меня. — Он не думал…

— Что все в этом мире продается и покупается? И это мне говорит наемница! Сколько он вам пообещал?

Хотелось промолчать. Хотелось гордо бросить в лицо что-то вроде: «Наемники сражаются за веру!»

— Сотню злотых. Двадцать — аванс, — все-таки ответила я. — Еще восемьдесят позже. Его хотят убить. Я должна найти того, кто…

— Вот видите, — Коршун улыбнулся одними губами, — вы такая же, как и я. Для вас тоже на первом месте деньги. Давайте ваш перстень!

Забрав из ладони княжий дар, он, прыгая через ступеньки, поспешил прочь. Черный плащ бился за его спиной, как два крыла.

Вернувшись в зал совета, я тихо скользнула на свое место за спинкой кресла подопечного. Витолд Пустополь, кажется, не заметил моего возвращения. Удобно устроившись, он краем уха слушал разглагольствования пана Матиуша, о чем-то спорившего с советниками, и между делом что-то чертил на клочке пергамента. Сверху через плечо было отлично видно, что именно — князь перышком набрасывал контуры женской фигуры. Летящие на ветру волосы, изгиб стана, складки платья. Только руки оказались лишь намечены двумя тонкими линиями, да и вместо лица был овал. Витолд никак не мог решиться провести еще несколько линий. Он несколько раз подносил перо к рисунку, но останавливался в раздумье.

— И, таким образом, мы имеем… Ваше сиятельство, — отчаявшись переспорить княжеского родственника, советник воззвал к самому князю, — прошу прощения, но… Все в порядке?

— Да-да, не беспокойтесь, — небрежно бросил тот, не поднимая головы от рисунка. — Продолжайте, пожалуйста, все очень интересно…

Разговор прервало появление гонца. Признаться, когда снова раздался стук в дверь, мне показалось, что это вернулся Коршун. Судя по тому, как при входе вестового исказились лица отца и сына Хашей, так подумалось не мне одной.

— Вашей светлости в собственные руки! — отчеканил гонец.

— Давайте! — не вставая, Витолд протянул руку. Отпустил вестового, сломал печать и углубился в чтение.

Любопытство — все-таки женская черта. Мне стоило большого труда не вытянуть шею и не попытаться через плечо князя прочесть, что же там написано. Удалось лишь заметить, что почерк мелкий, с завитушками.

— Что там, Витолд? — первым нарушил молчание Генрих Хаш.

— Письмо из Ключей, от отца панны Ярославы, — объяснил Витолд. — Вернее, она пишет от имени своего отца.

— Надеюсь, с твоей невестой все в порядке?

— Более чем, — небрежно отмахнулся князь и, не глядя, бросил письмо на стол. — Ее сиятельство благодарит меня за оказанную честь и за то, что я так быстро все уладил со свадьбой. Она пишет, что ее свита все-таки добралась до Ключей, после короткого отдыха она намерена прибыть в Пустополь и остаться в замке до самой свадьбы.

— День уже назначен? Когда?

— Через полтора месяца. Милостивые государи, ясные паны, нам надо как следует подготовиться к встрече.

Я схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Да, я знала, что, пока гостил в Ключах, князь Пустополь общался с отцом той девушки и разговор шел о дате свадьбы. Да, я знала, что она его нареченная невеста и рано или поздно это должно было произойти. Но все равно весть о том, что ждать осталось всего ничего, ошеломила меня.

Как оказалось, не меня одну.

— Так скоро? — пробормотал старый рыцарь. — Полтора месяца! Это слишком мало! Что скажет король? Надо отправить его величеству письмо. Полтора месяца! Это в самом начале лета… И ты уверен, что сейчас самое время думать о женитьбе? Городская казна пуста! Мы не успеем собрать средства на пышные торжества! А соседи? Их тоже стоит оповестить заранее! Гонцов надо отправить уже сегодня, чтобы люди успели прибыть!

— Ох, не стоит забивать себе голову такими пустяками, — Витолд отмахнулся с видом человека, которому решительно наплевать на скорую женитьбу. — Пани Ярослава прибывает со своим двором — она упоминает об этом в письме. Так что в гостях недостатка не будет. Кроме того, я прекрасно понимаю, что у нас нет средств, и…

— Так, может быть, стоит повременить со свадьбой? Хотя бы до конца лета? Сразу после сбора урожая можно будет собрать налоги, и…

— Вы совершенно правы, — кивнул князь. — Но что делать, если невеста уже здесь? Не отсылать же ее обратно? Я бы тоже повременил со свадьбой, но судьба распорядилась по-своему, и остается только принять ее решение. — Он испустил тяжелый вздох. Показалось или нет, но князь явно не был в восторге от предстоящего!

— И все равно, столько всего предстоит сделать…

— Может быть, вы займетесь этим? — Витолд впервые с начала разговора поднял голову. — А то мне совершенно не хочется этим заниматься!

Когда дверь скрипнула, старик встрепенулся, но тут же обреченно повесил голову.

— Я недоволен, — с порога заявил вошедший.

— Но я сделал все, как вы велели! — Руки задрожали так, что пришлось опустить ложечку с уже отмеренным порошком на стол.

— «Сделал все!» Тогда почему мой человек мертв?

— Мертв? Но… Это невозможно!

— Не притворяйтесь, что ничего не знаете! Об этом судачит весь замок!

— Да, но…

— Ваше зелье не подействовало.

— Исключено! — Алхимик возмущенно вскинул голову. — Он должен был…

— Теперь уже не важно. Прощайте!

— Но как же… я же все сделал… вы обещали… — От волнения и страха мысли путались.

— Ах да! Мое обещание! Держи!

Увидев то, что было в руке у заказчика, старик попятился.

— К-как же…

— А вот так…

Удар.

Тихий хрип.

К вечеру князь начал нервничать. Он едва притронулся к ужину и с мрачным видом сидел во главе стола, в то время как остальные уплетали за обе щеки.

— Почему вы ничего не едите? — Пани Эльбета обратила внимание на то, что ее пасынок вот уже несколько минут как уставился на кусок мяса с подливой и не спешит приниматься за еду. — Вы больны?

Витолд покачал головой:

— Все в порядке, матушка. Я просто задумался…

— Но вам явно нехорошо. Вы… э-э… принимали свой настой?

— Нет, матушка. Еще нет. — При этих словах мужчина оглянулся на меня, скромно стоявшую за его креслом.

— Это очень плохо, — произнесла княгиня. — Может быть, стоит послать за мастером Лелушем?

— Не знаю. — Я не видела лица Витолда, но догадывалась по голосу, что ему плохо. — Наверное, да!

— Я сейчас же отправлю человека к мастеру, — предложила княгиня. — Вы явно не в себе. Да еще и это письмо…

— Ах, матушка, — с досадой бросил князь, — не стоит об этом говорить!

— А по-моему, стоит, — подала голос вдова Мирчо Хаша. — Я ничего не знала о письме. Что в нем?

— Ничего особенного, — ответил Витолд. — Всего-навсего известие о том, что со дня на день в замок прибывает моя невеста и надо как следует подготовиться. Она приедет, чтобы готовиться к свадьбе.

— Как? — побелела молодая вдова. — Почему?

— Вот так! — неожиданно вспылил князь и вскочил, швырнув на стол приборы. — Все!

Потом зашагал к выходу, вынуждая и остальных тоже вылезти из-за стола. Я бросила взгляд на практически нетронутое угощение, цапнула булочку с блюда и поспешила следом.

Витолд в своей комнате долго ходил из угла в угол, словно зверь в клетке. Остановившись на пороге и жуя добычу, я следила за ним пристальным взглядом. Сходство с хищником стало поразительным. И как же раньше-то этого не было заметно? Или просто последние события сказались на самочувствии мужчины не лучшим образом? Эта плавная походка, этот поворот головы… Этот взгляд…

— Где же он? — резко остановившись, князь вскинул голову, к чему-то прислушиваясь. Держу пари, он уже шевельнул ноздрями, как принюхивающийся волк!

— Кто?

— Мастер Лелуш. За ним послали, ведь так?

— Наверное, да. — Я вспомнила разговор за ужином. — Кажется, речь шла о каких-то настоях?

— Да, — Витолд опять начал метаться туда-сюда. — Мне необходимо успокоиться. Это письмо… Не знаю почему, но мне кажется, моим решением все недовольны. Согласен, я поторопился, хотя рано или поздно это должно было случиться. Но все так не вовремя… Эти убийства, оборотни… невеста!

— Мне поторопить целителя?

Мужчина несколько раз кивнул, и я направилась на поиски мастера Лелуша.

Еще в первые дни, осматривая замок, успела узнать, где находится лаборатория, и, хотя ни разу бывать там не доводилось, уверенно добралась до крутой лестницы, уходящей в подвалы. И почему все алхимики так любят забираться под землю? Неудивительно, что их поголовно считают пособниками бесов и слугами обитателей Бездны. Дескать, так они ближе к своим господам! Наш старый целитель не был исключением. В его лабораторию вела крутая каменная лестница. Факел скупо освещал покатые, истертые ногами и временем ступеньки, узкие стены и низкий потолок. Внизу царила темнота. А что, если старика там нет? Что, если лаборатория заперта? Да нет, быть такого не может! Госпожа Мариша (я спрашивала!) видела его пару часов назад. Старик поел в обеденной комнате для слуг, после чего удалился к себе. Если он не в лаборатории, то у себя в комнате, а она располагается где-то рядом.

Лестница закончилась в подвальном помещении, выложенном грубо отесанными камнями. Но ни паутины, ни грязи, ни потеков известки, ни мха или плесени, частых спутников таких подвалов, не наблюдалось. В неглубоких нишах располагались три двери. Узкий темный коридор уходил куда-то вдаль. Подземный ход? Или просто путь в подвалы? Многие замки могли похвастаться такими нижними этажами. Не к месту вспомнилось, как мы с деревенскими мальчишками все пытались пробраться в наш собственный подвал в надежде, что там, как в любом замке, есть потайная комната с сокровищами. Наивные дети! Каким маленьким и скромным казался мне теперь родной дом по сравнению с громадой замка князей Пустопольских!

Две двери были плотно закрыты, а одна — нет. Оттуда сочились слабый свет и странный запах. Нет, догадываюсь, что алхимические зелья должны пахнуть как-то необычно, но не настолько же противно! И дым… Там всегда такой дым? Как же они, бедные, не задохнутся?

Я тихо сделала шаг. Толкнула дверь. Она приоткрылась с тихим скрипом. Задержала дыхание, как перед прыжком. Шаг… еще…

Едкий дым заполнил помещение. Воняло так, что защипало в носу и глазах. Вот бес! Ничего ж не видно!

— Есть кто-нибудь? — прохрипела, не разжимая зубов, но все-таки глотнула немного дыма и отчаянно закашлялась. Легкие прямо рвались от удушья и боли. Из глаз лились слезы, от вони внутренности словно узлом завязались. Хуже было только один раз — когда против нас, пехоты, враг выпустил магов с какой-то странной дымовой завесой. Почти треть нашей роты тогда полегла до начала сражения. Люди выкашливали окровавленные куски легких… Жуткое зрелище. А тут что за война?..

Вслепую, протянув руки, сделала еще шаг — и внезапно протез обо что-то зацепился. Я рухнула на пол, упершись руками в…

Бес! От неожиданности глаза чуть не вылезли из орбит.

Старый целитель лежал на боку, протянув одну руку в сторону и поджав под себя другую. Он был мертв — чтобы понять это, достаточно оказалось взглянуть на его белое лицо, распахнутый в беззвучном крике рот, выпученные глаза. Вторую руку он не просто поджал — он еле цеплялся скрюченными пальцами за живот. На темной ткани простого камзола расплывалось черное пятно. Такое же пятно — целую лужу — я заметила вокруг тела.

Легкие рвало от боли. Кружилась голова. Еле-еле, цепляясь трясущимися руками за все подряд, выпрямилась, попыталась осмотреться. Дым и слезы застилали все. Удалось лишь рассмотреть, что многие бутыли, колбы, пробирки были перевернуты, их содержимое выплеснуто на стол, на пол или слито вместе в несколько больших емкостей. Все вещи оказались опрокинуты, перевернуты, сдвинуты с мест. Дымом исходили две большие жаровни, наверное, на угли бросили все порошки, сушеные травы и прочие ингредиенты, какие нашлись. Кто-то очень старался замести следы и разгромить лабораторию.

Еле переставляя ноги, задыхаясь, давясь кашлем, кое-как выползла из помещения. Прикрыла дверь. Доползла до лестницы и присела на нижнюю ступеньку. Из щели сюда все-таки проник дым, и факел чадил и потрескивал. Несмотря на жуткий запах, дышать было намного легче, так что я посидела еще немного, и только потом, когда перестала давиться собственными легкими, поднялась и заковыляла прочь.

С совершенно пустой головой поднялась к покоям Витолда и уже взялась за дверную ручку, чтобы сообщить ему новость о смерти старого целителя. Надо было рассказать о происшедшем остальным, поднять на ноги гайдуков, расспросить слуг (может, кто-то что-то видел или слышал), но не было ни сил, ни желания. Надышалась я этой дряни. Хотелось лечь и закрыть глаза. Но расслабляться было рано — сначала следовало закончить начатое.

Мужчина в кресле внимательно смотрел в серебряное зеркало и видел, как на той стороне его собеседника трясет от ярости.

— Это никуда не годится! — Голос сквозь расстояние долетал гулким и низким. — Он все-таки уехал!

— Кто?

— Этот ваш… Коршун, который «ястреб»!

— То есть как? — Мужчина в кресле заинтересованно подался вперед.

— А вот так! Взял и уехал! Дескать, ему надо немедленно доставить в Гнездо тело убитого Тювика…

— Тювик убит? Кем? — Вот это новость, так новость. Очень плохая.

— Мы… кое-что попытались сделать самостоятельно… Ваши посланники…

— Они не мои посланники! Я нарочно никого не посылал! — Да, все дело решил жребий, слепая случайность, к которой лично он не имел никакого отношения.

— Да-да, конечно, так оно и есть, никто не сомневается, но… — в голосе собеседника слышалось сомнение, — как бы то ни было, «ястребы» занимались всякой ерундой, почему-то решив отложить то самое дело, ради которого их вызвали, на потом. Дескать, существование оборотня надо еще доказать, а волкопсы — объективная реальность.

— Помню такой разговор.

— Вот после этого мы и решили действовать. Нашли человека из бывших ветеранов, который за деньги сыграл роль монстра, убивающего людей. Князь клюнул на приманку, захотел сам поучаствовать в охоте и даже привлек эту… свою одноногую наемницу. И она его убила!

— Кто? Наемница — Тювика?

— Нет. Ваш… ладно-ладно, не-ваш Тювик сунулся к нашему «монстру», и тот его зарезал. Он сделал себе такие перчатки с ножами вместо пальцев, чтобы удобнее было резать, ну и распорол парню грудь и глотку. Но у того был какой-то активированный амулет. Он среагировал, наш человек слегка потерял ориентацию, и тогда эта одноногая накинулась и прикончила его, пока он не опомнился.

— Одноногая женщина убила здорового мужчину? Хм… это интересно! Хотелось бы пообщаться с нею. Но за убийство Тювика кто-то должен ответить. Мы разрываем контракт.

Видят боги, ему нелегко далось это решение. Победа уже маячила вдалеке — и одна смерть все перечеркнула. Орден потерял разом все свои с таким трудом завоеванные позиции и мог потерять еще больше. «Орлам» опять суждено было торжествовать…

— Что? Это правда? Вы… А как же… Мы же договаривались!

— Вы сами все испортили. — Пришлось стиснуть кулаки, чтобы сдержать свои чувства. — Вы и ваши люди поторопились. Не связывайтесь больше со мной. Иначе кое-кто позавидует покойному Тювику.

— Но вы обещали! Назовите сумму, каковы ваши условия? Я соглашусь со всем, что вы предложите!

Молчание. Огромное, в рост человека серебряное зеркало помутнело, как простая металлическая пластина. От удара кулака осталась только боль в запястье, но это ничто по сравнению с разочарованием и досадой.

Ладно. Не хотите — не надо. Сами справимся!

Наконец-то наступил вечер.

День был суматошным. О том, что нашла в подвалах, я, отдышавшись, сумела рассказать княгине Эльбете. Весть о смерти старого мастера Лелуша мигом облетела замок. Поскольку в его лабораторию из-за дыма проникнуть было невозможно, сначала все решили, что старик просто случайно уронил или опрокинул какую-то склянку, содержимое ее оказалось ядовитым, что и сыграло роковую роль.

Пришлось ждать больше часа, прежде чем дым выветрился и добровольцы из числа челядинцев пробрались в лабораторию, чтобы вытащить уже окоченевшее тело. Тогда-то все и увидели рану на животе — след от удара ножом.

Расспросы ничего не дали — с тех пор, как целитель спустился после обеда в лабораторию, он никому не попадался на глаза. Гайдуки и челядь клялись и божились, что не спускались вниз. В конце концов решили обвинить в убийстве «ястребов» — просто потому, что Коршун уже уехал и не мог ничего возразить.

Лично меня объяснение не устраивало. Я ведь разговаривала с уцелевшим «ястребом». Он мог это сделать — но зачем убивать простого алхимика? Только из мести тем, из-за кого погиб его ученик? Что-то тут не так.

Сейчас омытое, обряженное тело старого мастера лежало на помосте в замковой часовне, а слуги собрались в нижнем зале, шепотом обсуждая странную смерть. Я как раз возвращалась к себе — поболтать за кружкой медовухи было приятно, но моя обязанность состояла в том, чтобы находиться рядом с князем. К нему я и направлялась.

Замок уже угомонился, но меня не отпускало странное ощущение. Даже скорее предчувствие чего-то зловещего. И пока одна рука цеплялась за перила, вторая касалась рукояти меча.

Ремни плотно обхватывали колено, из-за чего оно, вернее, то, что от него осталось, сгибалось с большим трудом. Мне пытались объяснить что-то про сустав, сочленения костей, место прикрепления мышц и про то, как их остатками оборачивали обрезок кости. Я плохо поняла. Главное, что из-за этих ремней колено плохо работало, и подъем по лестнице был сопряжен с определенными трудностями. Приходилось время от времени останавливаться, переводить дух…

И как раз в это время я слышала…

Сначала я не поняла, что это за звук, но потом, когда он повторился в третий или четвертый раз, сообразила.

Это крыло замка на четвертом этаже было мало заселено — покои князя, моя комната, спальни воеводы Хаша и его сына, а больше никого. Правда, этажом ниже проживали некоторые придворные из свиты князя и княгини, в том числе и пан Матиуш. Но странные приглушенные звуки не могли исходить оттуда.

Или могли?

Внезапно шорох, скрежет и шаги перекрыл низкий стон, словно кто-то, страдающий от боли, больше не мог сдерживаться.

Почему-то от этого странного стона-завывания мне стало страшно. Пальцы до белизны вцепились в рукоять меча. Кто мог так стонать?

Осторожно, стараясь как можно тише стучать своей деревяшкой по ступенькам, я возобновила подъем. Война отучила бояться, но сейчас по спине словно поползли струйки липкого страха. Там, на фронте, даже когда ползли в разведку или ждали в засаде, все было просто — вот мы, а вот враги. И самое главное — увидеть их первыми. Но кого или что я увижу сейчас? И где?

Вот наконец и наш этаж. Горел факел в начале коридора. Второй виднелся у поворота. Было еще не так темно, тем более что в узкое стрельчатое окно-бойницу, освещая коридор, заглядывала почти полная луна…

Почти полная… луна!

Полнолуние! Оборотень!

Сначала стало страшно — рядом никого, кроме этого существа. Кричать и звать кого-то нельзя — вряд ли мой голос услышат друзья, а враг вот он, за одной из закрытых дверей. Значит, надо молчать. Тогда есть шанс, что чудовище меня не заметит. Ага, и атакует кого-то еще!

Так, Дайна, спокойно. Во-первых, до настоящего полнолуния еще два или три дня. И оборотень, кем бы он ни был, не имеет полной силы. С ним еще можно справиться как с обычным человеком. Значит, там пока еще человек, внутри которого живет тварь. Я должна была найти это существо прежде, чем оно найдет меня. Как раньше, на войне. Как в разведке.

Проклятая деревяшка слегка поскрипывала при ходьбе, выдавая мои шаги. Обострившимся слухом я ловила тяжелое дыхание чудовища, скрежет когтей по полу, шорохи и то, как оно сглатывает слюну. Ну, выходи! Посмотрим, кто кого? Оберег, подаренный Коршуном, еще оставался при мне — «ястреб» был так поглощен болью, обрушившейся на него со смертью напарника, что не вспомнил о нем. А у меня самой не нашлось времени для выяснения этого вопроса. Правда, оберег был не на шее, а в кошеле на поясе, но, может быть, и так сработает?

Шаг… еще… Вот и первая дверь. За нею тишина. Никто не таился за креслами, не сопел, сдерживая дыхание, не готовился к прыжку. Тратить время на подробную проверку не стала — дорога была каждая секунда. Так что перешла к другой двери. Осторожно. Тихо. Быстро.

Тот дом на первый взгляд ничем не отличался от прочих, но стоял в конце улицы, в глубине запущенного парка, и даже на фоне остальных домов городка казался заброшенным. Посему сотник и приказал его осмотреть.

Дверь подалась легко — то ли ее недавно открывали, то ли петли настолько проржавели, что утратили всякую упругость. Нижний этаж был завален мусором — обломки мебели, какие-то прелые тряпки, потерявшие цвет и вид, занесенные через разбитые окна опавшие листья, мелкий сор. Под ногой тихо хрустнул осколок кружки, и только тогда мы поняли, что тишина в доме чересчур полная. Так бывает, когда кто-то таится в самой глубине и словно оттягивает на себя все звуки.

— Рассыпаться!

Солдаты устремились к нескольким дверям, ведущим в другие комнаты, и большой лестнице на второй этаж. Было слышно, как они пинками распахивают двери, врываясь внутрь. Как начинают рыться в вещах. Как вспарывают перины и простыни, рубят двери шкафов и крышки сундуков, шарят в ларях. Хозяева оставили много мебели, забирали, очевидно, только то, что можно было легко унести. Над головой на втором этаже грохотали сапоги моих подчиненных, а я стояла как вкопанная, прислушиваясь.

Я не колдунья. Магических сил нет ни на грош, это наш полковой колдун проверил в первые же дни. На стороне врага воевали и некроманты, и «ястребы», так что всех перспективных новобранцев отбирали и готовили в боевые маги. Хотя какое там «готовили»! Обучали нескольким заклинаниям, давали попрактиковаться на пленных и дезертирах, потом кидали в бой. Девять из десяти таких недоучек погибали, не дожив и до своего пятого сражения. Так вот, в магии я была нулем, но сейчас вдруг отчетливо услышала тишину, доносящуюся снизу.

Подвал! Они там!

— Парни! Ко мне! Тихо. Быстро! За мной!

Кончик меча указывал в пол под ногами. Один из пехотинцев кивнул — мол, видел вход в подвал!

— Вперед!

Ну, конечно, они прятались там. Все шестеро. На что, интересно, рассчитывали? На снисхождение, на то, что поверим — им все надоело, и шестеро солдат врага решили под шумок дезертировать, окольными путями разойтись по домам? Или на то, что их схрон так и не будет найден? Загнанные в угол, они кинулись в драку, как крысы. Но нас было больше. И, как крыс, мы не стали их хоронить — просто бросили там же, в подвале, и доложили сотнику, что зачистка произведена успешно.

Вторая дверь. Тоже тишина и пустота.

Третья…

За четвертой были покои самого князя Витолда, и я сначала тихо поскреблась под дверью. Но потом опомнилась и торопливо грохнула кулаком:

— Ваша милость? Князь Витолд? Вы…

И чуть не заорала от ужаса, когда внутри что-то задвигалось. Кто-то или что-то попыталось сделать несколько шагов, но запуталось и чуть не упало.

— К-кто…

Хвала всем богам, голос человеческий! Но какой хриплый и глухой! Словно тому, кто притаился за дверью, было трудно и непривычно выговаривать слова.

— К-кхто там?

— Князь Витолд?

— Мм-мм… да.

— С вами все в порядке?

— Да.

— Вы не ранены?

— Н-нет. — Он опять тихо застонал.

— Я могу войти?

— Нет! — На сей раз в голосе звучал страх.

— Это же я, Дайна! — Непонятно, почему, но мне вдруг очень захотелось переступить порог. За дверью происходило что-то странное. — Вы там не один?

— Да!

Что ж, это понятно. Какая-то служанка помогала своему господину переждать последние несколько дней до встречи с невестой. А поскольку Витолд Пустополь уже помолвлен и назначил день свадьбы, то подобное поведение могло рассматриваться как супружеская измена. Вполне естественно, что мужчина не желал, чтобы о его похождениях на стороне стало известно. Нет, я согласна, что на такие измены мужчин смотрят сквозь пальцы — на суде изменник, если вина доказана, отделывается штрафом, в то время как измена женщины служит основанием для развода и даже позорного столба. Богиня-Мать, однако, защищает своих блудных дочерей — беременность, наступившая в результате измены, часто служит оправданием. Не подлежит суду и молодая женщина, изменявшая старому и немощному супругу, даже если он всем рассказывает, что в постели ого-го, а также та, чей муж отсутствовал больше двух лет. Но кто знал, что происходит за дверью.

— Хорошо, — помолчав, сказала я. — Я ухожу. Но если нужно — я рядом.

За дверью молчали. Только было слышно, как тяжело, с хрипом и присвистом, дышит князь. Точно, он там со служанкой. Полностью успокоившись на этот счет, я пошла дальше — требовалось проверить еще четыре двери.

Ничего! Словно странные звуки мне почудились! Распахнув пинком последнюю дверь, я застыла на пороге с мечом наголо, глядя в полутьму и ожидая нападения. Понадобилось минуты две, чтобы сообразить, что никто оттуда не выскочит, ибо это была моя собственная комната. Что ж, значит, судьба. Опустив оружие, я переступила порог. Отдых еще никому не вредил.

ГЛАВА 12

Но отдохнуть как следует не получилось. Я только-только сняла верхнюю одежду, отстегнула протез и приготовилась ко сну, как в дверь загрохотали. Кто-то колотил кулаками и ладонями, требуя, чтобы его впустили. Пристегивать деревяшку было некогда, я допрыгала на одной ноге до двери, встала культей на скамью у входа:

— Кто?

— Дайна!

Рывком распахнула дверь — и уставилась на белое лицо Витолда. Князь ввалился в комнату, шатаясь, как пьяный, и сгоряча вцепился в меня, как в единственную опору:

— Спаси меня!

Не знаю, каким чудом удалось удержаться на ноге. Хорошо еще, что мужчина почти сразу отцепился, чтобы захлопнуть дверь, и я скоренько допрыгала до кровати.

— Что у вас случилось?

— Мне страшно!

Я прислушалась. Нет, все тихо. Замок, конечно, еще не полностью отошел ко сну, на первом этаже наверняка возились слуги, на кухне ставили тесто для утренних булок, но могу поклясться жизнью — ничего странного или пугающего не происходило. По крайней мере сейчас. Даже источник тех странных звуков, так напугавший меня получасом ранее, тоже исчез.

— А с чего вы взяли?

Витолд рухнул на скамью подле моей кровати, обхватив голову руками и покачиваясь туда-сюда, как пьяный.

— Я не знаю, — простонал он. — Я ничего не могу с собой поделать. Это сильнее меня. Мне хочется куда-то бежать, как дикому зверю, и в то же время затаиться, забиться в какую-нибудь нору и не высовывать носа. Мне страшно! Страшно! — В голосе мужчины чувствовались слезы.

Обычно я не терплю плачущих мужиков, хотя на войне насмотрелась на таких, кто после боя закатывал настоящую истерику. Но здесь было что-то другое. Учитывая, что этому человеку пришлось пережить за последние несколько недель, его страх имел под собой реальные основания.

— Расскажите, что произошло. — Я подсела поближе, осторожно дотронулась до его плеча. — Вы что-то услышали? Увидели? Что именно?

В конце концов, я тоже что-то такое слышала совсем недавно.

— Я не знаю, — судорожно вздохнул мужчина. — Я вдруг ощутил какое-то смутное беспокойство. Понял, что мне здесь грозит опасность, что надо бежать и куда-то спрятаться… Но от кого прятаться? Неизвестно! Я, наверное, полчаса метался по комнате. Мне хотелось выть от страха. Хотелось убить кого-нибудь, чтобы хоть кому-то кроме меня было так же страшно и больно…

Ага! Значит, не было никакой служанки. Он тоже что-то слышал или чувствовал. Возможно, на этаже действительно кто-то находился. Кто-то или что-то, напугавшее князя Витолда до полусмерти. Лишь мое появление потревожило… оборотня. Мое присутствие или… Я бросила взгляд на камзол, валявшийся рядом. Оберег, подаренный Коршуном. Значит, он сработал?

— Это не выход, — пробормотала я, думая о том, будет ли оберег защищать одного человека, если изначально подарен другому? Я же ничего не знала о действии таких штук! Нет, на войне слышала, что маги работают над созданием особых амулетов, которые якобы ограждают солдат от стрел. Но испытать их в действии никому из пехотинцев не предлагали.

— Знаю! Я все время твержу себе, что должен быть сильным, что должен бороться — но всякий раз…

— Всякий раз? — Я встряхнула его за плечи. — То есть вы хотите сказать, что это — не первый случай?

— Эти припадки? — Витолд выпрямился и посмотрел мне в лицо. — Нет, конечно. Пока был ребенком, ничего подобного не припомню. Но когда стал… э-э… стал юношей, такое начало случаться. Время от времени. Как правило, в конце зимы и на протяжении всей весны. Слуги меня жалели. Отец — тоже. Он говорил, что это — болезнь, что с нею надо бороться. Мне давали сонные настои, чтобы я спал как можно крепче. Это недолго, всего три-четыре раза в год, и продолжается два-три дня, редко больше… Пока был жив отец, он следил за этим.

— А сейчас? — Мне стало жалко больного мужчину, которому я ничем не могла помочь. — Вам дают эти настои?

— Иногда дают, но… — он протяжно вздохнул, — я не всегда их пью.

— Почему?

— Боюсь. Мне кажется, что бегством я от страха не избавлюсь.

Что ж, мысль здравая.

— И еще мне кажется, что этим я убиваю часть самого себя! Если бы ты знала, Дайна, какие мне под действием настойки снятся кошмары! Иной раз я не знаю, что лучше — напиться этой дряни и забыться или оставить все как есть и мучиться от… от…

— От припадков?

Он только кивнул.

— Но теперь, когда мастера Лелуша убили… Я снова боюсь. Мне кажется, это обязательно случится… сегодня!

Что ж, вот и понятна причина, по которой он не воевал. Мало того что художник, натура, далекая от любви к боям, так еще и больной. Отец наверняка сделал все, чтобы его сын оказался как можно дальше от войны. Да еще и полнолуние через два дня. Плевать, что оно длится всего несколько минут в одну-единственную ночь. На самом деле все начинается немного раньше и заканчивается немного позже. Оборотень, про которого в замке знают даже дети, тоже приходит в полнолуние. Все, что мне удалось узнать от слуг и матери Любаны, говорит о том, что это чудовище как-то связано с родом князей Пустопольских. А если больной Витолд притягивает его? Волки в стаде тоже режут самого слабого оленя. Может ли быть такое, что настои, которыми его раньше потчевал старый целитель, как-то ограждали князя от посягательств оборотня? Тогда мастера-алхимика могли убить нарочно, чтобы сделать князя уязвимым для нападающего чудовища — например, эти настойки давали ему внутреннюю силу, которая помогала бороться со страхом. Но кто и зачем лишил Витолда всего этого? Ответ напрашивался сам собой — тот, кто уже неоднократно пытался убить этого человека. Тот, кто подослал убийц на городской улице. Тот, кто ударил его чем-то по затылку. Тот, кто стрелял в него из арбалета. Тот, кто предпринял еще пару попыток убийства до нашей встречи. Тот, кто сейчас пробовал еще один способ избавиться от Витолда Пустополя.

— Ты никому не скажешь?

Я только покачала головой.

— Спасибо!

Витолд крепко обнял меня, уткнулся носом в шею. Я понимала, что он хватается за меня, как утопающий за соломинку, но все равно было приятно.

— Не оставляй меня одного, ладно?

— Не оставлю. Я — телохранитель и буду защищать ваши душу и тело… до конца. Ложитесь спать. Я тут, рядом!

— Не уходи, — он по-прежнему не размыкал объятий.

— Да куда я денусь, — усмехнулась в ответ, — из своей комнаты!

Какое-то время мы просто сидели молча, прижавшись друг к другу и слушая стук наших сердец. Я чувствовала, как постепенно успокаивается князь. Еще немного — и задремлет, как умаявшийся ребенок. Не думая, зачем и что делаю, я тихо погладила его по голове. Губы сами шевельнулись, коснувшись его виска.

Он вдруг потерся носом о мою шею, глубоко вздохнул, задышал глубже. Одна рука поползла вниз, к моей талии. Я почувствовала, как напряглось тело мужчины, как его собственные губы коснулись кожи на шее, у самого ворота. Машинально обняла в ответ. Руки действовали сами — разум оставался спокойным и холодным, и только мысли бегали туда-сюда. Он что, всерьез собирается… э-э… Ну да, с талии его рука поползла ниже, к бедру, и…

— Нет!

Стало страшно, как в первый раз. Только тогда, почти семь лет назад, их было пятеро и в случае отказа могли накинуться всей толпой и отыметь по очереди. А здесь он один. И мне ничего не стоило оттолкнуть мужчину, что я и сделала.

— Почему? — Витолд рванулся за мной, цепляясь за рубашку. — Не надо! Не отталкивай меня!

— Да вы в своем уме, ваша милость? — Я выпрямилась, держась за прикроватный столбик, чтобы сохранить равновесие на одной ноге. — Посмотрите на меня!

Он послушно уставился мне в лицо:

— Смотрю.

— Ну? — Я стиснула зубы, чтобы унять дрожь, и стала цедить сквозь них: — И что вы видите?

— Женщину. Сильную. И… красивую.

Честное слово, захотелось ударить придурка! Красивая! Тоже мне… Хотя он художник, помню еще, как восторгался в пути кривой корягой. Действительно, не может быть, чтобы я была уродливее той деревяшки. Деревяшки, похожей на летящего оленя… Но все равно это не повод смеяться над чужим увечьем.

— А я вижу инвалида на одной ноге, — собственный голос показался чужим.

Взгляд князя наконец отлепился от моего лица, скользнул вниз, на шею, плечи, грудь — словно влажной губкой провели по горячему, липкому от пота телу — потом на талию, бедра, ниже…

— В самом деле, — промолвил он задумчиво, — всего одна нога.

После чего тихо сполз с лавки на расстеленную на полу у кровати циновку и дотронулся до моей коленки. Чтобы удобнее было надевать и снимать протез, я обычно закатывала штаны, так что сейчас его руки касались голой кожи.

— Всего одна, — пробормотал он, — но какая красивая ножка.

Я так и села. Рухнула на кровать, вытаращив глаза и забыв, как дышать, только глядела на устроившегося на полу мужчину, который, поставив мою ступню себе на колено, тихо поглаживал ее с таким видом, словно прикасался к святыне. Еще никто и никогда не уделял столько внимания моим ногам. Мужчин обычно интересовало то, что между ними.

А Витолд уже добрался от пальцев до щиколотки, ощупывая и поглаживая, казалось, каждую клеточку, поднялся выше, до икры и колена.

— Не бойся!

Я рассмеялась. И это мне говорил человек, который полчаса назад вломился ко мне в комнату, дрожа от страха.

— Я не боюсь. С чего вы взяли?

— Ты дрожишь.

— Это не то, что вы подумали.

— Правда? — Он резко выпрямился, встал на колени и обнял за талию. До меня дошло, что мы слишком близко. Неприлично близко. И что надо быстро ретироваться, пока не переступили ту последнюю грань. Я-то еще могла успокоиться и сосредоточиться, а вот князь… Кажется, держа меня в руках, он перестал контролировать собственные чувства.

Его рука легла мне на затылок, заставив немного нагнуться.

— Мне кажется, сейчас подходящее место, — прошептал он. — И время.

— Для чего?

— Чтобы продолжить, — его губы оказались совсем близко, — то, что мы начали на берегу реки. Мм?

Ответа он дожидаться не стал.

Проснулась я по старой привычке на рассвете, но расслабленное тело на сей раз долго сопротивлялось попыткам вырваться из объятий сна. Сон, как изголодавшийся в разлуке любовник, упрямо тянул к себе. Ну еще бы! После такой ночи…

Ночь.

Любовник.

Князь!

Рука скользнула по постели и нашла лишь пустоту. Мгновенно стряхнув сонливость и благодушие, перекатилась набок, приподнялась озираясь.

Серый рассвет (до восхода солнца оставалось всего ничего) вползал в комнату. Еще без свечей не обойдешься, когда нужно что-то сделать, но и так ясно: Витолда рядом нет. Ни в постели, ни в самой комнате. И простыня успела остыть.

Одевалась я торопливо, путаясь в рукавах и штанинах. От волнения не могла как следует закрепить протез, он сидел неплотно, и на полпути пришлось остановиться и перевязать ремни. А драгоценные секунды утекали как вода.

В его комнате царил ужасный беспорядок. Все было перевернуто. В передней комнате, у камина — опрокинутое кресло, книги и свечи валялись на полу. Хорошо, что обошлось без пожара! Постель выглядела так, словно тут произошло сражение. Или, что вернее, кто-то метался из угла в угол, сшибая, круша и ломая все на своем пути, терзаясь от страха и пытаясь обуздать припадок. На полу валялся кинжал. Следов крови ни на нем, ни на окружающих предметах не обнаружилось. Но вот в одежде и обшивке кресел зияли дыры. Видимо, производимый во время припадка шум (упавшее кресло, например) я и приняла за присутствие чудовища. И кто знает, что бы еще учинил Витолд Пустополь, если бы не я. Мне удалось спугнуть его, как-то отвлечь внимание, дать время успокоиться. Придя в себя, мужчина наверняка увидел учиненный вчера в беспамятстве погром, ужаснулся содеянному и кинулся ко мне. Мое присутствие помогло ему ненадолго, но не до конца. Наверняка уже после того, как я уснула, припадок возобновился, и князь предпочел убраться подальше. Как это, однако, мило с его стороны!

Но шутки — шутками, а где он сейчас? Надеюсь, не попытался покончить с собой и не бегает по замку голым, воображая, что он — дикое животное? Внизу уже, наверное, проснулись слуги. Надо найти его как можно скорее.

Окно было распахнуто настежь. По иронии судьбы то самое окно, в которое тогда целились из арбалета. Я бросилась к нему, высунулась по пояс, ожидая увидеть валяющееся на камнях двора тело в луже крови…

И не поверила своим глазам.

Вон он! Сидит, как миленький! Уютно устроился на зубцах крепостной стены, как в нише окна, представляя собой отличную мишень для стрелка, с какой стороны тот ни подкрадется — хоть снаружи, со стороны рва, хоть изнутри, из соседнего окошка.

Кричать и звать смысла не было — мало того, что привлечешь ненужное внимание, так он еще, чего доброго, от громких звуков свалится вниз, сделает за убийцу его работу. Поэтому ограничилась тем, что взяла оружие, порылась в вещах, выудила первый попавшийся неразрезанный камзол и направилась во двор.

Князь ничем не показал, что заметил мое приближение — как сидел, так и продолжал сидеть, уставившись вдаль. На какой-то миг даже стало страшно — а живой ли он вообще? Может, убийца просто-напросто усадил тело в максимально естественной позе, а стоит подойти и дотронуться, как труп упадет со стены в ров. И поди докажи, что ты тут ни при чем! Но нет, вроде дышит.

— Ваше сиятельство?

— Дайна. Ты? — Он резко обернулся, хлопая глазами, как спросонья. — Вы… э-э… здесь? А что вы… ты… тут… ну…

Откровенно говоря, я надеялась, что после проведенной вместе ночи этот мужчина хотя бы поприветствует меня с большей теплотой. Впрочем, чего я ждала? Меня опять использовали в качестве живого оберега, как тогда, у реки. Там были лоскотухи, а тут — оборотень. Все правильно. Только настроение испортилось.

— Не важно. А вы что тут делаете?

— Ничего. Смотрю. — Он опять отвернулся.

Ух, как я разозлилась! Я нервничала, переживала, что его тишком прикончили или сам решил свести счеты с жизнью, а он видами решил полюбоваться! Если его сейчас убьют, кто мне заплатит?

— Любуетесь рассветом?

— Нет. Просто сижу. Я… не могу там находиться!

— Где? — Терпеть не могу людей, которые говорят загадками, из которых каждое слово надо вытягивать как клещами.

— В замке. — Он обернулся, стало заметно, как изменилось его лицо. Бледное, помятое, с проступившей щетиной какого-то странного рыжевато-серого цвета, темными кругами под блестящими глазами с совершенно затравленным выражением, это было лицо человека, который явно не сомкнул глаз всю ночь. При виде этого лица вся злость куда-то делась.

— Что происходит? — прошептала я.

— Я не могу там находиться, — князь качнул головой в сторону замка. — Мне там тесно… душно. Страшно! Как будто эти каменные стены готовы обрушиться мне на голову. Я как зверь в тесной клетке — хочется на волю, хочется убежать куда глаза глядят. Раньше мне помогали эти настои, которые готовил мастер… А теперь, когда их больше нет… Знаете, как я испугался!

— Настолько, что разгромили свою комнату?

Ага, а потом прибежал ко мне в поисках утешения. Наверное, он и переспал-то со мной от страха, что кошмары вернулись. Но после всего произошедшего я спокойно уснула, а он остался наедине с вернувшимися страхами. И сбежал снова.

— Я бы хотел удрать туда. — Витолд показал рукой на поле и лес вдалеке. — В чащу, подальше от людей…

— Поближе к зверям?

— Да. Мне кажется, они бы меня поняли. Извините, я не хотел вас… то есть тебя, — он протянул руку, пытаясь дотронуться, — обидеть. Ночью мне казалось именно так — что меня никто не понимает, что люди мне враги. И что надо убежать как можно дальше. Сейчас уже все прошло. Извини!

Он потер лицо руками.

— Холодно.

Я набросила ему на плечи камзол:

— Идемте в замок. Вы можете это сделать?

Витолд вывернул шею и совершенно серьезно посмотрел на каменное строение за спиной.

— Без посторонней помощи? Думаю, что да, — и легко спрыгнул с гребня стены на помост. — Только вы мне поможете? Моя комната… вы сказали, что она разгромлена. Надо придумать, что сказать слугам. И что мне делать дальше?

Совсем замять дела не удалось. Пока мы бродили туда-сюда, поднялась челядь. Двое слуг заглянули в распахнутые настежь двери княжеских покоев и, конечно, подняли тревогу. К тому моменту как Витолд вернулся в моем сопровождении, Генрих Хаш был на ногах и кинулся к моему подопечному:

— Витолд, мальчик! Где ты был?

— Гулял, — ответил тот.

— В такую рань и… в таком виде?

— А что? — Мужчина внимательно оглядел помятые штаны, кое-как заправленную рубашку, камзол на одном плече, башмаки на босу ногу. — Мне не спалось, вот решил подышать свежим воздухом. Я… сильно расстроился…

— Из-за смерти мастера Лелуша?

— Да. Мы можем найти другого целителя?

— Точно такого же — вряд ли. Есть одна проблема.

Старый рыцарь помрачнел и, взяв собеседника за локоть, отвел его в сторонку. Я, чтобы не мешали, встала к ним спиной, заслоняя мужчин от любопытных взглядов. К сожалению, самой мне остаться совершенно глухой не получалось. Волей-неволей, а кое-что услышала.

— Видишь ли, Витко, твой отец… как бы это сказать… этот человек находился при его дворе нелегально. Я помалкивал ради тебя и твоего отца, да и не мне судить о делах князя, но этого мастера-алхимика Доброуш в свое время спас от церковного суда и спрятал здесь, в замке. Прошло много лет, и если эта история всплывет в связи с тем, что срочно нужен новый придворный алхимик, у тебя будут неприятности. Конечно, сын за отца не отвечает, но у представителей церковного суда могут возникнуть вопросы: а зачем вообще князьям Пустопольским нужны алхимики? Нет ли тут подвоха! Ты понимаешь, о чем я?

Он говорил спокойно, ласково, даже по-отечески, но я физически ощущала ужас, нарастающий в душе князя.

— Вы… знаете? — только и промолвил он.

— Про то, что эти настои как-то помогали тебе защищаться от болезни? Да. Я же воспитывал тебя чуть ли не с младенчества. И твой отец перед смертью многое мне открыл, прося позаботиться о тебе. Я люблю тебя как четвертого своего сына. И после смерти Янека и Мирчо ты стал мне еще дороже. По сути ты и Тодор — все, что у меня есть на этом свете. И твоя болезнь…

— Я не болен! — воскликнул Витолд. — Я совершенно здоров!

— Да, а эти странные ежемесячные приступы — всего лишь первый признак того, что я впадаю в старческий маразм…

— Что же мне делать? — Голос князя был одновременно растерянным и гневным. Бывает, что одновременно ощущаешь страх и злость — то же самое, если судить по голосу, происходило с моим подопечным.

— Не знаю. Могу пока посоветовать скрыть историю с убийством целителя. И пригласить другого, со стороны.

— Откуда?

— Придумаем. Можно выписать какого-нибудь молодого специалиста, только что получившего бакалавра медицины и жаждущего проявить себя в работе. Если хочешь, я сегодня же займусь этим делом. И через две недели, самое большее — через месяц — у тебя будет новый придворный целитель.

— Месяц, — со вздохом повторил князь. — А что мне делать до этого момента?

— Крепись, мальчик мой. Крепись!

С этими словами рыцарь отошел, оставив князя в раздумьях. А я неожиданно поняла, что кое-что могу сделать! И развернулась к Витолду, охваченная внезапной идеей:

— Мне нужно кое-куда съездить!

— Что?

— Доверьтесь мне! Конечно, дело может кончиться неудачей, но нужно рискнуть. Пожалуйста!

Если бы князь стал упрямиться, клянусь, что уехала бы все равно. Но он лишь кивнул и в самый последний момент поймал меня за запястье:

— А вы… ты надолго? Сколько дней тебя… то есть вас не будет?

— Несколько часов.

Ехать в самом деле было недалеко, в Пустополь. Вернее, в монастырь Богини-Матери, возле которого, практически примыкая к его ограде, стоял дом целительницы Яницы, где я жила столько времени. За три недели мне ни разу не довелось побывать там, а так хотелось навестить знакомую и поблагодарить за все. Я обещала, что перед отъездом домой непременно заверну к ней попрощаться, а случай выдался раньше.

Нет, на самом деле меня интересовала вовсе не Яница — она лечила больше наложением рук и готовила настои из лекарственных трав, ничего не зная об алхимии и составлении магических эликсиров. Иначе ее можно было бы попросить сварить порцию лекарства для Витолда, но разве она знает рецепт? Я о ней даже не думала — моей целью была мать Любана, настоятельница монастыря.

Как того требовал обычай, ворота обители оказались распахнуты настежь — как знак того, что Богиня-Мать, словно добрая матушка, всегда готова открыть сердце для детей Своих, утешить, приголубить, помочь, а если и наказать, то любя. Откровенно говоря, я Ее не слишком почитала — сначала потому, что на войне о Богине вспоминали редко, только молясь перед боем: «Матушка, сбереги дитя Свое!» — а потом, чего греха таить, из-за обиды. Мне все казалось, что Богиня-Мать ко мне несправедлива. Даже думала переметнуться к другим богам — хотя бы к Дочери, она ведь честно обещает, что помогает только в любовных делах. Или к Брату-Воину, которому чаще всех молились на войне. Да, я считаю, что жизнь обошлась со мной слишком строго. И сильно за это обижена на богов. Но еще больше огорчало то, что им мои обиды не слышны.

Не сказать что я так уж игнорировала службы. В замке имелась небольшая часовенка, и князь Витолд ходил туда каждый день. Ну, и я тоже таскалась за ним. Только пока он и его семья молились, я скромно стояла в уголке. Не знаю я, о чем просить Богиню-Мать. А благодарить за то, что жива осталась? Да сколько можно одно и то же твердить? Кроме самой жизни, человеку для счастья нужно еще много всего!

Внутри монастыря было уютно, чисто, ухоженно. Посыпанные мелким гравием дорожки, лужайки, ровными рядами посаженные яблони. Большой собор стоял за садом, где сейчас расцветали яблони и груши, пестрели ранними цветами клумбы. Справа и слева от величественного здания виднелись службы — монастырская гостиница, трапезная, низкий длинный дом с кельями монашек. Прочие хозяйственные постройки располагались позади. Я там никогда не бывала и совершенно не представляла, где что искать. Но да ничего — если бы случилось поселиться тут навсегда, живо бы все выучила.

Коня пришлось оставить у ворот, под присмотром сестры привратницы, и пройтись пешком, глядя на расцветающий сад и любуясь окрестностями. Несколько трудившихся в саду монашек негромко распевали хвалебный гимн Матери и не обратили на меня внимания.

Широкие ступени храма подметала еще одна монахиня с таким усталым и печальным лицом, что я бы не удивилась, если бы она разрыдалась.

— Мир тебе, сестра, — я остановилась в нескольких шагах от нее. — Не подскажешь, где мне найти мать настоятельницу?

— У себя мать Любана, — вздохнула монашка. — В келье молится.

— Я могу ее увидеть?

— Не знаю. — Женщина отвернулась и принялась мести ступени с еще большим тщанием.

— Я приехала из замка Пустопольского. У меня дело, касающееся ее племянника, князя Витолда…

Монашка перестала шаркать веником по камням.

— Вон туда пройди, — она указала рукой на боковую дверь в сторонке от основного входа в храм. — Да ноги вытри!

Я тщательно потопталась по циновке, прежде чем постучать. Мне отворила еще одна привратница, которой тоже пришлось объяснять, что дело не терпит отлагательств. Эта монашка тоже была какой-то насупленной. М-да, ну и «весело» тут у них! Интересно, смогу ли я всю жизнь прожить среди людей, которые не умеют улыбаться?

Узким полутемным коридором мы прошли в покои матери-настоятельницы.

— К вашей милости гонец из замка, матушка, — представила меня монашка.

В комнате оказалось просторно, чисто, светло, хотя и скромно. Ни дорогой обивки кресел, ни расшитых портьер, ни золотых подсвечников, ни мебели из дорогих пород дерева, ни всяких безделушек, которых так много скапливается в комнате любой женщины. Даже у меня, когда жила с Яницей и во многом себе отказывала, и то на полочке как-то сами собой появились резная шкатулка и несколько глиняных куколок, а также большая, яркая, хотя и дешевая брошка. А тут — ничего. Словно здесь живет не женщина. Или настоятельница не тут обитает?

Мать Любана сидела за столом и что-то торопливо писала, часто-часто макая перо в чернильницу. На столе был такой же беспорядок, что и у Витолда. Явно семейная черта.

— Сейчас, погоди, — не поднимая головы, буркнула она. — Дай дописать!

Черканув еще пару строк, пробежала написанное беглым взглядом, быстро вывела в конце еще несколько слов, расписалась и посыпала пергамент песком. После чего свернула в трубочку, запечатала и отдала моей спутнице:

— Пошлешь в Тышню с верным человеком. Как можно скорее!.. Ну, что у тебя? Давай письмо.

— Мать Любана, — я шагнула к столу, — мне нужно с вами поговорить.

— Погоди… Ты? — Настоятельница подалась вперед. — Ну да! Одноногая… как там тебя?

— Дайна Брыльская. Мать Любана, я по поводу вашего племянника…

— Которого?

Простой вопрос поставил в тупик. Ах да, совсем забыла! Этот пан Матиуш тоже приходился ей дальней родней — троюродным или даже четвероюродным…

— Князя Витолда Пустополя.

— А что с ним? Впрочем, все и так понятно. Полнолуние близко. Оборотень опять вылез, да?

— Мм… почти. У нас в замке несчастье.

Коротко, не вдаваясь в подробности, я рассказала о смерти старого целителя и о тех настоях, которые он давал князю.

— Понятно — вздохнула настоятельница. — И чего ты хочешь от меня?

— Тот артефакт, который был изготовлен в старые времена. Я думаю, что его можно использовать вроде оберега…

— Правильно думаешь. — Мать Любана поднялась из-за стола. — Пойдем, кое-что покажу.

Махнув рукой — мол, следуй за мной! — она подошла к стене и потянула за закрепленный на ней подсвечник. Тотчас же один из книжных шкафов тихо отъехал в сторону, открывая небольшой проход, погруженный во тьму.

— Видишь, как все просто? — Монахиня остановилась на пороге. — Никакой защиты, никаких охранных чар… Идем!

Я шагнула в темноту. Судя по всему, это был не просто ход, вырубленный в стене — при закладке храма два ряда каменных блоков установили двумя параллельными линиями, чтобы они держали тяжелую кровлю. В результате получился целый коридор, опоясывавший собор по периметру. По одному крылу этого коридора меня только что привели в кабинет настоятельницы, который, если судить по планировке здания, располагался в боковой пристройке. Значит, должен быть еще один вход, со стороны хозяйственных служб.

Мы дошли до того места, где один из блоков, составлявших стену, отсутствовал. Отверстие высотой почти в человеческий рост было достаточно широким, чтобы в него боком мог протиснуться любой человек, даже самого мощного сложения — только без доспехов.

— Вот тут.

Я посмотрела. Снаружи дыру загораживало основание большого, в три человеческих роста, изваяния Богини-Матери. Как выяснилось, оно оказалось полым внутри — где-то на уровне колен часть статуи просто отсутствовала, и можно было рассмотреть, что внутри! Некий благоговейный ужас обуял душу. Такое не всякому показывают.

— Простите, мать Любана, но я не понимаю… Я тут не вижу ничего такого…

— Я тоже не вижу. — Настоятельница протянула руку и пошарила внутри статуи. — Поищи сама!

Еще не совсем понимая, что она имеет в виду, я протянула руку. Был миг страха — а вдруг это ловушка? — но обошлось. Железные тиски капкана не сдавили запястья, зубы притаившейся гадюки не вцепились в пальцы. Вместо этого рука наткнулась на небольшое углубление, выстланное, судя по всему, войлоком. Там было пусто. Я обшарила все внутренности статуи, куда могла дотянуться — да там и дотягиваться-то оказалось не до чего! — и ничего не нашла.

— Пусто?

— Пусто, — мать Любана кивнула головой. — А ведь это был тайник.

Я поскорее отдернула руку и спрятала ее за спину. Тайник в статуе Богини-Матери!

— Много лет это было надежное хранилище, — сделав знак следовать за нею, настоятельница направилась прочь. — Один из моих предков создал артефакт ради себя, своих предков, допустивших такое, ради потомков, которым теперь с этим предстояло жить и мучиться. За минувшие века его несколько раз прятали заново, всякий раз находя лучшее хранилище. И все это время он исправно нес свою службу, переходя из рук одного хранителя в руки другого. Каждый новый хранитель находил для артефакта новое место, о котором знали весьма и весьма немногие. Последний раз это сделала я, когда приняла постриг. До этого артефакт почти полвека находился в замке. Я сама положила его в этот тайник. Но недавно он был украден.

— Как? — Я не поверила своим ушам.

— А вот так. Случилось это, скорее всего, во время вечерней службы — мы тогда открываем храм для горожан, пускаем их на службу. Да и вообще наши ворота открыты в любое время — Богиня-Мать одинаково милостива и приветлива ко всем своим детям. К Ней в любое время можно прийти с нуждой, за советом или просто за утешением и лаской, как к родной матери. Ты, например, ничего не хочешь у Нее попросить?

— Новую ногу, если можно, — буркнула я, не оценив доброты, но услышав иронию. Моя собственная мама… Я восемь лет не видела ее и мечтала обнять. Скорее бы покончить с этим делом и вернуться домой!

— Если будешь усердно молиться, возможно, твое желание однажды сбудется!.. Короче говоря, это мог сделать кто угодно.

— Не кто угодно, — неожиданно сообразила я, — а только тот, кто точно знал, что красть, зачем красть и где это лежит. Сколько человек вообще знали про артефакт?

Мать Любана посмотрела на меня так, словно я была говорящей свиньей.

— Я уже думала об этом, — произнесла она. — Не так уж много людей знало о существовании артефакта — только члены княжеской фамилии. Да еще ты.

— Мне о нем рассказали совсем недавно. А могли рассказать кому-то еще.

— Кому, например?

Я напрягла память. По всему выходило, что знали об артефакте единицы. Госпожа Мариша, домоправительница. Старый Хаш с сыном. Теоретически — уехавший Коршун и убитый старый алхимик. Это люди, наиболее приближенные к семье. Не стоит сбрасывать со счетов и пана Матиуша — одновременно по крови Пустополя и Хаша. Могли ли они кому-то проболтаться, если бы знали? Некоторые могли. Я даже заподозрила алхимика — а что, если его убил тот, кому старик рассказал об артефакте? Убил проговорившегося свидетеля, пошел и выкрал… Что?

— Простите, а как он выглядел? Ну, артефакт?

— Кость, — помолчав, произнесла настоятельница. — Небольшая косточка, оправленная в серебро. Тело первого оборотня сожгли. Она одна не сгорела и лежала в груде пепла и углей. Раскрошились в пыль даже зубы, а она — уцелела. Даже не покрылась копотью! Я написала в Орлиное Гнездо.

— Зачем?

— В его анналах хранится упоминание о том, как артефакт был изготовлен. Это же не так просто, как оправить в серебро драгоценный камень. Мне ведомы многие тайные силы, но даже я не способна на такое. Я только хранительница. Когда этой ночью в небе первый раз взошла луна, я почувствовала его отсутствие — и только.

— Как почувствовали? — Меня пронзила дрожь нетерпения.

За разговором мы дошли до кабинета и остановились возле двери. Мать-настоятельница уставилась на меня снизу вверх прищуренными глазами. В полутьме они казались горящими, как две свечки. Она словно ощупывала мое лицо. Было странное чувство, словно прикасаются изнутри. Не знаю, как описать точнее. Словно проглотила живого ужа, но он не провалился в желудок, а каким-то образом добрался до головы и извивался там.

— Я ощутила страх, — наконец рискнула признаться женщина. — И непонятное чувство. Стало тесно и душно в спальне. Захотелось бежать куда глаза глядят. Мне показалось, что…

— Что каменные стены вот-вот обрушатся на вас?

— Откуда знаешь?

— Его светлость Витолд ночью чувствовал то же самое. Он ушел из спальни и всю ночь просидел на крепостной стене. Ему хотелось убежать в лес.

— Ничего удивительного. Он мужчина. Они переносят это тяжелее.

— Артефакт смягчал… э-э… влечение?

— Можно сказать и так.

— А что будет без него?

— Я не знаю.

Мы прошли в кабинет настоятельницы. Не предложив наемнице сесть, она позвонила в колокольчик и приказала вошедшей служке подать чаю. Хорошо хоть, кружек с обжигающим настоем из целебных, пряно пахнущих трав, было две. А какой настой варил для князя старый алхимик? Вряд ли рецепт держался в строгой тайне — зачем-то ведь нужен был погром в лаборатории. Наверняка убийца попытался уничтожить и нужные эликсиры, чтобы никто не мог восстановить их.

Итак, князя Витолда лишили и настоев, и артефакта. Стоп! А лишили ли?

— Матушка, — я отставила недопитую кружку, — а как он действовал? На таком расстоянии… Ведь артефакт до недавнего времени находился отнюдь не в замке князей Пустопольских, а здесь!

Мать Любана выпрямилась. Глаза ее изумленно расширились.

— Ты права, — прошептала женщина. — Ты сто раз права! О, Богиня! Я сейчас же этим займусь. А ты можешь быть свободна. Передай моему племяннику, что я постараюсь что-нибудь сделать. Пусть он держится! Ступай, ступай!

Она опять позвонила в колокольчик и приказала служке проводить гостью до выхода. Спорить и сопротивляться было бесполезно — я помнила, что настоятельница колдунья и сердить ее не стоит. Но, шагая к воротам, не переставала напряженно размышлять: что же я такого сказала? Что-то ведь очень важное. Понять бы что!

Все еще погруженная в раздумья, вернулась в замок. Нелегкая предстояла задачка — сообщить Витолду Пустополю, что моя идея провалилась. Он наверняка знал про существование артефакта, и весть о его исчезновении отнюдь не обрадует моего подопечного. Это будет означать, что он окажется беззащитен перед оборотнем, когда тот придет… Когда? Полнолуние уже послезавтра. Осталось так мало времени. И я ничего не успевала сделать. Надо было как следует все обдумать.

Я шла по замку, не обращая внимания на суету челяди. Люди бегали туда-сюда, с кухни доносились будоражащие запахи. На дворе вообще дым стоял коромыслом — две подводы выезжали, одна приехала. Это здорово отвлекало. Неожиданно я поймала себя на мысли, что стою, держась за ручку, и прислушиваюсь к доносящимся из-за двери голосам.

У князя Витолда была женщина. Голос ее казался смутно знакомым, но понадобилось минуты две, чтобы его узнать, — обычно он звучал намного тише, без этих странных визгливых ноток.

— Вы не можете так поступить!

— Почему? Я дал слово, и…

— Это не ваше слово! В этом клялся ваш отец, но не вы!

— Однако, ясная пани, я — сын своего отца. И не могу нарушить его обещания.

— Можете! Прошло много лет.

— Пани Ярослава…

— Она вам нравится?

— Я только выполняю свой долг. Король еще до войны одобрил наш брак. Его задерживала только молодость невесты — девочке тогда было всего двенадцать лет. Если бы не война, она бы уже года три или четыре была моей супругой.

— Но этого не случилось! Война многое изменила. Вы не можете слепо следовать чужим приказам! Вспомните о том, что нас связывало!

Ой! Что я слышу? Князь и… вдова его шляхтича?

— Нас ничего не связывало, ясная панна. Я просто пожалел вас, когда вы остались вдовой. Тем более что смерть Мирчо не назовешь легкой и естественной. Я был бы рад, если бы вы вышли за кого-нибудь замуж или удалились от мира…

— Я этого не хочу — я еще молода и мечтаю о нормальной жизни. А снова выйти замуж? За кого? Кроме вас, во всем Пустополе нет никого, равного мне по происхождению! Если бы не война, которая лишила меня всего! Да я бы и не посмотрела в сторону Мирчо! Он спас мне жизнь, дал мне свое имя — но и только. Что его род по сравнению с титулом, который я носила на родине! Тогда была война, особого выбора судьба не предоставила, да и то, что дала, отняла. А теперь я всего лишь хочу вернуть себе хотя бы часть того, что должно принадлежать мне по праву. Я хочу замуж, князь!

По уму следовало бы уйти и не подслушивать дальше, но ноги словно приросли к полу. Деревянная, так вовсе будто корни пустила. С пылающими от волнения ушами, дрожа и прислушиваясь к малейшим звукам (вдруг кто-то идет?) я застыла у двери.

— А я тут при чем? Я обручен, помолвлен, уже назначен день свадьбы…

— Но вы же ее не любите! Я вижу. Вам тягостна сама мысль о том, что пани Ярослава станет новой княгиней Пустопольской. Ведь так?

Он почему-то долго не отвечал, словно был в сомнениях.

— Да, — наконец прозвучал глухой голос. — Вы правы… панна Ярослава… Я ее совсем не знаю! И не люблю.

— Тогда разорвите помолвку! Еще не поздно! И я стану вашей княгиней.

— Послушайте, — послышался мужской смех, — пани, если вам так уж хочется замуж, то выходите за вашего деверя, Тодора! Мне кажется это вполне логичным, брат наследует брату. В таких делах законы мирские и божеские будут на вашей стороне. И потом, — помолчав, добавил он, — разорвать его помолвку с моей сестрой намного проще, чем мою. Ведь Агнешке только восемь лет. Она не достигла даже возраста невесты. Разница в летах слишком велика, любой монах или монахиня разрешат этот обет. И девочке ее нареченный жених никогда не нравился…

— И как вы себе это представляете? — теперь рассмеялась уже женщина. — Я ношу фамилию Хаш. Хватит! Эта фамилия принесла мне несчастье. Жизнь и так была ко мне несправедлива. Сначала я во время этой войны потеряла все — дом, семью, титул. Даже свободу, пусть и ненадолго. Мирчо меня спас, я думала, что все позади, но сначала он ничего не сделал для того, чтобы попытаться вернуть мне то, что принадлежало по праву и что могло бы стать его собственностью, а потом и вовсе глупо погиб. Сейчас я — никто и ничто. Собственный свекор велит мне идти в монастырь. А я не хочу! Я имею право на счастье.

— Ну тогда… может быть, Матиуш вас устроит? Он тоже Пустополь и…

— И как вы себе представляете этот союз? — фыркнула пани Бедвира. — У меня нет ничего, и он живет в вашем замке как приживала, из милости! Сирота, да еще и незаконнорожденный! Хороший союз вы мне предлагаете! Нет уж, хотите — так отдавайте ему вашу Ярославу, если она вам так безразлична. А я желаю быть с вами, князь! Я люблю вас!

— Оставьте меня, — глухо прозвучал голос Витолда. — Не прикасайтесь! Пойдите вон!

— Вы меня прогоняете? Вы не хотите, чтобы замок узнал о…

— Уходите! — Теперь в голосе звучала злость.

— … правду о смерти Мирчо?

О чем это она? Еще минуту назад я была уверена, что хочу уйти и не мешать этим двоим выяснять отношения. В конце концов, мне-то что до того, кто станет княгиней? Отыскать убийцу, защитить своего подопечного, получить деньги и вернуться в Брыль — вот все, что мне надо. Но последние слова вдовы заставили насторожиться.

— Какую правду?

— Мирчо вам угрожал. И его убил оборотень. Убил по вашему приказу!

— Бред.

— Не совсем. Вы из рода Пустопольских князей. Ваш предок заключил договор с этим племенем…

Ого! Это что-то новое!

— Это ложь!

— Это та правда, которую вы скрываете. Ваша так называемая болезнь…

— Я не болен! — зло зарычал Витолд. Я не видела выражения его лица, но догадывалась, что оно искажено гневом.

— Больны. Эти ваши приступы… припадки… Эта ярость, которая сейчас владеет вами…

— Я хорошо умею контролировать свои чувства.

— Ой ли? — Она рассмеялась. — Особенно сейчас! Это — первый признак того, что на вас лежит проклятие…

Я попятилась от двери. Только этого не хватало!

— Докажите! — глухо прозвучал мужской голос.

— Вы знаете, кто оборотень. А я знаю, почему вас хотят убить!

— Уходите. — В голосе Витолда послышался гнев. — Прошу вас. Я пока еще прошу…

— Нет! — судя по скрипу, она села в кресло. — Я не уйду, пока не получу от вас ответа на мое предложение. Не станете же вы силой выталкивать меня вон?

Несколько долгих секунд за дверью было тихо. Так тихо, что я чуть ухом к двери не прижалась в надежде уловить хоть один звук.

— Тогда, — голос князя дрожал от сдерживаемой ненависти, — уйду я.

— Интересно куда? К своей невесте, рассказывать, кто вы есть на самом деле?

Бес! Шепотом выматерившись, я метнулась вбок, пытаясь успеть улизнуть за угол, чтобы меня не застали подслушивающей. Шпионить за своим работодателем? Всерьез я о таком даже подумать не могла. А с этой проклятой деревяшкой мои шаги были слышны за версту!

Прижалась к стене, завидуя призракам, которые могут запросто раствориться в воздухе. Князь, распахнув дверь, вышел и, не заметив застывшей в двух шагах от двери меня, решительно зашагал прочь. Первым порывом было кинуться следом, но что-то подсказывало, что сейчас мужчина просто хочет побыть один. Поняла это и вдова — хоть и бросилась за ним, хоть и окликнула, остановившись в дверях, но не побежала вдогонку.

Выждав пару минут, все-таки отправилась следом. На каком-то повороте он меня заметил. Быстро оглянулся — и резко прибавил шаг, переходя на бег.

Вот бесы! Чувствуя себя донельзя глупо, помчалась следом. Ей-богу, хотелось придушить этого типа — заставил гоняться за собой в самом прямом смысле слова!

К счастью, недолго. То ли опасаясь, что нас заметят, то ли просто устав, через пару минут Витолд остановился.

— Ваше сиятельство?

— Чего еще?

Никогда не видела у Витолда Пустополя такого выражения лица! Злость, досада, негодование, отчаяние — все смешалось в горящих глазах. Верхняя губа приподнялась, подрагивая, словно у хищника. Казалось, даже привычные черты его породистого лица исказились и стали звериными.

— В-ваше сиятельство? Что с вами? — Я подбежала, но тут же попятилась, нащупывая рукоять меча.

Он помотал головой, сжал виски руками.

— Ничего… Я себя контролирую. Слышите? Контролирую! Я нормален!

— Верю. Но что произошло? — Не то что бы я его не боялась. Просто это был не тот страх, который нельзя преодолеть.

— Она вывела меня из себя, — прошептал мужчина, глядя остановившимся взором куда-то в пустоту. — Как она смеет от меня требовать, чтобы я на ней женился, когда у меня есть невеста?

— Которую вы любите? — С этим мужчиной я провела не самую худшую ночь в жизни. И пусть нас связывали только деловые отношения, но внутри все равно что-то болезненно сжалось, когда я произнесла эти слова.

— Да какое это имеет значение? Что вы все ко мне прицепились? Я должен на ней жениться, потому что так захотели наши отцы. Король еще до войны одобрил этот брак.

— Но все-таки…

— Если бы я мог выбирать, то взял бы женщину, которую знаю немного лучше, чем панну Ярославу. Но она — дочь наших соседей. Пустополь — не слишком богатое княжество, эта женитьба поможет поправить материальное положение и пополнить казну. Я женюсь ради денег. Вы это хотите от меня услышать, Дайна? Я это сказал. А теперь — оставьте меня. Надо подготовиться к приезду моей невесты. Да и вам не помешало бы переодеться. Во что-нибудь получше.

ГЛАВА 13

Поезд пани Ярославы Клевеньской прибыл примерно через полтора часа. Я только успела надеть чистую рубашку, наскоро вымыть волосы и почистить сапоги. Да, знаете, у меня пара сапог, хотя обычно пользуюсь только одним. Второй натягиваю лишь в особенных случаях — когда надо как-то отвлечь внимание людей от деревянного протеза. Надраила бляху на поясе — в общем, привела себя в порядок, как перед приездом в нашу часть командующего.

А вот Витолду Пустополю это не понравилось. Князь смерил меня взглядом и мимоходом заметил:

— Я думал, вы будете в платье.

Очень захотелось ответить, как-то защититься или оправдаться — я же не на празднике, а на работе, — но тут в воротах показался поезд невесты.

Впереди скакали два гайдука с вымпелами на копьях. За ними — коляска невесты, которую сопровождали две пожилые дамы. Еще три коляски с девушками и женщинами следовали сзади. Около полутора десятков рыцарей, в том числе, если судить по доспехам и камзолам, из числа Клевеньской шляхты, скакали по бокам. Припасы, слуги и все, что нужно в дороге, было размещено на нескольких простых подводах. Из прибывших я узнала только отца пани Ярославы. Остальные лица оказались новыми — видимо, это та свита, которую невеста ожидала в поместье.

Два лютниста и флейтист грянули веселую мелодию, но музыка тотчас же оборвалась, когда коляски остановились. Князь сошел со ступеней, протягивая к невесте руки:

— Ясная пани! Позвольте приветствовать вас в моем скромном замке!

Князь Клевень, отец невесты — как его зовут, кстати, не забыть бы спросить! — подъехал к коляске с другой стороны. Девушка встала, озираясь по сторонам и протягивая руки к мужчинам.

— Скромный замок, как же! — воскликнула она. — Здесь великолепно! И мне ужасно нравится!

Опершись сначала на отца, она сошла с коляски и только тут подала руку князю. Музыканты опять заиграли нечто веселое, и пара направилась к крыльцу, где ждали остальные. Князь Витолд представил невесту матери, младшей сестренке, пану Матиушу как своему родичу и милсдарю Генриху, после чего все направились в замок.

Я пристроилась в сторонке. На меня никто не обращал особого внимания, так что можно было вовсе раствориться в толпе. Все-таки в положении телохранителя есть свои преимущества. Можно спокойно наблюдать за всеми, думать, делать выводы. Тем более что подумать было нужно. Кто-то из этих людей не просто знал про артефакт, оберегающий князей Пустопольских, но и отдал приказ выкрасть его. Вряд ли, например, сам Генрих Хаш или княгиня Эльбета прокрались к статуе и запустили внутрь руку…

А почему бы и нет? У кого была возможность? Посмотрим по порядку.

Княгиня Эльбета. Была замужем за братом матери Любаны. Могла приезжать по-родственному, тем более что Богиня-Мать милостива ко вдовам, которые одни растят детей. Ее как богатую покровительницу прекрасно знали в монастыре и могли не обратить особого внимания на то, куда и зачем она пошла. Она могла от мужа знать про артефакт, и ее высокое положение вполне помогло легко его украсть.

Затем милсдарь Генрих Хаш. Давний возлюбленный пани Любаны, какое-то время даже ее жених. Помнится, они довольно мирно встретились тогда, у постели Агнешки. А что, если он навестил бывшую возлюбленную в обители и украл косточку? Мог. И он прекрасно про нее знал — ведь именно из-за этого и расстроилась свадьба. Кстати, он мог сделать это не сам, а попросить Тодора — пока отец разговаривал с настоятельницей, сын прокрался к статуе, и… Тоже все легко.

Кто еще? Госпожа Мариша? Могла приехать в монастырь помолиться о своих умерших детях и заодно поговорить с настоятельницей, а потом свернуть не туда. Она — птица не слишком высокого полета, ее вряд ли провожали, так что проследить, куда она пошла, невозможно.

Не стоит забывать и про Матиуша Пустополя. Насколько мне известно, он единственный, кто по крови относится и к Пустополям, и к Хашам. Троюродный брат князя Витолда, теоретически имеющий все права, но, будучи незаконнорожденным, лишенный их всех. Он тоже мог приехать к матери-настоятельнице по-родственному и в отличие от князя имел возможность сделать это свободно.

Оставался еще покойный алхимик, но с ним все сложно. Во-первых, он мужчина в летах и само посещение им монастыря выглядит странно. Во-вторых, его наверняка встречали и провожали монашки, как и меня. Тут незаметно к тайнику не подкрадешься. В-третьих, если он был на нелегальном положении, то вряд ли стал бы просто так раскатывать по городу. Но он мог рассказать кому-то об артефакте. Кому-то, кто его убил. Кто этот человек? Как его найти? Как доказать, что он вообще был?

Ладно, об этом подумаю потом. Есть самое главное — зачем был украден артефакт? Какую личную выгоду это могло принести? Ведь это значит, что Витолд остается беззащитным перед оборотнем, который много веков преследует их род. Кто из них больше всех выиграет от того, что князь погибнет?

Ответ был однозначным — пан Матиуш Пустополь. Пусть незаконнорожденный, пусть сирота, но он был принят князем Доброушем и жил в замке. И в случае смерти Витолда именно он должен стать новым князем.

Правда, имелась еще княгиня Эльбета. Она еще молода. Оставшись без мужчины, но с большим богатством (наличие дочери не позволит дальним родственникам претендовать на княжество), она сможет вторично выйти замуж. Не стоит забывать и маленькую Агнешку. Нет, девочка тут ни при чем. Но ведь она будет объявлена наследницей. Рука и сердце маленькой княжны — солидный куш.

Погодите, а как же Тодор Хаш? Тогда ее нареченный жених тоже под подозрением. Нет, так дело не пойдет. За всем этим стоит один человек — либо пан Матиуш, либо княгиня Эльбета, либо Тодор. Дальний родич, друг детства и мачеха. Им троим была бы выгодна смерть Витолда. И все трое могли украсть артефакт.

Я выдохнула. Чувствовала себя так, словно весь день сражалась на жаре в полном доспехе. Не мое дело — думать. Нет, на войне приходилось принимать решения мгновенно, но планы наступления, атак и контратак — все это решалось в штабах, наверху. «Пехота думать не должна», — так говорили даже наши командиры.

Ладно, об остальном можно побеспокоиться и позже. Мне останется лишь навестить еще раз мать Любану и расспросить ее, кто из семьи и родни приезжал накануне похищения. Вряд ли ее посетило так много народа, что она не вспомнит всех поименно.

А они красивая пара, будущие жених и невеста! Мягкие черты лица князя вполне сочетались с острым носиком и резкими прямыми бровями девушки. Одно как бы дополняло другое. Мне нравилось. Я уж не говорю про наряды. Витолд весь в золотом с черными и бурыми нитями вышивки, она — в небесно-голубом платье с белыми рукавами до пола. Эх, все-таки ей тут нет соперниц, с какой стороны ни посмотри. Вот только почему хмурятся отец и сын Хаши? Такое впечатление, что приезд пани Ярославы спутал им все планы, и сейчас они лишь притворяются радушными, а сами внутри кипят от негодования. Что касается князя и его невесты, то лично я даже ревновать не могу. И так ясно, что здесь с нею некому тягаться.

Впрочем, кое-кто думает иначе. В стороне топталась вдова Мирчо Хаша, пани Бедвира. И, судя по выражению ее лица, она тоже не выказывала восторгов. Более того, присмотревшись, я почувствовала неладное. Тихая, незаметная, все время державшаяся в стороне и почти не подававшая голоса, она преобразилась. Я видела такие лица — лица женщин, потерявших детей, мужей, близких. Они приходили к нам в лагерь, искали командиров и просили дать им оружие — дескать, мы хотим мстить. Этот блеск глаз, эти сжатые кулаки были мне хорошо знакомы. Вот только что это зажато между пальцами?

Так. Тихо-тихо придвинемся ближе. Пока все нормально, постараемся не привлекать лишнего внимания…

Как назло в замок съехалось полным-полно народа. Я многих из тех, кто сейчас стоял на ступенях крыльца, знала по именам — за три недели легко запомнить десяток имен. Но откуда-то набрались и новые. Пока всех обойдешь, да так, чтобы никто раньше времени ничего не заподозрил… Это ведь только мое предположение. Если я потороплюсь или ошибусь с выводами…

Витолд взял Ярославу за руку и остановился на верхней ступени лестницы. Справа и слева его окружали близкие родственники и некоторые придворные. Те, кому не хватило места на вершине лестницы, занимали большую часть ступенек или теснились внизу.

— Приветствуйте княжну Ярославу Клевеньскую! — воскликнул князь. — И мою невесту!

— Да! Да! — послышались крики. — Многая лета панне Ярославе! Здравы будьте, князь с княгиней! Ура!

— Чудовище!

Признаться, я хоть и ждала от пани Бедвиры какой-то выходки, но не такой, и посему сначала слегка растерялась. А молодая женщина рванулась вперед, взмахнув рукой:

— Ты чудовище! Чудо…

Я дернула ее за платье, останавливая бешеный порыв, но она успела замахнуться… Испуганно вскрикнула панна Ярослава. В следующий миг я перехватила запястье вдовы, заломив руку назад. Сдавила кисть так, что пани Бедвира вскрикнула. Тонкий женский стилет, больше похожий на вязальную спицу с рукояткой, с легким звоном упал на ступени.

— Пустите! — закричала вдова, извиваясь в моих руках с неожиданной силой. Попробовала лягнуть — если бы не подол, в котором запутались ее ноги, наверняка бы попала. Мне пришлось приложить усилия, чтобы просто удержать пленницу.

— Бедвира, что ты делаешь? — воскликнул Витолд.

— Ты чудовище! — почти зарычала от гнева и ярости та. — Ты мне обещал! Предатель! Такие, как ты, не должны жить!

— Опомнись! Что ты говоришь?

— Говорю, что хочу! Это вы все опомнитесь! Посмотрите на него! Кто перед вами? Это чудовище! Зверь! Оборотень! Убейте его, пока он не убил вас всех!

Витолд тихо зарычал сквозь стиснутые челюсти. На миг мне даже показалось, что он может ударить женщину — его обычно мягкое лицо исказилось до неузнаваемости. Пожалуй, в эту минуту он как нельзя больше походил на чудовище.

— Уведите ее, — распорядился он. — И заприте где-нибудь.

— Это тебя надо запереть! — закричала Бедвира. — Предатель! Ты меня обманул! Зверь! Оборотень! Будь ты проклят!

Я с трудом поволокла ее прочь. К сожалению, воспользоваться классическим способом переноски подобных девиц — оглушить ударом кулака по затылку, перекинуть через плечо и нести как овцу у меня не было сил. Она цеплялась свободной рукой за все подряд, упиралась ногами так, что пришлось пару раз дать ей пинка, чтобы просто сдвинуть с места. За моей спиной отец и сын Хаши, пан Матиуш и сам князь наперебой уверяли гостей, что все в порядке. Несчастная женщина, мол, просто ревнует — она осталась вдовой после смерти горячо любимого мужа и завидует чужому счастью.

На помощь мне пришел кое-кто из челяди, так что отчаянно сопротивляющуюся пани Бедвиру удалось втащить в ее комнату, расположенную на половине, занимаемой княгиней Эльбетой. Мелькнула в голове и тут же пропала мысль о том, что после свадьбы мачехе князя придется подыскивать себе новые покои.

В комнате я, не жалея сил и не щадя хрупкую противницу, впихнула истерически рыдающую женщину в кресло. Она с ненавистью уставилась на меня снизу вверх — оценила силу и не полезла на рожон.

— Ты, — голос дрожал от гнева и ненависти, — за это заплатишь!

— За что? Мне как раз платят за то, чтобы я оберегала князя Витолда от покушений.

— Он не должен жить! Он должен умереть!

— А с чего вы взяли, что лучше знаете, кто должен жить, а кто — нет?

— С того! — Она вскочила, растрепанная, раскрасневшаяся, с потеками косметики на щеках. — Ты знаешь, кто он на самом деле? Он — чудовище!

— Я это уже слышала.

— Оборотень! Князь — оборотень.

Хм, смелое заявление. Но бредовое. С чего бы это оборотню защищаться от себя самого с помощью магического артефакта?

Наверное, что-то такое отразилось на моем лице, потому что Бедвира фыркнула:

— Скоро ты сама это поймешь! Но будет поздно! Ему лучше умереть. Он давно должен был умереть.

Так-так. Что-то начало проясняться.

— Так это вы ударили его по голове в галерее?

— Я? — Она презрительно фыркнула. — Да за кого ты меня принимаешь? Это сделал Матиуш.

— Но зачем?

— Он в меня влюблен, — дернула вдова плечом. — И пытался доказать мне свою любовь. Всего-то и надо было, что столкнуть этого типа с лестницы. Но он не сумел даже этого…

— А вы?

— Что — я? Я хотела отомстить.

— Но ведь вы любите Витолда, — вырвалось у меня. — Вы хотели за него замуж… Когда ненавидят, в жены себя не предлагают.

— А ты подслушивала? — Ее всю затрясло. — Грязная тварь!

Реакция у меня все-таки была отменная — когда пани Бедвира бросилась на меня с голыми руками с намерением вцепиться в волосы, я успела не просто перехватить ее за запястья, но и, вывернув кисти рук, отбросить противницу в сторону. Она отлетела на несколько шагов, чудом удержавшись на ногах. Хватаясь за каминную полку, выпрямилась, шаря глазами по сторонам в поисках подходящего предмета, который можно использовать как оружие.

Но женская драка отнюдь не входила в мои планы. Я попятилась к выходу. Бедвира бросилась следом, но в длинном платье двигалась недостаточно быстро. Мне удалось первой выскочить за порог и захлопнуть дверь перед носом женщины.

— Выпусти меня! — завопила она, ударившись о дверь всем телом. — Немедленно выпусти! Я приказываю!

— Это будет решать уже князь, а не я.

— Ты дура! Он тебя убьет! Он же зверь!

— Кто вам это сказал?

— Не твое дело! Это все знают! Весь замок! Знают или догадываются, но молчат! Его надо убить! Скорее, пока не наступило полнолуние!

«Это послезавтра», — мелькнула шальная мысль.

— Он всех убьет! Как моего мужа! Мирчо пытался меня защитить от зверя, в которого превратился князь, и тот его убил! Слышишь? Он убил моего мужа! И не захотел взять в жены меня!

Что ж, это логично со всех сторон. Во-первых, далеко не всякая вдова с радостью пойдет за убийцу своего супруга, если только вынашивая дальновидные планы мести — мол, сначала стать его женой, а потом — второй раз в жизни вдовой. Даже если Витолд был виновен в смерти Мирчо Хаша, он мог отказаться от руки и сердца его вдовы по этим соображениям. Но не стоит забывать еще и помолвку. Князь не хотел бросать нареченную невесту ради женщины, которая, возможно, лелеет планы мести. О том, что она способна на такой поступок, свидетельствовало ее нападение.

— Посидите здесь, — предложила я, достав из ножен на поясе кинжал и всадив его в дверной косяк так, чтобы он заклинил дверь и не позволил ее отпереть. — Постарайтесь успокоиться…

В ответ изнутри на меня хлынул поток площадной брани. Это меня не оскорбило — обложить со всех сторон и я могу. Удивило другое — откуда она-то набралась? Неужели от своего покойного мужа? Они, помнится, познакомились на войне… Ладно, пусть матерится сколько душе угодно.

В большом зале, куда я вошла некоторое время спустя, уже закончилась церемония представления и поздравления. Гости вслед за хозяевами спешили к столам. Музыканты по-прежнему играли, но за шарканьем ног, стуком отодвигаемых стульев и негромким бормотанием мелодия была еле слышна.

Князь Витолд и княжна Ярослава уже заняли места во главе стола. Оба были просто прекрасны, но я заметила, что князь еле сдерживает раздражение. Что его так рассердило? Неужели еще не может отойти после выходки Бедвиры? Вон и Хаши как-то странно косятся в его сторону. Еще бы! Возмутительница спокойствия оставалась их родственницей, снохой одного и свояченицей другого. Они могли действовать заодно или хотя бы покрывать женщину. А пан Матиуш… Он держался в стороне, помалкивал, прятал глаза, но за ним тоже стоило присматривать. Оказывается, он способен на убийство. Какие еще сюрпризы меня ждут? Стоит ли рассказывать Витолду о том, что мне случайно стало известно?

Стук деревяшки об пол трудно было не услышать. Едва дождавшись, пока все займут свои места, князь оглянулся на меня:

— Ну как она?

— Проклинает вас. Я заперла ее в комнатах.

— Это… не слишком хорошо.

— Мне ее привести?

— Нет-нет, не стоит. Пусть посидит, подумает. Я потом с нею поговорю. То, что Бедвира сделала, — это неправильно, недопустимо! Она должна быть наказана. И наказана сурово!

Я с любопытством смотрела на потемневшее от гнева лицо князя. На моей памяти он злился едва ли не впервые. И это было не простое раздражение, которое время от времени прорывалось в последнее время.

— Так что пусть посидит там одна. Я потом с нею поговорю.

— Мой дорогой, — вклинилась в разговор княжна Ярослава, — о чем речь? О той ужасной женщине, которая…

— Да! — непривычно резко ответил Витолд.

— Это кошмарно! Ее поступок не заслуживает одобрения.

— И она будет за него сурово наказана. Я потом придумаю для нее достойное наказание.

— А скажите, — девушка придвинулась ближе, — что такое она кричала? «Чудовище! Оборотень!» Это правда?

— Нет, — отрезал князь. — И вы, ясная панна, меня очень обяжете, если выкинете эту дурь из головы! Давайте начинать пир! Дайна, займите место…

Я кивнула, в глубине души терзаясь в догадках, в чем причина такой перемены настроения, и отступила на шаг, встав за кресло.

— Нет! — прозвучал недовольный голос. — Займите место за столом. Вместо пани Бедвиры!

Все гости рассаживались отнюдь не как попало. Для каждого, будь то приезжий из свиты княжны, дальний родич князя или человек из его свиты, было свое место. Один стул с высокой спинкой оставался пустым. Тот самый, который предлагалось занять мне.

— Витолд, — негромко промолвил милсдарь Генрих, — ты хорошо подумал, прежде чем…

— Да! — рявкнул тот, стукнув кулаком по столу. — Я давно уже не маленький мальчик и сам умею думать. Пора бы это понять… Займите свое место, Дайна, — тише повторил он. — В конце концов, у вас не меньше прав присутствовать на этом пиру, чем у кое-кого из приглашенных гостей.

Я пожала плечами и прошла к пустому стулу, чувствуя на себе десятки вопросительных, недоумевающих, настороженных взглядов. Особенно красноречиво было выражение лица Генриха Хаша. Еще бы — ведь освобожденное пани Бедвирой место находилось как раз рядом с ним. Да, праздничный обед в честь приезда княжеской невесты обещал запомниться надолго!

Вечером мне не сиделось на месте. Обед завершился через несколько часов и продлился меньше, чем планировали гости. Обычно такие застолья, начавшись во второй половине дня, продолжались до заката и даже до полуночи. Здесь же князь Витолд уже через три часа начал выказывать нетерпение. Он перестал пробовать блюда, которые ему предлагала княжна, почти не пил и посматривал по сторонам с растущим раздражением.

— Что с вами? — поинтересовалась пани Ярослава, когда князь в очередной раз отверг угощение — пирог с ягодной начинкой. В конце весны ягоды были огромной редкостью. Наверняка ради такого праздника открыли последний бочонок. Лично я вгрызлась в свою порцию, наверстывая упущенное. Да, мне часто приходилось присутствовать при обедах и ужинах князя и его приближенных, но лишь стоя за креслом, как и положено охране. Исключение составили те несколько дней, когда Витолд был вынужден обедать в своих покоях. Трапезу я большую часть времени делила со слугами. И хотя на наш стол перепадало кое-что от господского угощения, это были жалкие остатки того великолепия, которым потчевали князя. А тут… Я жевала за двоих, прекрасно понимая, что в следующий раз такой случай представится не скоро. Вряд ли я задержусь тут до свадьбы. Мне осталось всего один-два шага до того, чтобы вычислить, кто хотел убить моего подопечного. Завтра-послезавтра я их предприму, назову Витолду имя, получу восемьдесят злотых и вернусь домой. Мысль о доме, отце, матери и сестрах не отпускала ни днем ни ночью. Я уже мысленно представляла, как описываю девчонкам свои приключения; и не сразу сообразила, что со мной разговаривают.

— А?

— Я спросил, вы всегда так много едите? — грубовато повторил Генрих Хаш.

— Нет. — Я откусила от пирога и кивнула проходившему мимо виночерпию, чтобы он обновил содержимое моего кубка. — Только если представляется такая возможность.

— Странная черта для женщины, — подумал вслух старый рыцарь. — Обычно благородные дамы ведут себя более сдержанно.

Он показал глазами на княгиню Эльбету, которая старалась личным примером объяснить Агнешке, как надо есть — маленькими кусочками, не спеша. С другой стороны от девочки занимала место ее пожилая воспитательница, которая явно сидела на диете из-за несварения желудка. Маленькой княжне было скучно. Она давно уже наелась и вяло ковыряла поданное ей блюдо двузубой вилкой, даже не пытаясь повторить движения матери.

— А кто вам сказал, — я быстро дожевала пирог и облизала пальцы, — что я — благородная госпожа?

— Вы сами, кто же еще? Дочь шляхтича Дайна Брыльская. Ваш род древний?

— Ну, — я покопалась в памяти, — мой прапрадед сто двадцать лет назад был оруженосцем тогдашнего короля Людмила Второго Длинноногого.

Уже одного этого было достаточно, чтобы на меня посмотрели с уважением — королям не могли служить оруженосцами те, чей род насчитывал менее трех поколений знатных предков.

— Брыль — это…

— Городок. Небольшой такой городок. Он ничем не знаменит. Во всяком случае, ничем таким, о чем стоило бы говорить.

— А ваша семья?

— Обыкновенная, — я задумалась, сообразив, что мне нечего рассказать о родных. Я восемь лет никого не видела, не знаю, как они сейчас живут. Знаю, что у отца два брата — один ушел в монастырь, второй решил заняться торговлей и вроде неплохо преуспевал до войны. Но среди родных про него не говорили — такое считалось позором, роняющим рыцарскую честь. Кто еще? Всякие дядюшки и тетушки, большинство из которых уже старики, а некоторые умерли. Два или три трехродных брата, которые наверняка тоже ушли на войну и неизвестно, все ли вернулись. Ничего особенного!

— После смерти короля Людмила Длинноногого мой предок покинул двор. Ему показалось, что его наследник, Бруно Третий, не столь велик и достоин, как его отец, — уклончиво ответила я. — С тех пор род Брыльских не видели при дворе.

— Хм. Интересно! Это очень интересно, — милсдарь Генрих смотрел на меня как-то странно, отчего делалось слегка не по себе. Такое впечатление, что он приглядывался, примеривался… К чему? Этот человек меня недолюбливал с самого начала, так что его внезапные симпатии отнюдь не радовали. Особенно если учесть, что он — в числе подозреваемых.

И вот теперь я не находила себе места. Собственная комната стала казаться клеткой. Хотелось бежать куда глаза глядят. Нет, это был не страх дикого зверя, а просто предчувствие. Завтра полнолуние. Завтра — нет, уже почти сегодня! — оборотень выйдет на охоту. Артефакт исчез и наверняка уничтожен, князя лишили лекарства, которое делало его глухим и слепым к магии чудовища. А тут еще и пани Бедвира… Ох, не кончится все это добром!

Вооружившись мечом, я переступила порог. Где-то вдалеке затихали звуки голосов, музыка и смех — приехавшие вместе с княжной Ярославой гости никак не могли успокоиться и отходили ко сну с неохотой. Они веселились, вспоминали пир и странное поведение княжеской родственницы. А рядом…

Рядом бродил зверь.

Мне казалось, я чувствую его запах, слышу его шаги, тихое осторожное клацанье когтей по полу, его тяжелое дыхание и смрадный запах из пасти. Мир словно разделился на две части. Там — возбужденные взволнованные голоса и звуки музыки, а здесь — зловещая тишина, нарушаемая только шагами и дыханием чудовища. Оно уже здесь, в замке. Я знала это так же точно, как знала, что держу в руках меч. Оборотень бродил по замку. Не было времени думать, как он попал внутрь. Главное, где он сейчас? Только бы не пошел к людям! Пусть лучше я одна пострадаю, чем они! Я вооружена и готова. Оберег, врученный Коршуном несколько ночей назад, никуда не делся, он со мной.

Шаги. Неровные, неуверенные. Так мог идти тот, кому непривычно стоять на двух ногах.

Оборотень!

Впереди изгибался коридор, погруженный в полутьму. Почему тут так мало факелов? Их всего два. Один — где-то в коридоре у меня за спиной, а второй там, за углом. Видно, как колеблется пятно света… как его перекрывает тень… на двух ногах.

Рука вспотела, сжимая меч. Внутри все сжалось. Грудь сдавило. Так, спокойнее. Тише. Шаг. Еще… Шорох. Она приближалось. Еще шаг. Оно меня пока не чувствовало. Его выдала тень — факел остался позади. Я в таком же положении, но если успею пройти еще немного вперед, то…

Шорох. Голова пустая. Время тянулось как патока. Оно приближалось. Стояла, ждала. Вот сейчас я его увижу. Сейчас. Сей…

Темный силуэт еле держащегося на ногах человекоподобного существа внезапно приобрел знакомые черты. Как же хорошо, что я промедлила с замахом!

— Дай… Дайна? — Бледный до синевы мужчина с трудом вспомнил мое имя. — А вы что тут…

— Ищу вас, — не признаваться же, что пару секунд назад всерьез охотилась на оборотня и даже, кажется, начала слышать острый запах псины.

— Спасибо! — Князь с благодарностью повис на протянутой руке. — Помогите мне!

Боги и бесы! Да он едва на ногах стоит!

— Вы ранены?

— Н-нет. Кажется… Не отпускайте меня, пожалуйста! И проводите!

Подставив Витолду плечо, заковыляла обратно. Вот бы кто нас увидел — картинка та еще! Оборотню не пришлось бы даже напрягаться — я была не в том положении, чтобы сражаться. А среди людей мигом поползли бы нехорошие слухи.

До его комнаты мы не дошли — уже привычно ввалились ко мне. Князя трясло, он буквально терял сознание, лихорадочно цепляясь за меня из последних сил. Я кулем свалила его на постель, стащила сапоги и камзол и повалилась рядом.

Если кто-то думает, что у нас опять была ночь бурной страсти, он ошибается. Почти до рассвета я лежала, прислушиваясь к неровному дыханию прижавшегося ко мне мужчины. Он то затихал, как мертвый, то задыхался и хрипел, то принимался стонать сквозь стиснутые челюсти и метаться, как будто ему снились кошмары. Однажды в голову даже пришла мысль связать его и вставить кляп, чтобы он ничего себе не повредил. И когда под утро Витолд провалился в обычный сон, я со спокойной душой последовала его примеру.

Отчаянные женские крики, шум и суета — не лучшее средство для пробуждения, особенно когда полночи не спала. Все же привычка сделала свое дело. Я проворно вскочила, скатилась с постели, закрепляя на колене протез. Действовала машинально, не раздумывая. Уже потом сунула ноги в штаны, набросила рубашку и, цапнув лежавший рядом меч, похромала открывать.

Замок был взбудоражен весь — от крыши до подвалов. Куда-то бежала стража, слышались голоса. Я схватила за рукав спешащую мимо служанку:

— Что случилось?

— Госпожа… милсдарыня… там… — Женщина всхлипнула. Она была чем-то сильно напугана, так что пришлось оставить ее в покое.

Витолд еще спал, свернувшись калачиком на своей половине постели. Пришлось его долго будить, трясти за плечо, и лишь через минуту он поднял на меня осоловелые глаза:

— А? Что?

— Вставайте, князь! Скорее!

— А что случи… — Он приподнялся на локте, озираясь так, словно впервые увидел комнату: — А где я?

— Вы что? — от такого заявления у меня челюсть отвисла. — Ничего не помните?

— Смутно. — Он сел на постели, обхватив голову руками и покачиваясь из стороны в сторону. — Голова болит… И все как в тумане. Дайна, ты… вы… я опять провел ночь с вами?

— Не совсем. Бродили по замку как потерянный. Я случайно нашла вас, притащила к себе… Что случилось?

На меня из-под пальцев взглянули несчастные глаза:

— Я ничего не помню.

В голосе мужчины звучал откровенный страх. Я решила пока не заострять на этом внимания — в его комнату уже ломились:

— Ваше сиятельство! Князь! Скорее!

— Что это? — Он услышал стук и встрепенулся, как раненый зверь.

— Понятия не имею, — ответила я. — Быстро приводите себя в порядок. Наверное, в замке произошло нечто ужасное.

— Ужасно то, что я второй раз проснулся здесь, у вас в постели, — пробормотал Витолд, торопливо поправляя одежду. Спал он прямо так, в рубашке и штанах, которые теперь имели весьма помятый вид. Как и его бледное лицо, обрамленное всклокоченными волосами.

— Не берите в голову, — отмахнулась я. По опыту знаю, что есть вещи намного страшнее, чем пробуждение в незнакомом месте. Например, пробуждение в незнакомом месте в окружении незнакомых людей. И хорошо, если эти люди говорят на одном с тобой языке.

Наскоро приведя себя в порядок, мы вдвоем поспешили на шум и голоса. На пути нам попалась госпожа Мариша. Она неслась куда-то, не разбирая дороги, взмахивая руками, как курица крыльями, и практически налетела на нас. Пришлось как следует встряхнуть женщину и даже шлепнуть по щеке, чтобы она хоть немного начала соображать.

— Т-там… в покоях милсдарыни княгини…

Пани Эльбета занимала добрую половину этажа — тут были не только ее комнаты, но и спальни многих женщин и девушек замка, за исключением гостевых комнат и моей, расположенной в непосредственной близости от покоев князя. Сейчас тут царил кошмар — все бегали, кричали, суетились. Слышались истеричные рыдания. Возле одной из комнат толпился народ — челядь, гости, гайдуки.

— Пропустите!

Перед князем расступились с охотой, мы переступили порог. И тут же чуть было не отпрянули назад.

Сказать, что комната была залита кровью — это лишнее. Не так уж много там обнаружилось крови. И следов борьбы — тоже. Ну опрокинуто кресло. Ну сорвана драпировка, ну кое-какие мелочи, упавшие на пол с каминной полки, валялись под ногами.

Растерзанное и окровавленное тело пани Бедвиры лежало недалеко от камина. Такое впечатление, что она пыталась спрятаться за креслом, кидалась в убийцу всем, что стояло на каминной полке и попалось ей под руку, но тот, кто ее прикончил, разрушил ненадежную преграду и добрался до жертвы.

Любопытство заставило сделать несколько шагов. Похожие раны я, кажется, видела совсем недавно. Ну да, почти так же были располосованы горло и грудь Тювика — то ли сразу несколькими ножами, то ли длинными когтями. Женщину ударили наотмашь по лицу, груди и шее. Платье порвали, правого глаза больше не было, на щеке виднелись раны. Второй удар — тоже несколькими ножами, прикрепленными к перчаткам или, что вернее, все-таки когтями, пришелся на другую сторону тела. Но там он (насколько я могла видеть, не снимая с жертвы порванного платья) был слабее и попал ниже. Если по голове, шее и груди били справа, сверху вниз и наискосок, со всей силой, то слева по ее телу ударили сбоку. Я наклонилась, борясь с желанием дотронуться и проверить свои догадки. Да, похоже, что сначала ее попытались схватить за бок. Вернее, за левую руку, но женщина вывернулась, и когти убийцы, распоров платье, оставили на ее боку царапины. Там наверняка просто содрана кожа, но вид и запах крови, а самое главное, отчаянный первый крик жертвы довершили дело. Самый сильный удар — мысленно я воспроизвела его — был нанесен справа, как если бы убийца оказался левшой и был нацелен на то, чтобы прикончить жертву.

— Как вы можете на это смотреть? — послышался за спиной шепот.

Я пожала плечами. Ничего особенного. На войне видела и не такое.

…Кроме меня воевали и другие женщины. Если в начале войны на «пехоту в юбках» смотрели с жалостливым снисхождением даже солдаты, то через пару лет нашу сестру начали уважать и даже побаиваться. Женщины занимали командные посты, ходили в бой наравне со всеми, проводили зачистку местности и перевязывали раненых. Свои нас ценили, а враги — ненавидели с удвоенной силой. И если женщина попадала в плен…

Так было с одной моей подругой. Не Тодоркой, другой. Мы вместе мечтали, как заживем после войны, как вернемся к родным, как выйдем замуж и как назовем своих детей. Потом подруга попала в плен. Я не буду описывать, во что враги превратили ее тело, но не забуду этого никогда. Над первым же пленным мне захотелось повторить все то же самое, только с поправкой на мужские стати. Меня удерживали трое мужиков. А сотник посадил на гауптвахту на сутки, исключительно для того, чтобы остыла. После того-то зрелища… Да тут всего пара царапин. Больно, но зато быстро. Этот левша явно знал, куда и как бить.

Левша… Левша…

Я выпрямилась, попятилась, чувствуя, как покрываюсь холодным потом. Конечно, это может быть случайным совпадением, но я знала только одного левшу, который был в ссоре с убитой. И который сейчас стоял рядом.

— Дайна, — Витолд смотрел мимо меня, — ты ведь не думаешь, что это сделал я?

Он был поражен и напуган, как и остальные, кровавым зрелищем, но вместе с тем, когда нашел силы и посмотрел мне в лицо, на дне его ярко-серых глаз (почему я раньше не замечала их цвета?) стали заметны глубоко запрятанные гнев и раздражение. Он пока еще владел собой, но мог сорваться в любую минуту. Прежнего спокойного, тихого и задумчивого мужчины больше не существовало. Внутри этого тела сидел кто-то отчаянный, решительный, холодно-расчетливый — и обозленный. Этот «кто-то» очень хотел, чтобы ему поверили. И я поняла, что есть моменты, когда не важно, что ты говоришь — правду или ложь — а важно, говоришь ли ты то, что от тебя хотят услышать.

И я, заглянув в эти горящие глаза, в расширенные от волнения зрачки, прошептала:

— Я вам верю.

И обняла. Так крепко, как могла. И по тому, как вцепился в мои плечи князь, поняла, что это — лучшее, что я могла сделать.

— Э-эй! А что это такое?

Мы с Витолдом отпрянули друг от друга, словно нас застигли врасплох над окровавленным трупом. Княжна Ярослава застыла в дверях, ошеломленно хлопая глазами. Она еще не видела тела, ей не было никакого дела до перепуганной челяди и любопытных придворных. Она видела только нас двоих, вцепившихся друг в друга.

— Я только…

— По какому праву ты осмеливаешься прикасаться к моему жениху? — свысока глянула на меня княжна. Да, взгляд у нее что надо! Не притворяется, не играет на публику — искренне возмущена таким зрелищем.

— Я… его сиятельство нуждался в помощи и поддержке, и я…

— И ты поторопилась. Теперь я — его помощь и поддержка, — она шагнула вперед, протягивая руку: — Мой дорогой, вам уже лучше? Может быть, вам стоит прилечь? Где здесь постель?

Я видела, что мужчину начало трясти. Это не был припадок — скорее сдерживаемый гнев. М-да, видимо, только благодаря настоям старого алхимика он до сих пор как-то мог себя контролировать. И убийцы алхимика наверняка знали, что делают. Неужели вот это — настоящий князь Витолд Пустополь?

Ничего не замечая, княжна взяла жениха за руку и с победным видом огляделась по сторонам. И только тут до нее дошло, что в комнате происходит что-то не то. Вслед за нею вошел монах из часовни, склонился над телом пани Бедвиры и стал негромким голосом отдавать приказания.

— А ч-что тут случилось? — пролепетала девушка.

— Тут, изволите видеть, ясная пани, — промолвила я, поскольку Витолд стиснул зубы, борясь с растущим раздражением, — произошло убийство. Убита одна из родственниц князя…

— О боги! — Ярослава побледнела и трясущимися руками полезла за пазуху, чтобы достать священную ладанку и поцеловать. — Какой ужас! Кто это сделал?

— Уж поверьте, не я! — процедил князь.

— О боги! Это так ужасно! — Княжна вцепилась в него обеими руками. — Я не вынесу этого кошмара! Мне сейчас станет дурно! Это плохая примета! Уберите… Уведите меня отсюда, князь! Прошу вас! Я едва стою на ногах! Такая молодая и красивая… Это она, кажется, во время нашего приезда кричала что-то о том, что вы — чудовище?

— М-может быть, — Витолду все труднее было контролировать свои чувства. Я видела, что небрежно оброненное его невестой слово подобно искре, упавшей на сеновал. Осталось только подождать, пока все вспыхнет огнем.

— Несчастная, — лепетала Ярослава, уводя жениха прочь. — Такая молодая… Или она была старше меня? Ну, конечно, старше! Она была женой вашего брата?.. Ой, я забыла, у вас нет братьев. Как и у меня. Вот совпадение, правда? Наверное, она помешалась… Как вы считаете, кто и почему ее убил?

— Кто бы ее ни убил, он совершил благое дело, — тихо рыкнул Витолд. — Она была дурной женщиной и не должна была жить! Как бы то ни было, она вполне наказана за свой проступок!

Я поняла, что пожар вспыхнул. И отблески этого огня были хорошо заметны в глазах милсдаря Генриха и его сына.

— Ваше сиятельство…

— И оставьте меня все в покое! — закричал вдруг князь и со всех ног бросился бежать.

С моей точки зрения хуже этого его поступка было только публично признаться: «Да, это сделал я! Готов понести наказание». Пробормотав что-то вроде: «Его сиятельство очень сожалеет… он переживает», — я бросилась в погоню.

На полпути мне попалась Агнешка. Девочка кинулась навстречу:

— Я знаю, куда он побежал! Пошли скорее!

С моей одной ногой не больно-то разбежишься, тем более по ступенькам. Но мы успели. Агнешка вырвалась вперед и с неожиданной для девочки силой дернула на себя дверь в студию, не дав Витолду ее захлопнуть. Я, подоспев, протиснулась внутрь.

— Уходите. — Князь попятился, глядя на нас со смешанным выражением гнева и страха. — Вон отсюда!

— Успокойтесь, — я сделала шаг вперед. — Все хорошо!

— Нет, — взвыл он. — Все плохо. Бедвира мертва. И все будут думать, что это сделал я!

— Не наговаривайте на себя!

— Но это правда! Я — чудовище! А теперь…

Схватившись за голову, он покачнулся и закричал — долгим, пронзительным криком, словно от сильной боли. А потом схватил какую-то глиняную статуэтку и ударил ею с размаху по остальным стоявшим на столах скульптурам. Во все стороны полетели осколки. Не остановившись на этом, Витолд одним махом перевернул один из столов, пнул ногой подкатившегося к нему крылатого оленя…

— Витко! — тоненько вскрикнула Агнешка и, всплеснув руками, кинулась к брату, но я успела перехватить ее за плечо и оттащить в сторону, спрятать себе за спину. Девочка что-то сердито вякнула в знак протеста и даже стукнула кулаком в спину в области почек, но было не до того.

Примерно так же бушевал один из моих однополчан, когда ему пришло письмо о том, что всю его деревню вырезали вместе с его семьей. Понадобились объединенные усилия пятерых мужчин, чтобы скрутить безумца. А тут я оказалась одна. Звать кого-то на помощь было некогда.

Поднырнув под замах (все-таки князь был плохим фехтовальщиком), я без труда сбила его руку и коротко, не тратя времени и сил, врезала в челюсть. Он покачнулся, но устоял. Пришлось добавить раз и другой прежде, чем мужчина зашатался. Рядом завизжала Агнешка — не то от страха за брата, не то от восторга. Пользуясь минутой заминки, я кинулась к Витолду, заламывая руку и применяя болевой прием. Мне случалось брать «языка», опыт имелся. Другой вопрос, что этот был явно не в себе и рвался на свободу прямо-таки со звериными силой и агрессией. Никогда бы не подумала, что в мужчине ее может быть столько. Если бы не болевой захват, который я все усиливала и усиливала в надежде, что страх перелома его остановит, не знаю, что бы случилось. И все равно — я уже сама слышала, как трещит от напряжения сухожилие, а князь все сопротивлялся. Еще пара секунд — и я не удержу зверя, в которого превратился этот человек.

— Тише, тише! Успокойтесь!

— Пусти! — Он почти рычал, явно не чувствуя боли. Мне что прикажете, совсем выломать ему руку, чтобы остановить припадок?

— Агнешка! — вспомнила я. — Тут вода должна быть! Скорее!

Девочка сорвалась с места. Отыскала на лавке пока еще целый кувшин, подбежала к нам и со всей силой выплеснула. Попало примерно пополам — на меня и князя. В лицо мужчине полетели лишь считаные капли, но и этого оказалось достаточно. Тихо вскрикнув, Витолд еще пару раз дернулся и обмяк в моих руках.

Я на всякий случай продолжала удерживать его захватом — как бы чего не вышло. Он рванулся, тряся головой:

— Ох… Дайна… Пусти меня!

— Нет уж, — пришлось сдавить сильнее. — Я вас отпущу, а вы опять пойдете бесчинствовать!

Он вскрикнул тонко, как раненый заяц. Знаю, что больно! На себе испытывала в тренировочном лагере, куда сначала попадают все новобранцы.

— Отпустите! Мне больно! Я… больше не буду. Я сам не знаю, что на меня нашло.

Хм, кажется, действительно стал успокаиваться. Тихо ослабила захват. Ровно настолько, чтобы он перестал корчиться от боли. Но все равно ограничила свободу маневра. Чтобы имелась какая-никакая опора, привалилась к столу, весьма кстати оказавшемуся за спиной.

— Вы что себе позволяете, ваша милость? — прошипела князю на ухо. — А еще мужчина! Что происходит? Этот погром… Агнешку напугали…

Девочка стояла перед нами, прижимая к себе двумя руками, как куклу или младенца, пустой кувшин. В глазах ее страх смешался с надеждой. Я не видела, какое выражение лица было у Витолда, когда он посмотрел на сестру, но у нее из глаз закапали слезы.

— Витко, миленький, — пролепетала она. — Пожалуйста…

— Не смотри на меня так. — Он отвернулся, понурив голову. — Мне трудно себя сдерживать. Я ведь не трогал Бедвиру! И пальцем не трогал! Во всяком случае, я этого не помню. Зачем мне было ее убивать?

— Ради того, что она там сказала, на ступенях. И ради того обещания, которое вы ей дали. Кажется, речь шла о женитьбе?

— Не помню, — честно признался Витолд. — Все как в тумане. Помню, я вышел из пиршественного зала. Помню, проводил пани Ярославу до ее покоев. Помню, она что-то у меня спросила. Я ей ответил…

Он замолчал, замер, как парализованный. Если бы не неровное хриплое дыхание и напряженные мускулы, можно было подумать, что мужчину внезапно сразил сердечный приступ. Тот мой обезумевший от горя однополчанин тоже внезапно затих и больше уже не очнулся. Не выдержало сердце. Но князь был жив.

— Что? — спросила я.

— Не помню. Я действительно ничего не помню. Кажется, куда-то шел. Слышались какие-то голоса. Мне было страшно. Хотелось убежать или забиться куда-нибудь в безопасное место, где можно отсидеться…

— И вы вспомнили про меня?

У подслушивающей Агнешки глазенки на лоб полезли.

— Да, — Витолд вывернул шею, пытаясь найти взглядом мое лицо. Наши глаза встретились. — Я вспомнил, как мне было хорошо и спокойно рядом с… с тобой… Вспомнил, что ты обещала охранять мои тело и душу. Подумал, что там — самое безопасное место…

И приполз, как раненый зверь в логово, искать спасения и защиты.

— Они правы, — снова послышался его шепот. — Я — чудовище. Но и они тоже хороши… Как они имеют право меня судить? — Его опять начало трясти. — Бедвира глупа! Она слишком много о себе возомнила. Осмелилась вести себя непристойно! Предлагала себя… Оскорбляла меня! Такие, как она, недостойны того, чтобы жить! Кто бы ее ни убил, он сделал благое дело… Плохо только, что подумают на меня! Но я ведь ни в чем не виноват! Нет! Нет! Пусти!

Тело князя внезапно выгнулось дугой. Он запрокинул голову, клацая зубами. Мускулы налились такой силой, что опять пришлось ломать руку, но мужчина словно не чувствовал боли. Опасаясь, что сейчас припадок скрутит его, я со всей силой толкнула Витолда вперед. Под визг Агнешки ударила головой о стену…

Помогло. Сознание он не потерял, но припадок миновал, будто не было. Мелко дрожа, князь обмяк в моих руках.

— Я не знаю, что со мной происходит, — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Такого раньше не было. Ну то есть иногда я ощущал смутное беспокойство, желание куда-то бежать, страх и злость. Однажды замахнулся на отца. Другой раз в таком состоянии один отлупил троих братьев Хаш — а двое из них были старше меня! Но такого… Почему?

Я догадывалась об ответе, и он мне очень не нравился. Князь Витолд Пустополь был болен. В детстве, по его словам, болезнь никак себя не проявляла, но, когда мальчик стал превращаться в юношу, она начала прогрессировать. Происходило примерно то же самое, что у девочек лет в двенадцать-четырнадцать. Только здесь изменения были другими. И, учитывая легенду об оборотне, опасными для людей. Вот старый князь Доброуш и отыскал алхимика, которому нечего было терять и который согласился в обмен на жизнь ежемесячно потчевать княжеского наследника одурманивающими зельями. Зельями, которые как-то смягчали болезнь и одновременно защищали его разум от оборотня. Возможно, артефакт тоже как-то играл свою роль. Не знаю, я не ведьма.

Как бы то ни было, имелся кто-то, кому надоело такое положение вещей. Кто-то, кто воспользовался слабостью Витолда Пустополя и попытался его уничтожить. Наверное, сначала убийцы хотели просто покончить с князем традиционными методами. А когда это не сработало, пошли другим путем. Его лишили возможности принимать успокоительные настои. Убрали оберегающий артефакт. В общем, сделали уязвимым для зубов и когтей оборотня. Появление стай волкопсов и охотящихся на них «ястребов» должно было послужить оправданием.

Да, все одно к одному. Либо князя загрызет оборотень, либо его самого сочтут таковым из-за этих приступов. Скажут, что сошел с ума, вообразил себя зверем и был уничтожен, ибо представлял опасность.

— Вы это сами знаете. Вас ведь хотели убить…

— Да. — Витолд вполне успокоился и сейчас вел себя как обычно. — Сначала отравили мою собаку… У меня был пес, большой такой, черный, я про него уже рассказывал. Обычно собаки меня боялись, а он — нет. Его отравили. То есть хотели-то меня… Я бросил ему кусок со своей тарелки, машинально, не задумываясь, и продолжал какой-то разговор. А Кусай вдруг упал, забился в судорогах и сдох. Мне повезло, что я тогда отвлекся.

Я нахмурилась, вспомнив свой сон. Тот странный приснившийся мне пес по описанию очень походил на Кусая. Так вот как он закончил свое существование…

— А потом какой-то человек прямо в замке бросился на меня с ножом, — продолжал князь тихо, словно говорил сам с собой. — Один из гайдуков. Его приняли на службу незадолго до этого, он был новичком. Сам не помню, как мне удалось с ним справиться, но я выкинул его в окно. Я до сих пор не понимаю, откуда во мне тогда взялось столько сил. А однажды на мою постель упала потолочная балка… Я встал, чтобы… ну… зарисовать кое-что, и в этот момент она рухнула. Мне говорили, что просто замок очень старый, и рано или поздно такое могло бы случиться, но я-то догадываюсь, что ее подпилили. Тот случай с гайдуком был последним. После этого я и решил нанять телохранителя.

— Пошли туда, где собираются ветераны войны, люди, прошедшие и не такой кошмар, чтобы выбрать достойного, — проворчала я, вспомнив тот вечер. — А на обратном пути чуть было не стали жертвой грабителей, которые вряд ли хотели вас всего лишь ограбить. Скорее им заплатил тот, кто до этого несколько раз пытался расправиться с вами.

— Да, но зато там я встретил тебя, — пробормотал Витолд и неожиданно потерся щекой о мое плечо.

Ошеломленная таким неожиданным заявлением, я чуть было не уронила своего подопечного. Ибо в других обстоятельствах это могло сойти за признание в любви.

Спасла положение Агнешка. Девочке наскучило стоять с кувшином в обнимку, и она потребовала:

— Пошли отсюда!

— Пошли, — согласился князь, выпрямляясь. — Только как же я покажусь им на глаза после всего… ну, этого?

— Скажите, что вы и так сильно потрясены приездом невесты, а тут еще и это событие… И что вы просто-напросто настолько сильно испугались за княжну Ярославу, что утратили над собой контроль, — предложила я.

Мужчина просиял. Агнешка доверчиво подала брату руку, и мы втроем направились вон из разгромленной студии. Мне пришло в голову пока умолчать о том, что пани Бедвира успела признаться, что это пан Матиуш по ее наущению ударил Витолда по голове. В том состоянии, в каком сейчас пребывал князь, это могло спровоцировать новый приступ агрессии. И, чего доброго, могло произойти еще одно убийство.

Но события этого дня еще не думали заканчиваться. В коридоре на нас налетел посланный госпожой Маришей слуга. Только что в замок Пустополь приехал рыцарь из ордена Орла.

ГЛАВА 14

Приезжий «орел» дисциплинированно ждал в нижнем зале, вскинув голову, расправив плечи и озираясь с таким видом, словно и впрямь был хищной птицей, случайно принявшей человеческий облик и еще не до конца свыкшейся с этой мыслью. В отличие от «ястребов», он прибыл в доспехах, покрытых эмалевой светло-серой краской. И серый с белой оторочкой плащ, заколотый позолоченной брошкой, падал с его плеч. Я не слишком разбираюсь в орденских регалиях, но подумалось, что в своей среде этот рыцарь занимает положение где-то посередине. «Подорлик»[14] скорее всего. У «орлов» то ли пряжка на плаще в виде расправившего крылья орла должна быть из чистого золота и намного массивнее, либо цвет плаща другой. Не помню, не скажу. Он был при мече и булаве, висевших на перевязях, а вот шлем снял, позволив видеть породистое моложавое лицо, обрамленное светлыми длинными волосами. Может быть, это совпадение, а может быть, они нарочно красятся, но большинство встреченных мною «орлов» были светло- или русоволосыми. Шлем, украшенный когтистой птичьей лапой — а как иначе? — держал на локте подросток лет четырнадцати, кажется, «слеток».

Князь Витолд уже вполне оправился и спустился по ступеням спокойно и решительно. Даже я не могла поверить в столь внезапное и полное перевоплощение. Либо он сейчас с блеском играл роль, либо накануне весьма умело разыгрывал окружающих, и меня в том числе.

— Кто вы и что вам угодно? — поинтересовался он властно и вместе с тем вежливо.

— Брат Домагощ к вашим услугам. — Рыцарь сделал шаг навстречу и коротко качнул подбородком вверх-вниз. — Некоторое время назад к нам поступила заявка о том, что в окрестностях Пустополя чересчур расплодились волкопсы. Совет принял решение удовлетворить вашу заявку и прислал меня.

— Э-э, — Витолд немного сбился с настроя, — дело в том, что заявка подавалась, насколько я помню, почти четыре месяца назад, еще в разгар зимы…

— Что поделать, — тон рыцаря оставался ровным и спокойным, — большая очередь. Все заявки рассматриваются по мере поступления. Стандартный срок ожидания — три месяца. У нас и так большой объем работы. Я, например, только что вернулся с другой зачистки — на прошлой неделе поступила заявка, что в пруду близ Свислова расплодилось слишком много водяной нечисти. Надо было срочно обеззаразить водоем.

Я тихо хмыкнула. Наверное, жители этого Свислова хорошо заплатили «орлам», раз их заявку не только рассмотрели, но и удовлетворили за семь дней, вопреки собственным заявлениям рыцарей. Или в ордене решили, что водяная нечисть опаснее стай волкопсов, которые нападают на людей практически на улицах города. А может быть, это такая нечисть, по сравнению с которой волкопсы — просто слепые кутята, ползающие в поисках мамкиных сосков?

— Да-да, конечно, я понимаю. — Голос Витолда звучал виновато, но я уже видела накануне, как быстро он может разозлиться, и приготовилась к любым неожиданностям. — Спасибо хотя бы за то, что вообще откликнулись на нашу просьбу. Просто мы… э-э… тут недавно…

Быстрые чеканные шаги я услышала издалека и, еще не поворачивая головы, угадала милсдаря Генриха.

— Наконец-то, — с места в карьер начал тот. — Вы уже здесь.

— Да, и готов приступить к работе. Надеюсь, вы не откажетесь выделить мне проводников, дабы местные жители показали, где тут что? Желательно, чтобы это были гайдуки, а не мужичье.

— Все, что нужно, предоставим, брат…

— Брат Домагощ, «подорлик».

Так я и думала!

— Вот что, брат Домагощ, у нас возникла небольшая проблема. Волкопсы… то есть то, что мы зимой принимали за дела волкопсов, на самом деле работа оборотня.

На миг мне показалось, что сейчас «подорлик» вскинет свою породистую голову, тряхнет длинными мягкими волосами (интересно, они ему не мешают, когда шлем надевает?) и заявит что-то вроде: «Предупреждать надо! Подавайте новую заявку, мы через три месяца ее обязательно рассмотрим. Может быть, даже чуть раньше!.. Чтобы ускорить процесс, можете написать прошение прямо сейчас, и я сегодня же отвезу его в Гнездо». Он уже открыл рот, чтобы сказать…

— Это меняет дело.

— Вы возьметесь? — Похоже, старый рыцарь с трудом верил своим ушам.

— А как же? Это наша работа! И где, позвольте спросить, видели оборотня в последний раз?

— Здесь. В замке.

Князь Витолд внезапно протянул руку и стиснул мое запястье. Хватка у него оказалась железная, и я поняла, что он опять начал нервничать. Ох, только бы не сорвался в присутствии «подорлика»!

— Вот как, — тот склонил голову, — и на чем же основано столь смелое утверждение?

— Есть жертва, — ответил Генрих Хаш. — Моя бывшая невестка, вдова моего сына, убита нынче ночью. Ее тело, растерзанное какой-то тварью, нашли в комнате.

— Вот как, — повторил гость, на сей раз без тени иронии. — Значит… — он посмотрел куда-то вверх, выискивая взглядом высокие витражные окна, — хм, учитывая, что завтра полнолуние… Значит, оборотень еще в замке.

Я поморщилась — князь все крепче сжимал мое запястье. Его можно было понять — этот самый оборотень много веков так или иначе преследовал его род. Зверь всегда чувствует присутствие охотника. Значит, в ближайшую ночь все и решится. С проклятием рода князей Пустопольских будет покончено. Или оно покончит со всеми нами.

— Отлично. Можно осмотреть тело?

Генрих Хаш сделал приглашающий жест, и «подорлик» начал не спеша подниматься по ступенькам. Я внимательно смотрела на посланца Орлиного Гнезда и пыталась понять, нравится он мне или нет. Лицо, конечно, красивое. Наверное, когда улыбается, на щеках появляются ямочки. Ровные брови, длинные ресницы, твердая линия рта. Красивый мужчина. В такого можно влюбиться. Но, с другой стороны, от Коршуна я поначалу шарахалась как от прокаженного, а потом выяснилось, что это нормальный человек, вызывающий только теплые чувства. А этот… Ох, как бы не случилось наоборот!

— Я пойду к себе, — сказал Витолд. — Генрих, ты покажешь нашему гостю все, что нужно? А мне необходимо отдохнуть и привести себя в порядок. Дайна, — он напоследок еще раз сжал многострадальное запястье и отпустил, — поприсутствуйте там, елико возможно, и в случае чего немедленно известите меня обо всем, что сочтете нужным доложить. Я хочу держать руку на пульсе расследования! Прошу меня извинить, но я должен вас покинуть!

Да уж, «на пульсе»! Я потерла запястье: на коже остались следы мужских пальцев. Даже впадинки от ногтей заметны! Пока изучала повреждения, Витолд ушел, не дожидаясь, когда «подорлик» поравняется со мной и старым рыцарем.

Пропустив эту пару вперед, поплелась следом, держась на почтительном расстоянии. Впереди меня шагал даже тот мальчишка-оруженосец, несущий шлем рыцаря с таким видом, словно это священная реликвия ордена. В конце концов, чего я там не видела? Крови и трупов?

Пока суд да дело, останки пани Бедвиры перенесли из комнаты в передний зал, где тело уложили на стол и накрыли простыней. Суетились заплаканные служанки, причитали придворные дамы княгини Эльбеты, госпожа Мариша дрожащим голосом отдавала приказания. Стоял как тень пан Матиуш, не сводя тоскливого взгляда с останков молодой женщины. Но все смолкли, когда «подорлик» переступил порог.

Ни на кого не глядя, рыцарь прошел к столу и откинул ткань, рассматривая тело. Осторожно провел пальцами по лицу и шее покойной, не обращая внимания на слабые протесты пана Матиуша, оттянул ворот платья, изучая рваные раны на груди. Прищурившись, наклонился, двумя пальцами поднял неприметный волосок, рассмотрел его на свет. Потом наклонился, едва не обнюхивая раны, даже смочил кончики пальцев в свернувшейся крови.

— Оборотень, — наконец сказал он. — Самец. Еще молодой. Светлой масти. Среднего телосложения. Действовал левой лапой, но вряд ли левша.

— Почему? — Я сама думала только о левшах и не могла сдержать язык за зубами.

Глупую женщину одарили снисходительным мужским взглядом:

— Удар был слабоват. Явно это не его рабочая конечность. Скорее всего он по каким-то причинам не мог пользоваться правой рукой. Или одинаково хорошо действует обеими. Много в замке молодых мужчин моложе тридцати лет с недавней травмой правой руки?

Вопрос был задан сразу всем, но голос подал только Генрих Хаш:

— Мой сын Тодор был когда-то ранен в правую руку. В плечо, — старый рыцарь показал на себе место ранения. — Но это случилось больше трех лет назад, и…

— Жаль. Не подходит. Ранение недавнее. От силы полтора месяца. Ну два. Из-за него оборотень не мог бить правой лапой и ударил левой, которая слабее и менее скоординирована. Когти соскользнули с тела. Иначе второго удара не понадобилось бы, — безжалостно констатировал рыцарь. — Значит, ищите светловолосого мужчину не старше тридцати лет с недавней травмой правой руки. Это может быть кто угодно — шляхтич, гайдук, челядинец. Из числа тех, кто в данный момент находится в замке.

— А он не может быть левшой?

Этот вопрос так и вертелся у меня на языке, и, признаться, в первый миг я даже испугалась, подумав, что произнесла запретные мысли вслух.

— Левшой? — Брат Домагощ обошел стол, встал с другого бока и склонил голову. — Ну… может быть. А что, вы знаете, что в замке живет левша?

— Нет.

Вот теперь точно сказала я. По счастью, «подорлик» удовлетворился этим ответом. А вот пан Матиуш посмотрел в мою сторону очень внимательно. Он, конечно, тоже знал одного левшу. И тоже промолчал.

— Как бы то ни было, у нас есть кое-какие приметы, — произнес гость самодовольным тоном. — По ним легко будет очертить круг подозреваемых, среди которых и начнем искать оборотня. Ступайте!

Я не двинулась с места — волнение и страх словно приковали к полу. В замке был только один левша, которому могла быть важна или выгодна смерть пани Бедвиры. Но не может того быть, чтобы он и был… Нет! Не могу поверить!

По счастью, приезжий рыцарь не стал заострять внимания на вопросе, почему это посторонние топчутся около него. Осмотрев последний раз тело, где-то что-то пощупав, на что-то надавив и внимательно изучив ногти убитой, он пошел осматривать место происшествия.

Там перепуганные служанки как раз заканчивали уборку, замывали кровь и ликвидировали погром. Они так и порскнули врассыпную, когда над ними воздвигся «подорлик». Я уже как-то упомянула, что брат Домагощ красивый мужчина, и когда он улыбается, на щеках действительно появляются ямочки. Но, хотя он улыбнулся, служанки кинулись от его улыбки кто куда. Странно. Вот Коршун почти никогда не улыбался, а если и кривил губы в ухмылке, то с таким видом, словно делал одолжение. И тем не менее от «ястребов» никто так не шарахался. Или я просто не замечала?

Ворча себе под нос что-то насчет того, что глупые людишки уничтожили все следы и придется надеяться на слепой случай, рыцарь быстро осмотрел комнату, провел ладонью по каминной полке, наклонился, разглядывая ножки кресла. Чуть ли не облизал дверную ручку — так низко склонился над нею. Поскреб ногтем пол в самом мокром месте, зачем-то измерил шагами комнату, долго что-то прикидывал и наконец, выйдя в коридор, отправился бродить по замку.

Я таскалась следом с упрямством и равнодушием тени. Но бесцельное блуждание скоро стало надоедать.

— Что вы ищете? Если нужно конкретное место, могу подсказать, хотя бы на каком этаже стоит искать…

— Вы ничего не понимаете, — отмахнулся «подорлик». — Я ищу не следы. Я ищу знаки.

Спросить, что он имеет в виду, не успела. Брат Домагощ вдруг переменился — красивое лицо стало холодным и хищным.

— А это что такое?

В следующий миг он метнулся ко мне, схватил за запястье одной рукой, а другую поторопился сунуть за пазуху. Я не считаю себя ханжой, но позволять всем подряд лапать себя за грудь — ну уж нет! Однако рыцарь легко сломил сопротивление и извлек оберег против оборотней:

— Откуда это?

— Подарили.

— Кто?

— Один «ястреб».

— Что он здесь делал?

— То же, что и вы. Охотился на оборотня.

— А потом все бросил и уехал? — фыркнул «подорлик». — Не похоже. Что-то тут не то… Где он?

— Вернулся в свое Гнездо. — Вдаваться в подробности не хотелось. Еще неизвестно, как член одного ордена отреагирует на смерть адепта другого. Между «орлами» и «ястребами» не было мира, так что этот «подорлик» наверняка обрадуется.

— Где оборотень, женщина? Меня не интересует «ястреб», кем бы он ни был!

— Не знаю.

Кажется, он не поверил. Но мне этого и не хотелось.

На ужин в большом трапезном зале все собирались мрачные. Княжна Ярослава держалась в стороне, поджав губы и посматривая на всех пустопольских шляхтичей и панов так, словно ее нарочно заманили в жуткое логово чудовища, чтобы убить. Отец тщетно уговаривал дочь не торопиться с выводами. Хотя видно было: он тоже был недоволен и приемом, и происходящими в замке событиями. Ему вторил пан Матиуш. Приезжий «орел» успел обойти весь замок, побывать чуть ли не у всех его обитателей, и, естественно, мало кто порадовался учиненному им допросу.

Я немного задержалась перед выходом, раздумывая, не надеть ли мне платье. Оно уже больше года валялось среди моих вещей, а я так ни разу его и не примерила. Наверное, оно и не влезет теперь — портниха-то снимала с меня мерки практически сразу после болезни, когда я здорово похудела. Нет, она делала поправки на то, что рано или поздно я перестану выглядеть и весить как ведьма,[15] но явно не могла предугадать всего.

В конце концов платье со вздохом было убрано на прежнее место, я облачилась в свой старый мундир и постучала в дверь князя.

— Оставьте меня в покое, — глухо прозвучал из-за двери низкий хриплый голос.

— Но… ваше сиятельство…

— Я сказал — все вон!

— Это Дайна!

Звук, который раздался изнутри, мог походить на неумелое, но старательное подражание рычанию дикого зверя.

— Все равно. Уходи!

— Но сейчас начнется ужин.

— Я не хочу есть! — В голосе мужчины прорвалось раздражение. — Оставь меня в покое! Я… мне плохо. Уйди!

Он тихо застонал, и я стукнула кулаком в дверь:

— Вам плохо? Может быть, позвать кого-нибудь?

— Нет! — Он сорвался на крик. — Никого! Ни за что! Дайна, уходи… Прошу тебя! Пожалуйста!

За дверью что-то происходило. Можно было услышать, как, шаркая ногами и то и дело на что-то натыкаясь, по комнате с трудом передвигается человек. Прижавшись ухом к двери, можно было разобрать его тяжелое дыхание. Иногда он постанывал или начинал тихо подвывать от страха или боли. Оборотень! — дошло до меня. Сегодня полнолуние. Без зелий покойного алхимика и охраняющего артефакта князь оказался практически беззащитным перед этой тварью, и сейчас его так корежит от страха, что он потерял способность рассуждать. Вчера чудовище проникло в замок и убило молодую женщину. За кем оно придет сегодня? Не за самим ли Витолдом Пустополем? А если нет, то кто станет следующей жертвой? Княжна Ярослава? Маленькая Агнешка или ее мать? Или (от этой мысли пробрало холодом) пан Матиуш, который слишком много знает, но молчит?

За дверью что-то упало. Послышался треск рвущейся материи и болезненный стон.

— Дай… Дай-на? — Голос изменился так, что можно было лишь догадаться, что говорит князь. Он же там один?

— Да…

— Беги.

Этого голоса я послушалась. И сорвалась с места, стараясь не обращать внимания на звуки, которые раздались из-за запертой двери.

Ворвавшись в зал, заметила, что все собрались и ждут только князя. Зная, что я постоянно сопровождаю Витолда, люди тут же обратились в мою сторону. Даже княжна Ярослава сделала движение, будто собиралась о чем-то спросить. Не тратя времени, кинулась к брату Домагощу:

— Вы должны немедленно пойти со мной. Там…

— Оба-ра-тии-и-иинь!

Отчаянный визг служанки заставил всех подпрыгнуть от неожиданности. Агнешка завизжала. Некоторые женщины тут же принялись причитать. Княжна побледнела и со стоном упала в обморок на руки отца.

К чести «подорлика», тот среагировал мгновенно. Пусть к столу он вышел без доспехов, но меч оставался при нем, как и серый с белой каймой плащ. Сейчас рыцарь молниеносно намотал его на руку, превратив в щит, обнажил оружие и устремился за мной. К нам присоединились пан Матиуш, Тодор Хаш и еще несколько шляхтичей. Милсдарь Генрих остался в зале — было слышно, как он призывает всех сохранять спокойствие и отдает приказ слугам запереть двери, дабы обезопасить собравшихся тут женщин.

Белая, как мел, дрожащая в истерике служанка попалась нам на повороте. Выпучив глаза и вереща во всю глотку, она летела, не разбирая дороги. Пришлось как следует отхлестать женщину по щекам, чтобы она хоть ненадолго перестала орать и дергаться и сообразила, что больше ей ничего не грозит.

Ее рассказ был короток и малопонятен. Она шла с каким-то поручением на половину князя, как вдруг ей показалось, что впереди мелькнуло какое-то странное существо. Вроде человека, который смеха ради натянул на себя старую собачью шкуру с вытертым мехом. Она помнила, что когда-то в замке уже жил пес, старый Кусай, любимец князя. Но его отравили некоторое время назад. И служанка почему-то подумала, что это его облезшую шкуру натянул на себя шутник — раскопал, дескать, собачью могилу под стеной, вырыл труп, освежевал, провялил и выделал шкуру, чтобы не гнила и не воняла, и вот теперь развлекается. Она даже крикнула что-то вдогонку — мол, вот я все князю скажу, что ты творишь!

— А он что?

Служанку опять затрясло.

Услышав ее голос, «шутник» не стал убегать и прятаться. Он просто развернулся ей навстречу, оскалив клыки. И до бедной женщины наконец дошло, что это не человек нацепил на себя сверху волчью голову — это и есть волчья голова. Чучело не может скалить зубы и так сверкать глазами. У чучела не морщится нос, оно не прижимает уши, готовясь к прыжку.

От страха служанка завопила так, что оборотень предпочел ретироваться. Напоследок он рявкнул на незадачливую свидетельницу, и под той с перепуга образовалась лужа. Подобрав мокрый подол, служанка с дикими воплями кинулась бежать в противоположную сторону, почему-то уверенная, что теперь чудовище догонит ее и съест.

— Где это было? — «Подорлик» тряхнул ее за грудки и чувствительно приложил лопатками о стену.

Заскулив от страха и боли, женщина указала — дальше по коридору. И мы, оставив ее тихо сползать на пол по стене, бросились бежать.

Я чувствовала страх. Не за себя — с этим так давно научилась бороться, что даже ничего и не замечала. Страх за князя Витолда. За маленькую Агнешку. За ее маму. За эту княжну Ярославу, которая меня не считает за человека. За Тодора Хаша, бегущего рядом. За пана Магиуша, незаконного дальнего родственника князей Пустопольских. Даже за ту глупую бабу, брошенную нами в полутемном коридоре, и за ведущего наш небольшой отряд брата Домагоща. Любой из них мог стать следующей жертвой оборотня. А я… война научила меня бояться не смерти, а предательства, позора и плена. Видели бы вы, что делали наши враги с женщинами, которые попали к ним в плен с оружием в руках! А ведь я знала некоторых из них, были даже подругами… После такого поймешь и поверишь, что собственная смерть — ничто. А еще я почему-то была уверена, что оберег, врученный мне Коршуном, может помочь. Эх, дура! Надо было отдать его князю Витолду — ему нужнее. Встречу — так и сделаю. Главное — не опоздать!

Прыгая через три ступеньки, одолели лестницу.

— Здесь что? — «Подорлик» водил мечом из стороны в сторону, словно нащупывал что-то невидимое в воздухе.

— Покои князя…

Я поднырнула под его локоть и кинулась к спальне Витолда:

— Ваше сиятельство, откройте! Это очень важно! Мы…

Рука замерла в воздухе. Второго удара не понадобилось. Дверь оказалась не заперта, она дрогнула отворяясь.

— Ваше сиятельство?

Дверь качнулась. За спиной застыли мужчины. Сквозь приоткрывшуюся щель мы, онемев, созерцали пустую комнату.

В ней царил жуткий беспорядок. Мебель опрокинута. Шпалеры ободраны. Портьеры сорваны. На ковре разрывы, словно его кромсали ножом. Обрывки одежды валялись тут и там.

Еще больший погром был в спальне. Постель оказалась просто уничтожена. Одеяло — порвано в клочья. Повсюду пух и перья, вылезшие из подушек и перины. Полог сорван и превращен в лоскуты.

Понадобилась, наверное, целая минута, чтобы мы стряхнули оцепенение и решили переступить порог.

— Не затопчите следы! — распорядился брат Домагощ, проходя вперед. Припал на колено, озираясь по сторонам. Наклонился, провел кончиками пальцев по исцарапанному полу. — Он здесь был.

— Кто?

— Оборотень, — в пальцах рыцаря болтался жесткий волос. — Как я и думал — молодой самец светлой масти.

Мне захотелось завыть. Не смогла. Не уберегла. Эта тварь напала на Витолда. Эх, и зачем я только ушла с поста? Осталась бы у порога с мечом в руках. Тварь атаковала бы меня, ну и что? Оберег защитил бы. А если нет — что ж, можно было бы сказать, что я до последнего исполняла свой долг. А что теперь?

Комната бешено закружилась перед глазами. Колено стало ватным, и я рухнула бы на пол, если бы сзади не подвернулось упавшее набок кресло. Присела на спинку, переводя дух и скорее чувствуя, чем замечая мужчин, окруживших слабую женщину. Не сразу до меня дошло, что «подорлик» что-то говорит.

— А?

— Крови, говорю, нет, — повторил он презрительно. — Жив ваш князь.

Тодор полез за пазуху за ладанкой, поцеловал:

— Хвала Богине-Матери!

— Но князя надо найти как можно скорее, пока оборотень не добрался до него.

Я встала, пошире расставив ноги, чтобы не упасть, собирая в кулак разум и чувства. Витолд, находясь во власти страха, не смог усидеть на месте, и это спасло ему жизнь. Оборотень, как любое животное, идет по следу. Здесь все пропитано запахами князя, и чудовище явилось по нюху. Но в «логове» оказалось пусто, и тогда зверь рассвирепел и устроил тут погром. А потом все-таки опомнился (или же мы его спугнули) и предпочел удрать.

— Он был тут совсем недавно, — определил брат Домагощ. — Несколько минут назад. И наверняка затаился в одной из соседних комнат.

— Мы проверим их все, — воскликнул Тодор. — Если надо, прочешем весь замок. Будем искать с утра до ночи, но отыщем эту тварь и князя, где бы он ни был!

— Каждую комнату обыщем, — подтвердил пан Матиуш.

С этим никто не спорил. Я же поняла и приняла как данность, что за Витолдом готова пойти хоть на край света. Только бы он был жив… Он же мне восемьдесят злотых должен!

Дверей на этаже в общей сложности имелось около дюжины, не считая ложных — когда дверной проем был, но его заложили камнями и лишь снаружи замаскировали дверью, или когда две двери открывались в одну и ту же комнату, но вторая почему-то не использовалась и была заперта раз и навсегда. Предстояло проверить все, а также выяснить, куда дальше ведут следы оборотня. Кто знает, может быть, он не стал прятаться на этаже, а успел удрать?

— Вон та лестница куда ведет? — «подорлик» подумал о том же самом.

— В башню, — ответил Тодор. — Но там тупик. Крутая лестница и пара небольших комнаток наверху. Там никто не живет, в комнатках всякий хлам…

— Все равно надо проверить. И нашу лестницу тоже!

«Нашу» — ту, по которой мы сюда поднялись. Трое шляхтичей сразу направились в ту сторону. Тодор сам пошел проверять башню. Остальных увел пан Матиуш, рассредоточив на этаже.

Я шагнула к ближайшей двери, протягивая руку. Сердце гулко стучало в горле. Рядом «подорлик» ударом ноги распахнул двери в соседнюю комнату, заставив всех содрогнуться от грохота. Нельзя так шуметь. Оборотень где-то здесь. Может быть, даже…

Пусто.

В комнате сумрак, по углам сгустились тени, но здесь никого не было. На всякий случай огляделась по сторонам, водя мечом из стороны в сторону. Ну хоть какой-нибудь звук! Хоть скрип, хоть шорох, хоть мышиный писк… Ничего. Только мое дыхание. Пусто.

Следующая комната. Опять за порогом темнота. Вздрогнула от грохота — это «подорлик» пнул еще одну дверь прежде, чем войти. Послышались шаги и голоса остальных шляхтичей. Они ворвались в комнаты, начали шарить по углам, тыкать мечами под кровати. Только пугают зверя, не понимая, что от злости и страха он может атаковать без предупреждения. Будут жертвы… Нет, надо осторожнее.

Здесь тоже пусто. Пусто и на душе — странная смесь облегчения и разочарования: «Я знала, что это будет. Но не знала, что все будет — так!» Странное чувство — ты одновременно охотник и добыча. Ты следишь — и за тобой следят. Ты это чувствуешь, ощущаешь чужой взгляд на затылке, но даже придумать не можешь, откуда исходит опасность. Предугадать, успеть защититься, укрыться в надежном месте… в…

Я — ду-у-у-ра!

Воспоминание озарило разум и одновременно обожгло душу. Смятая постель. Два тела на мокрых от пота простынях. Горячие объятия. Слезы из-под век. Прикушенная — чтобы не кричать — губа.

Вылетела из комнаты спиной вперед, натолкнулась на Тодора Хаша, успевшего вернуться из башни.

— Ты чего? Он… — Рыцарь глазами указал на распахнутую дверь: «Он там?» Молча качнула головой в ответ: «Нет!»

— Тогда чего ты…

Он осекся, наверное, заметив выражение моего лица, когда я сделала шаг в сторону своей двери. Протянула руку. За спиной со свистом втянул в себя воздух Тодор. Догадался?

Тихо толкнула дверь. Она со скрипом — громко, слишком громко! — отползла в сторону. Внутри темнота. Только светлое пятно на полу. Теперь осторожно.

Шаг. Другой. Сердце бешено застучало в ребра. Задержать дыхание.

Еще шаг. Мир вокруг исчез. Только я и тьма.

Шорох. Взгляд.

Вот он!

На долю секунды время застыло. Мы уставились друг на друга. Я — и обладатель горящих глаз. Был какой-то миг нерешительности — бежать или драться? — но потом за спиной послышался вскрик.

— Зверь!

И темная тень сорвалась с места.

Я ничего не успела сделать. Взмах меча вспорол только воздух, а за миг до того что-то с силой толкнуло в грудь, и от удара об пол из меня вышибло дух. Только краем сознания я уловила отчаянный вопль Тодора Хаша, которым он спугнул оборотня. Как из колодца, зазвучали чужие голоса. Послышались топот ног, лязг железа. Звон высаженной рамы. Снова крики…

Впрочем, это-то я слышала четче. Несмотря на падение и ушибы, вскочить удалось легко — перекатилась на бок, опираясь на руки и уцелевшее колено, встала на четвереньки и уже потом выпрямилась. И опять обошлось. Ребра, кажется, целы. Да мне просто неприлично везет!

Окно в конце коридора было выбито вместе с рамой. Толпа мужчин, толкаясь, лезла в него, чтобы увидеть все своими глазами. Я подползла, прижимая руку к груди. Ребра-то, может, и целы, но синяков на груди теперь будет — хоть плачь. Впрочем, кому на нее смотреть?

В глазах заметившего меня Тодора Хаша сквозили разочарование и боль.

— Он ушел! Сволочь! Я ничего не успел сделать — пронесся мимо, как… как…

— Я тоже, — рискнула сделать глубокий вдох, проверяя самочувствие. Ой, нет, кажется, поспешила радоваться — маленько дышать получается, а вот если посильнее, то в груди все болит. — Ничего…

— Ты ранена? — Рыцарь поддержал меня под локоть.

— Ничего. Ушиб, наверное. Отлежусь. Князя не нашли?

— Пока нет. Никаких следов. Только этот…

Витолда так и не отыскали.

До поздней ночи замок не ложился спать. Запершись в своих комнатах, молились женщины — придворные дамы княгини Эльбеты и княжны Ярославы. Невеста плакала навзрыд — пропал без вести жених. На бледное личико Агнешки было больно смотреть. Она переживала так, словно любимый брат уже умер. То и дело вспоминала, как он сам искал ее, и жалела, что не родилась мальчиком. На старом рыцаре не было лица. Генрих Хаш еле сдерживал чувства и все твердил, что если с Витолдом что-то случилось, то ему, старику, нет прощения. И что лучше ему самому лишить себя жизни, чем пережить эту потерю.

Пока одни горевали, а другие сыпали проклятиями, остальные прочесывали замок и поместье. Дозорные на стенах вскоре прекратили поиски — они случайно заметили нашу «пропажу». По их словам, выпрыгнув из окна, оборотень какое-то время бестолково метался по двору, а потом в три прыжка взлетел на парапет крепостной стены, перепрыгнул через зубцы и был таков. По нему выпустили несколько арбалетных болтов, но, судя по тому, как резво он кинулся вниз, ни один чудовища не достиг.

Однако оставалась тревога за князя. У меня здорово болела грудь, так что даже пришлось сделать тугую повязку, но оставаться в стороне я не могла. Мне все казалось, что Витолд где-то здесь. Я была готова простить ему многое — недавнюю вспыльчивость, трусость, слабости — только бы найти его живым. Ничего не хотелось сильнее, чем просто еще раз увидеть его глаза. Я — телохранитель. Я должна быть рядом.

Но его так и не нашли. Ни живого, ни мертвого. Облазили все — от тех самых комнаток на нежилой башне, про которые вспоминал Тодор, до подземелий алхимика. Уже перед рассветом, злые, невыспавшиеся, усталые, шарили по конюшням, дровяным сараям, птичнику, кладовым. Челядь ходила понурая. Госпожа Мариша рыдала на кухне и никак не могла перестать плакать и заняться своими делами. Едва ли не впервые в замке на ночь не поставили тесто для выпечки, так что утром слуги с извинениями принесли обычные лепешки, больше похожие по толщине и форме на блины, состряпанные на скорую руку.

Княжна Ярослава горевала, запершись в своих покоях, и отказалась спуститься, чтобы позавтракать. Княгиня Эльбета все-таки появилась, печальная, задумчивая, сообщила, что Агнешке стало плохо и стоит, наверное, послать в монастырь Богини-Матери за толковой целительницей. Милсдарь Генрих тотчас же отрядил в Пустополь гайдука.

Рассвет мы все встретили в пиршественном зале. Слуги убрали вчерашнее угощение, к которому так никто и не притронулся, но столы еще стояли, и льняные скатерти с них не были убраны. Слуги молча принесли вина и тех самых блинов-лепешек. Больше ничего в рот не лезло, но я заставила себя поесть, через силу запихивая внутрь куски и давясь каждым до тошноты. Война приучила, что есть и пить надо, пока есть еда и питье. Кто знает, когда в следующий раз доведется перекусить. Точно так же и сон — никогда не знаешь, где придется отсыпаться. К слову сказать, Тодор и брат Домагощ тоже налегли на завтрак. Уважаю. Остальные больше пили, чем ели, заливая потрясение вином. Пан Матиуш вовсе напился так, что слугам пришлось волоком тащить его в постель. Радость от исчезновения соперника на пути к власти или горе от потери родственника были тому причиной — не знаю.

— Мы не можем терять ни минуты, — говорил старый рыцарь. — Князь пропал без вести. Никто не знает, что с ним случилось. А этот оборотень…

— Его надо найти, — оторвался от еды «подорлик». — И как можно скорее. У нас еще несколько часов.

— Вы о чем?

— Сами же говорили — оборотень как-то связан с родом князей Пустопольских. Его появление и исчезновение князя — две стороны одной монеты. — Рыцарь выудил из кошеля злотый, подбросил на ладони, показав поочередно профиль короля на одной стороне и цифры на другой. — Еще несколько часов, максимум — сутки, чудовище будет бегать в этом облике. Оборотень опасен, не спорю, но и уязвим. Он — зверь, животное, ведомое инстинктами. А у нас, — убрав монету, «подорлик» постучал себя по лбу, — разум. Мы должны изловить этого зверя как можно раньше. Оказавшись в нашей власти, он сможет рассказать, что случилось с вашим князем. Что-то мне подсказывает, что он — последний, кто его мог видеть…

Брат Домагощ не закончил фразу, опять взялся за лепешки и нарезанное тонкими полосками холодное мясо, но явно не мне одной послышалось недосказанное: «Мог видеть живым».

— Я его убью, — тихо прорычал Тодор, сжав кубок с такой силой, что руки затряслись. — Сам, своими руками убью. С живого шкуру спущу, если только он мне попадется!

— Он должен попасть к нам в руки живым, — не переставая жевать, напомнил «подорлик». — И не факт, что вам его так просто отдадут для расправы!

Я вспомнила слова Коршуна о том, что за истинными, настоящими оборотнями идет охота. Одни пытаются их уничтожить, другие — посадить в клетки и заставить размножаться. Какой вариант имел в виду наш гость из Орлиного Гнезда?

— Я имею на это право! — взвился рыцарь. — Эта тварь прикончила моего друга! Мы с Витко выросли вместе! Я — нареченный жених его сестры!

— Убийство еще надо доказать, — заявили ему в ответ. — А для этого как минимум поймать оборотня.

— Вы знаете, как это можно устроить? — подал голос Генрих Хаш. — Вы уже ловили оборотней?

— Скажем так — я участвовал в облавах на этих тварей. Всякий раз план приходится составлять заново. Но могу посоветовать сделать вот что…

Он долго не мог собрать свое тело. На все четыре конечности встать не получалось — неудобно, да и мозг активно сопротивлялся. А ходить на двух, как раньше, тоже было трудно — мешало само новое тело. Вообще все было новое — звуки, запахи, краски. Он теперь видел мир четче, но исчезли почти все цвета, а синий и желтый, которые еще можно было различить, казались какими-то приглушенными, смазанными. Зато появилось столько оттенков серого, что он потратил несколько минут только на то, что рассматривал окружающие предметы. Изменился и угол обзора — рассматривать свои новые конечности получалось, только склонив голову набок, поочередно глядя то одним, то другим глазом и никогда — двумя. Чтобы увидеть то, что находится прямо перед ним, приходилось поворачивать голову или тыкаться в это что-то носом, восполняя восприятием запахов это странное «слепое пятно». Зато можно было не вертеть головой, чтобы увидеть то, что находится сбоку или сзади.

Первые драгоценные минуты наполнили паника, боль и страх. Приходилось приноравливаться абсолютно ко всему — к сместившемуся центру тяжести (теперь нужно было сильно наклоняться вперед), к тому, что дышать теперь удобнее стало животом, а ребра при вдохе расходятся вперед-назад, а не в стороны, как раньше. Изменилась походка, и теперь в ней принимало участие все тело — когда он делал шаг задней ногой-лапой, сам собой слегка изгибался позвоночник, плечи отзывались таким же движением, и приходилось контролировать себя и каждый раз напоминать — да, это нормально, когда передние лапы не касаются земли.

Страх тоже был. Он управлял всем его существом. Страх не столько перемен, произошедших с телом — в конце концов, он с отрочества жил с осознанием того, что «это» рано или поздно случится, да уже иногда и случалось. Это был другой страх, смешанный с гневом и ненавистью. Страх и ненависть к двуногим, чьим тяжелым, едким, отвратительным запахом было полно все вокруг. Как они воняли! И, подумать только, точно так же еще недавно вонял он сам. Уже одно это будило ненависть. А если вспомнить, как они относились к нему и ему подобным…

Разума не было. Память о том, кем он был, ушла, уснула до поры. Осталось сознание того, что то, другое, «было». Даже если бы мог говорить, он бы не сказал, как его зовут, где он находится, откуда родом. Он стал зверем. И ему стало страшно и противно находиться среди двуногих.

Когда схлынула первая волна паники, он покинул место, где «это» произошло, просто потому, что не мог больше выносить разлитого в воздухе напряжения. Он пошел бродить по странным неживым, не земляным и не каменным норам, справедливо полагая, что ни одна нора не тянется бесконечно. Он очнулся в спаленке, значит, пройдя длинным лазом, выберется наружу.

Потом была эта двуногая. От самки исходили манящие, будоражащие запахи — он был голоден, а перед ним находилось мясо. Но она заметила его первой (как охотнику, ему пока не хватало опыта) и подняла тревогу. Пришлось бежать, ибо на крик могли примчаться другие двуногие, а он не был готов драться.

Обоняние и смутные обрывки воспоминаний привели его в другое, запасное логово, куда, как помнил, он уже несколько раз прятался в минуту опасности. Там царили тишина и покой. Там была «она» — самка. Он затаился в ее логове и на какое-то время почувствовал себя в безопасности, но его спугнули. Спугнули, когда «она» была рядом, в пределах досягаемости — мягкая, теплая, родная. Там были другие самцы, возможно, даже его конкуренты. Но это были двуногие, и он предпочел сбежать.

Ему удалось выбраться из этой странной бесконечной норы, проделав новый выход прямо сквозь странную стену, которой как бы не было. Напрягая тело, он как-то сумел вырваться на свободу, одолел еще несколько преград и помчался прочь. Инстинкт гнал его подальше от людского жилья с его вонью, шумом, грязью и ощущением страха. Прочь, в чащу леса. Под защиту деревьев и трав.

Сначала он бежал на двух ногах, как когда-то в прошлой жизни, но потом звериные инстинкты взяли верх, и дальше его тело вспомнило все само. Он понесся на четырех ногах длинными скачками, сначала сжимая тело наподобие пружины, а потом резко толкая его вперед. Это было великолепно. Свобода движений опьяняла, давала радость, о которой прежде не имелось понятия.

До леса, как смутно помнил, было всего около двух десятков верст по собранной в складки, состоящей из возвышений и впадин равнине. Мелочь для дикого животного! Но все-таки, когда добрался до опушки, он так устал и запыхался, так болели с непривычки передние лапы, что на несколько минут просто повалился на траву, тяжело дыша и силясь унять дрожь в напряженных членах. Справившись наконец со слабостью, он кое-как выпрямился, по одной подтягивая все конечности, и присел, озираясь по сторонам.

Нос чуял запахи — десятки, сотни запахов и их мельчайших оттенков. Каждое дерево, каждая травинка пахли по-особенному. Нужно было время, чтобы разобраться где что. Работа не для одного часа и даже не для одного дня, а у него так мало времени. Немного помогали глаза и уши. Зрение ослабело, но он быстро приноровился фокусировать взгляд на отдельных предметах — быстро осматривал, запоминая внешний вид и запах, накладывая одно на другое и составляя цельную картину мира. Звуков было тоже много. Шелест веток и травы, поскрипывание старых сучьев, еле слышное потрескивание остывающих, нагретых за день камней. Вот сквозь сон встряхнула перьями птица. Сонно каркнула ворона… Метнулась в ворохе опавших листьев мышь. Заныл над ухом первый комар. Эхо донесло далекий птичий крик со стороны человечьего жилья. Все это тоже складывалось в копилку памяти.

Присев (старая привычка того, другого тела все еще брала свое, да и размер задних лап не позволял устроиться по-иному), он водил головой из стороны в сторону. Связных мыслей, как у человека, не было. Он не думал, не размышлял, не рассуждал. Он жил инстинктами, и они в полный голос твердили, что времени мало, а он должен успеть так много.

Чувство вседозволенности, власти, внезапное осознание своей силы, а также радость свободы кружили голову. Задрав морду, он разразился хриплым кличем-воем, выплескивая накопившееся раздражение, тоску, нетерпение — и вызов. Прежде всего — это его территория. Он здесь вожак. Это — его земля. И остальные должны либо подчиниться и признать его власть, либо уйти прочь.

Его голос еще звучал, горло еще дрожало и судорожно сжималось в спазмах — он помнил, что прежде не мог издавать таких звуков, и это испугало, когда издалека пришел ответ. «Волкопсы», — мелькнуло в памяти откуда-то взявшееся слово. Он не понимал их наречия, но уловил эмоции и настроение. Нет, ему не бросали вызов — стая просто отзывалась на клич вожака. Любопытство и нетерпение — вот что слышалось в их вое.

Он ответил, стараясь показать радость от встречи со своими сородичами, и потрусил навстречу. На четырех конечностях это получалось как-то нелепо, и вскоре пришлось выпрямиться. Так было не совсем правильно, зато привычно. Да и дело пошло быстрее, что немаловажно. Ведь времени имелось так мало!

ГЛАВА 15

— У нас не более двух суток, — рассуждал «подорлик». — Время работает против нас. Сегодня и завтра. За это время мы должны выследить и изловить оборотня, где бы он ни был. Только он может внятно ответить на вопрос, куда исчез князь Витолд.

Тот до сих пор не появился, и замок погрузился в уныние. Лишь старый Генрих Хаш и его сын не теряли надежды. Еще на рассвете, по холодку, они разослали гайдуков на разведку во все стороны — смотреть и слушать в оба, но быть при этом настороже и начеку. Обычно оборотни, как сказал «подорлик», прячутся с наступлением рассвета и выбираются лишь по ночам. Возможно, днем оборотню даже удастся вернуть себе человеческий облик, и если не отыщет укрытия, голый незнакомец обязательно возбудит любопытство у местных жителей.

Так оно и случилось. После полудня прискакал один из гайдуков, решивший в своем охотничьем рвении наведаться в Уводье. Там из уст в уста передавалась странная весть — некто неизвестный, явившийся на рассвете в окружении стаи волкопсов, чуть ли не до полусмерти напугал пастуха, который только-только выгнал за околицу небольшое стадо. Пастухом служил старый и подслеповатый дед, у которого в подпасках был мальчишка — настолько ленивый, что его уж и не знали, куда пристроить, чтобы даром не кормить.

Они сначала погнали стадо к водопою, а потом вдоль берега на пастбища, но на берегу увидели лакающее воду странное существо.

Двуногая голая тварь, похожая на человека (дед сослепу не разглядел), окруженная стаей волкопсов, стоя на четвереньках, пила воду из реки. Пастушья собачонка с тявканьем ринулась было навстречу, но вовремя учуяла неладное и отступила. Встревоженное ее брехом двуногое существо отступило. Оно увело с собой и волкопсов, но напуганные коровы наотрез отказались подходить к воде. Пришлось отогнать их подальше, чуть ли не за полверсты от этого места, а там им не повезло наткнуться на еще одного жуткого хищника.

Вот уже почти полмесяца все окрестные деревни жили в страхе перед огромной свиньей, которая завелась в окрестностях. Несколько раз клыкастый кабан ростом крупнее лошади нападал на людей. Стоило дровосекам отъехать подальше в чащу, как на стук топоров прибегала эта свинья. Не только в Уводье, но и в соседних деревнях ее жертвами уже стало около дюжины человек. Жуткая тварь просто-напросто питалась людьми, не брезгуя ничем. Хозяева даже телят опасались привязывать на пустошах. Не раз и не два посылались жителями окрестных деревень ходоки в замок — пусть князь Пустополь защитит свои земли! Но сам князь к людям ни разу не вышел. Все они разговаривали со старым рыцарем и кастеляном замка милсдарем Генрихом Хашем или его сыном Тодором, которые в один голос твердили, что это, мол, дело рук оборотня. Правда, кое-кто из мелких шляхтичей пробовал устраивать на свинью загонную охоту, но тварь всякий раз уходила невредимой, часто при этом подранив кое-кого из загонщиков и их лошадей.

И вот сейчас чудовищный кабан напал на перепуганное стадо, учуяв коров по запаху.

Животные ринулись врассыпную, а люди замешкались, и чудовище одним махом откусило голову старику. Пока оно жадно пожирало остальное, подпасок со всех ног кинулся бежать обратно в деревню, бросив стадо на произвол судьбы. Он поднял односельчан по тревоге, те, вооружившись топорами и дрекольем, кинулись на выручку, но нашли только тушу одной растерзанной коровы. Видимо, не удовольствовавшись человечиной, кабан решил подкрепиться еще и этим.

Перепуганные уводцы кое-как собрали разбежавшееся стадо и снарядили гонцов к знахарке Одоре, которая жила в рощице неподалеку, но та наотрез отказалась пускать людей в избушку. Да, собственно, ходоки и сами бы к ней не подошли — возле избушки на отдых расположились волкопсы — не иначе те, которых пастухи видели вместе с двуногим существом. Штук шесть зверей преспокойно лежали на травке, не подпуская никого к домику знахарки. Люди покричали ей издалека, и Одора выглянула-таки на свет. Но разговаривать отказалась, крикнула только, что все образуется и надо идти по домам.

Уводцы привыкли верить знахарке, считая ее не только лекаркой, но и немного колдуньей, и послушались странного совета. Они воротились в село, а тут как раз и прискакал гайдук из замка. Выслушав жалобы людей: «Что же это такое? Чего князь сидит сложа руки, когда такие чудища по свету шастают? Пусть избавит нас от этакой напасти!» — он поскакал обратно.

— Так-так, — «подорлик» даже, кажется, развеселился, услышав эти новости. — Оказывается, у вас тут не только оборотни и волкопсы, у вас какие-то огромные свиньи людьми питаются? Сколько еще есть того, о чем не знают в ордене?

— Про дикую свинью, которую в северных лесах зовут дейнохом, мы сами узнали не так уж и давно, — как ни в чем не бывало ответил Генрих Хаш. — Должно быть, кто-то держал маленького кабанчика в поместье для забавы. А во время войны он сбежал. Прирученный, людей не боится, а есть что-то надо. Обычно свиньи жрут все подряд, а в наших лесах издавна водились кабаны, так что ему было чем питаться. Но недавно тут ставили свои ловушки «ястребы», и…

— Все ясно, — презрительно фыркнул брат Домагощ, — эти ремесленники ничего толком делать не умеют. Они, наверное, своими неумелыми действиями разозлили эту тварь и преспокойно уехали, оставив вам еще одну проблему. Что будете делать?

— Ну мы собирались устроить загонную охоту в честь приезда пани Ярославы, — спокойно ответил милсдарь Генрих. — Как раз сегодня и планировали… если бы не это событие.

Я тихо хмыкнула, стараясь ничем не выдать свои чувства. Лично для меня новость об охоте на дейноха действительно была новостью. Нет, до нас и раньше доходили кое-какие слухи — мол, где-то оставленную на привязи телушку разорвали на клочки, где-то было совершено нападение на дровосеков и даже кого-то убили, но все эти вести как бы между прочим подносились самим старым рыцарем или его сыном с таким видом, будто это дело рук оборотня. Оборотня, которого столь неудачно сыграл убитый мною Суслень. Значит, Хаши врали князю в лицо, зачем-то покрывали «проделки» свиньи-людоеда и лишь в отсутствие Витолда перестали притворяться. Но зачем?

Лично я видела только одно объяснение — они знали про дейноха больше, чем хотели показать. Одно к одному — оба воевали где-то далеко. Жену покойный Мирчо Хаш привез из дальних земель. Издалека же привезли и дейноха… Зверю было на вид больше года и появился он совсем недавно. Практически этой весной. Война закончилась почти два года назад. Если бы два или три года назад этот кабанище сбежал из разоренного поместья, то о нем стало бы известно намного раньше. Нет, он не сбежал — его выпустили. Нарочно. То, что он попался «ястребам» во время магической облавы, скорее случайность. Вероятно, учуяв магию, зверь вырвался из загона, в котором его держали в чаще леса, и…

Ой, что-то мне не нравились выводы, которые так и просились на ум. Но ведь и семейство Хаш получило бы выгоды от смерти князя Витолда. Достаточно вспомнить, что Тодор — нареченный жених Агнешки, которая после гибели брата станет единственной наследницей состояния, земель и титула. Но ведь они выросли вместе! Дружили! Генрих Хаш воспитывал Витолда Пустополя в отрочестве. Неужели уже тогда задумал убийство и столько лет вынашивал планы? Нет, это было бы слишком просто. И совершенно не учитывало интересов пана Матиуша, в жилах которого тоже текла кровь Хашей.

— Расскажите-ка мне про эту знахарку Одору, — тем временем вежливо поинтересовался «подорлик». — Что это за волкопсы возле ее избушки? Она что, их прикармливает?

— Я почем знаю? — пожал плечами старый рыцарь. — Я никогда не заезжал в Уводье ради нее.

— Я была там.

Мужчины развернулись в сторону женщины.

— Мы заезжали к ней, когда искали Агнешку. Девочка пропала, и знахарка дала князю Витолду дельный совет…

Язык прилип к нёбу. Ну как же сразу-то эта мысль не пришла в голову! Знахарка Одора! Она помогла найти девочку, она же и Витолда поможет отыскать. И ведь она уже ему что-то такое говорила… Я сама слышала. Вспомнить бы!

— Ну и что это за Одора такая? — отвлек от размышлений нетерпеливый голос.

— Просто знахарка и немного ведунья.

— Не колдунья?

Порывшись в закромах памяти, я вспомнила, что именно к ордену Орла относился церковный суд. И что изначально «орлы» создавались как орден защитников трона — в том числе и от враждебной магии.

— Вроде бы нет… Она лекарка. Ну гадает немного. Пропажи отыскивает, предсказывает будущее…

— Пропажи, — медленно произнес брат Домагощ и выразительно посмотрел на Генриха Хаша. — У вас, кажется, князь пропал? Как далеко это Уводье находится?

— Верстах в тридцати.

— Отлично. За час-другой доберемся!

Я, конечно, последовала за ними. Мое присутствие расценили как нечто должное — это нормально, когда телохранитель, по вине которого с объектом охраны произошел несчастный случай, пускается во все тяжкие, чтобы исправить ошибку. Правда, влезть на лошадь удалось с трудом и мучила паника — а ну как отстану? А если придется спешиваться? Как же было удобно, когда подхватывали сильные мужские руки! Мне так их не хватало.

Обошлось. Старый мерин, которого мне выделили под седло, спокойно дождался, пока всадница устроится у него на спине, после чего взял с места бодрой рысцой. Ему явно нравилось скакать вместе с другими лошадьми. Оставалось лишь крепче сжимать бедрами его бока и держаться за повод. Конечно, до грациозной посадки окружавших рыцарей было далеко, но они принимали это как должное. Много ли в наше время женщин, которые запросто скачут в седле, сидя по-мужски? Знатные дамы, если уж надо, садятся на специальное седло боком, оберегая длинное платье. Или их везут перед собой рыцари. Нет, не буду о грустном. Не хочу.

Скрипнула дверь. Он поднял голову, встретив взглядом протиснувшуюся внутрь женщину. В первую секунду тело напряглось — бежать! — но потом очнувшийся разум подсказал: опасности нет.

— Чего всполошился? — беззлобно проворчала та, ставя на лавку миску. — За молоком я ходила. Голодный небось?

Сглотнул слюну, борясь с желанием по-пёсьи облизнуться, и кивнул. Он снова понимал человеческую речь, хотя и с трудом, словно вспоминал нечто давно забытое.

— Хлеб вот тут есть, — продолжила женщина. — Молоко тоже. Щи из молодой крапивы и щавеля сварила… Да поди сюда, чего стесняешься? Иль уже забыл, как это делается?

Он осторожно приподнялся на дрожащих руках. Пришлось по крупицам собирать воспоминания о том, как и почему тут оказался. В памяти все равно зияли пустоты, и он предпочел бы терзаться неизвестностью и дальше, нежели знать жуткую правду.

Правда состояла в том, почему он лежит в уголке на полу этой тесной темной избы совершенно голый. Ему ведь не здесь хотелось находиться. Но когда приспичило, ноги-лапы сами понесли в рощу на холме. Уже у порога навалилась такая усталость, что, кажется, он уснул прямо там, свернувшись калачиком на крылечке, как собака. А очнулся внутри. Зачем бежал сюда? Что хотел найти?

Хватаясь для опоры за все, что подворачивалось на пути (а в заставленном вещами и заваленном всякой всячиной доме знахарки подвернуться могло многое), он кое-как добрался до стола и скорее свалился, чем сел на лавку. Со второй попытки подцепил лежавшую тут же ложку.

— Эва, как тебя скрутило, — покачала головой бабка Одора. — Ничего. Поешь. Я в щи приправку одну покрошила — она рассудок прочищает.

Мужчина на лавке глянул на знахарку снизу вверх светлыми глазами. Не такие глаза должны быть у оборотня. Он молчал, но это молчание было до того красноречивым, что бабка, как ребенка, погладила его по голове.

— Ешь, не бойся! Худого не сделаю. И помалкивай пока, — отвернувшись, чтобы не смущать гостя, она занялась своими делами. — Так оно легче.

Он заставил себя есть. Желудок требовал пищи, но что-то внутри противилось этому. Бывает же и другая еда! Она теплая, живая, исходит запахами и соками. Добыть ее трудно, но как сладко обладание! От этого еда еще вкуснее. А то, что стоит перед ним, пахнет вкусно, но нет в пище ничего притягательного. А вот если… Нет, не человечину, но хотя бы ту козу, от которой ему нынче предложили только молоко… Мм, как это здорово — догнать, соревнуясь с жертвой в силе и скорости, взвиться в последнем прыжке, успеть ощутить запах страха животного, вонзить клыки в теплую плоть, почувствовать неповторимый вкус крови…

— Эй! — несильный щелчок по лбу вырвал из мечтаний. — Слюни подбери и ешь! Черпай! Давай! Сам! Сам! Знаю, что противно. А ты через не могу!

Нет, все-таки лучше человечину, несмотря на то, что она старая! Женщину мало убить за то, что заставляет это есть!.. Хм, а эта жуткая вялая трава, похожая на водоросли видом и цветом, не так уж и противна на вкус! Пожалуй, его не вырвет от пары ложек. Ого! Там, в тарелке, есть нечто, что можно жевать! Не то, что мясо, но тоже неплохо. Четыре половинки от двух куриных яиц плавали в крапивных щах, он зачерпнул ложкой одну из них и отправил в рот.

— Хлеб бери, — последовал приказ, и он послушно взял кусок отрубного каравая. Долго придирчиво нюхал, примеряясь, с какого бока начать есть и залезет ли он в пасть целиком. Потом решился, откусил немного. Хм… тоже ничего. Вкусно!

— Молодец. — Бабка Одора стояла рядом, она погладила его по спутанным волосам, как мальчика. — Понял, зачем я тебя есть заставляла?

Он молча (пасть была забита едой) помотал головой.

— Затем, дурень, чтобы ты человеком остался! Или тебе так уж по нраву жизнь дикого зверя?

Человек прислушался к себе, пытаясь дать ответ на этот вопрос, и не смог. Он не помнил ничего из тех нескольких часов, которые провел в зверином обличье. Остались лишь ощущения, что мир полон звуков и запахов, что он бежал, чувствуя свободу, что был силен, ловок и окружен… кем? Друзьями? Сородичами? Верными слугами? Как он провел несколько часов, что делал — знания об этом выпали из памяти. Между воспоминаниями о том, что было накануне вечером, и тем, что происходило сейчас, словно кто-то вырвал кусок жизни. Мелькнула мысль: неужели он и остался бы таким?

— Остался бы, — ведунья угадала его мысли. — Помяни мое слово — навидалась я оборотней. Тебе от своего проклятия не избавиться. Верно говорят: «Черного кобеля не отмоешь добела». И совета моего ты не запомнишь, но все-таки я скажу: обернешься опять, так не вздумай в том обличье ничего есть, а особенно — пить кровь. Навсегда зверем останешься. Только в полнолуние будет разум в тебе просыпаться, на боль и муку. Понял?

Он кивнул. Хлеб и крапивные щи вдруг показались такими вкусными, что жалко было тратить время на разговоры — скорее бы съесть то и другое.

Снаружи коротко взвыл волкопес. «Знаю-знаю, вы меня не бросите. И я вас не оставлю».

Вой повторился — короткий, злой. Зверь словно спрашивал у сородича, который зачем-то забился в человечью нору: «Ты что, оглох, что ли?» Вот странно. Он еще соображал, что волкопес что-то пытался ему сказать, но уже не понимал что.

А вот бабка Одора забеспокоилась.

— Едет кто-то, — пробормотала она, высунувшись наружу.

Человек застыл. Проглоченная пища вдруг превратилась в животе в холодный камень. Инстинкты зверя — бежать, спасаться, пока не поздно! — проснулись и завопили в полный голос, но хлеб в желудке удерживал от превращения. Он выпрямился, отложил ложку. Собственная нагота не стесняла. Он знал, что как мужчина должен хотя бы прикрыть чресла, но как зверь не находил это важным. Чуткое звериное ухо и нос давно подсказали бы ему, насколько велика и как далеко находится опасность, и сейчас, вспомнив об этом, он невольно оскалил зубы. Они трансформировались лишь частично — изменили форму, но не размер.

Волкопсы волновались. Преданность новому вожаку пока еще удерживала их на месте, но инстинкты звали прочь.

— Уходи.

Он вздрогнул, когда ведунья дотронулась до его плеча, подталкивая к выходу.

Человек послушно сделал шаг.

Волкопсы за порогом встретили его целой какофонией звуков, из которых он понимал ровно четверть того, что ему хотели сказать. Напрягши горло, попытался ответить жалкой пародией на волчий вой. Его поняли — наверное, потому, что очень хотели понять.

Окруженный четвероногими, двуногий зверь сделал несколько шагов в глубь рощи, но оглянулся, почувствовав взгляд. Бабка Одора стояла на пороге.

— Я больше не знаю, чем тебе помочь, — произнесла она.

Через пару минут внизу, на склоне холма, показались всадники.

Со странным чувством подъезжала я к рощице, где жила знахарка и ведунья бабка Одора. В прошлый раз мы были здесь ночью, сейчас стоял день, и все выглядело по-другому. Обычный приземистый старый дом. Справа и слева — две клети, которые в прошлый раз не заметила во мраке. Позади — огородик за плетнем. Весьма условную границу владений ведуньи намечал ряд вкопанных в землю жердей — на каждой болтался либо старый треснувший горшок, либо старый череп. Встречались тут бараньи, телячьи, коровьи, конские, даже свиные черепа. Впереди частокол был реже, со стороны рощи — плотнее. Немудрено, что ночью его не заметили или приняли за молодые деревца!

Среди тех, кто пустился в путь, только я и несколько гайдуков были здесь в ту ночь, когда пропала Агнешка. И мужчины уверенно уступили женщине лидерство — мол, бабы промеж собой быстрее договорятся. Но я уже остановила возле кольев коня:

— Дальше не поеду.

«Подорлик» смерил трусиху насмешливым взглядом, спешился и спокойно переступил невидимую границу. Тодор Хаш последовал его примеру, но для начала протянул руки, предлагая помочь спешиться мне. Нет уж, рыцарь! Мы, конечно, помирились и даже подружились, а все-таки ты — не тот, кому бы я доверилась. По-своему истолковав мой отказ, Тодор присоединился к брату Домагощу, который тем временем, нагнувшись, обходил поляну, что-то высматривая, выискивая и чуть ли не вынюхивая.

— Чего вы тут забыли?

Голос бабки Одоры звучал глухо. Она вышла из домика, сложив руки поверх старого засаленного, давно не стиранного передника.

— Они здесь были, — «подорлик» выпрямился. — Волкопсы.

— Может, и были. Они же звери, им человечьи законы и границы не указ…

Это она намекала на ограду из кольев с черепами, догадалась я и от души порадовалась, что отпраздновала труса.

— Куда они ушли? Он с ними был? — продолжал расспросы рыцарь.

— Кто?

— Оборотень! Не отпирайся, мы все равно узнаем!

— Как? Будете пытать слабую женщину? А след простынет.

— Очень ты нам нужна, — холодно промолвил «подорлик». — Пытать тебя…

— А раз так, сам и ищи! Только не здесь!

Она попятилась, ушла в дом и перестала обращать на нас внимание. Признаться, я вздохнула с облегчением, когда тяжелая дверь закрылась с глухим стуком.

Брат Домагощ не выглядел растерянным или разозленным.

— Коня! — махнул он рукой, указывая на что-то в земле. — Есть следы! Он был тут всего несколько минут назад… Старая ведьма хотела нас запутать и послать по ложному пути. За мной! Мы нагоним их быстро!

Двуногий хищник бежит медленнее четвероногого, даже если дать ему фору в несколько минут. Но против нас была лесная чаща, куда волкопсы уводили погоню и где особо не поскачешь. Через два часа под нами стали спотыкаться лошади, а буро-пестрая стая лишь раз мелькнула вдалеке за деревьями, когда ненадолго выскочила на открытое пространство. С вершины одного из холмов, выехав на опушку, на берегу заболоченного, зарастающего осокой и кустами озерца мы увидели в низине нескольких зверей буквально за пару мгновений до того, как они скрылись из вида. Да и эта встреча наверняка стала возможной потому, что их двуногий спутник остановился, чтобы напиться.

Солнце перевалило за полдень. До заката еще оставалось достаточно времени, но конца нашим блужданиям по лесу не предвиделось. Стая водила погоню кругами. Брат Домагощ первым остановил коня.

— Нет, так дело не пойдет, — сказал он. — Мы можем гоняться за ними до заката, и все равно не нагоним, а ночью у них будет преимущество. Мы поступим по-другому.

— Как? — поинтересовался Тодор.

— Так же, как обычно поступают при охоте на волков, — подмигнул «подорлик». — Только добавим немного магии.

И вот я осталась наедине с ночью. Справа и слева в цепочке загонщиков стояли гайдуки, но все равно ощущение одиночества никуда не делось. Где-то близко, за деревьями, брехали и подвывали собаки. В их голосах звучали отчаяние, гнев и страх. Они ненавидели и боялись волкопсов, а еще больше — оборотня, который бегал со стаей.

Лай собак медленно перемещался по лесу. Где-то там мелькали факелы — не все из них зажгла рука человека, кое-какие огни были магическим творением брата Домагоща, который возглавлял загонщиков. Шляхтичи, егеря, доезжачие растянулись по лесу цепью, гоня зверье на гайдуков. Где-то среди них были отец и сын Хаши. Каждый (и я в том числе) командовал небольшим отрядом. И каждый надеялся, что охота будет удачной. Но вот для кого? Я по глазам гайдуков поняла, что они желали бы видеть оборотня мертвым, но при этом столкнуться с ним в бою не хотел никто.

Стоя под деревом, напряженно прислушивалась к звукам леса. Шорох, топот, шелест листвы и травы, лай и вой собак, крики разбуженных обитателей леса. Они сливались в немолчный гул, и надо было стараться, чтобы вычленить из этой какофонии нужные звуки, свидетельствующие о том, что загонщики подняли-таки зверя.

Вот тишину перекрыл далекий раскатистый голос охотничьего рога, и я непроизвольно схватилась за меч. Началось. Собаки взяли след. Но чей?

С наступлением ночи все вернулось. Он словно пробудился ото сна. Мир изменился, заиграл яркими звуками и запахами. Цветовое зрение отказало окончательно, зато все стало лучше видно. Как в прошлый раз, понадобилось время, чтобы приноровиться к тому, что двумя глазами смотреть в одну точку уже не получается.

В этот раз все произошло быстрее. Он выпрямился на дрожащих конечностях, упираясь когтями в землю, впиваясь в дерн, разрывая его. Задрал морду к небу — за листвой уже сверкал яркий диск ночного светила. Нет, уже не диск! Он видел небольшую щербинку справа, и на дне звериной души заворочался страх — скоро конец. Едва щербинка станет заметна не только его глазам, уже на следующую ночь волшебство закончится. Он уйдет, пропадет, исчезнет… Нет, не умрет, но то, что его ожидает, намного хуже смерти.

Друзья и новые братья окружили его, чувствуя настроение вожака. Они касались его влажными носами, толкали лбами и лапами, заглядывали в глаза, наперебой повизгивали, пытаясь что-то объяснить, утешить, по-своему подбодрить. «Мы вместе! Мы — стая! — звучало в их голосах. — Мы никогда тебя не оставим! Ты — наш. В тебе наша кровь! Мы всегда будем вместе!»

Задрав морды, они запели ночную песню, приветствуя восходящее светило и желая подбодрить вожака и друга. Он присоединил свой голос к их голосам, чувствуя одновременно восторг и тревогу. Скоро волчье время закончится… Скоро все это уйдет навсегда…

Нет! Словно молния в ночи, на дне темного звериного разума вспыхнуло воспоминание. Тесное вонючее логово одной из двуногих самок. Он — внутри, пережидает день. Голод, терзавший тело, заставил вонзить зубы в кусок чего-то, что никогда не было живой плотью. И голос старой самки. Он не помнил ни одного слова, но смысл сказанного был подобен удару кнута. И тело взвилось в воздух, распрямляясь подобно пружине. Он знал, что делать!

Охота!

Веселый отчаянный вой стаи слился с нарастающим вдалеке шумом. Волкопсы уже рванулись вперед, торопясь найти дичь, которая утолит голод вожака и друга. Они помчались через лес, стремительные пестро-бурые тени, ищущие живого следа. И лесное зверье спешило убраться от них подальше.

Но ветер переменился, принеся с собой новые запахи. От неожиданности звери остановились. Кто-то еще охотился на их территории. Кто-то, возомнивший себя властелином этих лесов. Еще недавно волкопсы были готовы уступить этому хищнику первенство, но сейчас с ними был Он, их вожак и друг, ради которого они собрались. Ради него они могли принять бой.

Топот копыт. Треск ветвей. Огромная темная туша, пышущая злобой, ломилась сквозь кусты. Еще до того, как они увидели друг друга, звериная память озарилась воспоминанием. Оно принадлежало не ему — вернее, не ему нынешнему, а тому, кем оборотень был еще на закате, но зверь понял и принял его. Этот северный кабан его враг — такой же, как те двуногие. Он покушался на его территорию и должен был уйти или умереть. Как уйдут или погибнут все, кто осмелится встать на пути.

Коротко рыкнув, оборотень свернул в сторону, устремившись наперерез дейноху. Стая коротко взвыла, поддерживая вожака. Идя по следу дейноха, он увлек стаю за собой. Охотничий азарт овладел всеми, но вот ветер переменился, и в их песьих мозгах появилась мысль о том, что совсем близко происходит что-то странное и опасное.

Двуногие. Мысль обожгла как огнем. Сюда пришли эти вонючие существа. Пришли с огнем и собаками. Пришли, чтобы отнять его лес. Ничего не выйдет! Он тут хозяин! Он покажет этим жалким существам, что им здесь не место. И вонзит зубы в теплую трепещущую плоть, утверждая свою власть и тем самым отрезая себе путь обратного превращения.

Испуганные загонщиками, мимо промчались косули — волкопсы только проводили их взглядами. Проскакал заяц — на него лишь клацнули челюстями, чтобы не путался под лапами. Какие-то птицы метались в ветвях — их вообще не удостоили внимания. Скорее достать тех, кто осмелился охотиться на их территории! Изгнать чужаков и конкурентов!

Забыв про охоту, стая кинулась в сторону, противоположную той, куда стремилось все остальное зверье.

Началось!

Я давно не была на настоящей загонной охоте — с довоенного времени. Отец несколько раз брал меня с собой на ловы, лет с четырнадцати. Правда, скакать вдогонку за добычей девушке не дозволялось, как и бить зверя из самострела или рогатиной. Для меня и моих младших сестер это всякий раз было чем-то вроде веселой прогулки — едешь по лесу, слушая лай собак и звуки охотничьих рогов. Иногда навстречу случайно выскакивал перепуганный зверь — на этот случай рядом всегда были отцовы гайдуки с заряженными арбалетами и рогатинами. С тех пор прошло больше восьми лет, но я все вспомнила, едва услышала, как изменился лай собак. Потом тишину ночи расколол далекий звук рога.

Обратившись в слух, я с открытым ртом вертела головой, силясь определить, что происходит. Охотники подняли зверя и гнали его к ловушке, устроенной братом Домагощем. Уйти не дадут — так уж получилось, что в лесу тут и там стояли ловушки, оставленные двумя «ястребами», когда они проводили зачистку. «Подорлик» презрительно покривился, узнав про них — мол, кустарщина и самоделки! — но потом сменил гнев на милость и решил использовать подарки судьбы. Не в одну ловушку, так в другую оборотень непременно попадет. Нам оставалось только ждать и быть настороже на случай, если чудовище случайно минует одну из них.

Одна ловушка оказалась совсем близко, и, услышав, что кто-то с топотом и треском ломится сквозь чащу, я сразу подумала про оборотня. Последовало несколько мгновений напряженного ожидания… Пальцы вспотели на рукояти меча, когда наконец…

Нет, не оборотень. Дейнох!

Я оцепенела, когда огромный кабан возник в нескольких шагах от меня. Затормозил, взрывая копытами землю, хищно взревел-провизжал что-то и развернулся навстречу. Вот сейчас откроется пасть, и…

Но хриплый вой, который вряд ли мог принадлежать обычному зверю, расколол тишину. И дейнох, развернувшись навстречу источнику звука, со всех копыт кинулся в другую сторону.

Я только ахнула, когда странное существо промчалось мимо, а еще пару минут спустя до слуха донеслись рычание, хриплый басовитый визг, топот, хруст и шум отчаянной драки.

Не отдавая себе отчета, что делаю, я сорвалась с места и побежала на шум. Где-то за кустами слышались крики людей, но мне было все равно. Тревога гнала вперед. Я забыла про опасность, про протез, про то, что, споткнувшись в темноте, могу его потерять и окажусь беззащитной перед дикими зверями (тем же дейхоном, коль на то пошло!), что могу и вовсе заблудиться.

Разогнавшись, я еле успела остановиться, чувствуя, как холодеет в груди. Зрелище, представшее моим глазам, пугало и завораживало одновременно.

Лесная поляна была перепахана копытами и когтями. Клочья травяного дерна валялись тут и там, словно содранная кожа. Помятые кусты, поломанные ветви деревьев. Следы жаркой схватки.

Посредине валялась туша дейноха. Огромный страшный северный кабан все еще пугал оскалом клыков, но жизнь уже покидала его тело вместе с кровью. На боках и хребте цвели следы от укусов — вырванная шкура, длинные царапины от когтей. Но самая страшная рана зияла на шее. Со спины ее было плохо видно, только край разорванного горла — видимо, у зверя вырвали трахею. Но это я заметила лишь мельком, как и нескольких волкопсов, окружавших тушу и торопливо рвущих свежее мясо. Они нехотя расступились, прожигая незваного гостя настороженными взглядами, но я не смотрела в их сторону.

Над останками дейноха, ссутулившись, стояло самое странное и жуткое существо из тех, кого я видела. И как-то не было сомнений, что передо мной — победитель этого страшилища.

Ростом существо было примерно с человека или чуть выше — где-то на ладонь, но из-за широких плеч и шерсти казалось гораздо крупнее. Оно одновременно походило на человека и волка — выдающиеся вперед челюсти усеяны зубами, но голова вполне человеческая, и даже уши не торчали на макушке, а, хотя и заостренные, были расположены по бокам головы. Глаза тоже сохранили привычный разрез, только оказались сдвинуты к бокам, как у волка. Толстая звериная шея переходила во вполне человеческие плечи, хотя туловище оказалось крупнее людского. Передние лапы — скорее руки, только чуть длиннее и сильнее. Крепкие пальцы заканчивались когтями. Задние лапы и хвост рассмотреть не удалось, но почему-то возникла уверенность, что хвоста нет. И вообще, взгляд только скользнул по поджарому мускулистому телу и зацепился за морду.

Наши глаза встретились, и мир перестал существовать.

Медленно, очень медленно оборотень подался вперед, ссутулился и встал на все четыре лапы. Когти напряглись, впились в шерсть мертвого дейноха. Верхняя губа дрогнула, открывая клыки. Запоздало заметила, что пасть чудовища была выпачкана в чем-то темном. Кровь. Кровь была и на боку зверя, заметила, когда он встал на четвереньки. Зверь был ранен — острое копыто дейноха вспороло ему шкуру.

Все страшные истории мигом всплыли в памяти. Оборотень только что попробовал крови. Он — победитель, а тут я — мало того, что человек и его извечный враг, так еще и конкурент в борьбе за добычу. Даже раненый, сейчас он намного сильнее. Но это вовсе не значит, что нужно просто стоять и ждать, пока убьют.

Пальцы крепче стиснули рукоять меча. Оборотень зарычал, пригибая голову. Сейчас бросится…

Шерсть встала дыбом, тело напряглось, готовясь к прыжку. Даже рана перестала болеть — все в крепком сильном организме мгновенно перестроилось на новую схватку. Враг всего один. Другие тоже есть, но далеко. Он успеет одолеть этого и уйти в чащу зализывать раны, прежде чем остальные члены этой двуногой стаи опомнятся. Ночь скроет его следы. Братья по крови — волкопсы — помогут удрать, приняв на себя предназначенный для него удар. Для них это честь — послужить тому, кто признан Князем Волков, и лишний раз доказать свою преданность волчьей породе. Истинные не любят полукровок. Тем приходится либо уходить и жить своей стаей, либо кровью доказывать принадлежность к миру дикой природы. Очень часто — опосредованно, сначала побывав в волчьих желудках.

Но этот враг — другое дело. Его смерть не для еды. И даже не для утверждения своих прав на эту территорию. Это — самозащита.

Шаг. Другой. Осторожно. Медленно. Уши прижались, верхняя губа приподнялась над клыками. Глаза сами нашли шею — под тонкой кожей пульсировала кровь. Как она бурлила! Как хотела на свободу! Он окажет крови благодеяние, выпустив ее из жил. Кровь должна течь свободно, как вода, не скованная преградами из плоти. Он отпустит ее душу. Он…

Ветер. Запах? Знакомый запах. Ноздри шевельнулись, ловя новые порции пряно пахнущего воздуха. Откуда?

Зверь застыл. Двуногое существо в десятке шагов от него внезапно перестало быть только врагом. Он учуял запах самки. Знакомой самки, и инстинкты самца возопили в полный голос. Нельзя причинять боль самке! Тем более сейчас, в конце весны. Сейчас такое время, когда нельзя. В эту пору в норах и гнездах пищат, продирая глазки, детеныши. И если его логово до сих пор пусто, так это потому, что малыши еще внутри, скрыты под теплой густой шерстью готовой разрешиться от бремени подруги. Самка в эти дни становится неповоротливой, тихой и как-то по-особому печальной. Какие нежность и страх светятся в ее золотисто-карих глазах: «Ты ведь не причинишь мне боли, правда?» Глупая! Как же можно убивать ту, которая продолжит твой род на земле? Я бы десять раз загрыз других самок, отправил на тот свет сотню детенышей — но только не тех, в чьих жилах течет моя кровь, не тех, чьи мордочки пахнут твоим молоком и кого вылизывает твой теплый ласковый язык.

Зверь словно раздвоился. Глаза и уши говорили ему, что на краю поляны стоит двуногий враг, пришедший с оружием и жаждущий крови. А нос доказывал иное. Перед ним была самка. Его самка, та, чье тело он обнимал совсем недавно, чей запах смешался с его запахом и навсегда остался в памяти. Нельзя убивать самку, которая носит твоих детенышей. Самку, которая выбрала тебя в отцы для своих детей. Даже если она — из двуногих.

Решение было принято, и лапа, собиравшаяся ступить вперед, шагнула назад.

Оцепенев от неожиданности (еще миг назад оборотень готов был броситься на меня), я смотрела, как уходит странное существо. Как пятится, не сводя глаз, сползает с туши мертвого дейноха, как поворачивается спиной и, бросив последний взгляд, скрывается в чаще. И как вслед за ним точно так же, молча и настороженно, уходят волкопсы, оставляя меня одну.

Ужасно хотелось окликнуть, позвать, но я застыла, силясь понять, почему же оборотень не атаковал.

Не помню, сколько времени простояла как парализованная, вспоминая тот тяжелый и ясный взгляд светлых, незвериных глаз. Очнулась, когда вдалеке опять зазвучал рог. Короткая резкая нота вспорола ночь, и сразу стало ясно — все кончилось.

За спиной остались почти нетронутая туша и его самка. Где-то поблизости была стая, принявшая его, еще недавно бывшего двуногим, и признавшая своим вожаком. А там, впереди, таилась опасность. И он, вожак, самец и хозяин этих мест, должен был защитить стаю даже ценой своей жизни.

Лай приближался — отчаянный, злой. Но лай захлебнулся в испуганном визге, когда псы налетели на него. И шарахнулись в стороны, спеша спасти свои жалкие жизни. Он их не преследовал — гораздо важнее было добраться до тех, кто науськал собак. Он чуял их запах и, как звери с первого взгляда опознают вожака, так нюх подсказал ему, где находится тот, самый опасный.

«Вот я тебя!» — коротко взвыл он, устремившись навстречу двуногому.

Враг приближался. Он не бежал от схватки, и это наполняло душу оборотня восторгом. Приятно встретить достойного противника. Вдвойне приятно сознавать, что и тебя считают достойным врагом.

За деревьями наметился просвет. Склон холма был залит лунным светом и казался серебристо-серым. Черной зубчатой шелестящей шуршащей живой стеной его ограждал лес, над которым опрокинулось темно-серое небо с ярко-желтым пятном ночного, уже щербатого светила. И посреди всего этого стоял двуногий, сверкающий белизной брони.

Там, конечно, были и другие, но оборотень увидел лишь его и сразу устремился навстречу. Двуногий ждал, опустив меч. Он улыбался. Его усмешку можно было заметить издалека. Это взбесило зверя, заставив отбросить осторожность. Припав к траве, он переступил с лапы на лапу.

— Ну, давай! — прозвучал голос двуногого. Странно, но эти слова он понял. — Покажи, кто ты есть!

Один из двуногих подал голос. Слов было не разобрать, но белый двуногий рассмеялся:

— Бросится! Непременно бросится! Ты же не можешь совладать с собой, не так ли? — последние слова были адресованы оборотню.

Бешенство затуманило звериный рассудок. Остатками разума — вернее, той, второй, незвериной, ипостаси — он понимал, что это может быть ловушкой, но ничего не мог с собой поделать. Ноги подобрались под туловище, потом мгновенно распрямились и послали тело вперед.

Он не сразу понял, что произошло. «Белый» двуногий внезапно вскинул меч над головой. Ночь раскололась яркой вспышкой, а потом какая-то сила подхватила его прямо в воздухе и отбросила в сторону. Утратив власть над своим телом, он испуганно завизжал, как щенок, забил в воздухе лапами и закувыркался в полете.

Ударившись всем телом о невидимую стену, рухнул на сырую холодную землю и забился в судорогах. Словно сотни ос жалили его сквозь шкуру, забиваясь в нос, пасть и уши, и оборотень извивался, пытаясь избавиться от них.

Обессилев, он распластался на дне ловчей ямы, время от времени вздрагивая от боли, когда послышались шаги и сверху вниз на него взглянул «белый» двуногий.

— Попался! — сказал он и улыбнулся. — Ты у меня пятый!

Я летела сквозь лес, подгоняемая недобрым предчувствием, проклиная все на свете — свою судьбу, протез, не позволявший быстро бегать, заросли, сквозь которые приходилось продираться, волкопсов, дейноха, оборотня, князя… Так страшно не было давно — с самого первого боя, когда внезапно пришло озарение, что сейчас могут убить. Луна бежала за мной наперегонки, мелькая за деревьями, но остановилась, когда лес расступился, открыв залитый серебристым светом склон.

Гордо, расправив плечи и опершись на меч, стоял озаренный сиянием «подорлик», одновременно величественный, прекрасный и внушающий ужас. Несколько шляхтичей во главе с Тодором Хашем топтались подле, глядя на происходящее с суеверным ужасом.

В двух шагах от ног брата Домагоща чернел провал ловчей ямы. На первый взгляд обычная яма для волков, но рядом не виднелось отвалов земли, да и остатков укрытия тоже. Просто отверстие шириной в пять или шесть локтей.

Тихо подобравшись, заглянула внутрь. Он был там.

Уже начавшая убывать луна заглядывала в яму, освещая тело распластавшегося на дне оборотня. Теперь, ярко озаренного бледным светом, его можно было как следует рассмотреть. Звериное поджарое тело покрыто светлой песочной шерстью — был бы человек, сказала бы «русыми волосами». Плечи вполне человеческие, человеческая же, разве что более мощная шея переходила в крепкий загривок, волосы на котором были чуть длиннее. Голова напоминала человеческую — форма черепа почти не изменилась, разве что выдвинулись вперед челюсти. Нет, это не была волчья пасть, скорее уродливое подобие оной. Заостренные уши действительно торчали не на макушке, а по бокам головы, наполовину скрытые в густой шерсти. Задние конечности почти звериные — кроме пальцев, а вот передние так сильно напоминали руки, что лишь густой волос да кривые когти говорили о том, что это все-таки не человек. Хвоста, как я и думала, не было. Зверь упал на здоровый бок, и глубокая рваная рана, оставленная копытом или зубами дейноха — сейчас не разберешь, — стала хорошо заметна на светлой шерсти. Я видела сочащуюся кровью плоть и не могла не удивляться силе и выносливости чудовища.

Оскалившись и прикусив язык, оборотень валялся на дне ловчей ямы, остановившимся взором уставившись на стену и время от времени судорожно вздрагивая всем телом. При этом по шкуре его пробегали странные голубые искорки, с шипением прижигавшие рану. Несмотря на темноту, я хорошо узнала этот взгляд. Смертельно раненные солдаты именно с таким выражением лица просили товарищей: «Добейте!» — и матерились от боли и отчаяния, если никто не хотел выполнить их просьбу.

— Что, любопытно? — Рыцарь встал рядом, заглянул внутрь. — Молодой самец, как я и предсказывал. Нормальный здоровый экземпляр.

— Что вы намерены с ним делать? — услышала я свой голос.

— Дождемся рассвета и как следует расспросим, куда делся Витолд Пустополь, — пожал плечами Тодор Хаш.

Брат Домагощ ничего не ответил, но по тому, как он пожал плечами, стало ясно, что на этого оборотня у него свои планы.

ГЛАВА 16

Нам пришлось задержаться на той поляне до рассвета — ждали обратного превращения. Время шло. Луна, даже скрывшись с небосклона, продолжала медленно убывать. Уже завтра щербинка на правой стороне будет заметна всем любопытным, и ни один оборотень не сможет изменить облик.

Всю ночь возле ямы жгли костры — яркий свет должен был помочь оборотню как можно скорее сменить ипостась. Но лично мне казалось, что он только усиливает его мучения. Я не знала этого человека и отдавала себе отчет в том, что, не будь вчера при себе подаренного Коршуном оберега, этот оборотень разорвал бы меня прямо там, над тушей дейноха. Но он не бросился сам и помешал атаковать волкопсам. В то, что причина может быть другой, не очень-то верилось. У этих существ нет понятия «милосердие».

Это было в полнолуние. Мы в то время отступали, потрепанные в двух сражениях подряд. За пехотой с трудом тащился обоз с ранеными, на пятки наступала конница врага. Кругом простиралась местность, по которой уже прокатилась волна боев. Когда впереди показалась небольшая деревенька, командиры приказали сворачивать в ту сторону — погода портилась, и следовало устроить под крышами хотя бы раненых. О мародерстве речи не шло — война в этих местах бушевала уже второй год, с провизией было туго, и скорее изголодавшееся местное население должно было грабить нас, а не мы — их.

Деревня встретила нас настороженно. Десятка полтора местных жителей — в основном старики, женщины и дети — ничего не могли поделать против нескольких сотен усталых, злых, изголодавшихся мужчин и женщин. Мы без зазрения совести заняли несколько избушек, приказав их обитателям потесниться. Все равно в некоторых домах обитало по одному человеку — мы просто уплотнили их на пару дней, пока не окрепнут раненые и пока командиры не решат, что делать и куда двигаться дальше. Во время последнего боя наша часть оторвалась от своих, и мы понятия не имели, в какую сторону двигаться на соединение с королевскими войсками.

А ночью пришел зверь.

Среди ночи из одной избы, где разместили раненых, послышались крики и рычание. Часовые, прибежав, застали жуткую картину: из лежащих здесь полутора десятков человек почти треть была мертва. Оторванные руки и ноги, распоротые животы… Еще трое умирали, истекая кровью от ран, нанесенных клыками и когтями зверя. По словам тех, кто выжил, ночью с чердака спрыгнула какая-то тварь, похожая на поросшего шерстью человека, но со звериной головой, и начала методично убивать всех подряд. Когда кто-то вскрикнул и поднял тревогу, оборотень заметался от одного к другому, а потом схватил тело еще одного солдата и ринулся на чердак.

Сгоряча кто-то полез на чердак за ним, но успел только сунуть голову в отверстие — в следующий миг обезглавленный труп рухнул прямо нам под ноги. Еще через миг упала голова — не отрубленная, а словно оторванная с невиданной силой. Солдаты разрядили в потолок арбалеты, не столько надеясь зацепить тварь, сколько вымещая досаду. Одному повезло — болт не просто пробил доску насквозь, но и зацепил самого оборотня. Тот отчаянно завопил и удрал через чердачное окошко — оставшиеся на улице видели темную тень, ускакавшую в ночь.

Утром наши командиры согнали всех обитателей деревушки и тщательно их осмотрели. Одна из женщин хромала. Когда ей велели разуться, на ступне обнаружилась странно знакомая рана. И несмотря на то, что она с рыданиями твердила, будто наступила на гвоздь в сарае, куда пошла за дровами, и даже может принести в доказательство ту доску, о которую поранилась, ей все равно отсекли голову и сожгли.

А ведь мы тогда были на своей территории, и этих самых людей защищали от наступавшего врага…

Утро не принесло с собой облегчения. Едва рассвет выжелтил край неба, брат Домагощ был уже на ногах. Я, не спавшая всю ночь, присоединилась к нему в числе первых. Мы встретились возле ямы. Двое гайдуков, в обязанности которых входило поддерживать огонь, с облегчением отправились спать, сдав нам пост.

— Не терпится как следует рассмотреть чудовище? — двусмысленно подмигнул мне «подорлик». Я опять мельком подумала, что он очень красивый мужчина, и в других обстоятельствах уже в одну эту улыбку можно было влюбиться. Да мне и сейчас было приятно на него смотреть. Было бы…

— Я его уже видела.

— А при свете дня? А узнать, кто же скрывается под этой личиной? — Он опять подмигнул. — И расспросить, что он знает про исчезновение князя Витолда?

— А почему вы уверены, что он что-то знает?

— А как же? Милсдарь Генрих Хаш был так любезен, что просветил меня относительно истории их рода. Оборотень вот уже много поколений преследует это семейство. Причина банальна — месть. Я изучал оборотней — орден Орла с некоторых пор отлавливает этих тварей. Нас интересует, как они размножаются. Вы знаете, что женщина-оборотень всегда рожает только оборотней, а вот от мужчины-оборотня заполучить оборотня-ребенка удается далеко не всегда — примерно половина детей совершенно нормальные люди! Но только на первый взгляд. У этих потомков оборотней их способности могут проявляться иной раз через два-три поколения. А мы в ордене хотим добиться того, чтобы ликвидировать этот генетический сбой.

— Зачем?

— Все очень просто. Мы задумываемся о будущем. Сколько детей рассеет по свету мужчина-оборотень? Примерно половина останется в живых и продолжит проклятый род. Эти с виду нормальные мужчины и женщины выходят замуж, женятся на таких же нормальных людях и несут заразу дальше. Так сказать, гарантия выживания вида. А вот если удастся избавить их от этого «недостатка», то мы сможем избавить мир от оборотней на протяжении жизни одного-двух поколений людей.

— Ничего у вас не получится! — заявила я.

— Вы так уверены? Наши ученые и маги уже не первый год ведут разработки. И, между прочим, кое-какие успехи есть.

— А зачем вы мне все это рассказываете?

— Затем, что семейные легенды гласят, что не зря оборотни преследуют род князей Пустопольских. За своим они приходят! Ясно вам?

Чего ж тут неясного? Рассказывали и мне старую историю про то, как один из прежних князей ради беременной жены убил самку оборотня, а тот за это похитил княгиню и перед смертью успел ее укусить. Видимо, осталась эта метка на потомках того княжича и притягивает нелюдей как на привязи. С виду — нормальные люди, но в крови несут частицу волчьей крови.

А еще я подумала, что на князей этого рода можно было бы ловить оборотней, как на живца. Но вслух ничего не сказала — этим людям и маленькую Агнешку ничего не стоит использовать как приманку. Особенно если вспомнить, как к ней отнеслись волкопсы и что про ее кровь говорила колдунья мать Любана.

Светало. Гайдуки продирали глаза, собирались возле ловчей ямы. Пришел Тодор Хаш. Было видно, что и ему ночью не удалось сомкнуть глаз. Дождавшись, пока все соберутся, брат Домагощ достал из своих вещей моток тонкой веревки странного зеленовато-бурого цвета, не похожей на пеньку.

— Крапива, — пояснил он. — Вымоченная в соке волчеягодника и полыни. Самое то для нелюдя!

Ловко скрутив скользящую петлю, он склонился над ямой, спустив ее к самому носу оцепеневшего на дне оборотня. Тот, вымотанный борьбой, даже не шелохнулся — только судорожно вздымался и опадал покрытый шерстью бок. Глаза его, кажется, не видели петлю, но когда она скользнула по морде, он дернул головой, пытаясь ее сбросить. Однако «подорлик» был опытен — он предвосхитил это движение, качнул рукой с зажатой в ней веревкой, и петля скользнула на уши зверя.

— Тяни!

Оборотень забился и завизжал, когда веревка натянулась, но визг быстро перешел в хрип и сдавленное сипение, едва петля начала затягиваться. Тодор и двое гайдуков покрепче схватились за другой конец. Потом к ним подоспел еще один, а брат Домагощ отступил, взявшись за меч. Вооружились и остальные шляхтичи и рыцари, удивляя, пугая и возмущая меня. Неужели они всем скопом накинутся на одного-единственного оборотня?

«На одного истинного оборотня», — вспомнились мне рассуждения Коршуна. Истинные оборотни на порядок сильнее, ловче и выносливее не только любого волка, но и человека. Да, если это чудовище вырвется на свободу, мало не покажется.

Пока же оборотень, хрипя и задыхаясь, из последних сил сопротивлялся четырем мужчинам, пытавшимся вытащить его из ямы. Он впился когтями всех четырех конечностей в землю, мотал мордой, роняя слюну. Не раз нам казалось, что веревка не выдержит и вот-вот лопнет — слишком уж она была тонка. Но, видно, чародейные травы придавали ей особую силу.

К первым четырем подоспели еще два гайдука, и вшестером люди одолели оборотня. Петля к тому времени, как его, хрипящего, вытянули на поверхность, так туго и так давно сдавливала горло, что оставалось только дивиться, как он еще дышит. Любой человек, если бы его так долго подвешивали за шею, уже давно умер бы.

— Ну же, давай! — скомандовал «подорлик». — Превращайся!

— А он может? — подал голос кто-то из шляхты.

— Должен. Солнце восходит!

За деревьями виднелся уже ярко-рыжий, в красноту, край солнечного диска. Свет раннего утра поздней весны заливал все вокруг. Лучи упали сюда, на поляну на склоне холма, и оборотня начало трясти.

Он извивался, выл, хрипел, дергался в судорогах, грыз землю и катался по траве. Его позвоночник порой выгибался так, что слышался хруст костей. А звуки, вырывавшиеся из пасти, походили на самые жуткие крики боли и ужаса, которые мне доводилось слышать. Нет, сама я не пытала пленных, их для этого отводили подальше. Но некоторые кричали так, что и глухой услышал бы. Впрочем, наших людей в плену у врага ожидало то же самое. Я уже рассказывала о своей подруге…

И сейчас я одна из немногих оставалась спокойной, в то время как некоторые гайдуки или шляхтичи помоложе, кому не довелось хлебнуть войны, отворачивались или морщились. Но не презрение и брезгливость, а жалость почему-то ощущалась мною.

— Почему он не превращается? — поинтересовался Тодор. — Может, на него не действует солнце?

— Действует, — уверенно кивнул брат Домагощ. — Иначе его бы так не корежило! А ну-ка…

Примерившись, он внезапно пнул оборотня ногой в живот. Удар вышел мастерский — тот взвизгнул от боли.

— Ага!

Припав на колено, рыцарь ударил его еще раз, куда-то в солнечное сплетение, и когда полузверь выгнулся дугой, внезапно схватил его за челюсть рукой в кольчужной перчатке. Молниеносно засунул между зубами рукоять кинжала, чтобы помешать оборотню сомкнуть зубы, и сунул ему два пальца под язык.

По телу оборотня прошла еще одна судорога. Он скорчился, и «подорлик» едва успел отдернуть руку, как нелюдя вырвало желчью, слизью и еще чем-то, похожим на полупереваренную кровавую кашу.

— Фу! — кое-кто из шляхтичей поспешил отвернуться. А брат Домагощ выругался.

— Он жрал! — воскликнул рыцарь. — Эта паскудная тварь набила свое поганое брюхо! Скотина!

Вскочив, он в ярости принялся пинать все еще корчащегося и блюющего остатками желчи оборотня, стараясь попасть сапогом по ране.

— Что вы делаете? Остановитесь!

Мы с Тодором вместе кинулись на рассвирепевшего «подорлика», оттаскивая его от жертвы.

— Это неблагородно — избивать пленного! — воскликнул рыцарь.

— Много вы понимаете. — Брат Домагощ кипел от гнева и возмущения. — Хотя, где уж вам… Всем известно — если оборотень поест в зверином обличье, он навсегда останется зверем. Особенно если луна идет на убыль. Такой оборотень уже никогда не вернет себе прежний облик. И лишь несколько дней в году — опять-таки в полнолуние — он ненадолго будет становиться человеком. А эта тварь именно так и поступила! Добейте его! Толку от него теперь…

— Но погодите, — подал голос один из шляхтичей, — а как же князь Витолд? Мы же хотели у этого, — он кивнул на пленника, — расспросить…

— Расспрашивай, — кивнул «подорлик». — Если он захочет с тобой разговаривать. Нет, конечно, заговорить он может — через месяц, в следующее полнолуние, когда эта облезлая шкура сползет с него и он ненадолго станет человеком. Но я лично сильно сомневаюсь, что к тому времени он еще будет что-то помнить. Звериное «я» за месяц может полностью вытеснить человеческое!

— Значит, князь Витолд Пустополь, — каким-то новым, чужим голосом промолвил Тодор Хаш, — пропал навсегда?

— Пропал или убит и съеден этой тварью — какая теперь разница? — пожал плечами брат Домагощ. — Возможно, это все, что от него осталось.

Я не принимала участия в разговоре, слушала, присев на корточки перед оборотнем. Избавившись от содержимого желудка, он немного успокоился и задышал ровнее, но все равно было видно, что его терзает боль. От удушья, от яркого солнечного света, от раны, от сапог рыцаря.

Он не обращал внимания на окружающий мир, слишком занятый своей болью, но каким-то образом почувствовал мое присутствие. Взгляд серых глаз вдруг уперся мне в лицо. Взгляд таких знакомых серо-голубых глаз… В них было столько мольбы.

«Добей, Дануська! Добей, чего тебе стоит? Ну, пожалуйста…»

Он умирал и никак не мог умереть, плача уже не от боли, а от страха неизвестности. Мой парень. Тот, кого я встретила там, на войне, с кем служила в одном отряде, кто стал моим первым мужчиной, с кем мы уже начали думать о будущем — вот закончится война, мы приедем ко мне в Брыль, и папа отдаст меня за него замуж.

Он попал под двуручный меч. Кто не видел, тот не знает. Бойцы с такими мечами выступают в первых рядах и просто размахивают ими направо и налево, выкашивая ряды противника как траву. Без затей. Просто, грубо, неотвратимо. Те, кто идут справа и слева от них, просто-напросто добивают упавших. Воинов с двуручниками видно издалека — как правило, это рослые плечистые рыцари-пехотинцы, на голову-две выше остальных. Сразить таких трудно, но почетно — надо лишь изловчиться и поднырнуть под летящее на уровне солнечного сплетения лезвие, оказавшись в «мертвой зоне». Ясь — так его звали — попробовал. Не удалось.

«Добей, Дануська!..»

Его распотрошило так, что даже знакомый с колдовством полковой лекарь отказался к нему подходить. Меч разрезал его тело почти пополам. Просто удивительно, как Ясько еще дышал, распоротый до позвоночника и потерявший столько крови. Наверное, лезвие того двуручника было чем-то смазано, каким-нибудь алхимическим зельем.

«Добей, Дануська…»

Я поцеловала его на прощанье.

«Добей!»

Мне ничего не стоило так поступить. Один удар меча по шее, отделяющий голову от тела — и все кончено. Мне еще не приходилось казнить людей (еще чего не хватало, я все-таки воин, а не палач!), а у тех, с кем сражалась, в руках было оружие, что уравнивало шансы. Так. Надо лишь хорошенько размахнуться и ударить поточнее, чтобы попасть с одного раза, чтобы он не мучился. Но почему он так смотрит, словно узнал? Почему у него серые глаза? Почему кровь запеклась под когтями именно левой передней лапы?

Нет, мне мерещится. Ты — дура, Дайна! Тебе уже голову напекло. Да, у оборотней всегда не собачьи глаза, а сероглазых людей в мире намного больше, чем кареглазых. Правда, я сама с карими глазами, но…

Тихо протянула руку — и шершавый язык коснулся ладони.

«Дануська, добей!»

Добей, чтоб не мучился. Добей, чтоб ушла из тела боль. Добей, ибо иначе его все равно добьют другие.

Меч тихонько пополз из ножен. Оборотень все понял и закрыл-таки свои невероятные серые глаза. Клянусь всем святым, в тот миг в них блеснул человечий разум.

— Эй, ты что делаешь?

Но я уже встала. Осторожно наклонилась, концом меча поддела стягивающую горло зверя петлю…

Он взвился в воздух так, словно сама земля вдруг взорвалась и подбросила поджарое тело к небесам. Кинувшихся наперехват с оружием гайдуков разметало в стороны. Меня саму, как куклу, отбросило на руки Тодора Хаша. От неожиданности тот не удержался на ногах и повалился навзничь. В кои-то веки я упала с удобствами, хотя сочный рыцарский мат, льющийся прямо в ухо, испортил впечатление.

— Взять! — заорал «подорлик».

Гайдуки и шляхта кинулись к оборотню, но тот раскидал их как котят. Рычание, крики, топот — все смешалось… Кто-то упал, сбитый мощным зверем. Кого-то подранили. Брат Домагощ устремился было наперерез, но не тут-то было. Не желая попадать под его меч, оборотень внезапно запрыгнул на одного из шляхтичей, цепляясь когтями за одежду истошно завопившего человека. На миг застыл на его плечах, выгнув спину, как огромный бесхвостый кот, а потом, распластав тело в прыжке, перелетел через ловчую яму и длинными скачками понесся прочь.

— Ах ты, чтоб тебя!

Добавив еще пару крепких фраз, «подорлик» схватил валявшийся на земле арбалет, мигом натянул тетиву, кинув на ложе стрелу, и выстрелил.

— Есть!

Оборотень на бегу поддал задом (болт оцарапал ему ляжку), но скорости не сбавил и через пару мгновений скрылся в чаще леса.

— По коням!

Мы с Тодором к тому времени оба уже были на ногах и поспешили к лошадям вместе с другими. Не прошло и пяти минут, как склон опустел. Охота началась сызнова.

Конечно, я отстала — с помощью бедер еще можно удержаться на лошади, а вот управлять ею, поднимая в галоп, практически невозможно. Охотники умчались вперед, и мне осталось лишь хлестать поводьями по конской шее, заставляя мерина двигаться рысью.

Но к тому времени как я их догнала, все закончилось. Охота завершилась на берегу лесной речки. Кровавый след доходил до воды, да там же и обрывался, и когда я подъехала, собаки бестолково рыскали по кустам и мелководью. Всадники переправились на другой берег, естественно, не найдя там никаких следов. Снова пустили собак, но те лишь мотали мордами, поскуливали и жались к егерям. Мы напрасно проехали туда и обратно вверх и вниз по течению — ничего не обнаружили.

— Ушел. — На «подорлика» было жалко смотреть. Было бы… если бы не воспоминание о том, как он ногами избивал полузадохнувшееся существо. Умом я понимала, что рыцарь всего лишь делал свою работу и наверняка имел право на ненависть — а вдруг точно такой же полузверь убил его семью? Понимала и то, что оборотни — суть зло. Это только в сказках девушка встречает в лесу собаку со странными глазами, приводит ее домой, кормит молоком и хлебом — и та превращается в красавца-юношу, доброго, умного и любящего. И живут они долго и счастливо в любви и согласии. В жизни все не так. В жизни девушка, встретившая в лесу оборотня, так там и осталась бы и покинула бы чащу только в зверином желудке. А очнувшийся где-нибудь через сутки мужчина даже не вспомнил бы, что накануне убил человека, и искренне удивлялся бы при этом — куда это пропала его соседка, ушедшая позавчера по грибы? Умом я это понимала, но душой — нет. Я ведь встречалась с этим оборотнем — там, над тушей убитого им дейноха. И он на меня не бросился. И только что, утром… И позавчера вечером, в моей комнате. Я долго буду помнить этот его взгляд — больной, усталый и… знакомый.

Мы должны будем встретиться еще раз. Тогда я приму решение.

— Ушел. — Тодор не сводил с брата Домагоща глаз. — Предлагаю пока вернуться в замок. От нас ждут вестей. Да и мы устали.

Мы переглянулись. Я подумала об Агнешке, его нареченной невесте. Теперь, если князя Витолда не найдут живым и здоровым, девочка станет наследницей имени и огромного состояния. И все это в конечном счете достанется сначала ее опекуну и жениху, а потом — супругу. Тодор Хаш имел полное право спешить в свой замок. Свою долю получит и Матиуш Пустополь, и еще неизвестно, кто выиграет больше.

Возвращались мы в молчании, усталые и недовольные. Лично мне было больно и стыдно снова переступить порог замка. Еще три недели назад, да что там — еще трое суток назад у меня были работа, цель в жизни, долг, если угодно, и честь. Теперь не осталось ничего. Князя Витолда больше не было. Не было ни работы, ни денег, на которые так рассчитывала, ни чести. Пусть я всего лишь женщина и понятие «рыцарская честь» не для меня, я вообще не рыцарь, если уж на то пошло, и могу запросто замолчать этот факт, но куда деть совесть?

Нас встречали во дворе, и достаточно было одного взгляда, чтобы вышедший на крыльцо милсдарь Генрих все понял и, повернувшись, побрел прочь. Княжна Ярослава просто застыла как парализованная, крепко вцепившись в руку своего отца. Госпожа Мариша разразилась воплями и причитаниями, заголосила на весь двор. У княгини Эльбеты в глазах плавали растерянность и ужас. Она словно внезапно проснулась и поняла, что окружена чудовищами, от которых нет спасения. А Агнешка затопала ногами, завизжала: «Нет! Не верю!» — и со всех ног ринулась прочь. А пан Матиуш вдруг улыбнулся. Робко и неуверенно, как человек, еще не верящий своему счастью.

Тот день был самым тягостным для меня. Я попробовала сунуться к милсдарю Генриху, поинтересоваться, что мне делать, но старый рыцарь недвусмысленно велел мне убираться с глаз долой. Тодор отнесся намного мягче — ободряюще сжал плечо и пообещал, что часть жалованья, которое задолжал князь, мне все-таки выплатят в тот же день, когда я решу отсюда уехать. Но сейчас его отцу действительно лучше не попадаться на глаза. Брат Домагощ помалкивал, а княжна Ярослава не уставала сыпать упреками, как будто это я сама нарочно бросила ее жениха один на один с голодным оборотнем. Что до пана Матиуша, то он с превеликим трудом скрывал свою радость под напускной скорбью, вызванной последними событиями.

В общем, весь день я провела в комнате Агнешки. Девочка рыдала и билась в истерике, никак не желая верить, что ее старшего брата больше нет. Княгиня Эльбета как могла утешала дочь, но первое же упоминание одной из дам: «Крепитесь, юная панна, вы теперь наследница рода князей Пустопольских и должны быть сильной!» — зажгло в ее глазах какой-то странный огонек. Еще бы — ведь Агнешка законная дочь, рожденная в браке, в отличие от другого претендента на титул. Да, надо признать, что пану Матиушу рано радоваться и изображать из себя хозяина. Родство у нас в стране пока еще считают по отцу, а не по деду с материнской стороны.

Наконец кое-как успокоившаяся девочка уснула, и княгиня разрешила мне уйти. Не чуя под собой ног, вымотавшаяся так, как не бывало на войне, когда после суточного перехода по осенней распутице нас, даже не дав осмотреться, бросали в бой, а потом еще и гнали преследовать врага или отступать, я еле-еле ползла в свою комнату. Ужасно хотелось есть и пить, но сил на то, чтобы спуститься на первый этаж в людскую и попросить хотя бы хлеба с сыром и эля, уже не оставалось. Если бы можно было лечь спать, а открыв глаза, внезапно понять, что это — лишь сон, что я по-прежнему живу у доброй Яницы, помогаю ей исцелять больных, знать ни о чем не знаю и в моей жизни никогда не было ни оборотней, ни «орлов» с «ястребами», ни князя Витолда…

Завтра же уеду. Утром разыщу Тодора, сообщу о своем решении, он выпросит у отца кое-какую сумму — и прочь отсюда. А сейчас остаток дня стоит употребить на то, чтобы собрать вещи и наконец выспаться.

В комнате было сумрачно — день стоял пасмурный, узкие слюдяные окошки пропускали мало света. В обычное время сейчас уже можно было зажигать свечи, но мне ничего не хотелось.

Здесь царил беспорядок — такое впечатление, что сюда никто не заходил с того самого дня и часа, когда я обнаружила за кроватью затаившегося оборотня. Вон там он прятался.

Я невольно сдержала шаг, вытянула шею, чтобы заглянуть, и…

Не знаю, почему я не завизжала. Наверное, потому, что была слишком поражена увиденным, не поверила своим глазам и в глубине души считала, что это — всего лишь плод воображения. Но «плод» пошевелился, и до меня дошло, что на брошенной на пол шкуре действительно лежит мужчина в чем мать родила. Более того — этого мужчину мы безуспешно разыскивали вторые сутки и почти уже считали мертвым.

— О боги!

Услышав мой голос, он тихо поднял голову. Серые усталые глаза остановились на моем лице.

— Т-ты…

— В-ваше сиятельство?

— Дайна. — Он явно обрадовался, вспомнив мое имя, и в изнеможении прикрыл глаза. — Прости. Я так устал. Я понимаю, что не должен был, но… сам не знаю, что меня сюда привело. Какое-то помрачение рассудка… Прости!

— Ваше сиятельство, — тупо повторила я. — Вы живы…

— Наверное. Но мне так плохо и… больно, — он выпрямился на дрожащих руках, заметил свою наготу и смутился, как мальчишка. — Ты не могла бы… э-э…

— Принести вам одежду?

Он кивнул, я выскользнула за порог и вернулась через несколько минут с рубашкой и штанами, которые наспех вытащила из первого попавшегося в комнате князя сундука. Витолд выпрямился мне навстречу, схватившись для опоры за прикроватный столб. Теперь он опомнился и совершенно не стеснялся своей наготы, а я вдруг поняла, что стою как идиотка и пялюсь на него во все глаза. Так уж получилось, что недавней ночью мне некогда было его рассматривать. Я, если честно, вообще закрыла глаза, как девчонка, наивно надеясь, что если не вижу обнимающего и ласкающего меня мужчину, то и он не видит, как выглядит мое тело.

— Дайна?

Ушам стало жарко.

— Я тоже рад тебя видеть, но, может быть, ты отдашь мне одежду? Я все-таки мужчина! И голым перед женщиной могу оказаться только в одном случае — если и она… мм… тоже…

Это был какой-то новый Витолд — не растерянный мальчишка, выглядевший моложе своих лет, а красивый и сильный мужчина, к ногам которого можно было положить свое сердце. Стараясь не смущать пристальным вниманием, протянула рубашку и штаны. А у него не такие уж слабые руки. Нормальные плечи, крепкий торс, на то, что ниже, смотреть не стану… Конечно, я видала всяких мужиков — в пехоте кого только нет! — но этот… Что-то в нем было от дикого зверя. Вроде ничего особенного и в то же время каждое движение, каждый жест, да и весь облик такой… ну, смотреть бы и смотреть. А еще лучше — обнять, прижать и не отпускать. Пришлось даже обхватить себя за плечи, чтобы чем-то занять руки. Дура ты, Дайна! Нашла о чем сейчас думать!

— Спасибо, конечно, — князь принялся одеваться, — но как насчет обуви? Я, знаешь ли, не привык ходить босиком!

— Возьмите у меня, — кивнула на собственные вещи. — Все равно у меня носков раза в два больше, чем ног!

Он тихо хихикнул и принялся рыться в разбросанных повсюду вещах, не мешая мне думать.

Дикий зверь… оборотень в этой самой комнате… Оборотень, дважды… ой, нет, обсчиталась, уже трижды столкнувшийся со мной на узкой дорожке и трижды не тронувший даже когтем. Выжить после трех столкновений с чудовищем и отделаться несколькими ушибами, полученными при падении, — это просто неприличное везение. Боги, чем же я его заслужила?

— Что-то не так?

Я моргнула. Уже полностью одетый князь Витолд стоял передо мной и смотрел в упор. В простой рубашке и штанах он совсем не походил на чудовище. И почему-то желание обнять его стало еще сильнее. Пришлось собрать всю силу воли, чтобы не кинуться по-простому на шею.

— Нет-нет, прошу прощения… Я задумалась. Скажите, а где вы все-таки были?

На лице мужчины появилось растерянное выражение. Князь медленно сел на постель, сжал руками виски.

— Не помню, — протянул после короткого раздумья. — Совершенно не помню… Честно пытаюсь сообразить хоть что-то… У бабки Одоры был, помню! — встрепенулся он. — Крапивные щи ел! Это так… необычно!

— Щи? — Почему-то мне это показалось важным. — Вы у нее ели?

— И спал, — уточнил он и почему-то покраснел, как мальчишка. — Просто спал, и больше — ничего! Но я совсем не помню, как там оказался. Это было какое-то помрачение рассудка. Я знаю только, что чувствовал страх. С этого страха все и началось!

— Вы боялись оборотня?

В серых глазах мужчины мелькнуло странное выражение — словно он знал нечто, не подлежащее разглашению.

— Оборотня. Возможно. Вы его видели?

— Да. И очень близко. Сегодня ночью, в лесу.

— Вы были в лесу в полнолуние? — Он, кажется, обрадовался. — И не испугались?

— Нет. Я там была не одна. Брат Домагощ устроил загонную охоту, но оборотню удалось уйти. Знаете, он убил дейноха!

— Правда? — Лицо князя озарилось странной завистливой радостью. — То есть мне немного жаль — я бы сам хотел с ним сразиться. Но эта тварь так опасна… Он его точно убил?

— Сама видела.

— Ох, — вздохнул Витолд, — как я тебе завидую!

— В чем же? — Что до меня, то прошедшая ночь вовсе не казалась такой уж веселой и достойной того, чтобы о ней вспоминать долгие годы с удовольствием и гордостью.

— Ты видела оборотня, — посерьезнел мужчина. — Того самого…

А, тогда понятно! С пятого на десятое, но историю эту знают все в замке и уже давно. Оборотень уже три сотни лет преследует род князей Пустопольских, вчера его видели даже в самом замке, он практически под нашими носами убил пани Бедвиру и мог убить кого-то еще. А тот, ради кого это существо приходит, в это время отсиживался у знахарки в соседнем селе, ел, по его словам, крапивные щи. Естественно, что он был огорчен. Я мысленно усмехнулась — может быть, успокоившись, Витолд захотел бы изваять статую оборотня.

— Как вы сюда попали? — Этот вопрос занимал меня больше всего.

— Вошел. — Витолд почему-то смутился. — У тебя было не заперто. Не знаю, почему я свернул именно сюда, а не куда-то еще. Я тебя сильно напугал?

— Нет, не сильно. Я хотела спросить, как вы проникли в замок? Мы прочесали его сверху донизу, но вас не нашли — вы, по вашим словам, в это время были в Уводье. Как вы сначала ускользнули, а потом вернулись незамеченным?

— Через калитку. Ту самую, в которую убежала Агнешка.

Я несколько раз кивнула, принимая это объяснение и снова возвращаясь к своим мыслям и событиям вчерашнего дня. Если честно, спрашивать ни о чем не хотелось — я просто верила на слово всему, что он скажет. Это было так необычно — верить… И чувствовать, что верят и доверяют тебе.

Мы говорили и говорили, не обращая внимания на то, что давно уже настала ночь. Сама не помню, о чем болтали, сидя рядом и почти касаясь друг друга плечами. Кажется, даже рассказывали друг другу о своем детстве — я так точно вспоминала родителей и сестер. В какой-то момент мы замолчали. Я осеклась на полуслове, заглядевшись на сидевшего рядом мужчину и чувствуя его руку у себя на талии. Дотянулась, коснулась пальцами щеки. Он тут же поймал мою ладонь, прижался к ней губами…

— Дайна, — глухо прошептал в ладонь.

Я свободной рукой обхватила Витолда за шею, притягивая к себе и наконец-то обнимая так, как хотелось — изо всех сил, стискивая, прижимая и прижимаясь.

— Дайна… Дайна, — только и успел пробормотать мужчина.

В общем, больше мы не тратили времени на разговоры, слишком были заняты собой. Утомившись, проваливались в сон, но, просыпаясь, снова кидались друг на друга — жадно, торопливо, наверстывая упущенное. И только наутро, очнувшись в который раз, вспомнили о том, что надо бы обрадовать и остальных.

Осторожничая, я решила рассказать о чудесном возвращении князя только княгине Эльбете и княжне Ярославе, но шила в мешке не утаишь. Весть о том, кто Витолд вернулся живой и здоровый, вмиг облетела весь замок от подвалов до чердачных каморок и, казалось, была готова выплеснуться наружу в радостных песнях и танцах. Как я уже заметила, спокойного, мягкого, незлобивого Витолда Пустополя любили не только родственники, но и слуги. И теперь все они переживали и радовались за него, как за родного. В мою комнату набилось столько народа, что самой хозяйке пришлось отступить к стеночке.

Окруженный женщинами, Витолд взволнованно улыбался матери и невесте, обнимал висящую на нем Агнешку, успевая что-то отвечать госпоже Марише, хлопотавшей вокруг него. У порога мялся совершенно потерянный пан Матиуш. Он-то уже вообразил себя новым князем Пустопольским — и нате вам! Такая неудача. Клянусь, мне даже стало его жалко.

— Витко!

— Тодор!

Князь опустил на пол сестренку и развернулся навстречу товарищу. Мужчины кинулись друг другу в объятия. Их взаимный восторг был таким бурным, что не только я, но и остальные женщины предпочли отойти в сторонку, чтобы не мешать.

— Ты живой! — Тодор встряхнул Витолда, схватил за плечи, повернул, осматривая, сначала одним боком, потом другим. — А мы уж думали, что тебя оборотень сожрал!

— Оборотень? — Князь отвернулся от друга и посмотрел на меня. Я ни словом не коснулась того, что происходило возле ловчей ямы и что мне рассказал «подорлик».

— Ты не знаешь? Здесь был оборотень! Огромное чудовище. Оно до полусмерти напугало одну из служанок, а потом сбежало. Мы гонялись за ним почти сутки, а тут еще ты пропал.

— Я ничего не понимаю, — признался Витолд. — Разве оборотня нашли?

— Да. Поймали, изловили, брат Домагощ хотел его допросить, чтобы он рассказал, что с тобой случилось, но эта тварь удрала, — на последних словах Тодор так выразительно посмотрел на меня, что я всерьез испугалась, что сейчас он скажет: «И это Дайна нарочно его освободила!» Но, клянусь всеми богами, это не так! Я только хотела добить измученного зверя. И мне потом никто ни слова не сказал в осуждение, как будто так и надо.

— Значит, он ушел? Какое счастье!

Облегчение в голосе князя было неподдельным. Это трудно понять — Витолд практически всю жизнь провел в страхе перед чудовищем, приходящим в полнолуние. Чудовищем, которое преследовало его род, которое приходило за своим. Не очень-то приятно постоянно ощущать себя дичью. Тем более сейчас, когда старый мастер Лелуш, поивший князя целебными настоями, мертв, а оберегающий артефакт, передававшийся из поколения в поколение, украден. Да, я ведь хотела съездить в монастырь и поговорить с матерью Любаной о том, кто мог в последние дни посетить ее в обители! Но с недавними событиями все забыла и перепутала. Ничего, можно съездить и завтра на рассвете. Князь вернулся, теперь у нас есть почти месяц спокойной жизни. А за этот месяц я отыщу следы пропажи. Что-то мне подсказывает, что, отыскав артефакт, я одновременно найду и того, кто хочет убить Витолда Пустополя, и выполню свою задачу.

— Так-так, а что тут происходит?

Веселье и восторг стихли как по волшебству. Друзья уставились на появившегося в дверях «подорлика». Княгиня Эльбета почему-то крепко схватила дочь и прижала ее к себе, пятясь к стене. Пан Матиуш, наоборот, насторожился и подался вперед.

— Ваше сиятельство князь Витолд Пустополь, — произнес брат Домагощ, переступив порог. — Собственной персоной. Живы и здоровы.

— Да, жив и здоров, — тот выпрямился, выпустив Тодора. — Что-то не так?

— Все не так.

За спиной рыцаря маячили милсдарь Генрих и несколько гайдуков. Мне их присутствие почему-то не понравилось. Как и то, что Тодор отступил на шаг и остановился рядом со мной, оставив князя одного.

— Все не так, — повторил брат Домагощ. — Во всей этой истории много непонятного. Где вы были все это время?

— Э-э… в Уводье, у знахарки Одоры.

— Мы тоже там были, — улыбнулся «подорлик». — Вчера. Вас там не нашли, зато вокруг было много следов волкопсов.

— А что вы там делали?

— Вас искали, ясный пан! Чем вы там занимались?

— Э-э… спал.

— То есть, — «подорлик» позволил себе усмешку, — вы отправились в соседнюю деревню, чтобы просто выспаться?

— А что в этом такого?

— Да ничего особенного в общем-то. Вы — князь, тут все принадлежит вам, и на своей земле вы имеете право поступать так, как заблагорассудится. Только вот время для подобных забав было выбрано не совсем удачно. По округе бродил оборотень, а вы исчезли столь внезапно…

— Но я вернулся, а оборотень…

— Он пропал. Удрал, скрылся, но далеко ему не уйти. Я иду по следу, и если кто-то уверен, что меня так легко с него сбить, он очень сильно ошибается!

Я вдруг почувствовала неладное. Уж слишком спокойным был голос рыцаря-охотника. Время словно остановилось и сделалось вязким и упругим.

— Я не понимаю, — прозвучал в тишине напряженный голос княжны Ярославы, — что тут происходит?

— Происходит, ясная панна, то, что здесь и сейчас я пытаюсь установить истину, — ответил брат Домагощ, не глядя на девушку. — Четыре месяца назад в наш орден был отправлен запрос — в окрестностях Пустополя расплодились волкопсы. Обычно считается, что волкопсы — это всего лишь помесь волка и собаки. Да, среди них встречаются такие, но на самом деле все намного глубже и сложнее. Волкопсы — свита оборотней. Слышали сказки про Князей Волков? «Ах ты, Белый Волк, над волками князь!» — процитировал он. — Правда состоит в том, что и у обычных волков могут рождаться волкопсы — они служат как бы знаком того, что скоро поблизости появится оборотень. С обычными волкопсами легко справиться, устроив охоту. Но вот с теми, кто пришел как свита Князя Волков — на порядок сложнее. Такие твари намного опаснее. Весной они не разбиваются на пары, а продолжают бегать стаей, состоящей только из крупных кобелей. Я бы мог рассказать вам многое — в анналах ордена собраны многочисленные свидетельства старины. Мифы и легенды не всегда суть сказки для взрослых. В них скрыта реальная история народа. Но вам, простым людям, — он шутливо поклонился слушателям, — достаточно знать лишь то, что есть те, кто зорко стоит на страже и следит за равновесием мира. И на этой земле для тех, кто приходит из иных миров, места нет… Но хорош, очень хорош. — Обратившись к князю, «подорлик» окинул его быстрым взглядом с ног до головы, словно жеребца на ярмарке. Я бы не удивилась, если бы он полез щупать мускулы и считать, все ли зубы на месте. — Красавец! Просто красавец!

Я ощутила что-то вроде укола ревности и гордости. Сам брат Домагощ тоже был симпатичным мужчиной, но здесь и сейчас стало ясно, что он имел в виду совсем не внешнюю привлекательность. А Витолд был моим мужчиной, и отдавать его кому-то еще я уже не хотела. Тем более — этому…

— Не подскажешь, как тебе это удалось? — Брат Домагощ сделал несколько шагов, обходя князя со спины.

— Что? — Тот развернулся на месте, чтобы держать противника в поле зрения. Опять на ум пришло сравнение с хищником — только теперь уже два зверя кружили, оценивая силы соперника перед схваткой. И как-то сразу стало ясно, что битва будет не из-за самки или охотничьих угодий, а за жизнь.

— Вернуться.

— Я никуда не уходил. И по какому праву вы говорите мне «ты»?

— По такому, что я знаю о тебе кое-что особенное… Ты что, ничего не помнишь?

— Нет. А о чем речь?

— Ну, это нормально в твоё… то есть в вашем состоянии. Ты же не должен был вернуться. Как такое получилось? В конце цикла… Я сам видел остатки мяса… Это невозможно! Невероятно!

— Я не понимаю, — внешне князь оставался спокойным, и голос его звучал ровно, но было видно, как тихо сжались кулаки.

Остатки мяса… мяса?

— Сейчас поймешь…

До меня дошло чуть раньше, чем до остальных. Я качнулась вперед, делая шаг, и тут же крепкая рука вцепилась в локоть, поддерживая и удерживая.

А «подорлик» вдруг сделал шаг и извлек из-за пазухи что-то небольшое, подвешенное на шнурке. Косточка.

— Ч-что это? — отпрянул Витолд.

— Ничего особенного. Маленькая проверка…

С этими словами брат Домагощ мгновенно накинул на шею князя петлю.

Тонкая бечевка натянулась, и князь внезапно дернулся, выгнувшись дугой.

Я с криком рванулась вперед, но пальцы Тодора уже сомкнулись на моих локтях. Рыцарь был очень силен. Он просто повис на мне, оттаскивая назад, так что осталось лишь смотреть, как корчится в судорогах Витолд. Схватив себя за горло, тот пытался порвать удавку, но внезапно лицо его потемнело, князь завыл и упал на колени, а потом завалился набок, дергаясь всем телом.

Отступив на шаг, «подорлик» вскинул руку и стал монотонным голосом негромко начитывать какое-то заклинание. Я не понимала ни слова и не поняла бы, даже если бы он вещал сейчас на понятном языке. Но под действием этих чар князь начал меняться. Он перекатился на спину, уперся затылком в пол и выгнулся так, что казалось: еще чуть-чуть, и сломается спина. Рванул на себе рубашку, раздирая в клочья. Забил ногами. Волоски на руках и ногах стали темнеть, на глазах превращаясь в самую настоящую шерсть. Тело менялось. С жутким хрустом выдвинулись вперед челюсти, внутри мелькнули клыки…

Я многое видела, но от этого зрелища внутри все похолодело, а низ живота заныл от неожиданной резкой боли, как при месячных. Если бы Тодор не удерживал меня, наверное, рухнула бы на пол. А так вцепилась в руки мужчины как в единственную опору, с легким ужасом и одновременно облегчением чувствуя, как под штаниной что-то теплое стекает по ноге. Рядом, уткнувшись носом в подол материнской юбки, тонко визжала Агнешка.

Наконец все закончилось. На полу среди обрывков одежды распластался крупный песочно-серый зверь, мало похожий на волка и еще меньше — на пса. Оборотень. Тот самый, которого я ночью видела над тушей убитого им дейноха. Тот самый, кого брат Домагощ заманил в ловчую яму. Тот, кто чудом улизнул оттуда и кого он достал здесь и сейчас. С трудом приподнявшись на дрожащих передних лапах-руках, оборотень обвел все вокруг мутным, ничего не выражающим взглядом. Удавка, совсем скрывшаяся в густой шерсти, по-прежнему стягивала его горло, он с хрипом дышал разинутой пастью, роняя слюну. Зрелище было не слишком привлекательное, но неожиданно меня осенило. Я вспомнила все и поняла удивление «подорлика». Крапивные щи! Еще до того, как наесться мяса убитого им дейноха, оборотень попробовал человеческую еду — щи и хлеб. И это помогло ему снова стать человеком…

Ненадолго. Ибо то существо, которое сейчас скорчилось на полу, дрожа и скаля клыки, никак не могло быть князем Витолдом.

— Позвольте вам представить, — в голосе брата Домагоща зазвучало торжество, — перед вами тот самый оборотень, гроза и проклятие рода князей Пустопольских!

Закатив глаза, княжна Ярослава со стоном упала в обморок.

Два Черных Ястреба смотрели друг на друга. Сидевший между ними Черный Коршун, глава магов ордена, тихо перебирал пожелтевшие от времени листы. Чернила почти выцвели, но нужные слова еще читались. Все трое молчали. Они должны были принять нелегкое решение. И дело было не только в случайно обнаруженной расписке, про которую все давным-давно забыли и чисто случайно не выкинули как мусор. Дело было в том, что во все это вмешались «орлы». И вопросом чести для враждующего с ними ордена Ястреба стало испортить коллегам-конкурентам работу.

Тихо скрипнула дверь. Двое младших братьев ввели третьего. Руки он держал за спиной, был без верхней одежды, в одной льняной рубашке, даже без пояса, но смотрел спокойно, с полным равнодушием к своей судьбе.

— Вы хотели меня видеть? — поинтересовался он.

— Да. Время пришло. Решение принято.

— Понял. Казнь?

— Не совсем. Видите ли, в этом деле появились новые обстоятельства.

— Простите, я не понимаю.

— Ваша личность!.. Вижу, вы не в курсе? Зачитайте ему, брат!..

Черный Коршун встал, поднес к глазам листок с выцветшими от времени чернилами.

ГЛАВА 17

Вот все и кончилось.

Скажу сразу — происшедшее меня просто ошеломило. Я целые сутки после этого никак не могла прийти в себя и провела несколько часов в своей комнате, наедине с терзавшей болью. Болью не только моральной, но и физической — как всегда сразу после полнолуния тело-предатель вспомнило о своем естестве, и я до вечера провалялась на постели, свернувшись калачиком и тихо поскуливая. На войне приходилось терпеть, стиснув зубы и стараясь ничем не выдать своего состояния, мучительно переживая от того, что кто-то увидит, заметит, неправильно поймет. Но здесь и сейчас… после того зрелища, которому стала свидетельницей…

Витолд — оборотень. Князь — оборотень. Мой князь, мой мужчина, которого я обнимала этой ночью, который целовал меня и прижимался всем телом, пытаясь слиться воедино. Оборотень, который трижды встречался на пути и все три раза не причинил вреда. Оборотень, которого пытались убить за то, что он таков, каков есть. И который меня нанял…

Да и не только я переживала случившееся. Челядь ходила как в воду опущенная. Госпожа Мариша горько плакала, сидя в людской. Переход от радости к горю оказался слишком внезапным, и многие просто были в шоке, не зная, что думать и чему верить. Некоторые гайдуки и многие шляхтичи разъехались из замка. Кто мог — вернулся в свои дома, у кого дома не было — предпочли вовсе покинуть город.

Собиралась в дорогу и княжна Ярослава. Девушка проплакала весь день напролет, запершись в своих покоях, а на другое утро вышла и перед завтраком заявила присутствующим, что не желает оставаться невестой оборотня и разрывает помолвку. Ее отец был полностью согласен с дочерью. Княгиня Эльбета, ни тем более Генрих Хаш ей не возражали, так что уже через несколько часов поезд несостоявшейся княгини Пустопольской должен был покинуть замок.

Но нашлись и те, кто не потерял присутствия духа. Таковыми оказались пан Матиуш Пустополь, а также отец и сын Хаши. Внезапно лишившись родственника и соперника, Матиуш словно расцвел и, едва Витолд был заключен под стражу, начал раздавать приказания. Кстати, он оказался единственным, кто пытался задержать княжну Ярославу, отговорить ее от поспешного отъезда.

Генрих Хаш ему в этом не препятствовал. Казалось, он полностью смирился с тем, что вместо одного князя Пустопольем теперь будет управлять другой. Старый рыцарь умел держать себя в руках.

На другое утро после ареста Витолда меня вызвали в рабочий кабинет князя. Еще с порога я случайно услышала негромкие резкие голоса.

— Я имею на это полное право! — Это был голос пана Матиуша, в котором звучали новые нотки. — Я — будущий князь Пустополь! И Эльбета должна стать моей женой!

— Вот как? — Голос Генриха Хаша оставался спокойным и ровным.

— Да. Она — вдова. Теперь, когда Витолда больше нет, ей придется искать себе защитника. Женщина не может управлять княжеством. Это — дело мужчины, ведь так? Я предложил ей руку и сердце.

— И что она?

— Отказалась! — Княжеский родственник насмешливо фыркнул. — Сказала, что не нуждается во мне! Она что, не понимает, что у нее нет другого выхода? Ей придется стать чьей-то женой! Витолда ей окрутить не удалось…

Услышав эти слова, я разозлилась и несколько раз стукнула кулаком в дверь. Голоса смолкли. Оба собеседника уставились на меня. По лицу милсдаря Генриха нельзя было сказать, что он испытывает какие-то эмоции. А вот развалившийся в кресле рядом пан Матиуш кипел от негодования.

— Дайна Брыльская по вашему приказанию прибыла, — сказала я, переступив порог и осмотревшись.

Пан Матиуш смерил меня взглядом. Перемены в его поведении были разительны — за какие-то сутки передо мной предстал другой человек. Но странное дело — я не испытывала ни страха, ни почтения, несмотря на то, что княжеский родственник уставился мне прямо в лицо.

— Панна Брыльская, — Генрих Хаш поднял воспаленные глаза в сеточке мелких морщин, — вас вызвали затем, чтобы сообщить, что в ваших услугах более не нуждаются. Вы свободны и можете покинуть город в любой момент. Никто и ни под каким видом не станет чинить вам препятствий. Если хотите, уезжайте хоть сегодня…

Признаться, я ожидала чего-то подобного, но все равно удивилась.

— То есть как?

— А вот так. — Рыцарь обмакнул перо в чернильницу и опустил глаза на лежащий перед ним пергамент. — Если не ошибаюсь, князь Пустополь нанимал вас, чтобы вы охраняли его драгоценную персону от предполагаемых убийц. Однако обстоятельства изменились. Сам ваш… подопечный оказался страшнее всех наемников, каких можно себе вообразить. Страшнее и опаснее. Вы в этом не виноваты, ибо вы не могли ничего знать наперед. Учтите, мы закрываем глаза на то, что мне сообщил сын — якобы вы помешали брату Домагощу добить пойманного оборотня. Вы же не могли знать, кто это такой! Ваша совесть чиста. Вы с честью выполнили свой долг, но в ваших услугах — повторяю! — больше не нуждаются. Можете быть свободны!

Кивком головы он указал мне на дверь и вернулся к письму. Я осталась стоять. Пан Матиуш, свидетель разговора, вертел головой, переводя взгляд то на меня, то на старого рыцаря.

— В чем-то проблема? — с видимым раздражением поинтересовался мужчина.

— Разрешите вопрос?

— Вы о деньгах? Сколько вам пообещал князь? Сто злотых? Я дам двести. В качестве компенсации. И хорошего коня. А также выпишу подорожную грамоту до самого Брыля, чтобы в трактирах по предъявлении оной вам предоставляли скидки и наилучшие условия.

Двести злотых! Ровно в два раза больше того, на что я рассчитывала. И подорожная, которая позволила бы сэкономить до трети дорожных расходов! Предел мечтаний для наемника в отставке.

— Все это будет вам выдано по первому требованию. Можете идти.

— Двести злотых? — прорвало наконец княжеского родственника. — Но это же огромные деньги!

— А что вы предлагаете, ясный пан? — холодно смерил его взглядом милсдарь Генрих.

— Сто. Ну, сто пятьдесят. Но не больше! — воскликнул тот. — Казна почти пуста, и я не могу позволить подобные траты…

— Вы не можете, а я — могу, — холодно парировал старый рыцарь.

— Это — моя казна! — заспорил пан Матиуш. — Я — новый князь Пустополь! Как ближайший родственник…

— Пока вы — и мой ближайший родственник тоже, — осадил его милсдарь Генрих. — Сын моей двоюродной сестры… Но имя вашего отца никому не известно. И пока король вас не утвердил, вы имеете те же права на княжеский венец, что и мой собственный сын. Кроме того, прежний князь…

— Он осужден!

— Он будет осужден, — с нажимом промолвил старый рыцарь. — И вот когда это произойдет…

Я вышла, чувствуя в душе тяжесть и пустоту. Спорщики не заметили моего ухода.

Итак, меня отправили в отставку. Просто-напросто выставили за порог, посулив не столько награду за верную службу, сколько взятку за молчание и обещание не вмешиваться. Просто королевский дар, если учесть, что я все-таки не справилась с заданием и князя не защитила. Но, как говорится, кто же знал, что в деле откроются новые обстоятельства? И потом, что это за глупость — защищать оборотня? Чудовище, опасное для людей?

Правда, это чудовище до двадцати восьми лет было обычным, хотя и не лишенным странностей молодым симпатичным человеком. Князь Витолд — кстати, старый рыцарь ни разу не назвал его по имени! — интересовался искусством, любил свою мачеху и сестренку. Как ни парадоксально это звучит, он никому не причинял зла… если не считать двух убийств. И его все любили. Ну почти все, как оказалось. Как же будет переживать маленькая Агнешка, лишившись брата! Правда, через четыре года у нее появится жених, а, когда расцветет, то и супруг.

Я незаметно свернула на женскую половину. Перед отъездом стоило попрощаться с девочкой. Она мне нравилась — чем-то напоминала младших сестренок. Я оставила их в возрасте восьми и девяти лет. Какие они сейчас? Наверное, уже невесты, а то и замужем.

Тихие голоса ворвались в сознание. Двое за закрытыми дверями были слишком увлечены разговором, чтобы замечать мои шаги в коридоре. Подслушивать нехорошо, но один из голосов принадлежал княгине Эльбете. И она как раз упомянула свою дочь…

— Нет, вы не можете увидеть Агнешку!

— Почему? — Это был Тодор Хаш. — Я — ее нареченный жених, и…

— Пока — да, но это ненадолго!

— Что вы имеете в виду?

— Я собираюсь расторгнуть вашу помолвку как можно скорее. Моя дочь теперь — единственная наследница древнего и знатного рода. И к тому же целого княжества! Я напишу королю, и его величество меня поддержит!

— Наследница? А как же пан Матиуш?

— Кто? Этот? — послышался тихий смешок. — Вы не хуже меня знаете, что незаконнорожденный сын женщины, которая даже перед кончиной отказалась назвать имя его отца, никак не может стать наследником имени и титула! Король никогда не подпишет указ о передаче ему венца! И моя дочь…

Улыбка сама собой натянулась на лицо. А княгиня умная женщина! Правда, она больше не кажется убитой горем из-за ареста пасынка, но ее можно понять — Витолд ей не родной. А вот Агнешка — другое дело. Есть хоть какое-то утешение в постигшем девочку горе. Лишиться любимого брата — это тяжело. Моя мама родила двух мальчиков, и оба умерли, так что я знаю, каково это.

— Ваша дочь — еще ребенок! — В голосе Тодора было столько холода, что мне стало страшно. — Беззащитный ребенок! Маленькая девочка! А Матиуш Пустополь — взрослый мужчина, которого от венца отделяет только жизнь вашей дочери.

— Я сумею защитить свое дитя!

— А кто защитит вас?

— Не пытайтесь убедить меня в том, что я не учла такой возможности! — парировала пани Эльбета. — Я уже отправила в монастырь письмо. В случае моей внезапной и безвременной кончины, если к тому моменту моей дочери не исполнится четырнадцати лет, ее опекуншей назначается ее тетя, мать Любана. Я упросила ее не только присмотреть за девочкой, но и самостоятельно распорядиться ее рукой. Но больше чем уверена, она тоже напишет королю, и его величество сам назначит жениха для княжны. И вряд ли это будете вы — с вашим-то низким родом…

— Вот как, — прозвучал голос Тодора, — вы вспомнили о моем происхождении. А раньше у вас было иное мнение!

Признаться, мне стало жутко. Я не видела лица рыцаря, но по интонациям догадывалась о его выражении.

— Раньше, — голос княгини дрогнул, — с нами был Витолд. Он являлся наследником имени и титула…

— Оборотень! Чудовище! Тварь из Бездны…

— И первенец моего супруга. Которому вы и ваш отец клялись в верности и присягали рыцарской честью!

— Мы клялись князю, а не зверю! — Кажется, Тодор был готов выйти из себя.

— Вот и поклянетесь новому — тому, кого изберет король!

— Этого не будет никогда! — Мужчина все-таки сорвался на крик.

Конечно, глупо ожидать, чтобы он ударил женщину, но после слов о звере и чудовище нечего было надеяться на рыцарскую честь. Да и мне стало неудобно стоять и подслушивать, посему я немного потопала ногами, изображая, что подхожу, а потом решительно постучала:

— Позволите?

Собеседники обернулись навстречу. Короткой заминки им хватило, чтобы притвориться, будто неприятного разговора не было. Вот только Тодор все еще сжимал кулаки, а княгиня прятала глаза и кусала губы.

Едва я переступила порог, как рыцарь, кинув на меня двусмысленный взгляд, поспешил откланяться.

— Что вам нужно? — спросила пани Эльбета, едва мы остались одни.

— Прошу меня простить, ваше сиятельство, но я хотела узнать, не нужно ли чего вам? Как-никак я была телохранителем вашего пасынка и могла бы охранять вашу дочь.

— Охранять? — усмехнулась княгиня. — Витолда вы хорошо охраняли…

— Простите.

Княгиня посмотрела на меня очень внимательно, словно пыталась проникнуть в самую душу.

— Здесь никому нельзя доверять, — промолвила она. — Я совсем одна. Я и моя девочка. Они набросились на нас как стая бешеных собак. Пан Матиуш уже предлагал мне руку и сердце. А теперь еще и Тодор. Матиуша я, впрочем, не боюсь. Он не способен на удар — слишком привык ничего не делать и плыть по течению. Но Тодор — другое дело. Моя дочь в опасности.

— Я в вашем распоряжении. И если что-то могу сделать для спасения девочки…

Пани Эльбета через мое плечо внимательно посмотрела на дверь.

— Письмо, — одними губами произнесла она. — К матери Любане… Оно еще не отправлено, а мне бы хотелось… это очень важное письмо. В нем говорится…

— Не надо ничего рассказывать, — прервала я. — Пусть это останется тайной. Давайте ваше письмо!

Княгиня бросила еще один взгляд на дверь, потом метнулась к бюро и извлекла откуда-то из его недр свернутый в трубочку лист, залитый сургучом.

— Матери Любане в собственные руки, — шепотом предупредила она.

Я спрятала послание на груди. Все складывалось одно к одному — мне ведь нужно побывать в монастыре и задать его настоятельнице пару вопросов относительно артефакта. А тут такой отличный повод… Но сначала требовалось кое-куда заглянуть.

Генрих Хаш на сей раз был один — пан Матиуш куда-то делся. Старый рыцарь все еще занимался бумагами и не сразу обратил внимание на мое возвращение. Пришлось немного покашлять и постучать по столу костяшками пальцев. Только тогда рыцарь поднял голову:

— Чего вам еще?

— Милсдарь Хаш, разрешите… остаться?

Выпалила — и сама себе ужаснулась. Звон золотых монет в ушах стал нестерпимым. К нему примешивался явственный грохот — это рушилась моя мечта о маленьком домике и пенсии по старости.

Мой собеседник медленно отложил перо.

— Вы в своем уме? — холодно поинтересовался он. Нет, я только что сошла с ума.

— Да.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга.

— Понимаю, — произнес мужчина. — Вам некуда идти. Дома вас никто не ждет, а с вашей… травмой будет трудно сразу найти новое место в жизни. Хорошо, вы можете остаться. На некоторое время. До суда.

— С-суда? — не поверила своим ушам.

— А как же? В столицу уже отправлен гонец со срочным письмом. На днях сюда должен прибыть королевский дознаватель. Он допросит князя, проведет расследование и вынесет приговор.

Мне стало страшно. Не от смысла сказанного, а от того, сколь равнодушным тоном Генрих Хаш произнес эти слова.

— Вы считаете Витолда Пустополя… виноватым?

— А вы — нет? — хмыкнул он, снова берясь за перо. — Кто-то из великих мыслителей древности сказал: «Народ и женщины оправдывают виновных». Князь платил вам деньги. Он был привлекательным мужчиной, к тому же холостым и обеспеченным… Ваши симпатии легко объяснимы. Но есть факты, против которых не попрешь. Князь — оборотень!

— Он — сын вашего друга, и…

— Сын того, кому я всю жизнь служил и чьим предкам всю жизнь повиновались мои собственные предки! Он — единственный, последний представитель проклятого рода. Рода, в котором каждое поколение — понимаете, Дайна, каждое! — производило на свет хотя бы одного оборотня.

— Что? — признаться, я была поражена. Все что угодно, но только не это!

— Не ожидали? — Генриху Хашу явно доставляло удовольствие видеть мое ошарашенное лицо. — Эту тайну знали только члены княжеской семьи. Умирающий князь Доброуш доверил ее мне, поскольку у него не было родных братьев, а мы были друзьями. Правда состоит в том, что один из княжеских сыновей на протяжении вот уже трех с небольшим сотен лет неизменно рождался с отметиной проклятия. Как правило, у него не было детей — какая женщина захочет переспать с чудовищем, почти наверняка зная, что в любой день и час может пасть его жертвой? Если вы посмотрите семейные хроники, вы заметите, что практически в каждом поколении наследником рода становился второй, а то и третий сын, а не первенец! Ибо все первенцы рождались с проклятием. Доброушу не повезло. Он был единственным сыном своего отца. Он и Любана — это все, кто выжил из восемнадцати зачатых его отцом детей. Остальные либо рождались мертвыми, либо умирали вскоре после рождения. Поэтому Доброушу пришлось жениться и стать отцом. С третьей попытки. Он убил четырех из шести своих жен…

— Трех из четырех жен, — машинально поправила я. Помнится, госпожа Мариша рассказывала, что мать Витолда оказалась его третьей супругой, а княгиня Эльбета — четвертой. Три первые умерли явно не своей смертью, а последняя еще жива.

— На самом деле их насчитывалось больше. Просто не на всех он был официально женат. После матери нынешнего князя Доброуш дважды брал себе женщин в надежде, что они смогут произвести на свет еще одного сына, кроме того, первого. Не вышло. Боги, видимо, решили, что хватит проклятому роду существовать. Доброуш был смертельно ранен в одном из боев. Перед кончиной он рассказал мне все.

И старый рыцарь Генрих Хаш решил избавить мир от чудовища. Наверное, смерть его сына Мирчо от когтей оборотня только укрепила старого рыцаря в этом решении. Знал ли Тодор Хаш, что его отец собирается уничтожить его друга?

— А… пан Матиуш? — Даже хорошо, что этого княжеского родственника поблизости не было, при нем язык не повернулся бы задать такой вопрос.

— Матиуш? — Милсдарь Генрих презрительно фыркнул. — Ему никогда не стать князем. Да, он сын моей двоюродной сестры по материнской линии, но его отец… даже Доброуш не знал, от кого кузина нагуляла живот. Мальчишку записали Пустополем по одной причине — его мать официально не была замужем, и бастард получил ее имя. Но он все равно остается внебрачным ребенком, а такому король не отдаст венца. Пусть себе хорохорится и задирает нос. Нам он не опасен.

— Ее сиятельство княгиня Эльбета Пустопольская сказала, что он предлагал ей выйти за него замуж и закрепить наследственную власть…

— Ни за что! — отрезал старый рыцарь. — Этого не будет никогда. Я этого не допущу. Спасибо за ценную информацию. Мы начнем следить за паном Матиушем.

Вот так-то. «Мы». Смелое заявление. Особенно в свете недавних событий.

— Понятно, — услышала я свой голос сквозь шум крови в ушах. — Но я все равно предпочла бы… задержаться.

— Как хотите, — мужчина опять углубился в записи. — Как только решите нас покинуть, сообщите, и я выплачу вам деньги. Но после суда вам все равно придется уезжать! Здесь нет никого, кто нуждается в ваших услугах! А теперь оставьте меня — надо заняться делами.

Кивнув и отдав салют, я покинула кабинет. Как бы то ни было, но исполнить свой долг до конца я была обязана.

Поскольку повод посетить монастырь подвернулся отличный, откладывать поездку смысла не имело. Конечно, телохранитель княжны не должен ни на минуту отлучаться от девочки, но не верила я, что Тодор кинется что-то вытворять с сестрой Витолда, пока сам князь еще жив. Да, он арестован по обвинению брата Домагоща и заключен под стражу. Да, в столицу послали срочного гонца с просьбой прислать королевского дознавателя и расследовать это дело. Да, обвинение в оборотничестве — это либо костер, либо «питомник» в ордене Орла. Но ведь суда не было. По всем законам князя только подозревают, и в интересах самого Тодора пока поумерить прыть. Скорее ему стоит направить свою энергию на то, чтобы держать пана Матиуша в стороне.

День был серым, пасмурным. Весна в этом году выдалась прохладная и сырая, больное колено то и дело напоминало о себе. Дул порывистый ветер, и я здорово продрогла по дороге, не догадавшись захватить теплый плащ. Тем более что уже при въезде в город стал накрапывать мелкий дождик, который сек в лицо, словно колол острыми иголочками. Дождик постепенно усиливался, так что, отдав сестре привратнице коня, я со всех ног поковыляла к собору, спеша обойти его кругом, чтобы попасть в примыкавшие к нему покои настоятельницы.

Матери Любаны не было на месте — она после трапезы отправилась проверять хозяйство, да еще собиралась навестить в лечебнице кого-то из захворавших сестер, так что пришлось ее ждать. Наконец она появилась — словно маленький шарик, выкатилась из темного коридора.

— Мне сказали, меня кто-то ждет, — промолвила настоятельница. — А это вы!

Я почувствовала себя неуютно.

— Вы уже знаете о…

— О Витолде? — Мать Любана прошла в переднюю комнату. Служка тотчас засуетилась, подкладывая на угли свежие полешки, чтобы огонь разгорелся жарче. — Да, еще вчера Генрих прислал гонца.

— Простите…

— За что? — Настоятельница всплеснула руками. — Вы же не знали, кто он!

— Я догадывалась.

— Вот как? — Присевшая было в кресло, она снова вскочила. — И вы молчали?

— Да.

— А теперь вы хотите узнать, знала ли я? Да. С самого начала. И я, и Доброуш. Мы старались сделать все, что могли, но, видимо, этого оказалось недостаточно.

— Витолд… то есть, его сиятельство обречен?

Мать настоятельница долго молчала, глядя в пол, а потом промолвила:

— Я буду молиться за него.

Дождь усилился, яростно забарабанил по окошку. Вошла служка, быстро прикрыла ставенку, составленную из стеклянных шариков. Стук капель стал глуше, в комнате потемнело, и пришлось зажечь свечу. Выскользнув на минуту, служка опять вернулась, принесла два больших бокала подогретого вина с пряностями — для матери Любаны и гостьи. Мне не предложили сесть, пришлось стоять у камина.

— У вас ко мне дело, — вспомнила настоятельница.

Я свободной рукой полезла за пазуху и достала письмо княгини Эльбеты. Отставив бокал, мать Любана быстро его прочла.

— Умница, девочка, — прокомментировала она решение матери Агнешки. — Я сделаю для малышки все. Но она не права, что так резко отзывается о Матиуше. Конечно, его родство очень дальнее и натянутое, да еще и исключительно по материнской линии, но в таком деле, как наследование титула, все играет роль. Король меня поймет. И я даже рада, что малышка не достанется Тодору Хашу.

Я вспомнила, что когда-то сама Любана была помолвлена с Генрихом Хашем.

— Вам хотелось породниться с этой семьей?

— Это, скорее, традиция, — невесело усмехнулась настоятельница. — Чуть ли не в каждом поколении Хашей предпринимается такая попытка. Единственный удачный союз — это между моим дядей, Збышеком Пустополем, и той девицей Хаш, в результате которого на свет появилась мать Матиуша. Во всех остальных случаях в дело вмешивался случай, и свадьба расстраивалась. Да, Матиуш близкий родственник Витолда, и при определенных условиях может претендовать на венец. А уж если выбирать, я бы предпочла его.

Я кивнула:

— Понимаю вас…

— Ничего ты не понимаешь! Как бы то ни было, княгиня имела все права говорить, что Тодор Хаш низкого рода — хотя бы по сравнению с Матиушем Пустополем. Что ты намерена делать теперь?

Переход был таким резким, что я ответила правду:

— Буду охранять Агнешку.

— Почему? Она тебя просила?

— Нет, я предложила сама. Агнеша — сестра Витолда… его сиятельства, и…

— И у нее та же кровь! Этим письмом, — настоятельница потрясла свернутым в трубочку листом, — княгиня отдает судьбу своей дочери мне в руки. И я сумею распорядиться наилучшим образом.

Мать-настоятельница сказала это таким тоном, что я почувствовала неладное:

— Что вы говорите?

Женщина быстро прошлась по комнате, ломая пухлые руки.

— Это встречается очень редко, — словно в раздумье заговорила она. — Проклятие передается по мужской линии и заражены только первенцы, старшие сыновья в семье. Витолд и Доброуш были не просто старшими — единственными. Ходил слух, что у нас с Доброушем имелся сводный брат, внебрачный сын нашего отца, но я искала его и не нашла. Наверное, ребенок умер во младенчестве, как умирали все остальные наши братья и сестры. Неужели наш отец не отыскал и не приблизил бастарда именно потому, что иначе должен был отдать венец и власть Доброушу? Следов нет, и если Витолда казнят, Агнешка останется последней. И проклятие никуда не денется, ибо в ней та же кровь.

— Она…

— Агнешка — волчица! — прошептала мать Любана. — Мне ведомы тайные силы. Я изучала старинные книги, проводила ритуалы… Отреклась от возможности иметь семью именно по этой причине…

— Вы тоже? — Признаться, тут мне стало страшно. По комнате металась, ломая руки и еле сдерживая чувства, женщина-оборотень, всю жизнь подавлявшая свою природу из страха перед нею.

— За триста тридцать лет, минувшие с того дня, в роду было всего четыре женщины, наделенные этим проклятым даром. Агнешка — четвертая. Она не должна выйти замуж. А если такое случится, то… кто знает, сколько из ее детей унаследует проклятый дар! И какие это будут дети. Пообещай мне, — настоятельница остановилась, — поклянись спасением души и именем Богини-Матери, что в случае опасности сразу, рискуя своей жизнью, отвезешь девочку ко мне!

Мать Любана заглянула мне в глаза, и по коже прошел озноб — я вспомнила слова брата Домагоща о том, что все дети женщины-оборотня наследуют ее проклятый дар. Род князей Пустопольских был обречен.

— А пан Матиуш? Он тоже… э-э…

— Э нет! Он — сын дочери и поэтому чист от проклятия. Более того, никто из его сыновей не унаследует проклятой крови.

Вот, значит, как. Интересно получается. Если Агнешка выйдет замуж за Тодора, род князей-оборотней будет продолжен, хотя и под другим именем. Учитывая то, что мне рассказал брат Домагощ про наследование проклятого дара, все ее дети, сыновья и дочери, станут оборотнями. А если Агнешка, как и мать Любана, примет постриг в монастыре, венец перейдет к пану Матиушу, официально тоже князю Пустополю, но — не оборотню.

Эта мысль напомнила мне еще кое о чем, а именно о главном поводе, из-за которого я вообще взялась за доставку письма.

— Мать Любана, прошу вас, вспомните, кто приезжал к вам в гости накануне похищения артефакта?

Она усмехнулась:

— Думаешь, я сама не пыталась вспомнить? Никого не было!

Однако мне показалось, что все-таки она чего-то не договаривает.

Следующие две недели прошли как в тумане. Я ни на шаг не отходила от Агнешки, дневала и ночевала в ее покоях к вящему неудовольствию княгини. Каждый день и час ожидала нападения, но милсдарь Генрих как в воду глядел. Ни сами Хаши, ни пан Матиуш не предпринимали активных действий. Пока не будет дознания и суда, князь Витолд останется лишь обвиняемым. Именно приговор развяжет им руки — в этом случае закон окажется полностью на их стороне. И тогда княгине Эльбете придется решать — либо выходить замуж за Матиуша, закрепляя за ним право на княжеский венец, либо отдавать дочь и тот же венец, если уж на то пошло, Тодору Хашу. Сами понимаете, лично меня не устраивали оба эти варианта.

Дознаватель, присланный королем, прибыл как раз в новолуние. Быстро! Я, если честно, думала, что придется ждать несколько месяцев — скажем, до конца лета. Видимо, брат Домагощ тоже приложил руку к составлению письма, потому что дознаватель, пан Вышко Вышонец, едва переступив порог, поинтересовался, где в данный момент находится «подорлик».

Мы с Агнешкой были во дворе. Девочка ни на шаг от меня не отходила, так что княгиня даже начала ревновать — дочь явно предпочитала мое общество материнскому. Любопытство заставило нас подойти поближе.

Дознаватель был невысокого роста, на вид такой благообразный и тихий, что больше походил на лавочника средней руки, чем на того, кого прислали сюда король и инквизиция. Он появился в темно-коричневой рясе, поверх которой накинул короткую, до бедра, черную суконную свиту, перехваченную широким кожаным поясом. Судя по перевязи, к нему можно было подвесить и меч. Сопровождали его два гайдука в ярко-алых мундирах королевской гвардии и двое слуг.

Отправив слугу за братом Домагощем, дознаватель огляделся по сторонам так, словно пытался запомнить внутренний двор замка до мельчайших подробностей.

— Значит, вот где все происходило, — пробормотал он и заметил нас с Агнешкой: — Дитя мое, подойти поближе! Не бойся!

Девочка крепко стиснула мою руку.

— А я вас не боюсь, — запальчиво крикнула она издалека.

— Да? — Он склонил голову набок. — Ты знаешь, кто я?

— Вы приехали, чтобы судить моего брата!

— Я приехал, чтобы установить истину, милое дитя, — улыбнулся тот. — Я не судья, а всего лишь дознаватель. И зовут меня пан Вышонец. Именно суд будет определять меру наказания для преступника на основе тех фактов, которые я представлю.

— Витолд ни в чем не виноват!

Мне пришлось дернуть девочку за руку, чтобы она вела себя сдержанно.

— Это и предстоит установить. Так вы — сестра арестованного? Могу я узнать ваше имя?

На сей раз девочка вняла моим настойчивым тычкам.

— Агнесса Пустопольская, — церемонно произнесла она и сделала реверанс.

— Очень приятно. — Пан Вышонец подошел ближе. Смотрел он очень внимательно, и мне это не слишком нравилось. — Вы любите своего брата?

— Очень! Витолд добрый. Он никогда никого не обижал!

— А мне донесли, что он убил несколько человек. Разорвал их когтями. Что он — оборотень, жуткое чудовище…

— И мой брат! — снова взвилась девочка. — Не всех же он убивал! Дайну вот не тронул!

— Дайну? — Круглые глаза дознавателя остановились на моем лице. — Кто это?

— Это я, — пришлось сознаваться.

— Вот как? Значит, вы остались в живых после столкновения с оборотнем?

— Многие остались в живых после столкновения с ним, — уклончиво ответила я.

— Их допрошу позже. Сейчас я разговариваю с вами. Почему оборотень вас не тронул?

— Не знаю, — соврала я. То есть знаю, но не скажу. Оборотень или нет, чудовище или нет, но Витолд не мог причинить мне вреда. Я доверяла этому человеку — а благодарностью в ответ платил зверь.

— Я тоже пока не знаю. Но скоро мы это выясним.

На крыльце показался «слеток» — оруженосец и слуга брата Домагоща. Этот тихий паренек почти не выходил из комнаты, отведенной рыцарю, ни с кем не разговаривал, лишь передавал приказы или просьбы «подорлика», кажется, никто не знал его имени. Приблизившись, он тихо промолвил:

— Брат Домагощ ждет вас.

— Хорошо. — Пан Вышонец улыбнулся и, махнув своим слугам, направился в замок. Но уже на ступенях обернулся через плечо: — Я не прощаюсь.

Князя Витолда держали не в подземельях его родового замка. В один из первых дней его перевезли в городскую тюрьму, постаравшись скрыть от народа тот факт, что князя обвиняют в оборотничестве. Слух по городу шел совсем другой — дескать, при охоте на чудовищного кабана он был тяжело ранен, и эта болезнь выражается в каких-то странных припадках: князь сильно ударился головой и теперь немного не в себе, мечется в горячке, бредит и ведет себя странно. И исходов возможно два: либо он поправится, либо останется одержимым до конца дней. В этом случае ему придется отречься от власти и доживать свои дни где-нибудь взаперти, в клетке как дикому зверю.

Услышав в «Кровавой Мари» этот слух (деньги благодаря княгине Эльбете у меня теперь были, так что заказала не просто дешевый и слегка разбавленный «пенсионный» эль, а хорошее вино), я подумала, что тут чувствуются сразу две руки: Тодора Хаша и брата Домагоща. Сам молодой рыцарь, несмотря на сопротивление княгини Эльбеты и Агнешки, не терял надежды стать в будущем новым князем, женившись на подросшей княжне. Письмо-то матери Любане я отвезла, но что будет дальше? Артефакт украли из-под ее носа, хотя о нем практически никто не знал. Про письмо известно. Долго ли оно будет в безопасности? А что до рыцаря, то «подорлик» несколько раз проговаривался, что их орден отлавливает истинных оборотней для опытов и разведения. Князь Витолд истинный оборотень, более того, «молодой здоровый самец», и наверняка ему в зоопарке ордена уже приготовили самок, или с кем там его собрались спаривать. Лично у меня при одной мысли об этом в душе поднималась волна отвращения. Он человек, нельзя с ним обращаться, как с животным!

Сегодня у князя был первый допрос. До этого пан Вышонец по очереди беседовал со всеми нами, не исключая даже Агнешки, правда, с девочкой он разговаривал при мне и матери. Сестра не выдала брата ни единым словом. Она и впрямь его не боялась, несмотря на то что своими глазами видела обращение. Более того, Агнешка высказала смелую мысль: оказывается, когда она убежала, брат внушил волкопсам отыскать ее в лесу и охранять до того момента, когда ее найдут. Ну и фантазия у этого ребенка! Я бы точно не смогла такое придумать.

Правда, потом дело дошло до меня, и пришлось напрягать мозги, пытаясь объяснить необъяснимое. А дознавателю очень хотелось знать, правда ли то, что оборотень трижды сталкивался со мной и все три раза я уходила от него целая и невредимая? Да, правда. А почему? Откуда я знаю? Спросите у Витолда… Мы обязательно спросим у подсудимого, а пока хотим услышать вашу версию. Так почему? Не знаю. А если подумать?

Нет, ответ у меня был. Но что-то подсказывало, что не стоит о нем сейчас говорить. И вообще лучше держать в тайне нашу с ним первую ночь. Я тогда не знала, что князь — оборотень. Тогда он был для меня только мужчиной, нуждавшимся в утешении. Я после того случая несколько дней провела в тревоге — а что, если у меня будет ребенок? На войне-то я береглась как умела: некогда думать о детях, а тут про все забыла. Но мое тело все решило за меня — в тот же день, когда Витолда арестовали, у меня началось кровотечение.

Помнится, на войне я ненавидела свое тело за эти дела. Мало того, что резкие спазмы мешали сосредоточиться, и порой хотелось просто лечь, свернуться калачиком и ни о чем не думать. Мужчины помалкивали и делали вид, что ничего не замечают. А я была готова все на свете проклинать и радовалась, когда время от времени случались сбои. Теперь я тоже радовалась, но немного по-другому. Если бы все получилось, если бы у меня был ребенок от князя, орден Орла ни за что не выпустил бы из рук такой ценный «опытный образец». Не прошло бы и недели, как я оказалась бы в соседней с князем клетке. Самец и самка. Брр… Я залпом допила вино, чтобы хоть как-то успокоиться.

А сегодня у него первый допрос. Пока я тут сижу в «Кровавой Мари», с ним беседует дознаватель. Зачитывает ему показания свидетелей, спрашивает… Рядом непременно «подорлик», довольный тем, что удастся заполучить для исследований такой экземпляр. О чем они с ним разговаривают? «Как давно вы стали оборотнем?» «Что вы для этого делали?» «Заключали ли вы договоры с темными силами?» «Что они вам обещали? Мировое господство? Деньги? Что?» А что он мог им сказать? Он же не виноват в том, что таким родился! Он не может отвечать за дела своих предков, за то, что стал первенцем. Правда, он убил двух человек — Мирчо Хаша и его вдову. Но и убийца-то не он, а оборотень! Сам Витолд даже не помнил об этом. Разве можно судить человека за то, чего он не совершал?!

Я поняла, что должна его увидеть. Миновало уже две недели, началась третья с тех пор, как Витолд попал в подземелья. Сегодня утром за завтраком пан Вышонец сказал, что намерен завершить дело до наступления очередного полнолуния, то есть до того момента, как оборотень вырвется на свободу.

Я еще сидела над кружкой, когда в таверну ввалилось несколько человек.

— О, кого я вижу! — приснопамятный Гусь направился ко мне, раскинув руки для объятий. — Ты вернулась, Дайна?

— А я никуда не уезжала.

— Да тут вот слушок прошел, что тебя того… оборотень порвал?

— Нет, как видишь. — Рука крепче стиснула стакан.

Вокруг засмеялись.

— Да чего ей сделается? — усмехались знакомые и незнакомые. — Она ж баба! Там давно все порвано. Иль у тебя так долго мужика не было, что все заросло и хоть заново дыру проделывай?

— Не твое дело.

— Где уж нам! Ты вон с какими шляхтичами расхаживаешь, до тебя не достать!

Это Гусь вспомнил про Тодора Хаша, с которым я недели три назад выпивала тут же, в таверне, отмечая перемирие.

— А как же, — послышались другие голоса. — Высоко пташка взлетела! Крылышки-то не болят?

— Как бы у тебя зубы не заболели, — проворчала я в ответ, но тихо. Не хватало еще нарваться на драку. Конечно, у меня хороший меч, да и дерусь я неплохо, но выстоять в одиночку против десятка мужиков? Это невозможно. Сомнут числом, даже если успеть прижаться к стене. Не доберутся с мечами, используют лавку, как таран. А получить деревяшкой в живот — кратчайшая дорога на тот свет. Одна радость — сейчас, днем, тут почти все трезвые и понимают, что будут жертвы. Живой я не дамся и кого успею с собой прихватить — еще вопрос. Никому не хочется со мной за компанию отправляться в Бездну. И было бы из-за чего. Тем более что я еще и своя — такая же пехота, ту же грязь в походах месила, в тех же переделках бывала, тоже осталась живой.

— Повезло тебе, — еще со злобой, но уже остывая, ибо был слишком трезв, чтобы этого не понимать, процедил Гусь. — А вот Сусленя он задрал.

— Кто, оборотень?

— А то кто ж? Не слыхала, что ль?

Со всех сторон послышались голоса — мол, верно, так оно и было. Кое-кто из шутников и острословов пытался высказываться в том смысле, что, увидав меня на узкой дорожке, оборотень так перепугался, что сам кинулся сдаваться «орлам». Шутку подхватили, обсасывая на все лады — и что его мой протез напугал, и что «дырку проделать» не смог и решил покончить с собой от позора. Знали бы они…

Настроение испортилось. Понимая, что этим только дам пищу для новых шуток, я бросила на стол серебряный грош за недопитую бутылку вина и ушла из таверны.

Не люблю ездить верхом — и умею плохо, и садиться-слезать из-за протеза тяжело. Потому взяла коня за уздечку и зашагала прочь. Шла, не чуя ног, и остановилась только в двух шагах от ратуши, замерла как вкопанная. Рядом находилась городская тюрьма, похожая на ратушу как две капли воды. Наверное, строили одновременно и решили особенно не ломать голову. Все равно именно в ратуше обычно происходит суд. И путешествие из одного здания в другое часто является предпоследним в жизни — если последним считать путь на эшафот.

У князя сегодня был первый допрос. Что спрашивал у него пан Вышонец? Что отвечал ему Витолд? Применяли ли к нему «особые» приемы? Нет, князя не должны были пытать, если речь не шла о государственной измене. Но вот оборотень запросто мог попробовать и клещи, и каленое железо. И не важно, что он в человеческом облике. Зло многолико и коварно, чего его жалеть?

У боковых дверей, ведущих в тюрьму, подле коновязи стояла знакомая лошадь, крытая попоной с гербом ордена Орла — распластавшей крылья двуглавой хищной птицей. Значит, брат Домагощ еще здесь. И значит, они его все-таки… Сволочи! Они не «орлы» — они стервятники!

Мимо того сарая старались не ходить. Прежде там был деревенский овин, но потом командование превратило его в пыточную. Хватали и волокли всех — мародеров и дезертиров, подозреваемых в шпионаже и просто пленных. Наш полк стоял тут уже четвертую неделю, пытаясь дождаться хоть каких-то распоряжений от вышестоящего командования, а пока ловили и тащили на допрос всех, кто мог рассказать хоть что-то интересное. О том, где какие банды мародеров бесчинствуют, вырезая мирное население. О том, нет ли поблизости врага. О том, что происходит в округе.

Несколько дней назад я сама притащила сюда «языка». Здоровый мужчина, рыцарь выше меня на целую голову, долго не давался, пока я не врезала ему по причинному месту. Потом волокла скрученного по рукам и ногам, заткнув рот кляпом, ибо он поливал меня такой бранью, что хотелось отрезать ему язык собственными руками и скормить тот главный орган, который он считал для себя таким уж важным. Несколько раз хотелось бросить этого борова подыхать связанным без помощи, воды и пищи, но он был рыцарем и мог знать немного больше тех мародеров и разведчиков, которых ловили до того. А еще душу грела надежда, что за него мне дадут награду.

А теперь он второй день кричал в том сарае жутким голосом, иногда срываясь на визг. И вместо злости и радости от пары серебряных грошей я ощущала досаду и жалость.

…Потом то, что от него осталось, вздернули на ближайшем дереве.

На первом этаже тюрьмы было темно, как в подземелье, но не сыро и не грязно. Факелы в гнездах, освещавшие крутую лестницу, чадили и только усиливали общее гнетущее впечатление. Проникнуть внутрь удалось беспрепятственно, хотя стража у порога и проводила меня внимательными взглядами.

Первым знакомым лицом, которое встретилось в темных каменных коридорах, оказался пан Вышонец. Он шагал навстречу, погруженный в свои мысли, листая на ходу исписанные пергаментные листы, и заметил меня слишком поздно, едва не столкнувшись со мной нос к носу.

— Вы что тут делаете?

— Допрос, — я кашлянула, чтобы придать голосу силы, — уже закончился?

— Да.

— Я… могу его видеть?

Дура! Дайна, ты трижды, нет, уже четырежды дура! Зачем тебе это? Кто тянул за язык? Посмотри правде в глаза — он оборотень, а ты… В глазах дознавателя тоже читалось явное сомнение в том, что женщины вообще могут мыслить, не то что рассуждать логически.

— Но почему бы и нет? — внезапно пожал он плечами. — Лично я не вижу никаких препятствий.

— Вы его…

— Да, допросил. И уже сделал кое-какие выводы. Проводите панну, — это относилось к его спутнику, одному из слуг. — Только проследите, чтобы она там оставалась недолго!

Камера, в которую посадили Витолда, находилась в конце длинного узкого коридора этажом ниже. Во многих тюрьмах большинство камер находится в подземелье. Справа и слева, близко, едва ли не на расстоянии вытянутых рук, располагались другие камеры — норы, забранные решетками. Почти все они оказались пустыми, а немногочисленные узники содержались на цепи, которая была слишком коротка, чтобы человек мог достать до решетки. Всего пара факелов освещала подземелье, и трудно было рассмотреть, кто там сидит — лишь по блеску глаз, шороху и лязгу цепей угадывалось, что некоторые камеры обитаемы. Под ногами хлюпала грязь, валялись клочья прелой соломы, какая-то ветошь. Пахло мочой, блевотиной, гнилью и сыростью. Несколько раз из-под ног выбегали обнаглевшие тюремные крысы.

Решетка нужной камеры запиралась на простую задвижку, но узник вряд ли мог этим воспользоваться. Он сидел на дне неглубокой ямы не просто на цепи, слишком короткой для того, чтобы свободно перемещаться по своему узилищу, но и в кандалах, еще больше сковывающих движения. На грязный пол бросили охапку пока еще свежей соломы, рядом стояла скамеечка.

Витолд выпрямился нам навстречу. Я замерла, не дойдя до него нескольких шагов. Тот сарай на отшибе, доносящиеся из него визгливые истошные вопли и то, что потом вешали на дереве или сразу выбрасывали в овраг, в крапиву, так и стояли перед глазами. Вдруг стало страшно — а ну как однажды и его тоже… Представить этого мужчину на дыбе, окровавленным и искалеченным, было слишком больно.

Мы застыли, глядя друг на друга. Я боялась моргнуть, боялась отвести взгляд, боялась посмотреть на его руки и плечи и увидеть там следы от раскаленных щипцов или кнута, хотя мне и сказали, что обошлось без пыток. А что там на щеке возле глаза? Просто грязь или ссадина? В темноте не рассмотреть. Он, казалось, постарел и выглядел лет на тридцать пять или сорок. Спутанные волосы, впалые щеки, заметные морщины, светлая щетина. Боль и усталость в глазах.

— Его еще не… — язык не повернулся сказать «пытали».

— Нет, — с заминкой ответил слуга, явно проглотив слово «пока».

— Дайна?

Голос Витолда был тихим и неуверенным — только по движению губ я угадала, что он назвал мое имя.

— Я, — словно кто-то толкнул в спину, сделала шаг. Было темно, факел освещал меня со спины, и выражение моего лица угадывалось с трудом. Может, это и к лучшему. Я должна быть сильной, хотя бы ради него — но именно сейчас мне хотелось разреветься от страха и жалости.

— Ты… все-таки пришла.

Я кивнула — словно холодный обруч сдавил горло, и все слова застряли в нем.

— 3-зачем?

Я покачала головой. Что можно было сказать?

— Мне… хотелось вас увидеть, — это больше всего соответствовало правде.

— А раньше не насмотрелась? Там, в комнате?

Он явно имел в виду свой арест братом Домагощем. Я в ответ яростно затрясла головой. Что мне делать? Как объяснить этот порыв даже самой себе, не говоря уж об этом человеке?

— Я не могла. Не могла не прийти.

Я две недели жила, не видя этих глаз, не слыша этого голоса. Жизнь казалась конченой, но именно теперь она начала обретать смысл. Он здесь. Он жив. Он рядом — только руку протянуть…

— Зачем? Я — оборотень, как выяснилось. Чудовище, которого боятся все, даже сам я себя боюсь. Наверное, меня казнят…

— Нет! — вырвалось у меня. Лишиться того единственного, ради чего стоило жить? Это выше моих сил. — Я вытащу вас отсюда!

— А зачем? Прятаться ото всех, скрываться, таиться в полном одиночестве. Я же зверь. Меня даже в клетку заперли. Они меня боятся…

— Они вас не знают.

— Наоборот, — под отросшими усами шевельнулись губы, сложились в усмешку, — знают очень хорошо. Раз боятся даже случайно дотронуться! Мне даже еду сюда бросают, как цепной собаке — только бы не прикасаться… Словно прокаженному!

Вместо ответа я протянула руку через решетку:

— Витолд.

Цепь от ошейника на горле была коротка, как и та, которая соединяла ошейник с парой ручных кандалов. Преодолевая отвращение (прутья оказались грязными, мокрыми и липкими от слизи), я прижалась к ним, дотянулась… И его пальцы прикоснулись к моим. Самыми кончиками — больше не позволяла цепь.

— Спасибо, — на бледном заросшем лице Витолда появилась улыбка. Та самая, совершенно немужественная, но открытая и светлая. Видеть ее было выше моих сил. Пробормотав что-то вроде: «Извините, мне пора!» — Я вырвалась и кинулась прочь, радуясь, что бивший ему в глаза свет факела не позволял видеть выражение моего лица.

Снаружи меня ослепили белый свет, яркие краски, звуки и запахи внешнего мира, живого, здорового, счастливого. При мысли о том, кто сейчас остался внизу, в затхлом вонючем подземелье — звенеть цепью и смотреть во мрак, на глаза навернулись слезы. Сделав пару шагов, я обо что-то зацепилась ногой и покачнулась, едва не упав.

— Не ушиблись, нет? — Крепкая рука сжимала локоть как тиски.

— Благодарю, — буркнула машинально, и только потом дошло, что этот голос мне знаком. Позволив поставить себя на ноги, я посмотрела на доброхота. Обветренное исхудавшее лицо с заострившимися, как у покойника, скулами. Горбатый нос еще сильнее выдается вперед. Глаза с темными кругами горят нездоровым огнем… человек, который от усталости находится на пределе сил. Но тонкие губы сложились в улыбку, которой — видят боги! — так не хватало сейчас.

— Это вы?

— Это я. Не ждали?

Он выпустил мой локоть, и я тут же обхватила его шею. Коршун стоически вынес мой порыв и, придержав за талию, отстранил:

— Не стоит.

— Простите. — Я мысленно дала себе пощечину. Нашла время для веселья, дура хромоногая! — Но как вы тут оказались? Вы же уехали на этот… как его…

— На суд ордена? — подсказал рыцарь-истребитель. — Он состоялся.

— И?

— Я осужден.

Не передать, что я почувствовала, услышав эти два слова. Не может быть, чтобы это было совпадением! Это не должно быть совпадением! Я не хочу!

— Понимаю ваше возмущение, — мягко произнес Коршун. — Но не вы придумывали эти законы. Чтобы выжить, наш орден обязан строго следовать каждой их букве. Мы имеем право нарушать только законы королевства — если они входят в противоречие с Уставом ордена. Но в моем деле нашли смягчающее обстоятельство, которое даст мне шанс если не искупить свою вину, то заслужить смягчение приговора или даже его отсрочку.

— Что за обстоятельство?

— Вы прекрасно его знаете. Обстановка, сложившаяся в Пустополье. Я должен довести дело с оборотнем до конца. И в этом случае смогу рассчитывать на снисхождение.

— А если не доведете?

— Что мне грозит в таком случае? — Коршун остановился посреди улицы и свысока окинул ее взглядом. — Вы это прекрасно знаете. Король объявил амнистию тем «ястребам», которые в последней войне сражались на стороне врага. Совет Черных каждого принял как бы на поруки. До первого неверного шага, так сказать. В моем случае они просто откажутся от поручительства, и тогда меня арестуют и предадут суду как дезертира. Поскольку я все-таки знаю магию, судить меня будет церковный суд вместе с «орлами». А поскольку Совет Черных наверняка не просто так выдаст мою персону, но и сопроводит выдачу кое-какими документами, думаю, процесс будет коротким, формальным и закончится сожжением на костре.

— Это жестоко, — вырвалось у меня. — Король вас оправдал…

— Да, но для «ястребов» выживание ордена всегда приоритетно. Преступления против своих сурово осуждаются. А я допустил смерть своего ученика. Значит, виновен вдвойне.

М-да, веселая перспектива вырисовывается! На площади перед княжеским замком достаточно места для сооружения эшафота. И он обязательно будет сооружен. Хотя бы для одного из осужденных. Вся разница между князем и «ястребом» сейчас в том, что один на свободе, а другой…

— А что тут случилось, пока меня не было? — вернул с небес на землю голос Коршуна.

Я подавила вздох.

— В двух словах не расскажешь. Идемте!

До «Кровавой Мари» было не близко. Как раз успею хорошенько обдумать, что и как говорить.

ГЛАВА 18

Особенно поговорить в «Кровавой Мари» нам не удалось. Трудно обсуждать серьезные вещи, когда чувствуешь на себе десятки внимательных взглядов. У завсегдатаев таверны еще свежо было воспоминание о том, как я пару часов назад выскочила отсюда словно угорелая. Никто не ждал моего возвращения — тем более с мужчиной. Хотя в отличие от «орлов» и своих коллег-«ястребов» на сей раз мой спутник вырядился кое-как, его принадлежность к мятежному полулегальному ордену не вызывала сомнений. Коршун уселся спиной к стене, вполоборота, чтобы видеть большую площадь. Мне пришлось устроиться напротив, оставив позади почти всех выпивох и затылком чувствуя на себе их взгляды. Одно меня радовало — чаще всего они натыкались на ответный взор «ястреба» и вмиг остывали. Сомневаюсь, что хоть у кого-то из них в такую минуту могла возникнуть мысль воткнуть нож в спину.

Заказ был простой — яичница с салом и вино с тонкими полосками копченого сыра на закуску. Коршун накинулся на еду так, словно не ел несколько дней.

— А вы говорите, говорите, — проворчал он с набитым ртом, — уши-то у меня не заняты… как и глаза…

Это он имел в виду то, как на нашу парочку пялилась вся таверна. Среди шепота и гула голосов явственно прозвучали слова Гуся: «Надо же! Еще один! И чего в ней такого?» Ему ответили. Приводить сказанное не буду, но ужасно захотелось встать и как следует врезать промеж ног тому, кто так сказал. Коршун заметил выражение моего лица и успокаивающе накрыл сжатые в кулак пальцы своими.

— Постарайтесь не обращать внимания, — посоветовал он, на миг перестав жевать. — Это типично для стадных животных, коими мы в общем-то являемся — не обращать внимания на что-то, что не привлекло ничьего внимания. И накидываться как стая падальщиков на то, что кто-то уже успел оценить. Вот тут и просыпается здоровая конкуренция: получилось у одного, почему бы не предположить, что получится у остальных? У вас есть дело поважнее, чем пытаться подстроиться под мнение этих людей.

Я кивнула, пытаясь заставить себя думать о Витолде. Сейчас он нуждался в моей помощи больше, чем когда бы то ни было. Тот, кто хотел его убить, почти достиг своей цели. Князь арестован, королевский дознаватель собирает улики. Еще две недели, до полнолуния, и все будет кончено. Оборотня — живое доказательство того, что это не ложь — передадут церковному суду. Таких обычно сжигают на костре, потому как считается, что это — единственный способ изгнать беса и заодно очистить плоть и душу. А что при этом плоть уничтожается, так, простите, нет иного выхода. Бесы успевают обычно так ее загрязнить, что исцелению она не поддается. Врач тоже отсекает от тела гниющую руку или ногу, дабы сохранить пациенту жизнь! Но у истинного оборотня путь иной. Его заберет для исследований и дальнейшего разведения орден Орла. И превратит человека в самца-производителя. Человека, который час назад из темноты тянул ко мне закованные руки.

— Да успокойтесь вы! — Коршуну пришлось прикрикнуть. — Выпейте вина и рассказывайте! Вы готовы разреветься, как обычная девица! Это княжне Ярославе к лицу подобные истерики, но не женщине, прошедшей войну!

Я кивнула, пригубила вина и начала рассказывать.

Скажу сразу, рассказчик из меня плохой — долго не могу подобрать нужные слова. Хорошо хоть не слишком путаюсь. Начала я с эпизода, когда впервые увидела Витолда и старого рыцаря Генриха Хаша здесь, в этой таверне, где они пытались найти человека для охраны князя. Как я хотела продать свой меч, как рыцарь меня просто-напросто прогнал — мол, в услугах инвалидов не нуждаемся. Как я потом в одиночку отбила князя от грабителей и тот в порыве благодарности принял меня на службу. Упомянула о деньгах — пусть не думает, что я поступила так исключительно из-за любви. Какая там любовь, когда я все прекрасно про себя знаю! Мне от жизни ничего не надо — только вернуться домой, к родным, а князь готов был предоставить такую возможность. И под конец рассказала, как я начала расследовать это дело, а на моего подопечного было совершено подряд еще два покушения.

События, свидетелем которых пришлось быть Коршуну, я опустила, сразу перескочила на то, что произошло в те пять дней — два дня до полнолуния, в само полнолуние и еще в два дня после. И только напоследок оставила легенды об оборотне и свои собственные мысли и сомнения. Не забыла поделиться и случайно подслушанными планами пана Матиуша. Промолчала только о том, что маленькая Агнешка тоже оказалась носительницей проклятого дара, который должна передать своим детям.

К тому моменту когда я иссякла, мой собеседник расправился с яичницей и допивал вино, задумчиво глядя куда-то поверх моей головы.

— Ну, могу вас поздравить, Дайна, — изрек он, — вы на верном пути.

— На каком верном? Артефакт похищен, князь под арестом, сегодня его допрашивал королевский дознаватель…

— А вы вычислили того, кто желает смерти князя Витолда?

— Какое это имеет значение? Вряд ли королевский дознаватель заинтересуется результатами моего расследования.

— Королевский? Обязательно заинтересуется. Если это — он!

— Что вы имеете в виду?

— Что все это может быть подстроено. Смотрите, все одно к одному. Расплодившиеся волкопсы действительно могли быть первым признаком того, что должен явиться Князь Волков. Ибо, если верить легендам, Князь Волков — всегда человек. Я даже могу высказать смелое предположение, что предок Витолда Пустополя прикончил как раз предыдущего Князя и тем самым как бы предопределил появление следующего именно в своем роду. Кое-кому (и вы прекрасно знаете этого человека, вы мне только что называли его имя!) стали известны тайны княжеского семейства. Он вспомнил легенды и сделал свои выводы. Ужаснувшись тому, что скоро на мир может снизойти новый Князь Волков, послал запрос в орден Орла — это их работа, следить за миром в королевствах.

— Может или должен? — перебила я.

— А вы наблюдательны и умеете слушать! — усмехнулся Коршун. — «Может» и «должен» — это разные вещи, вы правы.

— Милсдарь Хаш упоминал, что в каждом поколении князей Пустопольских рождался оборотень, — промолвила я. — И всякий раз он умирал, не оставив потомства. За исключением…

За исключением князя Доброуша, у которого не было братьев и которому пришлось продолжить род.

— Понимая, что самостоятельно он с оборотнем не справится, этот некто, кого пока не стоит называть, попытался заручиться помощью знающих людей. Вернее всего — из ордена Орла. Но те — известные бюрократы. Прошение могло просто затеряться среди десятков и сотен других, ибо момент был выбран неудачно. После войны нечисть и нежить и без того расплодилась. А секретарь, разбирающий в канцелярии прошения, наверняка прочел слово «волки» и решил, что это не столь уж важное дело будет рассмотрено в общем порядке. Тем временем проситель, устав ждать, начал действовать самостоятельно. Результатом стали два покушения и «странная смерть» Мирчо Хаша.

— Его задрал оборотень, — вспомнила я и осеклась.

— Да, — кивнул Коршун, — это именно то, о чем вы подумали. Убийство с целью самозащиты. Но именно оно спровоцировало, как мне кажется, все остальное.

— Значит, это Мирчо Хаш был тем… э-э… заказчиком?

— Не совсем. Вы забываете о его братьях — Янеке, который оставался кастеляном замка во время войны, и Тодоре. Старший убит, среднего задрал оборотень. Но остался третий, самый младший брат…

— Который мстит за их смерть?

— Это самое логичное объяснение. Только такой вывод и можно сделать на основе того, что вы мне рассказали… если, конечно, вы ничего не напутали.

— Нет! — оскорбилась я. — Но оба брата погибли! А покушения продолжались. Одно из них имело место накануне приезда Тодора… и вашего визита! Я, признаться, думала, что это дело рук пана Матиуша…

— А вы сами-то в это верите? По вашим же словам этот княжеский бастард — личность ничем не примечательная и явно не способная на активные действия. Не в его характере устраивать такое, но в его натуре — попытаться воспользоваться плодами чужого труда.

Плодами труда семейства Хаш! — осенило меня. Ну все же логично! Главный идейный вдохновитель приезжает, чтобы самолично проследить за всеми делами. Зачем продолжать подстраивать покушения, если надо лишь немного подождать, и за тебя все сделают «ястребы» и обстоятельства?

— Но они явно хорошо подстраховались — этот дейнох…

— Да, — кивнул Коршун, снова принимаясь за еду. — Сейчас доказать ничего нельзя, но где гарантия, что его не привез откуда-то с севера Мирчо Хаш вместе с молодой женой, чтобы отомстить за смерть Янека Хаша? Его тоже, насколько помню, накануне свадьбы княгини Эльбеты задрал оборотень.

Я опять кивнула соглашаясь. Янек Хаш погиб после того, как попытался поухаживать за невестой старого князя Доброуша.

— Вы знаете, откуда родом пани Бедвира? — продолжал Коршун. — Имя-то явно не местное! Я даже сказал бы — оно северное! Не может такого быть, что дейноха тайно содержали в поместье Хашей, а потом просто выпустили в княжеском лесу?

Я кивнула припоминая. Да, так могло произойти. Но спросить не у кого, кроме того же Тодора Хаша. Вот бес! Я же думала о нем. Все отменно устраивалось в случае удачи — Витолд устранен, Агнешка оказывается единственной наследницей и приносит в дар супругу титул плюс целое княжество. Но неужели власть для кого-то дороже дружбы?

«Дороже!» — подсказал внутренний голос. Перед мысленным взором возникли лицо Генриха Хаша и его слова о том, что князь — оборотень. Ох, неужели это действительно они во всем замешаны? А сам Генрих Хаш? Столько лет верно служить князю, воспитывать его сына — и вдруг захотеть своего же воспитанника убить, да еще и цинично заявлять, что готов наложить на себя руки, если с ним что-то случится.

— Добавьте к этому месть — и вы получите отменный мотив, — кивнул в ответ на мои сомнения Коршун. — А вот дальше все начало путаться. Ибо «орлы» не торопились присылать своего представителя. Возможно, не сам Тодор, но его отец решил, что обращаться к официальному ордену охотников на нежить слишком опасно и лучше воспользоваться другим, нелегальным. Дескать, «ястребы» все равно стоят почти вне закона, им не впервой обделывать грязные дела, им можно и просто заказать убийство…

— Так вы… э-э…

— Некоторое время назад в Гнездо был отправлен запрос. Его получили необычным путем — посредством шпионажа. Дело в том, что мы зорко следим за всем, что предпринимают «орлы». Между орденами идет война — за неофитов, добытых чудовищ, влияние, богатство… Иной раз для нас является делом чести расстроить планы этих чистоплюев…

Я тихо рассмеялась. Точно такое же отношение было между конными рыцарями и пехотой.

— В общем, мы узнали, что в ближайшее Орлиное Гнездо было отправлено прошение. Слет Черных Ястребов откликнулся на него, с помощью магии связался с заказчиком, чтобы уточнить детали, и послал первого, на кого указал жребий.

— Жребий?

— Да, это обычное явление в нашей практике. Другой вопрос, что у «орлов» все-таки дошли руки до этого прошения, а смерть Тювика помешала мне довести дело до конца. Однако мне приказали вернуться, несмотря на то что именно я не должен был тут находиться.

— Почему?

— Оказывается, все дело в моем происхождении. Правда, узнать об этом пришлось уже после возвращения. Знаете, мне смягчили приговор именно потому, что всплыло это обстоятельство. Ибо, когда на Слете Черных разбирали мое дело, подняли архивы — вплоть до сведений о родителях. Вы знаете, как попадают в «ястребы»? Официально мы не имеем права принимать учеников — законы страны запрещают нам это делать. Чаще всего наши ряды пополняются за счет сирот, которым некуда идти, беглых преступников всех мастей и тех, от кого отказались родители. От меня отказалась родная мать. Отказалась из страха перед тем, кем на самом деле являлся мой отец.

— Вы — пропавший наследник престола, — предположила я. Дело в том, что восемь лет назад война началась после того, как за границей объявился якобы пропавший во младенчестве наследный принц, призвал под свои знамена соседей и отправился отвоевывать у младшего «брата-узурпатора» свой трон. Его демарш закончился неудачей потому, что было доказано, что он — самозванец. Законный король остался на троне, но ведь легенда тридцать лет назад возникла отнюдь не на пустом месте…

— Хуже. Я неплохо знаю магию и поэтому выгляжу моложе, чем есть. Мне сорок девять лет. Я родился здесь, в Пустополье. Моя мать никогда не была замужем за моим отцом. Тот жил бы вполне счастливо со своей женой, но подавляющее большинство детей от этого брака рождались мертвыми или умирали, не дожив до года. Кроме двоих, мальчика-первенца и одной девочки.

— Так вы… младший сын… то есть вы… сводный брат покойного князя Доброуша Пусто…

— Я монах. — Голос «ястреба» сделался чужим и холодным, из него исчезли все эмоции разом, и Коршун стал тем, кем его видели окружающие — бесчувственным убийцей, думающим только о деньгах и работе. — У меня нет родителей, нет братьев и сестер по крови, только братья по Ордену. Не было жены и не может быть детей. У меня нет даже своего имени — во всяком случае, за пределами Гнезда его не знает никто. «Коршун» — лишь звание, соответствующее занимаемой должности: штатный маг ордена. «Черный» — знак того, что я еще недавно принимал участие в Слётах. Название, за которым не видно человека. Отличный способ спрятать опасное существо, не находите?

У меня в голове стоял колокольный звон.

— Вас искали, — прошептала я. — Ваш отец искал вас, чтобы передать княжеский венец. Ваши брат и сестра знали о вашем существовании, потому что в роду князей Пустопольских власть и титул всегда передавались младшему брату.

— Который умер в раннем детстве, чтобы возродиться в новом облике. Получается, что я все-таки стал оборотнем. Говорят, если содрать с живого оборотня кожу, внутри она покрыта шерстью. А если ощипать с Коршуна перья, внутри окажется еще один князь Пустополь.

— Вы смеетесь…

— А вы бы стали плакать? Мне в тот год исполнилось пять лет! Я совершенно не знаю другой жизни, и до самой его кончины звал отцом другого Черного Коршуна, который много лет назад передал мне свои знания. Я сам был удивлен, когда на Слёте Черные Ястребы зачитали мне полный текст приговора с объяснением причин и предъявили записку, которую написали со слов моей неграмотной матери. Записку, в которой она отказывалась от ребенка, которого родила оборотню.

— И теперь вы…

— Я намерен довести это дело до конца. Разобраться с оборотнями и с теми, кто за всем этим стоит. Что вы предлагаете?

Я поперхнулась вином:

— Мне почему-то казалось, что предлагать должны вы…

— В честь чего? Официально — это не моя война. Я собираюсь только помогать вам, ясная панна! Итак, какие у вас планы?

Пришлось немного подумать.

— Я должна вытащить Витолда… то есть князя Пустополя. Он нанимал меня, чтобы я защитила его от наемных убийц. И мой долг…

— Вернее, его долг, не так ли? Он вам так и не заплатил?

— Да при чем тут это? Я вовсе не из-за денег!

— А из-за чего еще? — Коршун смотрел с искренним интересом доброго старца, к которому внезапно обратился с какой-то просьбой маленький ребенок. — Только не говорите, что из-за прекрасных глаз молодого и неженатого князя! И не надо на меня смотреть. Я еще до отъезда обо всем догадался.

— Можно подумать, что вы вернулись сюда не ради этого! — огрызнулась я, не желая признаваться даже себе в том, насколько он прав.

— Вы о так называемых родственных чувствах? Не смешите меня! О том, что у меня, оказывается, есть братья не только по ордену, но и по крови, я узнал всего несколько дней назад. И — должен вас разочаровать — не испытал по этому поводу особого восторга.

— Тогда почему?

— Я спасаю свою шкуру. От того, доведу ли я дело до конца, зависит способ казни. Если я брошу расследование или просто его провалю, меня запросто сожгут на костре по приговору церковного суда как чернокнижника. Они даже не будут проводить следствие. Знаете, сколько в архивах церковного суда лежит нераскрытых дел? На меня повесят любое — лишь бы на законных основаниях избавить мир от очередного «слуги темных сил» и заодно повысить статистику раскрываемости преступлений. Так что ни о каких родственных чувствах не может быть и речи. Тем более что альтернативой костру назван домашний арест в стенах Гнезда без права когда-либо выйти за его пределы. Но как специалист говорю, что даже такая жизнь лучше смерти. Так какие у вас планы, милостивая пани?

— Я хочу вытащить князя. Только не знаю, с чего начать! У меня ничего нет. На стороне обвинения — показания брата Домагоща, свидетельство очевидцев, сама легенда… Оборотни опасны! Это знают все. А я не верю, что Витолд… ну… что он способен по доброй воле причинить кому-то зло. Он оборотень, но… безобидный.

— Домашний, — с усмешкой подсказал Коршун.

Я вспомнила растерзанное тело пани Бедвиры. Она погибла в своей комнате. Можно сказать в своем доме.

— В их семье много поколений хранился артефакт, который защищал род, — упрямо продолжала я. — Старый мастер Лелуш ежемесячно поил князя целебными настоями — именно для того, чтобы как-то усмирить, ослабить воздействие… Но теперь артефакт украден, а алхимика убили для того, чтобы…

— Чтобы оборотень вырвался на свободу, — подсказал Коршун.

— Да! Я спрашивала у матери Любаны, кто мог украсть у нее эту вещицу. Про артефакт знали всего несколько человек — сам князь, его мачеха, пан Матиуш, Генрих Хаш, который мог рассказать сыну… Это из тех, кто жив. Но никто из них не приезжал в монастырь накануне исчезновения артефакта!

— Добавьте в этот список тех, кому могли его просто заказать! — предложил мой собеседник. — Кто-то, кому просто-напросто поручили его утащить.

Мне стало плохо. Этим «кем-то» мог быть кто угодно! Начиная от служек при монастыре и заканчивая гостями, которые имели право останавливаться в монастырской гостинице. А если учесть, что артефакт могли украсть за день-два до того, как о пропаже стало известно (не будет же мать-настоятельница каждый вечер проверять тайник!), то найти вора и вовсе не представлялось возможным.

— Найти можно все что угодно и кого угодно, — словно прочел мои мысли Коршун. — Нет такого события, про которое не знал бы абсолютно никто. В храм нельзя проникнуть просто так. Вора видели. Наверняка видела какая-то из монашек, может быть, даже служка. Только она не подумала связать его появление и пропажу артефакта — ведь, по вашим словам, мать-настоятельница не сообщила монахиням о краже из тайника. Она предпочла промолчать.

— Значит, достаточно поговорить с теми монахинями, которые постоянно убирают в соборе, заходят в подсобные помещения и случайно могли что-то видеть? — новая надежда вспыхнула в груди, но тут же погасла. — Да, но сколько на это понадобится времени! А новое полнолуние уже через двенадцать дней… У нас совсем мало времени.

Внезапно меня осенило. Я вскочила с места, достала пару серебряных грошей, кинула на стол в качестве платы за угощение.

— Вы куда?

— В тюрьму. Я должна встретиться с королевским дознавателем!

— Отличная мысль. Я уж решил, что вы не додумаетесь, что начинать надо оттуда!

Я предпочла пропустить шпильку мимо ушей. В конце концов, я ведь уже была там и даже встречалась с паном Вышонецом, разговаривала с ним. Почему не задала ни одного вопроса? Так спешила на свидание?

В здании городской тюрьмы мне сообщили, что королевский дознаватель еще на месте, и даже предложили проводить до занимаемого им кабинета на втором этаже. Он что-то писал и, когда отворилась дверь, пропуская посетителей, не сразу оторвался от своих бумаг. Пришлось пару раз кашлянуть, чтобы пан Вышонец поднял взгляд.

— Чем могу быть полезен? — Пан если и удивился, то не подал вида.

— Я хотела вас кое о чем спросить. Сегодня вы допрашивали его сиятельство князя Витолда Пустополя…

— Это была просто доверительная беседа, и ничего более. Нам не пришлось даже применять методы принуждения. Обвиняемый полностью был готов к сотрудничеству, сразу признал свою вину…

— Что? — пришлось схватиться за край стола, ибо единственное здоровое колено внезапно подогнулось. — Как — признал?

— Так. Полностью подтвердил все, что было сказано. Дело очень простое и, думаю, будет закрыто в самое ближайшее время. Я уже готовлю документы. Если обвиняемый сразу признает свою вину, дело можно даже не передавать в суд. Завтра в здании ратуши будет проведено чисто формальное заседание — исключительно для того, чтобы составить официальный протокол, который можно подшить к делу, и все. В исключительных случаях можно даже приговор привести в исполнение на месте.

В воздухе словно разлился аромат жареного мяса…

— Но это ошибка! Витолд ни в чем не виноват!

— Да? — Дознаватель вскинул брови, глянул снизу вверх с таким выражением лица, что любая на моем месте почувствовала бы себя полной дурой. — Милостивая панна, если бы вы присутствовали на допросе, у вас бы исчезли все сомнения. Улики неопровержимы. Мне, конечно, жаль, что в роли обвиняемого оказался представитель столь древнего и славного рода, сын героя, покрывшего себя славой в последней войне, но что поделать! Его сиятельство не стал отпираться и полностью признал свою вину…

— Он ни в чем не виноват! — повторила я, чувствуя, как самообладание начинает мне изменять.

— У вас есть доказательства?

— Нет, но… я ему верю.

Пан Вышонец внезапно приподнялся, тоже опираясь на столешницу.

— Вот что я вам скажу, милостивая панна Брыльская, — промолвил он. — Я никогда не встаю на чью-либо сторону. Я не жалею обвиняемого и не осуждаю его. Мне совершенно все равно, виноват ваш князь или нет. Для меня важно в первую очередь установить истину. Какая она будет — меня не волнует. Пока я вижу только одну сторону монеты, и она говорит, что Витолд Пустополь будет обвинен и осужден. Я не верю ему. Я не верю вам. Но я не верю и тем людям, которые мне твердили, что он — преступник. Я верю доказательствам! А их пока предоставила только сторона обвинения.

— А если, — я выдохнула и поняла, что все это время боялась даже моргнуть, не то чтобы нормально дышать, — я представлю вам доказательства его невиновности?

— Да? — Казалось, дознаватель развеселился. — И что же это? Вы отыщете и приведете сюда другого оборотня?

Мысль на миг показалась забавной. Пан Матиуш Пустополь — отличный вариант… если бы не его происхождение.

— Я смогу доказать, что Витолд Пустополь не опасен.

— Чем? Умозрительными рассуждениями? Вы что, изучали риторику в университете? С каких это пор туда принимают женщин?

— Вы правы, я лишь умею немного читать и писать. Но посудите сами — Витолду двадцать семь лет. Все эти годы он не был опасен для окружающих. Вы разговаривали с челядью и шляхтой. Вы знаете — его все любили и уважали. Его никто не боялся, несмотря на то что историю про оборотней там знают даже дети. Как думаете почему? Дело в том, что до недавнего времени существовал артефакт, который сдерживал оборотня. Он много лет хранился в семье, передаваясь из поколения в поколение. Если посмотрите хроники, вы заметите, что за триста лет было не так уж много случаев нападения оборотней на людей, кончавшихся смертельным исходом. Один-два человека в каждом поколении. Три-четыре убийства за столетие! Дюжина за все время! Ежемесячно от рук грабителей и наемных убийц в стране погибает гораздо больше народа! И вдруг — как снежный ком. Мирчо Хаш, его жена, несколько человек из числа горожан — за какие-то два года. Причем большинство — за последний месяц!

За моей спиной тихо хмыкнул Коршун, который в отличие от дознавателя знал, что горожан убил вовсе не князь-оборотень. Все горожане и не упомянутый мною Тювик пали жертвой игравшего его роль Сусленя. Но ведь кому-то нужно было, чтобы народ испугался! Кому-то важно было представить как можно больше доказательств того, что Витолд должен умереть!

— Да, я обратил на это внимание. В монастырской гостинице, где я остановился, мне по первому требованию предоставили летописи за интересующий меня период. Но пока не понимаю, какая тут связь?

— А такая, что все это началось практически одновременно с исчезновением артефакта. И я очень сомневаюсь в том, что его украл сам князь, дабы развязать себе руки и без помех начать убивать.

— То есть вы считаете, что его украли? Зачем? Чтобы расправиться с Витолдом Пустополем?

— Да, и я найду вам того, кто украл артефакт и желает подставить его!

Вернее, попробую достать весомые доказательства виновности этого человека.

— Чем докажете? Учтите, что словам я не верю. Женщина легко может соврать, если ей это нужно!

— Вы оскорбляете Мать? — глухо прозвучал за спиной голос Коршуна.

— Сама Богиня безупречна, — тут же парировал дознаватель, — и наши людские речи не могут Ее оскорбить, ибо истинного бога не задевают такие мелочи. Это люди, существа мелочные, оскорбляются, слишком близко к сердцу принимая то, на что не стоит обращать внимания. Но вот дщери Ее — иное дело.

Отвечая рыцарю-истребителю, он смотрел прямо мне в глаза, и я медленно потянула из ножен меч.

— Да, я женщина. И я могу солгать. Но вот он — не солжет! Им клянусь!

И со всей силой грохнула мечом о стол, еле-еле сдержавшись, чтобы не попытаться разрубить валявшиеся на нем исписанные листы с протоколами допроса.

Дознаватель и оба секретаря так и подскочили. Один из секретарей сорвался с места, кинулся к дверям и стал громко звать подмогу. В городской тюрьме в ней недостатка не было, как-никак тут же располагались и казармы городской стражи, но на сей раз — как, впрочем, всегда, когда в них действительно нуждаются, охранники запоздали. Наклонившись вперед, пан Вышонец уставился на мой меч. Глаза его метались туда-сюда, словно он не мог решить, на чем задержать взгляд.

— Что это?

Ответить я не успела. В коридоре прогрохотали шаги, ворвалась-таки пара стражников — судя по внешнему растрепанному виду, действительно отдыхавших в казарме до начала смены.

— Что происходит?

Взмахом руки королевский дознаватель заставил их замолчать.

— Что это? — повторил он специально для меня.

— Мой меч. И я клянусь…

— Я изучал историю оружия. Состояние здоровья не позволяло мне самому браться за мечи, но читать фолианты и рассматривать старинные клинки в открытой для посетителей королевской резиденции не возбранялось. Это очень редкий тип меча. Посмотрите вот на это, — он ткнул в навершие с пятью зубцами. — Таких мечей существует всего несколько, и они очень дороги, настолько, что четыре из сохранившейся дюжины находятся в королевской сокровищнице. Откуда у вас этот?

— От моего предка. Сто двадцать лет назад после Липсненской битвы тогдашний король Людмил Второй Длинноногий наградил прапрадеда этим мечом, ибо Лешек Брыль сломал свой клинок в бою, защищая короля. С того дня…

— Достаточно! — пан Вышонец покачал головой. — Я читал об этом в старых хрониках. Что ж, панна Брыльская, я приму ваше свидетельство. Сколько вам нужно времени?

Из здания городской ратуши я вышла на негнущихся ногах. Коршун опять поддержал меня под локоть на крутых ступенях.

— Куда теперь? — поинтересовался он.

Я покачала головой. Королевский дознаватель дал на поиски всего трое суток, начиная с сегодняшнего дня, а я чувствовала, что время работает против нас. В любой момент наши враги могли заинтересоваться, почему возникла задержка.

— Тогда предлагаю варианты, — рыцарь-истребитель стал загибать пальцы. — Монастырь и особенно тамошний собор и его служки. Заодно можно проверить монастырскую гостиницу…

— А это еще зачем?

— Посмотреть списки постояльцев. Будет очень интересно узнать, что наш брат Домагощ какое-то время тут жил, не выдавая себя.

Я глянула на небо. Позавтракать нормально не успела, так что через пару часов захочу есть. А в трапезной монастыря любой гость мог рассчитывать на миску вареных бобов, пару-тройку крутых яиц, хлеб и сколько угодно разбавленного водой вина.

— Монастырь.

Как всегда ворота монастыря были распахнуты настежь — к Богине-Матери в любое время мог прийти любой желающий, и Ее служительницы не имели права отказать тому, кто нуждается в помощи и утешении. Ведь и родная мать не прогонит свое дитя, с плачем прибежавшее к ней пожаловаться на разбитую коленку. Обычно за порогом монастыря меня охватывало странное чувство — спешка словно оставалась за порогом, хотелось просто остановиться и смотреть по сторонам, не думая ни о чем, но сегодня все было иначе — посторонние мысли так и теснились в голове, мешая сосредоточиться на божественном. Ворота были распахнуты. Привратница особо не следила за тем, кто выходит и входит. Она ничего не могла видеть, ничего не знала…

Широкая аллея вела к собору. Справа и слева раскинулись сад и огороды, где трудились монахини, высевая овощи для собственных нужд. Десятка два женщин и девушек настолько увлеклись работой, что не заметили нашего присутствия.

Двери самого собора тоже были распахнуты настежь, но служба не шла. Только несколько служек суетились в темной прохладе, прибирая и готовясь к вечернему молебну. Только тут наше присутствие обнаружили.

— Чего вам? — не слишком любезно поинтересовалась согбенная женщина, тащившая к выходу ведро с водой. — Служба начнется только через два часа.

— Мы знаем.

— Если вы к матери настоятельнице, то…

— Нет-нет, мы к вам!

Служка так удивилась, что едва не выронила ведро, распрямляясь. На вид ей было лет пятьдесят, из-под платка виднелось сморщенное, какое-то мышиное личико. К Богине приходят по-разному, а эта женщина, наверное, ушла в монастырь из-за того, что при такой внешности не сумела найти себе супруга.

— Ко мне, — растерялась она. — Но… но вы же… этот… как его…

— «Ястреб», — лицо моего спутника ожесточилось, — и что с того? Разве уже принят закон, согласно которому члены моего ордена не имеют права переступать порог храма? Нам что, уже отказывают даже в этом праве? Я просто сопровождаю панну Брыльскую.

— Это у меня к вам вопрос, — заговорила я. — Я часто навещаю храм — до недавнего времени жила у целительницы Яницы… Вы знаете такую?

Служка кивнула. Яница то и дело приходила в монастырскую лечебницу и пользовала больных — в тех случаях, когда ее приглашали сестры, понимая, что молитвами и кровопусканием помочь не в силах.

— Так вот, мне приходилось заглядывать сюда — на службу и просто так… И я всегда видела вас тут. Вы трудитесь не покладая рук, как пчелка. И всегда с улыбкой, всегда такая доброжелательная… Я восхищаюсь вашим умением все успевать!

Лесть была грубая, но знаю по себе — мы, женщины, порой чувствительны к любому признанию. По себе сужу. И служка растаяла тут же.

— Ох, приходится много трудиться во славу Богини-Матери, — она набожно приложила ладони к груди и оглянулась на изваяние, смутно белевшее в темном нутре храма. — Но я не жалуюсь.

— Вы состоите при храме… давно?

— Да с тех пор, как пришла двадцать лет назад. Жизнь пролетела, а я почти ее и не видела. Дома много лет просидела у отца в затворе, а после его кончины — сюда пришла. Ничего я не знаю, ничего, кроме этого храма…

— Но вы на своем месте, — продолжала я, пока Коршун со скучающим видом отошел в сторонку, притворяясь, что любуется внутренним убранством помещения. — Каждый должен делать ту работу, для которой его предназначили боги. Я уверена, что никто во всем монастыре не прибирает здесь лучше, чем вы. Это такой тяжелый труд…

— Да уж. Каждый день приходится полы мыть. А осенью и весной, когда дожди и грязь, и по два раза на дню моешь. Вечерняя служба давно уже закончилась, все разошлись по кельям, редко кто заглянет, а ты все тряпкой шуруешь по полу… Они еще норовят прямо по вымытому пройти, точно нельзя бочком по стеночке пробраться!

Я почувствовала, что приближаюсь к цели.

— Кто — они?

— Да все! Храм-то всегда открыт, днем и ночью! Только на закате тут сторожа бывает. А так… Нешто мы будем мешать приходить к Богине!

— С грязными ногами, — подтолкнула я уборщицу.

— Да уж… Вот весной этой… ну, трудно было, что ли, ноги у порога вытереть? Ведь и ветошку нарочно кладу. Нет, так сапогами по чистому и грохочет!

— Я? — аж встрепенулся Коршун, который тихо бродил вокруг, действительно не слишком заботясь о том, куда наступить.

— Да вы-то тут при чем? Сейчас сухо. А вот в том месяце аккурат после ливня зашел один. Я и так умаялась, намывая после вечерней службы, а тут еще и этот… Сапогами грохочет. Рыцарь, а без понятия!

— Рыцарь? Может, он старик, и ему…

— Да какой старик? И тридцати лет нету! Думала сперва, к матери настоятельнице насчет ее племянницы справиться — она у нее, знаете ли, куда-то гулять убегала, еле воротилась да вся и простыла. Вот мать Любана в замок ездила… А мы всем монастырем молились о здравии девицы Агнессы. Я как раз мыть закончила — и он заходит. Я спрашиваю, мол, в замке приключилось чего?

— Погодите, — мы с Коршуном, наверное, одновременно подумали об одном и том же, иначе с чего он внезапно оказался рядом, — а вы откуда знаете, что тот человек приезжал из замка? Он был вам знаком?

— А как же! — всплеснула руками служка. — Сколько раз они сюда наезжали! У нас все знают, что его сиятельство князь Витолд — племянник матери настоятельницы!

— Так это был, — собственный голос показался мне чужим, — кто-то из друзей князя? Или он сам?

В последнее верилось с трудом. Хотя бы потому, что я как телохранитель знала бы, если бы мой подопечный куда-то отлучился на несколько часов. От замка до города всего четверть часа верхом, но еще не менее получаса в городе, да в монастыре… да обратный путь. На час его еще можно было потерять, но чтобы на три?

— Нешто я князя нашего не знаю? — усмехнулась монашка. — Не раз видала его тут, по праздникам всегда приезжали помолиться — и сам он, и матушка его, и сестренка маленькая. Всем семейством! Нет, это приятель. Я вот тогда и подумала, что с милсдарыней Агнессой чего-то приключилось, вот князь друга и послал, а сам у постели ее глаз не смыкает.

— И это было… когда?

— Дайте подумать… На другой день как мать Любана в замок ездила. Только она воротилась, как за нею он и прискакал. Его хотели к настоятельнице провести, а он отказался — мол, матушка устала, нечего ее тревожить. А я вот тут один помолюсь.

Мы с Коршуном переглянулись. Так уж вышло, что у Витолда было два приятеля, с которыми он мог куда-нибудь ездить. И любой из них имел возможность прискакать сюда, не вызывая подозрений. Это могло случиться только вечером после возвращения настоятельницы, чтобы и визит, и желание помолиться получили в случае чего объяснение.

— А… — я мысленно взмолилась всем богам, которых знала, — вы случайно не помните его имени?

От того, что скажет или не скажет уборщица, зависело очень многое. Сейчас она назовет имя вора. И если это не Тодор Хаш…

— Не помню, — вздохнула она. — Да я и не спрашивала. Все равно это — мирские соблазны!

Я обеими руками вцепилась в свой пояс, чтобы не ударить уборщицу.

— И он… оставался тут один? — пришлось сделать усилие, чтобы голос звучал ровно.

— А чего такого? Храм-то не запирается. Не украл же он ничего!

Ну, смотря что понимать под этим самым «ничего»! Монахини наверняка не знали, что в статуе Богини-Матери устроен тайник. Иначе любопытных женщин было бы не удержать на месте. Жизнь в монастырях не такая уж веселая. Либо молебны, либо работа в саду и по хозяйству. Каждый день, в любую погоду, за исключением нескольких праздничных дней в году, когда работы отменены, зато с утра до ночи идут молебны, а в перерывах монахини бесплатно кормят и поят всех желающих в монастырской трапезной. Тем более что за жизнь у храмовой служки, каждый день, и в праздники, и в будни, обязанной мыть полы?

Размышления прервало появление матери Любаны собственной персоной. Она вышла откуда-то из бокового придела храма, из маленькой дверцы, скрытой за колоннами в глубине.

— Вы хотели меня видеть? — поинтересовалась она. — Добрый вечер. Да будет милостива Мать к детям Своим!

— Да будет, — мы с Коршуном склонили головы. Я скосила глаза, исподтишка сравнивая профили брата и сестры. Нет, не похожи.

— Но, простите, матушка, мы вовсе не желали отвлекать вас от дел…

— Поздно. У нас тут новости распространяются быстро… Ступайте, сестра Добрана, — кивнула она уборщице. — И да благословит вас Мать за рвение!.. Итак, о чем вы хотели со мной поговорить?

— Этот разговор не предназначен для чужих ушей, сестра, — спокойно сказал Коршун. В его устах такое обращение звучало двусмысленно. — Но, если вы заняты, мы можем уйти и понапрасну не отвлекать…

— Уже отвлекли, — махнула рукой настоятельница. — У меня меньше дел, чем у божественной Матери, а ведь и Она находит время для того, чтобы выслушать наши мольбы…

Я поджала губы. Вот уж с этим можно поспорить. Как я в свое время молилась, чтобы Она помогла сохранить мне ногу! Какие обеты давала — а все равно осталась калекой. А моя мать? Как она молилась, чтобы родить здорового сына! Но все напрасно. И сколько еще таких молитв и просьб так и остаются невыполненными? Почему?

— Скажите, сестра, а почему вы не сообщили нам, что на следующий день после болезни Агнешки сюда приезжал Тодор Хаш?

Это неожиданно для меня спросил Коршун. Склонивший голову набок и заложивший руки за спину, он до того походил на настоящую хищную птицу, что казалось — вот-вот клюнет мать настоятельницу. Та посмотрела на него снизу вверх круглыми, как у наседки, глазами:

— А меня никто не спрашивал!

Вот это да! Как все просто!

— Но я же с вами разговаривала, матушка! Помните? Я приезжала, чтобы отдать письмо, и задавала вопросы…

— Вы спросили, приезжал ли кто-нибудь ко мне, — парировала мать Любана. — А молодой человек просто явился поклониться Богине! Сюда постоянно кто-то приезжает! Это не запрещено! Вы двое тоже явились сюда…

— Да, но мы при этом не воровали артефактов из тайников!

— Вы хотите сказать, что это сделал он? Но зачем?

Я вздохнула. Да, это самый главный вопрос. Для всего на свете нужна причина. И вряд ли речь идет только об уничтожении «опасной твари» и мести за убитых братьев. Должно быть что-то еще. Что-то материальное, ибо только «орлы» могут позволить себе работать за идею. Все остальные, предпринимая какие-либо усилия, надеются получить вполне материальное вознаграждение.

Коршун правильно понял мой вопросительный взгляд. Во всяком случае, он кивнул, когда мать Любана мягко поинтересовалась:

— Вы удовлетворены? Могу ли я еще чем-то помочь?

— Можете, — ответил мой спутник. — Нам нужны родовые книги старых шляхетских родов и… ужин, если не затруднит!

Женщина вздохнула, видимо, уже жалея о своей доброте, но кивнула и махнула рукой:

— Прошу следовать за мною!

Монастырская библиотека вплотную примыкала к гостинице и представляла собой двухэтажное здание. На первом этаже располагались хранилище и скрипторий,[16] а также покои сестры-экономки и какие-то мастерские. Верхний зал занимала собственно библиотека. Здесь вкусно пахло старыми кожами, клеем, красками, пергаментом. Но, наверное, не так, как внизу. Большую часть помещения занимали стеллажи с книгами. Стеллажи стояли и вдоль стен, а возле окон, забранных мелкими решетками, высились специальные подставки, где лежали огромные толстые тома, прикованные цепями. Несмотря на приоткрытые окошки, было душновато.

Мать Любана подозвала двух сестер-библиотекарей, поручила нас их заботам и удалилась, пообещав, что за нами зайдут перед вечерней трапезой.

— Что мы ищем? — поинтересовалась я у Коршуна, пока монахини тащили нам несколько толстых томов, переплетенных в старую телячью кожу. — Все о Хашах?

— Да. Любые упоминания. Но можно начать с хронологии и родословной.

Я кивнула. Родословные списки иногда таят в себе массу загадок и ответов на самые неожиданные вопросы. Например, в роду Брылей, к которому я имела честь принадлежать, на самом деле имелось несколько ветвей. У того самого Лешека Брыля, которому от короля Людмила достался мой меч, родилось четверо сыновей. Один стал «орлом», остальные положили начало трем семьям. У моего отца было два младших брата. Один стал монахом, а другой занялся торговлей и порвал с родственниками. Но если копнуть поглубже, то можно выяснить, откуда родом были первые Брыли, где и при каких обстоятельствах они получили свой герб… Да-да, у меня есть родовой герб и мое полное имя Дайна-Ядвига Тура-Брыльская. В главном столичном монастыре на моей родине в точно такой же библиотеке, в таких же книгах есть упоминание о моем роде с краткими биографиями всех моих предков и перечислением семейств, с которыми мы состоим в гербовом родстве.

Интересно, а какое полное имя у Тодора Хаша? Они ведь должны быть Хаши какие-то… Сейчас узнаем… Вот будет интересно и здорово, если они окажутся Хаши-Пустопольские! Тогда получится, что мы имеем дело с боковой ветвью княжеского рода.

Потертые пергаментные листы шелестели под пальцами. На каждый род было отведено несколько страниц. На первой — герб с подробным описанием и полное название рода, а также упоминание, какой землей и где он владеет, даже если это — всего лишь дом с огородом и яблоневым садом. Дальше шел перечень предков, начиная от самого первого и до последних, тех, кто в данный момент продолжал династию, или тех, на ком она прервалась. Следующие страницы занимали биографии каждого из предков. Изначально на каждое семейство отводилось одинаковое количество страниц, но впоследствии там, где их не хватило, подклеивали новые. И только неисписанные листы угасших родов блистали чистотой как напоминание о том, что вот здесь могли бы быть упоминания о живых людях… Эх, через пару десятков лет и нашему роду грозит та же участь — если не объявится родственник из какого-нибудь бокового семейства и не предъявит права на имя и родовое поместье. Сыновей-то у моего отца нет и династию продолжать некому.

Все фамилии располагались не по порядку, а по значимости — самые древние в начале, те, что появились позже — ближе к концу. Но в первых двух книгах не нашлось никакого упоминания о Хашах. Ни в качестве самостоятельного рода, ни в качестве боковой ветви. И даже про старинного князя Хорошку, чей сын стал холопом, тоже не было ни слова. Ну да, какое там благородное происхождение у холопа? Небось так и закончил свой род в прислугах. А его дети и вовсе не знали другой судьбы…

Мы просматривали другие два тома, когда явились посланцы от матери Любаны с приглашением на трапезу. У меня к тому времени уже так урчало в животе, что привычные к воздержанию монахини косились с неудовольствием.

— Ну и какие результаты? — приветствовала нас в трапезной настоятельница. — Нашли, что искали?

Мы с Коршуном переглянулись. Из шести принесенных книг (Пустополь невеликое княжество, там проживает не так уж много шляхетских родов) осталось только две. И шансы таяли с каждой перевернутой страницей.

— Пока нет.

— А что вы ищете?

— Родословную рода Хашей.

— Зачем?

— Ну, мы думали, что есть какие-то зацепки в прошлом… какие-то причины…

— Их нет!

Я почувствовала себя опустошенной.

— То есть как?

— А вот так. — Мать Любана прошла на свое место во главе стола и сделала знак нам, гостям, устроиться рядом. С другой стороны располагались другие гости монастыря — вернее, те, кто в данный момент жил в монастырской гостинице. — В родословном древе Хашей нет ничего именно потому, что родословного древа не существует.

Я как стояла, так и села. Хорошо, не мимо стула.

— Хаши — не шляхта!

ГЛАВА 19

Не передать в двух словах всех чувств, которые я испытала в тот вечер. Всего одно слово — и какой результат! Ошеломлен был и Коршун, который даже забыл проверить монастырскую гостиницу. Все равно, это уже не имело большого значения.

Я возвращалась в замок со смешанным чувством опустошения и нетерпения. Да-да, в тех двух книгах, как и следовало ожидать, не нашлось ни одного упоминания про род Хашей. Это был просто старый рыцарский род (по словам матери Любаны, не менее пяти поколений), не имевший ни земельного надела в собственности, ни герба. По сути дела Хаши являлись всего лишь привилегированными гайдуками, заслужившими особое отношение исключительно потому, что служили князьям Пустопольским больше ста лет. Настоятельница много рассказала мне о том, кто такой Генрих Хаш, ее несостоявшийся жених. Нет, она не произнесла ни одного плохого слова, где-то в глубине души нежно храня воспоминание о первой и последней любви. Но я, шляхтенка в шестом поколении, прекрасно понимала то, что она не хотела и не могла рассказать.

У Хашей не было ничего. Ни родового гнезда, ни герба, ни тем более титула. Не было даже собственного дома. Когда отец Генриха женился и взял за себя дочь такого же, как он, безземельного рыцаря, дед князя Доброуша выделил ему небольшой хутор для проживания просто потому, что детям нужна была крыша над головой, а также потому, что надо было осваивать пустоши и населять землю народом после очередной войны. Ни отец князя Доброуша, ни он сам не спешили забрать назад свою собственность, тем более что Хаши разумно вели хозяйство и даже сумели кое-что накопить. Именно там провел часть своего детства нынешний князь Пустопольский, воспитываясь вместе с сыновьями Генриха Хаша, пока его не забрали в отчий дом. Именно там, как мне казалось, держали до недавнего времени пресловутого дейноха, привезенного с севера.

Да, у Хашей не было ничего собственного. Но все это — земли, титул, герб, власть, слава и прочее — могло появиться у того, кто женился бы на титулованной наследнице. Возьми за себя шляхтенку — и твои дети, а также ты сам станешь шляхтичем. Но для чего нужна шляхта, когда есть княжеский дом? По словам матери Любаны, существовала чуть ли не традиция: Хаши неоднократно пытались взять в жены княжон правящего дома. И всякий раз что-то мешало. То находился жених, с которым девушку обручили еще в колыбели. То она уходила в монастырь. А то оборотень наносил удар. Теперь-то я знала: на самом деле это старший брат защищал таким образом честь сестры. Хаши терпели, ждали, делали вид, что все хорошо. Тем более что однажды девушка из этого рода все-таки вышла замуж за одного из князей. Правда, это был всего третий сын, не получивший большого наследства. Но именно от этого брака родилась дочь, ставшая матерью пана Матиуша. С тех пор Хаши не теряли надежды на то, что судьба предоставит им второй шанс.

И случай подвернулся. Умирающий на поле боя князь Доброуш сам попросил Генриха Хаша позаботиться о своем единственном сыне. Надеясь на честность и порядочность того, чьи предки служили его роду больше столетия, он выдал тайну. И Хаши двумя руками вцепились в этот шанс. Наследников всего трое — побочный родственник пан Матиуш, князь Витолд с проклятой кровью оборотня в жилах и его сестра. Родись Агнешка мальчиком — все было бы иначе. Но если Витолда не станет, наследницей имени и титула окажется девочка — вряд ли король решит сделать новым князем незаконнорожденного. И тот, кто станет ее мужем, окажется не каким-нибудь шляхтичем, а сразу князем! Да, теперь многое становилось понятным.

Всю дорогу Коршун помалкивал. Я не лезла ему в душу — он совсем недавно узнал о том, что княжеский венец по закону и наследству мог бы украшать его чело. Для любого человека это серьезное потрясение, а для того, кто с раннего детства был лишен нормальной семьи, и подавно.

А еще у меня из головы не шел артефакт, украденный, если верны были мои выводы, Тодором Хашем… Артефакт, созданный для защиты от оборотней, столько лет хранившийся в семье и в свое время переданный в монастырь Богини-Матери… Здесь таилась какая-то закавыка. Зачем красть предмет, который надежно спрятан? Чтобы перепрятать? Чтобы сохранить и получить контроль над оборотнем? Но зачем, если нелюдя надо убрать с дороги? Вывод один — если таинственный артефакт как-то сдерживает проявление силы оборотня, он должен быть уничтожен. И рыцарь украл его, чтобы ликвидировать. Не имея этого сдерживающего фактора, Витолд Пустополь должен стать оборотнем, которого потом убьют. Нет оборотня — нет артефакта, значит, нечего хранить. Зато остается Агнешка. Девочка с волчьей кровью в жилах. Это значит, что, если верить брату Домагощу, все ее дети тоже родятся оборотнями, которых уже ничто не в силах будет усмирить. Да, хороший сюрприз приготовил себе Тодор Хаш! На миг мне даже стало его жалко — уничтожить одного оборотня, чтобы тут же наплодить целую стаю!

Но что (тут мне стало страшно по-настоящему), если «подорлик» все расскажет Тодору? Тогда у новоявленного князя один выход — женившись на Агнешке и утвердив права супруга, он вскоре избавится от юной девушки. Тяжелая болезнь, несчастный случай, выкидыш, приведший к необратимым последствиям, и вот он уже вдовец. Имени и титула у него никто не отберет, ведь брак будет утвержден и закреплен, и Тодор со спокойной душой женится на ком-нибудь еще, положив начало новой княжеской династии. Да хотя бы на той же Ярославе Клевеньской! А куда денется последняя волчица проклятого рода — сойдет в могилу или отправится в лаборатории ордена Орла — да кого это волнует? Другой вопрос, что этого счастливого момента Хашам придется ждать еще лет пять. Ничего, подождут. А попутно придумают, как избавиться от Матиуша Пустополя.

Наше возвращение в замок не прошло незамеченным. Я поднималась в свою комнату, когда на меня налетела Агнешка. На девочке не было лица, и я машинально обняла ее, подхватив на руки, несмотря на то, что восьмилетка весила достаточно.

— Ты вернулась! — воскликнула она. — Как хорошо! Я так скучала… Что с Витолдом? Когда он приедет? Ты знаешь? Ты его видела? — засыпала она меня вопросами.

Ну, конечно, ей не сказали правду о том, куда на самом деле увезли ее старшего брата. Я осторожно поставила Агнешку на ступеньки, погладила по щеке. Как я их обоих любила, брата и сестру!

— Я его видела. С ним все хорошо. Он передает тебе привет…

— А он скоро вернется?

— Скоро… А разве тебе ничего не говорили?

— Говорили, что он — и есть тот оборотень. Это правда?

— Да. Ты же сама видела.

Личико девочки напряглось. Она явно собиралась принять какое-то решение.

— Вы ведь мне все врете? — вдруг выдало милое дитя. — И ты, и мама, и даже Тодор. Его убьют. Да?

Рядом хмыкнул Коршун. Его можно было понять — всю жизнь охотившийся и уничтожавший оборотней, он внезапно оказался связан кровным родством с одним из них. И от того, останется ли в живых оборотень-князь, зависела его собственная жизнь.

— Обещаю тебе, — я стиснула плечи Агнешки, — что сделаю все для его спасения.

— Это потому, что он тебе нравится? Вы влюблены?

Хмыканье за спиной превратилось в насмешливое фырканье. Да что же это такое?

— Не бойся, — подмигнула девочка, — я никому не скажу. Ты мне тоже нравишься! Ты лучше, чем эта дура Ярослава! И дерешься здорово!

— Ты мне тоже нравишься, — пробормотала я.

Нашу мирную, почти семейную идиллию нарушило появление Тодора Хаша. Остановившись на лестнице, он сверху вниз окинул взглядом сразу всех.

— Вы что тут делаете?

— Я состою на службе у…

— Больше не состоите, — перебил меня рыцарь. — Из уважения к вашему славному военному прошлому мы с отцом решили выплатить вам приличное вознаграждение. И даже готовы добавить от себя немного серебра. Неустойку, так сказать! Вам предлагали двести злотых. Понимая, что этого мало, готов накинуть еще пятьдесят. Плюс тридцать серебряных грошей надбавки.

— С каких это пор, — я стиснула кулаки, чтобы хоть немного усмирить чувства, — у вас столько денег?

— Это не ваша забота. Вы — наемник. Вы получите свою плату и уедете, не задавая лишних вопросов.

— Например, с чего это вдруг вы распоряжаетесь чужим замком, чужим состоянием и чужими жизнями как своими собственными? У вас появилось право так поступать, милсдарь рыцарь? Не рановато ли называть себя князем?

Это был удар ниже пояса. И Тодор его принял.

— Агнесса, иди к себе! — прошипел он.

— Не пойду, — топнула ногой девочка.

— Пойдешь или тебя понесут! — взъярился рыцарь, делая шаг вниз.

— Никуда я с тобой не пойду! — завопила девчушка, пытаясь спрятаться между мной и Коршуном. — Я тебя не люблю!

— Мне на это наплевать, — холодно парировал Тодор.

Он здорово обнаглел и переменился, чувствуя, что близок к цели. Как все удачно складывалось! Витолд устранен, маленькая Агнешка помолвлена с ним. Осталось потерпеть немного до ее расцвета, осуществить брак и — готово! Хаш-Пустополь, новый знатный род, властители целого княжества! Нет, еще оставался и упомянутый пан Матиуш, но за последние две недели княжеский родственник как-то сдулся, отошел в тень. Сдается, Хаши нашли, чем заткнуть ему рот. Что они посулили? Деньги? Земли? Родословную? Куш должен был быть достаточно большим, чтобы последний Пустополь не стоял у них на пути.

— Вижу, вы только рады аресту князя Витолда, — сказала я. — Увидел бы он сейчас, каков его друг на самом деле!..

— Вы ничего не понимаете! — воскликнул в ответ Тодор. — Витко и я — мы неразлучны с раннего детства! Сколько себя помню, мы были вместе как два брата! Он моему отцу как сын! Князь Доброуш совсем им не интересовался, пока Витко не исполнилось четырнадцати лет! Он жил с нами, в нашей семье, ел наш хлеб… Он мне как брат! Мы вместе получали рыцарские шпоры…

— И вы считаете, что поступили по-рыцарски, выдав брата «орлам»?

Это подал голос Коршун, и рыцарь развернулся к нему, сжав кулаки.

— Не вам это говорить! Они хотя бы обещали его не убивать! Но что я мог поделать, если зверь вырвался на свободу? Я не мог контролировать оборотня! Да, я прекрасно отдавал и отдаю себе отчет в том, что это на самом деле Витолд, мой друг, но… как быть с чудовищем, в которого он превратился?

Тодор говорил почти искренне, во всяком случае, так казалось. И что-то мешало бросить в лицо обвинение в краже артефакта.

Ночью я никак не могла уснуть. Ворочалась на внезапно ставшей жесткой и неудобной постели, часто просто лежала, глядя в темноту. Тонкий серпик нарождающейся луны заглядывал в окно. В конце концов, не выдержав, встала, кое-как допрыгала на одной ноге до подоконника (лень было пристегивать протез), села, распахнула створку окна и подставила лицо ночной прохладе.

Где-то вдалеке выли волки. То, что это не собаки, было очевидно. Домашние псы так выть не могут. Только в голосах диких зверей и звучат такая ярость, тоска и жажда жизни. Стая, только-только обретшая вожака и потерявшая его за один день, оплакивала потерю. В моих жилах не было ни капли волчьей крови, но сейчас я внезапно почувствовала, что тоже хочу завыть.

Волкопсам натужным перебрехом отзывались дворовые и охотничьи псы с княжеской псарни. Но стоило лесным зверям взвыть чуть громче, как они стыдливо замолкали. Где уж им! Это как… как… как Тодору Хашу стать князем!

Самое паршивое, что я не могла просто так бросить ему в лицо обвинение. Даже если призову в свидетели ту монастырскую служку, доказать ничего нельзя. Ну приезжал он в монастырь. Ну молился в соборе перед статуей Богини-Матери. Но ведь это не запрещено! И где доказательство, что он в тот момент украл артефакт? Есть те, кто видел, как он запускает руку в тайник? Никого нет! И потом — мало предъявить обвинение. Надо еще и вернуть украденную вещь. А как это сделать, если она уничтожена? Сотворить новую? Интересно, кто это сможет осуществить?

Стоп! Знаю кто! Скорее бы дождаться утра!

Странный тихий звук снаружи заставил меня спрыгнуть с подоконника и обругать себя за то, что не подумала пристегнуть протез. За дверью кто-то был. Кто-то крался по коридору мимо моей двери, и под ногой случайно скрипнула половица. А, была не была! Держась за стену, помогая себе руками, кое-как доскакала до постели, быстро пристегнула деревяшку, вооружилась. Вот теперь я готова, господа наемные убийцы! Что же вы медлите на пороге? Прошу вас! А, ладно, мы не гордые, сами выйдем!

Дверь тихонько отворилась. Но за нею стоял совсем не тот человек.

— И что это вы там распрыгались, как белка? — поинтересовался он.

— А чего это вы тут крадетесь? — прошипела я.

— Уж не для того, чтобы прикончить одну не в меру любопытную девицу, — тихо ответил Коршун. — Орден дал мне задание, и я намерен его выполнить.

— В чем дело? — Его тон не оставлял сомнений в том, что речь идет о действительно важной вещи.

— Магическая связь, — помолчав, со вздохом признался он. — Черные связывались с заказчиком из замка с помощью колдовства. Это не запрещено законом, и почти в каждом приличном замке есть один-два предмета, которые обладают волшебными свойствами.

Я вспомнила ту древнюю старуху, которая перед смертью обучила своему ремеслу юную княжну Любану. Теперь я догадывалась, что это была одна из тех четырех «волчиц» — княжон-оборотней. Она, как и ее ученица, отказалась иметь семью и детей ради того, чтобы стать хранительницей рода. Вот интересно, к ней тоже сватался один из предков Тодора Хаша или нет? Теперь уже никто не узнает.

— Такой предмет есть и в этом замке, его надо уничтожить.

— Почему? — Магия и волшебство меня привлекали, как всякого человека, вообще лишенного колдовских сил. Это как прикосновение к сказке.

— Из-за «орлов». Здесь, в этом замке, столкнулись интересы двух орденов. Белый Орел и Черный Ястреб всегда были на ножах. После войны, когда король особым указом даровал «ястребам» амнистию, любая мелочь может все испортить.

— Выживание ордена — приоритетно, — вспомнила я его собственные слова.

— Выживание ордена приоритетно, — кивнул Коршун. — Я должен уничтожить свидетельство того, что у Ястребиного Гнезда существовала связь с обитателями замка.

Я снова почувствовала себя на поле боя. И даже не особенно удивилась или растерялась, потому что знала, на чьей стороне воюю.

Разговаривая, мы прошли дальше по коридору, но мой спутник внезапно сделал знак молчать и зашагал впереди, так тщательно выбирая, куда поставить ногу, что захотелось повернуть обратно. Не от глупого страха, а потому, что точно знала — моя деревяшка будет громко стучать по полу, выдавая наше присутствие.

На счастье, в этом крыле большинство комнат пустовало. В покоях князя никто не жил уже две недели. Мою комнату мы только что прошли. Еще три предназначались для гостей и дальней родни, но их обитатели давно уже покинули замок. Правда, в противоположном конце коридора занял несколько комнат Тодор Хаш, но мы двигались в другую сторону, и был неплохой шанс остаться незамеченными.

Наш путь завершился возле крутой лесенки, ведущей в башню. Насколько успела узнать, там наверху находились две небольшие комнатки, заставленные всякой рухлядью. Когда искали пропавшего Витолда, их тоже проверили. Вернее, проверял сам Тодор. Эх, знать бы заранее!

— Это там? — прошептала я, ставя ногу на ступеньку.

— Да, — Коршун галантно пропустил женщину вперед, оставаясь внизу и прислушиваясь к малейшему шороху. — Быстро.

— А откуда вы знаете, где искать? — Пришлось взять меч в левую руку, чтобы было удобнее хвататься правой за перила. Если бы кто-то атаковал сверху, я бы оказалась почти беззащитна — замахиваться-то удобно, ведь лестницу делали для правшей.[17]

— Мне сообщили, когда отправляли сюда, — уклончиво ответил Коршун за моей спиной.

Мы поднялись наверх и наткнулись на дверь, ведущую в одну из комнат. Собственно, просто-напросто я внезапно уперлась носом в преграду: тут не было света, двигаться приходилось на ощупь. Отодвинув меня за локоть в сторону, мой спутник какое-то время возился в темноте — я слышала только его неестественно глубокое дыхание и прерывистый шепот заклинаний. Потом резко хлопнула, распахиваясь, одна из дверей.

— Здесь.

Ноги дрожали, перенося тело через порог.

По сравнению с кромешным мраком лестницы внутри было намного светлее. Свет звезд лился через два окошка, позволяя рассмотреть как попало сваленные лавки, опрокинутый пустой сундук, какой-то узел с тряпьем и довольно большое, с праздничное блюдо, серебряное зеркало, прислоненное к стене и поставленное на тот сундук. В темноте металлическая пластина казалась самой обычной, но Коршун испустил глубокий вздох:

— Это оно.

— Что?

— Серебро с ртутью, — «ястреб» подошел ближе, провел пальцами по гладкой поверхности. — Лунный металл. Ты встаешь перед ним, произносишь формулу, и где-то там другое такое же зеркало начинает звенеть тонким голосом, призывая к себе хозяина. Тот слышит, подходит ближе, тоже произносит формулу, и можно общаться на расстоянии.

— Здорово! — не удержалась я.

— Если бы… — осадил меня Коршун. — Для каждого такого зеркала существует своя формула. Одна ошибка в ее произнесении — и конец. Металл можно отправлять на переплавку.

— Вы знаете эту формулу?

— Конечно! А учитывая стоимость таких вещей, ошибки должны быть исключены, — как ни в чем не бывало продолжил мужчина. Погладил пальцами витую раму. Его костистое лицо внезапно дрогнуло. Мне показалось, что на нем мелькнула тень сожаления. — Но выживание ордена приоритетно. Отойдите!

Я послушно вжалась лопатками в стену.

Взяв свой меч двумя руками, Коршун встал напротив зеркала и начал медленно водить кончиком по воздуху, почти касаясь поверхности металлической пластины. Одновременно он стал нашептывать заклинание. Я не прислушивалась — меня отвлекло то, что происходило с зеркалом. Оно начало слабо светиться. Потом в самом центре появилось черное пятно — словно дыра, и на той стороне проявились очертания какой-то большой комнаты. Незнакомый человек приблизился — я поняла, что он смотрит в такое же зеркало где-то там, в Ястребином Гнезде. Он медленно потянул из ножен свой меч, и два Коршуна — один здесь, а другой там — практически одновременно нанесли удары по невидимому противнику.

И ничего не произошло. Ни звона, ни грохота, ни вспышки света. Только видение комнаты и незнакомца вдруг пропало.

— Готово. — Коршун сунул меч в ножны. — Пошли назад.

— И это все? — Я чувствовала себя обманутой. — Вы его не уничтожите?

— Учитывая его стоимость, это грубо и расточительно. — Мой спутник направился к двери. — Просто теперь с его помощью никто и никогда не сможет связаться с Ястребиным Гнездом, даже если правильно произнесет формулу. Говоря научным языком, я сбил настройку. Мой брат Черный любезно согласился помочь с другой стороны.

— Он — Черный… э-э…

— Он тоже Черный Коршун.

— То есть вы как бы… — нащупывая ногой нижнюю ступеньку, я точно так же пыталась нащупать среди своих мыслей обрывки сведений про орден Ястреба.

— Я как бы один из пяти Черных, от которых зависит судьба Гнезда, — в темноте невозможно было разглядеть лицо мужчины, но интонации говорили сами за себя. — До недавнего времени я был пятым в Слёте Черных.[18] Когда бросают жребий, его тянут все, вне зависимости от возраста и звания. Все полноправные члены ордена, я хочу сказать. И у Черного Ястреба одинаковые шансы с каким-нибудь Перепелятником. Но поскольку я осужден, вряд ли сохраню свой насест.

— Но это несправедливо! — В темноте нога обо что-то зацепилась, и пришлось схватиться за идущего впереди мужчину. — Вы же занимаете такой высокий пост! Вы должны быть неподсудны! У людей, например, всегда так.

— Всегда? — Коршун поддержал меня под локоть, помогая одолеть последние ступени. — Скажите это своему князю, ясная пани.

Вспомнив Витолда, сидевшего сейчас, несмотря на княжеское достоинство, на цепи в подземелье, я замолчала. И до самого конца не проронила больше ни слова, а едва переступив порог своей комнаты, сразу легла спать. Завтра мне предстоял тяжелый день.

Я уже сидела в седле, когда во двор вышел Коршун. Не говоря ни слова, просто подошел и взялся за узду.

— Все-таки едете?

— Да.

— Мне поехать с вами? Это может быть опасным!

— Что именно? Поездка к старой знахарке или…

— Все что угодно! Я смогу вас защитить, а…

— Защитите лучше Агнешку. Она — маленькая девочка, а я смогу за себя постоять. Кроме того, — я наклонилась вперед, — моя поездка может кое-кого заставить нервничать. И этот человек непременно совершит ошибку!

— Об этом я не подумал. — Рыцарь-истребитель отступил в сторону и хлопнул моего коня по крупу. — Что ж, тогда удачи! И постарайтесь не задерживаться!

Я хлестнула мерина плетью, и он широкой рысью вынес меня за ворота.

Надо было торопиться. Уводье — не ближний свет. Это примерно на расстоянии часа хорошей скачки на крепкой здоровой лошади, да еще напрямик. Мне со своим мерином могло понадобиться все два, а то и три часа, а еще придется не сворачивать с дороги.

Копыта прогрохотали по деревянному мосту надо рвом. Путая след, сначала направилась в сторону центра города, немного не доехав до первого перекрестка, свернула на огороды. Объехав городские предместья (чего там объезжать, крюк невелик!), направилась по проселочной дороге прямиком к реке. Риск существовал, и огромный, но я надеялась, что время работает на меня. Никто, кроме Коршуна, не знал, куда я поехала. Конечно, рыцарь-истребитель подвергался опасности, но я верила, что меня он не выдаст.

Погода была отменная. Мерин ходко рысил по обочине. Плохо ориентируясь на местности, я не рискнула двигаться напрямик и доверилась тянущейся вдоль берега дороге. Пусть потеряю лишние полчаса-час, зато точно не миную Уводье.

Топот копыт услышала не сразу — задумалась о своем, залюбовалась пробуждающейся природой. Весна уже отступала, на поле вовсю хозяйничало лето — распустилась молодая листва, в траве тут и там раскрывались цветы. Мелькала первая бабочка, в кустах щебетали птицы. Вспомнилось, как почти три недели назад мы проезжали тут с Витолдом, направляясь к знахарке в поисках Агнешки. Только тогда была ночь. Я бы многое дала, чтобы она повторилась. И было вдвойне горько и больно от того, что я вот могла наслаждаться свежим воздухом, слушать пение птиц и любоваться природой, а он сидел там, в темноте, грязи и вони, смотрел сквозь решетку на факел в коридоре и ждал… Ты подожди! Я обязательно тебя спасу. И мне уже не надо тех денег. Я просто так… только чтобы ты был жив… Чтобы еще раз взглянул на это небо. Услышал шелест листвы и голоса птиц… Слепил своего дейноха наконец…

В общем, я дала волю чувствам, и топот копыт услышала не сразу. А когда поняла, что за звук нарушает тишину, не сразу сообразила оглянуться. Сначала вытерла мокрые щеки, чтобы никто не догадался, и…

И застыла, забыв обо всем на свете.

Десяток гайдуков настигал меня галопом, рассыпавшись цепью. Судя по тому, как они пытались зайти вперед, обгоняя идущего рысцой мерина, меня отрезали от дороги, пытаясь заставить повернуть к замку. Или, как вариант, вынудить сигануть вместе с конем с высокого и довольно крутого берега. Человек тут еще может спуститься, отыскав тропинку, но лошадь точно себе все переломает.

Нападали они молча, не тратя времени и сил даже на воинственные кличи. И мне самой что-то не хотелось разговаривать. Оружие было рядом, но пускать его в ход не стоило. Да и разве можно выстоять против десяти мужчин? Пока буду биться с одним-двумя, остальные зайдут сзади, и…

А вот хрен вам всем! Ударив коня по бокам, дернула поводья. Мерин от неожиданности послушался, сорвался в галоп. Но понесся не в нужную сторону, а напрямик, в поле, мимо холмов, заросших кустарником балок, редких деревьев и овражков. Гайдуки настолько не ждали, что я поскачу практически им навстречу, что позволили прорваться между двумя всадниками и уйти прочь.

Припав к конской шее, отчаянно нахлестывала старого мерина, заставляя его идти тяжелым галопом и время от времени бросая взгляды через плечо. Скачут, сволочи! Они по-прежнему не сбились вместе, а растянулись цепью уже не столько для того, чтобы направить меня в нужную сторону, сколько чтобы успеть вовремя предугадать очередной маневр. А что тут гадать? Либо, сделав большой круг, все-таки вернуться к дороге и скакать дальше, либо уходить через поле в сторону леса. Там есть еще одна дорога, она, хоть и кружным путем — через Белый Ключ и охотничий домик князя, ведет к Уводью. По ней нас тогда вывел Коршун. Пришлось порядочно поплутать, но зато в лесу можно было оторваться от погони. Только бы выдержал старый конь! Только бы не споткнулся, не упал, дотянул до места!

Сделать крюк и вернуться назад не получилось — слишком уж растянулись позади преследователи, а я не настолько опытный наездник, чтобы маневрировать. Могу остановить коня и пустить его в галоп. Могу заставить повернуть направо или налево — и все. Я ведь даже на прыжок его не смогу поднять. И если вдруг впереди встанет преграда, придется останавливаться и принимать безнадежный бой. Неужели меня могут убить? Очень даже. Впрочем, о смерти подумалось мимолетно — минувшая война притупила страх.

Припав к гриве мерина, я изо всех сил хлестала его плетью, даже не думая о том, что могу загнать коня. Я вообще в те минуты ни о чем не думала. И когда впереди встал лес, не раздумывая, свернула под защиту зеленой чащи. Почему-то казалось крайне важным дотянуть до опушки — а там будь что будет. Оторвусь, спрячусь, пережду…

Грохот копыт за спиной становился все громче. Нет, не успею! Еще раз огрела плетью мерина, рассекла кожу до мяса. Он взвизгнул, но прибавил хода, отдавая последние силы. Лес приближался. Там, под кронами деревьев, всегда царит вечерний сумрак. Как раз то, что надо! Лесные звери не страшнее людей. Даже волкопсы не опаснее гайдуков. Только бы дотянуть…

Он смог. Он успел, старый, покрытый пеной, храпящий и хрипящий мерин. На последнем издыхании буквально вполз в лес и поскакал напрямик. Я продолжала подгонять усталого конягу, вспоминая забытые детские заговоры-считалочки: «Черный глаз, зеленый глаз! Уходи, беда, от нас!» Конечно, не поможет, но все-таки…

А гайдуки устремились следом. То ли был четкий приказ — доставить мою голову, то ли ими овладел азарт, то ли просто хотели убедиться, что не успею к нужному сроку. Погоня не прекращалась. И не моему коню было тягаться с их лоснящимися жеребцами.

На скаку я наугад дернула повод туда-сюда, пытаясь заставить мерина резко вильнуть в сторону, чтобы хоть как-то запутать следы. Знаю, что так делает лиса — на бегу взмахнет хвостом и повернет так круто, что собаки не успевают за ней и проскакивают мимо. Жаль, я не лиса, а старый мерин — не хвост. Он помотал головой из стороны в сторону, сделал несколько скачков…

Овраг, на краю которого застрял старый ствол упавшего много лет назад дерева, встал на пути неожиданно. Конь, задерганный неумелой всадницей, затормозил, делая прыжок — и я, не удержавшись в седле, рухнула на землю. Мелькнули ветки кустов, потом последовал удар — и все.

В себя я приходила долго. Тело казалось слабым и разбитым. Чтобы сосредоточиться и распахнуть глаза, пришлось сделать усилие.

Вокруг царил полумрак, сквозь который виднелись какие-то тени. Пахло травами, мышами, старым деревом и чем-то знакомым, сытным. Бесполезно было спрашивать, где я. И так понятно, что в каком-то смутно знакомом доме. Было бы побольше света и не так болела голова, могла бы вспомнить, что это за место. И спросить не у кого. Обвела взглядом тесную избушку, глаза понемногу привыкали к полумраку. Все вокруг стало яснее — но я не увидела ни одного живого существа. Кто бы здесь ни жил, сейчас хозяина дома не было. Что ж, полежу, подожду. Все равно в теле такие слабость и истома, что даже ради немедленного спасения собственной жизни лень пошевелить пальцем. Ужасно хотелось спать, но смутное дурное предчувствие не давало сознанию замутиться.

Печка без трубы — дым выходил прямо из устья к низкому закопченному потолку. Да и потолка как такового не имелось — только перекрещивающиеся балки, на которых были подвешены пучки трав, так густо, что вполне могли бы заменить потолок. От трав пахло столь резко, что голова опять начала болеть. Я лежала на полатях, укрытая лоскутным одеялом. Под телом ощущалась перина. Я чувствовала ее каждой клеточкой — одежды не было. Впрочем, вон она — сапоги сушились возле печи, тут же, на веревке, были распялены рубашка и штаны. Куртку и пояс небрежно бросили поверх сложенного на лавке тряпья. Ага, а вон и единственный носок. Где протез?.. Ф-фух, вот же он! Прислонен к стене в углу рядом с мечом. Сразу и не углядишь — кругом все заставлено сундуками, кадками, бочонками, завалено какими-то мешками. Крошечные окошки — одно волоконное,[19] другое дымарник[20] — давали мало света, но да ничего. Говорят, в Бездне и того нет. Значит, живем пока.

Снаружи послышались шаги. Скрипнула дверь, и боком, таща охапку хвороста в одной руке и глубокую миску молока в другой, в избушку вошла женщина. Кое-как спустилась по ступенькам на земляной пол. От яркого света, который на пару мгновений облил ее целиком, пришлось зажмуриться, но и того краткого мига озарения во всех смыслах этого слова мне хватило для того, чтобы узнать знахарку Одору из деревни Уводье. Значит, я до нее все-таки добралась.

Облегчение от этой мысли было таким, что я не сдержала тихого стона. Хозяйка мигом бросила хворост, поставила миску на стол и развернулась в мою сторону.

— Очнулась никак?

— Очнулась, — прошептала я, с усилием поворачивая голову. — Спасибо вам.

— Не меня благодари, а того, кто тебя сюда приволок.

Я пошарила глазами вокруг в поисках благодетеля, словно надеясь, что он сейчас возникнет из воздуха. Никого. Даже кошки не было.

— Все равно спасибо.

— Мне твое «спасибо» не нужно.

Знахарка принялась шуровать у печи. Я во все глаза следила за нею не столько потому, что ждала подвоха и хотела приготовиться к любым неприятностям, сколько потому, что было просто интересно. Судя по запахам, на печи в горшках томились щи и какой-то травяной настой, и бабка Одора пробовала то и другое, время от времени кроша в горшки то какие-то сухие листочки, то свежую зелень.

— Я и без него живу не тужу, — ворчала она. — Надо помочь — помогаю. Мне кто помочь хочет — тоже от помощи не отказываюсь. Так и живем!

Оставив горшки, она подошла ко мне, откинула одеяло и принялась ощупывать мои плечи, бока, ногу. Я следила за ее руками со смешанным чувством страха и любопытства. До сих пор боялась и стеснялась своего искалеченного тела. Сколько времени прошло, прежде чем я перестала преодолевать брезгливость при виде обрубка ноги! Если бы не необходимость каждый день закреплять на культе протез, вообще долго не могла бы заставить себя даже дотронуться до него. За два года, кроме меня и Яницы, лишь один человек его касался…

— Нет, не надо!

— Почему? — Рука скользила по бедру все ниже и ниже.

— Я… боюсь.

— Не бойся. Все будет хорошо!

— Вы не понимаете…

— Ты, — он выдохнул это слово прямо в губы. — Я все понимаю. Иди ко мне!

— Ох. — Его рука все-таки доползла до того, что еще два года назад было моим коленом. Чуткие пальцы скульптора ощупали каждую складку, прошлись вдоль оставшегося от операции шрама, а глаза не отрывались от моего лица.

— Видишь? Бояться нечего. Ну!

И эта его улыбка, при воспоминании о которой в глазах и носу защипало от боли…

— Повезло тебе, — сказала знахарка после осмотра, накрыв меня одеялом, отойдя к печке и принявшись шуровать там. — Руки-ноги целы, ни косточки не поломано. Отлежишься — и все.

Я попыталась сесть прямее, и мне это удалось. Прислушалась к себе — вроде бы все хорошо, ничего не болит. Действительно цела. И все же что-то было не так. Что-то не в порядке. И речь вовсе не о том, что на мне не имелось ни одной нитки — под лоскутным одеялом лежало голое тело, сколько…

Голое. Ни одной нитки.

Рука зашарила по груди. Так и есть! Оберег от оборотней, который мне уже давно вручил Коршун… Он пропал!

Резко сев на постели, зашарила руками, прощупывая все складочки и заглядывая в щель между лавкой и стеной. А вдруг оберег просто закатился туда? Ведь не может такого быть, чтобы…

— Чего потеряла?

— У меня был… ну…

— Оберег твой? Держи!

Выточенный из кости, украшенный рунами кругляшок лег в ладонь. Я стиснула его в кулаке так, словно от него зависела моя жизнь. Мысли помчались, обгоняя друг друга. В голове сразу стало ясно.

— Как я сюда попала?

— Принесли тебя.

— Кто?

— Как в себя придешь, так сама увидишь. Не ушел он. Там, — бабка кивнула головой в сторону окна, — сидит. Уходил ненадолго, а потом опять воротился.

— А сюда почему не заходит? — Я даже разозлилась на упрямца. Ведь сказала оставаться в замке и сторожить Агнешку! Нет, поехал следом. Верно говорят, что все мужики одинаковые.

— А его разве затащишь внутрь?

— И как давно он меня… э-э… принес?

— Да вторые сутки отлеживаешься.

Ох ты, сколько времени! Я сама не поняла, как вскочила, спустила ногу на пол. Сгоряча скакнула вперед — и рухнула на пол, попутно здорово ударившись бедром о какую-то кадку.

— А, твою же ж!..

Знахарка кошкой прыгнула ко мне, обхватив поперек груди и пытаясь вернуть на постель. От боли ушиба (да еще и кожу рассадила о жесткий край!) я зло шипела сквозь зубы и легко позволила усадить себя обратно.

— И куда ты собралась в таком состоянии? — Бабка взяла влажную тряпицу и принялась промывать кровавую ссадину. — Только-только в себя пришла — и уже скачешь, ровно белка!

— Вы не понимаете, — я, не вставая, попыталась дотянуться до висевших на веревке штанов, — это вопрос жизни и смерти! Князя Витолда обвинили в связи с темными силами и хотят казнить!

— А я-то чем могу помочь? Оборотное зелье, что ль, сварить? Так за волчьим корнем в лес рановато идти. Еще бы месяц потерпеть, пока травка в силу не вошла!

— Не за зельем. За оберегом. Мне удалось выпросить всего три дня, чтобы отыскать его и вернуть. И два из них я уже потеряла! Сегодня как раз идет третий день! У меня осталось несколько часов…

— Ишь ты! — Бабка всплеснула руками. — А от чего тебе оберег понадобился?

— От оборотней, — отпираться смысла не было, и я рассказала все. Ну или почти все. Что князь арестован и его обвиняют в оборотничестве, что некий артефакт, который сдерживал проявление его силы, теперь пропал и наверняка уничтожен, чтобы не достался никому. И что мне удалось вычислить того, кому все это выгодно, но слишком поздно, и, наверное, по его приказу меня пытались убить именно в тот момент, когда я сюда ехала. А ехала я затем, чтобы попросить знахарку исхитриться и изготовить другой… нет, не артефакт, а именно оберег, который мог бы, ослабляя и сдерживая, как-то нейтрализовать волчью половину княжеской натуры.

Говорила я долго, путаясь, перескакивая с одного на другое. Бабка успела заскучать и отойти от меня, вернуться к своим горшкам на печи, а я все рассказывала:

— Ведь артефакт могли украсть и уничтожить для того, чтобы князь перестал себя контролировать, чтобы он стал оборотнем. От него хотели избавиться — вот только не совсем понимаю почему? Нет, там столько всего намешано — и старая месть, и обещание, ведь после Витолда остались его сестра, новая наследница, и пан Матиуш… Но неужели дело только в этом? Неужели власть — это все? Мне вот она не нужна совершенно — я и так проживу. По мне, так от нее столько проблем… И зачем такой огород городить? Вот чего понять не могу!

— А тут и понимать особо нечего, — оторвалась от приготовления пищи моя слушательница. — Мы люди простые, нам до дел, которые там, у королей и князей вершатся, далеко. Нас лишь бы в покое оставили и не тревожили понапрасну. Князья-то и короли, они кто?

— Э-э… — простой, казалось бы, вопрос поставил меня в тупик, — правители. Вершители судеб, устроители законов…

— Каковые законы первыми и нарушать горазды! — Бабка со стуком поставила на стол деревянную миску. — Мол, я там, наверху, выше меня только боги! Дотянись до меня попробуй! Предок твоего князя другого князя на тот свет отправил…

— Вы про Князя Волков? — Недавно Коршун при мне сделал подобное смелое заявление, но я посчитала это просто плодом воображения.

— Про него, родимого. За землю они дрались. Люди супротив нелюдей. Люди одолели, да проклятие получили.

— Но ведь люди здесь живут намного больше трехсот лет. Пустополь был основан почти четыреста лет назад, а до него тут стоял другой город, который спалили дотла. Получается, война длится все это время?

— Получается, что так. И тебе пора решить, на чьей ты стороне в этой битве.

Меня как обухом по голове ударили. Пришлось ухватиться за постель, чтобы не упасть. А я-то думала по наивности, что война — только та, где враг известен, стоит перед тобой и готов напасть. И что стоит его одолеть — и все, начнутся мир и процветание. А мира-то и нет… Права старая знахарка Одора — если князь нелюдь, то против него — люди. Все всегда воюют со всеми. Люди с нелюдями и друг с другом. «Орлы» — с «ястребами», а каждый — со своей судьбой.

— Они, князья и короли, лишь ветер, — назидательно сказала бабка. — Один пролетит, пошумит, подолы бабам да пыль на дороге поднимет — и все, нет его. Другой тучи грозовые нагонит — либо землю благодатным дождем напоит, либо градом посевы побьет. Третий ураганом крыши с домов посрывает, деревья ломать начнет. А только всякий пролетит — и стихнет. И опять земля живет как ни в чем не бывало. Совсем без ветра туго приходится — рожь-то, она от ветра семя зачинает, пчела ей в этом деле не помощница. И облака дождевые тоже ветер пригоняет. Вот и думай, какой ветер лучше — который деревья ломает или который колосья волнует. Тебе-то какой больше по нраву?

Я отвернулась, чтобы хитрая старуха даже в темноте не заметила, как вспыхнули мои щеки. Если так думать, то князь Витолд — как тот легкий ветерок в жаркий летний полдень, когда ловишь любое дуновение раскаленного воздуха и сам подставляешь разгоряченное лицо под его ласковые прикосновения. Опять не ко времени вспомнились чуткие осторожные пальцы на моем искалеченном колене.

— Я… мне помощь нужна, чтобы его спасти, — пробормотала, не глядя на бабку. — Вы могли бы…

— Пропажу сыскать? Аль человека?

— Человек давно найден. Мне бы новый оберег изготовить. И только вы можете это сделать.

— Тю! — Знахарка всплеснула руками. — А со старым-то чего?

— Так ведь уничтожен старый! А без него Витолд каждое полнолуние обречен становиться оборотнем.

— А ты этого не хочешь?

— Наплевать на то, чего хочу я! Этого не хочет он сам! Этого не хотят окружающие люди! Оборотни опасны! Это — чудовища, которыми нельзя управлять! Даже сам князь не сможет в облике зверя сдерживать себя. И тогда…

— А так ли уж это нужно — сдерживать зверя? Они, — бабка махнула рукой куда-то вдаль, — и без того слишком долго ждали. Земле нужен защитник. Три века назад люди убили его — и убивали каждый раз, едва он появлялся на свет. Ты не слышала разве, что рассказывают о роде князей Пустопольских?

— Н-ну, — пришлось напрячь память, — что за триста с малым лет в этом роду каждое поколение рождался оборотень. Им всегда становился старший сын в роду, поэтому княжеский венец получал второй, а то и третий по счету сын. У них даже полумесяц на гербе есть — как знак того, что не первенец наследует княжество… Ох, — до меня сейчас дошло, — полумесяц же…

— Волчье солнышко, — безжалостно подтвердила знахарка. — А ты слыхала, какая судьба ждала каждого оборотня?

— Их… убивали?

— Да. Некоторых еще в юности. Самому младшему было четырнадцать лет. Отец сам зарубил своего первенца, когда увидел его воющим на луну… Практически ни один из оборотней не оставил потомства — князь Доброуш был первым. Три сотни лет князья Пустопольские подавляли в себе волчью натуру. Думали совсем избавиться от нее — не вышло. Природа — она мудра. Мудрее всех людей, вместе взятых. Уж ежели ей что-то нужно, она сумеет это сохранить и приумножить.

Сразу вспомнился брат Домагощ и его слова о том, что не все дети, рожденные от мужчин-оборотней, наследуют их дар, но они несут его в крови, чтобы тот проявился несколько поколений спустя. И поэтому не зря именно первенцы наследуют оборотневый дар в полной мере — чтоб наверняка… Ведь второго-то сына может и не быть. Исключением имел шанс оказаться пан Матиуш — он же тоже старший сын. Но от женщины из рода Пустополей. И, судя по тому, что он-то никакими припадками не страдал, на луну не выл и жил обычной жизнью, ему повезло не унаследовать от своего деда, пана Збышека, проклятый дар. Знал ли об этом князь Доброуш, принимая бастарда двоюродной сестры у себя в замке? Наверное, знал.

— Что же теперь делать?

— Витолду — научиться с этим жить. Скажи своему князю, чтобы не боялся. Страх мешает ему. Только страх. Он ведь был у меня, — с неожиданной теплотой прибавила она. — Вот тут сидел, на полу. Дрожал весь… Пусть научится одолевать свой страх, и тогда никакой оберег ему не будет нужен. Сам он для себя оберегом станет. Так и передай!

Я посмотрела на зажатый в кулаке костяной кругляшок.

— Но может быть, все-таки можно что-то сделать?

— Можно. — Знахарка встала и начала шуровать на полках. — На самом деле можно сотворить новый оберег. Но для этого надо убить другого оборотня.

— Витолда?

— Или кого-то еще. По-иному не получится.

Я помотала головой, силясь собраться с мыслями. «По-иному не получится!» Должен быть другой путь! Я должна доказать, что Витолд не опасен. Для этого надо предъявить артефакт. Тот самый, который уничтожил либо Тодор Хаш, либо его отец. Они совершенно спокойны — новый взять просто негде…

Новый… Другой… Не тот…

— Мне домой надо, — сама удивилась, насколько решительно прозвучал мой голос.

— Поешь сначала!

Я не стала спорить — не спеша оделась, добралась до стола, чувствуя, что надо подкрепиться перед дальней дорогой. Опять крапивные щи. Точно такие же, как те, которыми тут потчевали Витолда. Пока я ела, бабка стояла надо мной.

— Отлежаться бы тебе денек-другой, — говорила она. — Виданое ли дело — час как глаза открыла и опять куда-то рвешься. Себя не жалеешь и не ждешь, что тебя кто-то жалеть будет… А впрочем, пусть так и будет, — махнула она рукой, увидев, что ответа не дождется, — только сперва нацежу я тебе отвар девясила. Сейчас кружку выпьешь, да с собой немного дам. Потому как травка сильная, и не таких, как ты, сначала на ноги ставила, а потом с ног валила.

Кружка молока, которую она выставила на стол, исчезла, и вместо нее появилась другая — с терпким темным настоем.

— До капли допей, — распорядилась знахарка. — Вот я еще в мех нацежу. С вином пополам разбавлять будешь. По кружке каждое утро, пока все не кончится. А не то скоро сляжешь, да не скоро встанешь. Поняла?

— Так сопьюсь же! — попыталась возразить, прикинув, сколько в тот мех входит настоя. — Каждый день напиваться…

— С одной кружки доброго вина в день ничего не будет.

Не возражая, выпила весь настой. Горький, но вкусный, явно с добавлением каких-то еще травок, а может быть, и ложки-другой липового меда. Уж больно запах знаком.

После еды захотелось подышать свежим воздухом. Душно и тяжко было в тесной темной полуземлянке. А уж про вонь от старых мешков и сухой травы вообще вспоминать не хочу. Хозяйка перечить не стала — сама распахнула дверь, да еще и придержала, пока я одолевала сходни.[21]

Выйдя за порог, я невольно сощурилась от яркого света. Начиналось утро, солнце золотистыми искрами сверкало за деревьями, протягивая тонкие лучики. Пели птицы. Пахло травой, землей, цветами и еще чем-то нежным, пряным, вкусным. Несмотря на тревогу, я остановилась, дыша полной грудью. Как же это было здорово после душной полуземлянки с ее спертым воздухом, пропитанным запахами лекарственных трав, дыма, старого тряпья и дрожжей! Прямо как в другой мир попала.

Возле кустов что-то зашевелилось. Какой-то зверь. В удивлении я уставилась на него, не веря своим глазам, и попятилась, спеша скрыться в доме.

ГЛАВА 20

Навстречу мне шагнул волкопес.

Этих тварей я видела всего пару раз, да и то мельком, а стоящий передо мной крупный бурый зверь с пятном на морде, длинной полоской разделившим ее от кончика носа до широкого лба, и с хвостом, по-пёсьи задранным кверху, был, наверное, самым большим из них. Да и ростом он превышал любого волка. В его желтых глазах светилось что-то странное. Вспомнились слова Коршуна о том, что появление волкопсов не всегда означает, что где-то дворовая собака отдалась волку и понесла от него щенят-полукровок, что иной раз волкопсы рождаются и сами по себе — как свита и охрана нового Князя Волков. Боги или бесы посылают их — не знаю. Но сейчас на меня смотрел такой вот «посланец».

Я шарахнулась и налетела на бабку Одору, которая не спеша выбралась следом за мной.

— Чего скачешь? Смотри на своего спасителя, — усмехнулась она. — Этот зверь тебя и приволок. За воротник тащил, волоком.

Ничего себе! Я вспомнила ту жуткую скачку через заросли. Свои испуг и отчаяние — я же плохой наездник. Ужас, охвативший меня в тот миг, когда лошадь внезапно взвилась над поваленным деревом. Падение…

Меня погнали через этот лес нарочно. Знали, что я плохо сижу в седле, что легко могу упасть. И нарочно заставили лошадь понести, чтобы я не удержалась. Предполагалось, наверное, что при падении я себе чего-нибудь сломаю или так отобью, что выбраться из леса без посторонней помощи не смогу. А там мне «помогут» волки. Или волкопсы.

Они и помогли. Только не так, как о том мечтали преследователи.

— Я должна вернуться в город, — твердо сказала я. — Меня ищут.

— Дотерпи до завтра, — только и ответила бабка. И столько уверенности было в ее голосе, что я послушалась беспрекословно.

Волкопсы ждали за порогом. Они каким-то звериным чутьем угадали время и собрались целой стаей. Тот бурый зверь вышел вперед. Было немного жутко одной в присутствии всех этих тварей. Даже меч на боку не добавлял уверенности. Но вели себя звери отменно. Просто шли рядом, держась на приличном расстоянии. Только тот бурый кобель бежал у ноги, как домашний пес. Пару раз я как бы случайно коснулась рукой его густой шерсти. Смолчал, будто ничего не заметил.

Они вели меня через лес и сразу потянули в сторону от Уводья и человеческих дорог. Ну, это и понятно — дикие звери, что с них взять! Другое дело, что звериными тропами я могла блуждать хоть до скончания века. Да и не больно-то походишь в чаще на протезе. Пришлось сломать палку и опираться на нее как на костыль. Хорошо еще, что попалась какая-то тропинка — по бездорожью идти было трудно.

Всадника первыми заметили волкопсы. Двое бежавших впереди остановились и зарычали. Остальная стая (я заметила, что сук в ней нет, одни кобели-одинцы) тут же сбилась плотным полукругом. Я перекинула палку в левую руку, другой потянулась к мечу, чудом сохранившемуся во время скачки. Щита при мне не было, но в случае чего его могли заменить ножны. Да и звери в обиду не дадут — в этом сомнений не было.

Заметив нас, всадник резко повернул навстречу. Он не боялся присутствия волкопсов, а я, присмотревшись, поняла, что и мне его пугаться не стоит.

— Коршун!

«Ястреб» быстро спешился, зашагал через заросли папоротника. Я поспешила навстречу, испытывая радость и облегчение.

— Я вас искал.

— Спасибо.

— Вы вернулись вовремя. Предварительное слушание дела назначено на сегодняшнее утро.

— Что? — Пришлось ухватиться за его плащ, чтобы устоять на ногах. — Но ведь обещали ждать три дня! У меня в запасе должны остаться еще сутки! И дело будет рассматривать столичный суд! Сюда приехали церковники?

— Вы обсчитались, Дайна, — огорошил меня Коршун. — Ваши трое суток истекли сегодня. А суд… Орден Орла прислал двух своих представителей.

Значит, вот оно как. Брат Домагощ да еще двое — этого достаточно для вынесения приговора. Если «орлы» призовут хотя бы еще двух священников или монахов, решение этого импровизированного суда будет иметь законную силу. Ибо все будет зависеть от того, какие формулировки занесут в протокол. Столичный церковный суд вполне удовлетворится какой-то такой записью: «Принимая во внимание опасность обвиняемого для общества, орден Орла берет на себя ответственность за действия в отношении так называемого князя Витолда Пустополя». А поскольку столичный церковный суд обязательно должен проходить с участием «орлов», его вообще можно отменить. Или ограничиться составлением протокола.

— Но мы еще можем успеть, — успокоил меня мужчина. — К полудню как раз доберемся до города, и уже через час будем на месте. Я провожу. И они, думаю, тоже!

Это он по поводу волкопсов, чьи внимательные глаза сверкали за кустами. Звери окружили нас со всех сторон, но не нападали — образовали что-то вроде почетного караула. А бурый кобель и вовсе стоял у ноги, не желая отходить ни на шаг.

Зал заседаний в ратуше оказался заполнен менее чем на треть. Поскольку обвиняемый все-таки был князем Пустопольским и обвинение могло показаться смехотворным для непосвященных, сюда не допустили всех желающих. Переступив порог, я окинула взглядом собрание. Не было никого из местной шляхты или представителей городского магистрата — в таком деле, как осуждение князя-оборотня, его судьи не могли допустить появления лишних свидетелей. Лишь два человека восседали справа и слева от пана королевского дознавателя за столом, покрытым алым сукном, — наверняка их пригласили со стороны, дабы избежать огласки. Там же обнаружились и представители ордена Орла. В регалиях я не слишком разбираюсь, но оба по званию явно были выше нашего «подорлика». Ни княгини Эльбеты, ни тем более Агнешки не было, но мать Любана присутствовала вместе с двумя монахинями. Не нашла я и милсдаря Генриха Хаша, но Тодор стоял подле брата Домагоща. Оба как-то странно посмотрели в мою сторону. Не понимаю, что их так взволновало? То ли само мое появление здесь, то ли присутствие волкопса, который шагал рядом и прижимался к моей ноге как обычный пес. Держу пари, оба рыцаря испугались — и испугались именно появления женщины с собакой. Не надеялись встретить меня среди живых? На Коршуна они так не смотрели. Да тот сразу отступил к стеночке, стараясь быть незаметным.

А вот что было новостью, так это присутствие княжны Ярославы. Она-то что здесь делала? Хотела своими глазами убедиться, что кара настигла чудовище? В то, что девушка все-таки любит бывшего жениха, не верилось совершенно — подле панны Ярославы как ни в чем не бывало сидел пан Матиуш Пустополь. Вот, оказывается, какой кусок Хаши бросили незаконнорожденному родственнику — целое княжество Клевеньское с девушкой в придачу! На что они рассчитывали, явившись на слушание вдвоем? Что Витолд будет осужден и Матиуш вместо него станет князем? Рано радуетесь, голубки! Хаши вам этого не позволят. Они живо прогонят вас в Клевень. А если не они, это сделает Витолд, потому что ради него я собиралась драться насмерть.

Но все эти люди меня мало интересовали. Важнее было другое — перед столом дознавателя в окружении стражи стоял обвиняемый. В кандалах, небрежно одетый, похудевший, заросший, он вызывал скорее жалость, чем ненависть. За минувшие несколько дней лицо его побледнело и осунулось еще больше. Серые глаза мужчины впились в мое лицо. Знаю, о чем ты думаешь! Но я обещала вытащить тебя отсюда, и я это сделаю. Правая рука лежала на загривке волкопса, левую стиснула в кулак, сжимая в ней единственную свою надежду на благополучный исход всего дела. Только не смотри на меня так! Ты делаешь меня слабой. Хочется подбежать, обнять тебя и поцеловать на глазах у всех. А я этого не могу. Именно сейчас не могу! Ради тебя. Ради нас обоих.

— Добрый день! Я не опоздала?

— Нет, панна Брыльская, еще не поздно, — любезно промолвил пан Вышонец. — Несмотря на то что мы уже почти закончили, но… красивой женщине можно простить такую маленькую слабость.

Княжна Ярослава презрительно фыркнула. Ну еще бы! Она моложе, ей за последние дни не приходилось скакать верхом, валяться в душной грязной избе, восстанавливая здоровье. Да и все конечности на месте. Я уж молчу о том, что не помню, когда в связи с этими событиями последний раз мыла голову!

— Благодарю за любезные слова, ясный пан.

— Вы кто? — поинтересовался один из «орлов».

— Дайна-Ядвига Тура-Брыльская, из рода шляхтичей Брыля. Телохранитель на службе у князя Витолда Пустополя. Я пришла свидетельствовать в пользу обвиняемого…

— В этом нет нужды, — начал было «орел», но его остановил дознаватель.

— Поскольку окончательное решение пока не оглашено, мы обязаны выслушать каждого, кому есть что сказать, — произнес он. — И пани Брыльскую в том числе!

— Благодарю, ваша честь. Я могу принести присягу?

— Да-да, конечно.

По знаку дознавателя один из секретарей приблизился ко мне с ларчиком, где лежали доставленные из собора священные реликвии — обрывок пергамента, на котором были начертаны «Наставления» Богини-Матери. Я положила ладонь на крышку ларца:

— Здесь и сейчас клянусь не лгать, не предавать, не лицемерить, ибо пред ликом Матери нахожусь! И да будет милостива ко мне Мать, прощая грехи вольные или невольные…

«Ибо если солгать во имя правды, то ложь становится правдой».

— Хорошо, — дознаватель потер руки. — Здесь и сейчас проводится последнее дознание, после которого можно выносить вердикт и передавать материалы суду. Я опросил всех свидетелей, дважды разговаривал с обвиняемым. Вы признаете себя виновным?

— Зачем повторять в третий раз, — вздохнул Витолд. — Я уже все сказал…

— То есть вы признаете, что вы — оборотень по крови своей и готовы поклясться в этом?

— Готов, — кивнул князь.

— Он признался, — так и подскочил брат Домагощ, обращаясь к своим коллегам.

Княжна Ярослава побледнела, схватилась за грудь. И пан Матиуш тут же сжал другую ее руку, зашептал что-то утешительное и ласковое на ушко.

— Но, ваша честь, — я вскинула руку, — несколько дней назад я клялась на своем мече рыцарской честью, что добуду доказательства того, что обвиняемый князь Витолд Пустополь не виновен в предъявленных ему обвинениях!

— Он признался…

— Он просто согласился. Это не одно и то же!

— Самооговор?

— Да.

— И у вас есть доказательства? — живо заинтересовался пан Вышонец.

«Орлы» подались вперед, взирая на меня со смешанным чувством интереса и опаски. Ну еще бы! Такой ценный «самец-производитель» для их лабораторий пропадает! Интересно, кто-нибудь задавался вопросом, зачем им столько оборотней? Для исследований? Или для разведения в личных целях?

— Есть.

— Это меняет дело.

Волкопес, на которого временно перестали обращать внимание, тем временем подошел и спокойно улегся рядом с Витолдом, предварительно внимательно обнюхав его ноги. Но князь даже не посмотрел на жуткого зверя, один вид которого заставил его охрану отступить на пару шагов. Он смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд и держалась изо всех сил, чтобы не обернуться. Не сейчас. Погоди! Дай вытащить тебя отсюда.

— Если помните, ваша честь, — заговорила, чувствуя на себе внимательные взгляды, полные удивления, тревоги, страха, надежды, — я уже рассказывала вам, что много лет назад был создан некий артефакт, защищающий от оборотней. Много лет он хранился в роду князей Пустопольских, передаваясь из поколения в поколение. Недавно его украли, явно с целью подставить князя Витолда Пустополя, лишить его защиты перед враждебными чарами…

— Какие чары? — не выдержал Тодор. — Что ты несешь? Ваша честь, пан дознаватель, эта женщина не в своем уме. Я понимаю твои чувства, — добавил рыцарь, — и сам в ужасе от происходящего, но предпочитаю с честью выдержать это испытание и скорее смирюсь с жестокой судьбой, которая отняла у меня друга, чем буду пытаться…

— Пан дознаватель, — перебила Тодора твердо и спокойно, — я еще не договорила. Я обещала, что отыщу древний артефакт, где бы он ни находился, и предоставлю его вам!

— Вы его нашли? — тот склонил голову набок.

— Да.

Шагнув вперед, я положила на стол подаренный Коршуном оберег, защищающий от истинных оборотней.

— Но это не он! — вскрикнул Тодор Хаш. — Ваша честь, она вас обманывает — это не тот артефакт!

— Откуда вы знаете? Вы видели настоящий, раз смеете так утверждать?

— Да, — запальчиво воскликнул рыцарь.

— Это ложь, — словно мячик, подпрыгнула на месте мать Любана. — Я никому его не показывала! Тем более никому из тех, кто не принадлежит к нашему роду. Лишь двое знали, где он находится, — мой покойный брат, князь Доброуш Пустополь, и я! И готова поклясться именем Богини-Матери, что никому не позволила увидеть его. Даже родному брату!

— Но за несколько дней до полнолуния артефакт был похищен из тайника, — продолжила я. — Похищен тем, кто наверняка знал, что это за вещь и какой силой она обладает. Похищен тем, кто знал, как артефакт выглядел, дабы ничего не перепутать.

— Вы хотите сказать, что это я украл его? — попятился Тодор. — Но зачем?

— Чтобы уничтожить князя Витолда.

Хаш, онемев от изумления, вскинул голову.

— Почему? — это спросил пан Вышконец.

— Это же очень просто. Чтобы занять его место!

— Тодор? — ахнул Витолд. — Это правда?

— Это правда? — эхом повторил дознаватель.

— Ваша честь, — заговорила я. — Господа. Легенде о том, что род князей Пустопольских преследуют оборотни, больше трех столетий. Это правда, что оборотни время от времени появляются в пределах княжества. Это правда, что время от времени кто-то становится их жертвой. Князья Пустопольские не могли не знать, что время от времени оборотень рождается именно в их семье. Артефакт был создан именно для того, чтобы ослабить силу оборотня, защитить от него окружающих. Без него оборотень мог вырваться на свободу. Тот, кто украл оберегающий артефакт, прекрасно отдавал себе отчет в том, насколько опасен зверь. Но сам Витолд Пустополь не таков, как может показаться. Он, — я не выдержала и бросила короткий взгляд на князя, не сводившего с меня зачарованных глаз, — он обычный человек, которого присутствующий здесь Тодор Хаш намеренно хотел выставить жестоким зверем, чтобы было легче убрать его и занять место князя. Без магической защиты сделать это легче легкого.

— Что с этой штукой, что без нее, — парировал рыцарь. — Это ничего не значит! Как мы только что слышали, артефакт хранился в соборе при монастыре Богини-Матери. Получается, что он продолжал воздействовать даже на таком расстоянии. Не кажется ли вам, ваша честь, — он обернулся к дознавателю, — что это лучшее доказательство моей невиновности. Зачем мне было красть и прятать артефакт, если он все равно действует? Нет, я тут ни при чем! Зверь сам по себе вырвался на свободу, несмотря на сдерживающую силу магии!

— Естественно, что это произошло. Вы ведь уничтожили артефакт, не так ли? Уничтожили потому, что знали о том, что и на расстоянии он сохраняет свою силу.

— Это неправда!

— Вы лжец и подлец, милостивый государь.

— Ты обвиняешь меня в том, что я… — завелся Тодор.

— В том, что вы предали своего князя.

— Он чудовище! — взвизгнул рыцарь.

— Он — ваш друг.

— Он оборотень!

— Человек.

— Это еще надо доказать!

— И я докажу. Я бросаю вызов!

Зрители и слушатели охнули хором как один человек. Но перчатка — простая, кожаная, а не латная, боевая — уже упала на пол к ногам Тодора Хаша.

— Сейчас или в любое удобное время, — слова вылетали, обгоняя друг друга, — на утоптанной земле или здесь, не сходя с места, до смерти или пощады. Я готова драться с вами! И с любым, кто скажет, что я лгу и князь Витолд виновен в совершённых преступлениях!

— Вы… ты… не имеете права! — воскликнул Тодор.

— Имеет, — неожиданно вмешался пан Вышонец, — по королевскому указу имеет. И я могу это доказать. Я знаю все законы. И более того, один из них гласит, что шляхетскому роду из Брыля особым указом пожаловано наследственное рыцарское звание, доказательство чего находится сейчас при самой пани Дайне. Чтобы получить подтверждение этому, достаточно всего лишь обратиться к своду законов, одна из копий которого хранится в ратуше славного города Пустополя. Том шестой, страница двести сорок пятая!

Это он про королевский меч, передававшийся в моем роду из поколения в поколение.

— Нет ни одного закона, — продолжал дознаватель в гробовой тишине, — согласно которому панна Брыльская не может вызвать вас на поединок сама, как случилось бы, если бы она была опоясанным рыцарем, или выставить вместо себя защитника как женщина!

— Я не буду никого выставлять.

— Дайна, — выдохнул Витолд, — ты…

— Может быть, действительно не стоит? — негромко поинтересовался из своего угла Коршун. — После того, что было?

Я покачала головой. Ну как они не понимают, что у меня просто нет иного выхода?

— А кого вы предлагаете? Кто выйдет вместо меня?

Рыцарь-истребитель скрипнул зубами и отошел в сторону. Да, законы я знаю, хоть и не так хорошо, как пан дознаватель. Не помню точно, есть ли закон, запрещающий «ястребам» драться на подобных дуэлях, — подозреваю, что особым королевским указом регламентировано, что они могут обнажать оружие только в целях самозащиты, но, что драться орденцам со светскими рыцарями нельзя, это точно. Тогда и Тодору придется кого-то выставлять вместо себя. А это может быть только брат Домагощ. Схватка же «орла» и «ястреба» — это в первую очередь война между орденами. Если Коршун победит, нашу победу не засчитают, ибо драться им придется насмерть, а он и так осужден. И Витолда все равно отправят в Орлиное Гнездо. Да и мне будет грозить арест за соучастие.

— Это мои слова, мое дело, моя работа — мне ее и выполнять. Законы ведь дозволяют драться женщине?

— Женщине благородного происхождения, каковой вы являетесь, дозволительно выйти на поединок, если она не пожелает сама выставить вместо себя поединщика или если таковой не будет найден и одобрен самой дамой. Как любому рыцарю, в этом случае вам вменяется в обязанность выйти на бой. Или признать свое поражение.

Тодор Хаш улыбнулся своим мыслям и, наклонившись, поднял перчатку:

— Я принимаю вызов, ибо правда на моей стороне!

— Итак, — пан Вышонец если и был удивлен, то не подал вида и стал так спокоен и деловит, что от него поневоле заражались уверенностью и спокойствием остальные, — Божий суд определит судьбу князя Витолда Пустополя. Законы допускают такое решение конфликта. Как представитель закона я объявляю, что поединок состоится завтра на площади возле ратуши сразу после полудня. И начнется с последним ударом соборного колокола.

Завтра! Мне показалось, что сердце сжалось. До завтра Хаши десять раз успеют придумать и осуществить какую угодно каверзу. У них появились почти сутки на то, чтобы претворить в жизнь любой план. Чуяла, самым важным и серьезным испытанием для меня будет не победить завтра в поединке, а дожить до его начала.

— Дабы не мешать бойцам и не чинить им препятствий, — дознаватель услышал мои молитвы или просто решил соблюдать все буквы закона, — оба они до завтрашнего дня будут взяты под стражу. Дозволено только посещение священников и близких родственников. У вас есть родные? — он обратился ко мне.

— Нет.

Мама… папа… сестренки… Они живы, но так далеко, что сейчас все равно что мертвы.

— Я прошу, чтобы ко мне допустили отца, — заявил Тодор. Надо отдать ему должное — умеет держать себя в руках. Противник у меня достойный. Тем более что мы-то знаем — Витолд Пустополь не так уж и невиновен. Смерть Мирчо Хаша и его супруги все-таки на его совести.

— Хорошо, — кивнул дознаватель и уже махнул рукой, но тут к столу шагнул Коршун:

— С позволения вельможного пана, я являюсь дальним родственником панны Брыльской. И прошу позволения навестить ее до поединка.

Пан Вышонец вскинул на меня вопросительный взгляд. Терять было нечего. И я кивнула.

— Да будет так. — Он хлопнул в ладоши и встал. — До утра поединщики проведут время в молитве, посте и уединении, за исключением посещения их родственников, дабы подготовиться к предстоящему испытанию. А завтра в полдень на площади перед ратушей да свершится Божий суд! Увести!

Два стражника приблизились, встали по бокам. Я не сопротивлялась, но вместо того, чтобы сразу направиться к выходу, подошла к Витолду. Мужчина не сводил с меня зачарованных глаз. Он весь дрожал и смотрел так, словно это не ему, а мне грозила смертная казнь. Не думая, как это будет воспринято окружающими, я потянулась и надела ему на шею оберег. После чего позволила проводить себя в одну из комнат на верхнем этаже.

Комната, в которой предлагалось провести сутки до поединка, располагалась на третьем этаже ратуши, в одной из четырех башен, построенных по углам здания. Была она угловой — в двух стенах напротив двери находились небольшие окошки. Одно смотрело как раз на площадь, где сейчас спешно выравнивали место для поединка и обносили его оградой. Другое было обращено на улицы, дома богатых горожан и виднеющийся за ними монастырь Богини-Матери.

Мебели оказалось мало, и та вся казенная — простая кровать с тощим соломенным матрасом и шерстяным валяным одеялом, лавка, небольшой стол, пара прибитых к стенам простых полок. Вот и все. Ничего лишнего, ничего интересного.

Опершись ладонями на узкий подоконник, я обратила взор к шпилям собора. Захотелось помолиться, но слова не шли на ум. Я знала, что должна в первую очередь думать о своей душе, о том, что, возможно, уже завтра в это же время она расстанется с телом и полетит на Небеса или в Бездну, в зависимости от тяжести совершенных дел. И зияющая пасть Бездны все-таки ближе — учитывая, за что предстоит отдать жизнь. Но вместо слов молитвы в памяти всплывали только те самые слова Витолда Пустополя, которые мельком удалось прочесть по губам: «Пожалуйста, Дайна… Пожалуйста, уцелей!» Он понимал, что ему без меня не жить в самом прямом смысле слова. А мне? Я знала ответ на этот вопрос (жизнь приучила быть честной хотя бы с самой собой) и боялась его. Но я постараюсь. Слышишь? Постараюсь!

Тихо скрипнула дверь. Я машинально схватилась за оружие, но это оказались всего лишь слуги, которые водрузили на стол поднос с несколькими ломтями хлеба, что должно было означать пост, и кувшин с вином, а также лохань с водой для умывания, ночной горшок и внушительных размеров сундук. Сундук оказался таким тяжелым, что два парня еле дотащили его до угла. Судя по грохоту, внутри были доспехи.

— Вот, — носильщики выпрямились с явным облегчением. — Если что-то нужно, просто постучите: снаружи дежурит стража. Вам позвать священника?

В ответ покачала головой:

— Не сегодня!

Стоило двери закрыться, как я бросилась к сундуку. Любопытство взяло верх и, стоило откинуть крышку, было вполне вознаграждено. Внутри действительно оказались кожаный поддоспешник, кольчуга, броня, шлем и прочие детали снаряжения. Не слишком нового и даже на первый беглый взгляд недорогого, но именно его-то и не хватало для полного счастья. Нет, когда служила в пехоте, у меня был свой доспех — казенный, выданный на складе. Это только конные рыцари сражались в собственной броне, сделанной на заказ или полученной в наследство от отца. Они еще и за это презирали пехоту — быдло! — у той не имелось денег на покупку качественной кольчуги. А нам в начале войны и казенных доспехов не хватало. В свой первый бой многие шли просто в кожаных куртках и шапках. И стеснялись мародерствовать…

Он лежал лицом вниз в луже, вода в которой была наполовину красной от пролитой крови. Со стороны казалось, что мужчина спит, но стоило перевернуть тело лицом вверх, как сразу становился заметен обломок стрелы, засевший в глазнице. Мгновенная смерть. Рядом валялись другие — свои и чужие. Кого достала стрела, у кого не было руки или ноги, и они просто истекли кровью. Некоторые получили удары в живот и грудь — тяжелые рубящие или хлесткие режущие. Одни умерли сразу, другие умирали под ногами дерущихся.

Выжившие бродили среди мертвых тел, спокойно и деловито обирая их. Стаскивали кольчуги, наручи и поножи. Придирчиво осматривали сапоги и шлемы. Кто-то примерял рукавицу. Нашли конного рыцаря, не успевшего выбраться из-под туши коня и заколотого кем-то в шею. Сцепились из-за того, кому достанется новенький панцирь.

Я сидела над трупом со стрелой в глазнице. Пошла вместе со всеми и сначала просто брела по полю боя, озираясь по сторонам и отыскивая знакомых из числа тех, кто не пережил этой схватки. Мой первый бой. В душе еще жил страх при воспоминании о конной лаве, которую пришлось встретить. И о том позорном последствии, из-за которого вообще пошла на поле. Но мне — стыдно признаться — требовались новые штаны взамен испачканных.

— Ты чего застыл, парень? — Под шапкой коротко обрезанные волосы были не видны, а мундир и кожаная куртка скрывали грудь. — Земляка, что ли, нашел?

— Нет. Просто…

— А, любуешься! Или себе что присмотрел?

Я покачала головой. Вокруг раздевали трупы и растаскивали их в стороны. Могильщики и маркитанты трудились наравне с мародерами. Но мне не хотелось к ним прикасаться.

— Ну, не хочешь, как хочешь. Тогда отойди и не мешайся!

— Нет!

Драки не получилось — рядом валялись еще тела, раздевай — не хочу. И мужчина миролюбиво предложил:

— Пополам. Идет? Кому что будет впору.

На сей раз пришлось согласиться.

Было страшно прикасаться к мертвому телу. Убивать — это одно. А раздевать трупы — совсем другое. Я больше мешала, чем помогала, но пару поножей, хороший шлем с наносником и пояс мне все-таки выделили. Не говоря уже о штанах, ради которых все и затевалось. В отличие от моих, эти были сухие и чистые. Остальное либо пожертвовала незнакомцу, либо оставила валяться в грязи в ожидании остальных мародеров.

— Песочком кольчужку почищу — и ладно будет! — свысока объяснил парню-неумехе мой нечаянный напарник, радуясь удаче.

Я кивнула, уже ища взглядом кусты, где можно было без помех переодеться.

Не знаю, как там положено и что на самом деле чувствуют бойцы перед поединком. В сказках рыцари перед боем всю ночь молятся под окном прекрасной дамы, умоляя даровать им счастье в последний раз перед схваткой увидеть хотя бы кончик ее мизинца. Я проспала всю ночь как у себя дома, но с первыми лучами солнца была на ногах. По совету бабки Одоры выпила разведенный вином отвар девясила. Потом немного размялась и подошла к окну. На площади перед ратушей уже заканчивались приготовления. И те горожане, которые еще вчера услышали о предстоящем поединке, понемногу начали занимать свои места. Прямо как на ристалище, честное слово! Ну еще бы! После войны подобных развлечений в Пустополе не было. Ни тебе массовых народных гуляний, ни турниров, ни состязаний. Лишь однажды на моей памяти через город проехала повозка странствующих артистов. Немудрено, что народ взбудоражен! Все, наверное, гадают, из-за чего бой. Про то, что в оборотничестве и служении темным силам обвиняют самого князя, толпе явно не сказали. Объявят потом.

Опять скрипнула дверь. На пороге появился рыцарь в доспехе. Шлем он нес в руке, и я сразу узнала Коршуна.

— Доброе утро, — приветствовал он меня. — Как спалось?

— Нормально, спасибо. А вы…

— Я пришел, чтобы дать вам последнее напутствие — я же монах и могу исповедать, коли в том возникнет нужда. Не желаете?

— Нет.

На войне как-то обходились без этого — иногда только, если успевал, перед боем полковой священник отпускал нам грехи, сразу всем. Но чтобы самим искать утешения святых старцев и стариц — такого не бывало.

— Монах, — я окинула его долгим взглядом, — в доспехах и при оружии. Воинственный у вас орден, ничего не скажешь!

Коршун пожал плечами. Выглядел он, между прочим, великолепно. В такого мужчину можно было влюбиться, даже невзирая на разницу в возрасте. Сразу виден настоящий рыцарь — одна осанка чего стоит. И пусть доспехи у него простые, и черная краска местами облупилась и сползла, такие мелочи лишь подчеркивали образ воина, который не привык уклоняться от битвы и превыше жизненных благ ценил честь.

— А как еще должен одеваться оруженосец знатного господина? — парировал он.

— Вы?

— На сегодня я — ваш оруженосец, ясная панна, и пришел, чтобы не только дать последнее напутствие перед поединком, но и помочь облачиться в доспехи и приготовиться к бою. Кроме того, мне тоже предстоит сегодня сражение.

— Вам? — казалось, удивить меня больше было невозможно. А вот поди ж ты… — Но как и почему?

— Все очень просто. Меня вызвал на поединок брат Домагощ. Так что сегодня почтенные горожане увидят двойной бой — рыцари и их оруженосцы.

— Но разве орденцы могут драться между собой? Есть же закон…

— Как говорят в народе: «Если закон нельзя обойти, это неправильный закон!» В протоколе запишут только, что сражались рыцари и их оруженосцы, ибо являлись людьми благородного происхождения. Ни имен, ни иных званий упомянуто не будет.

Да уж, подобное зрелище встречается нечасто и только на судебных поединках, если перед боем один оруженосец позволяет себе резкие высказывания относительно своего коллеги или противника своего господина. А здесь сыграло свою роль еще и то, что «орлы» с «ястребами» всегда вели войну. И хватило мимолетного взгляда, неосторожного слова, двусмысленного жеста. В обычной ситуации им бы не пришлось скрестить оружие — законы полностью на стороне государственного ордена Орла. Но как оруженосцы своих господ они равны.

За разговором Коршун разложил одежду и доспехи и ловко, как будто занимался этим всю жизнь, принялся за мое облачение.

— Как и все «птенцы» и «слетки», — счел нужным объяснить он, — я долгое время выполнял обязанности оруженосца. Правда, официально «ястребам» запрещено участвовать в турнирах, но мой наставник несколько раз находил возможность обойти королевский запрет, чтобы дать мне возможность попрактиковаться.

— Интересно как? — поинтересовалась я, ныряя в расправленный поддоспешник.

— Есть несколько способов. Самое простое — это выступать под чужим именем, с опущенным забралом, якобы во исполнение обета, данного возлюбленной или своему сюзерену. Иногда помогала самая обычная взятка. А иногда приходилось даже на время становиться мирянином. Это не так трудно, как кажется. Достаточно поменять платье… Теперь кольчугу… Хорошо. В самом крайнем случае можно поступить так же, как я сделал накануне, — спровоцировать вызов на бой.

— Так это вы заставили брата Домагоща сражаться?

— А его и заставлять не надо! — Мой оруженосец преклонил колено, закрепляя поножи. — Достаточно было просто помедлить и не сразу отвести взгляд, когда их белое величество соизволило посмотреть на наше черное ничтожество.

— Вы его ненавидите?

— Помилуйте, Дайна, за что? — Мужчина рассмеялся. — Да, наши ордены не питают друг к другу любви, но враждовать лично с братом Домагощем? Ни-ни-ни! Он сам первый начал! Кроме того, он все-таки моложе меня лет на пятнадцать, если не на двадцать. А я не в том возрасте, чтобы сносить дерзости от таких юнцов.

— А от меня?

— А вы со мной заигрываете? — Он протянул мне подшлемник. — Ясная панна, как это глупо! Я-то думал, вам нравится князь Витолд…

Отвернувшись, закрутила волосы в жгут, чтобы не мешались.

— Это не ваше дело!

— Нет мое. Не забывайте, что я оказался близким родственником обвиняемому. И мне не может быть безразлична его судьба. Между прочим, я наблюдал за… своим племянником издалека, — рыцарь наклонился, обжег щеку шепотом, — и заметил, как он на вас смотрел.

Внутри все сжалось в комок:

— И… как?

— Совершенно ясно — влюблен!

Мне стало дурно. Нельзя такие вещи говорить перед боем. Это ослабляет волю и разум. Хорошо еще, что Коршун не стал меня добивать морально. Проверив крепления там и тут и поддернув края кольчуги и поддоспешника, он отступил на шаг:

— Вы готовы?

Я окинула себя взглядом. Повела плечами, несколько раз взмахнула руками, повернулась туда-сюда всем корпусом, проверяя подвижность, сделала пару наклонов в разные стороны.

— Ваше слабое место — ваши ноги, — сухим деловым тоном заговорил Коршун. — Вы прекрасно знаете, что стоять можете только на одной из них. Поэтому, хоть это и трудно, придется занять наиболее выгодную позицию и стараться не отступать, как бы противник ни пытался заставить вас маневрировать. Никакой беготни по ристалищу. Никаких чудес и боевых приемов. Я уж не говорю о том, чтобы лягаться!

— Я не кобыла.

— Рад это слышать. Тем более что правилами подобных поединков такое поведение запрещено. В общем, стойте! Стойте до последнего. Это трудно. Но возможно.

— Я уже как-то раз дралась с Тодором Хашем. И держать строй умею. Так что не волнуйтесь за меня!

Коршун вдруг притянул меня к себе и отечески чмокнул в лоб.

— Я спокоен, как мертвец, — заявил мой оруженосец. — Волноваться за вас будут другие!

Подобрав оружие, мы вместе направились к месту поединка. По дороге к нам присоединились четверо городских стражников, составлявших не то почетный караул, не то конвой.

С Тодором Хашем мы вышли из дверей практически одновременно. Его сопровождали брат Домагощ в белых церемониальных доспехах и другая четверка стражников. М-да, если поставить «орла» и «ястреба» рядом, контраст станет только сильнее. Белое и черное. Молодость и зрелость. Красота и… хм, сила.

На площади перед ратушей не то что яблоку — вишне негде было упасть. Народа собралось столько, что страже копьями пришлось прокладывать для нас дорогу до ристалища. Громкие крики, свист мальчишек и женские восторженные возгласы сопровождали всю дорогу. В нас летели ленты, цветы. Столько цветов лично я не получала за всю жизнь.

Ристалище представляло собой утоптанную часть площади, обнесенную невысокой оградой, вокруг которой столпился народ. В первых рядах, конечно, шляхта. Простые люди теснились позади. На нескольких подводах, поставленных тут нарочно, сидел народ. Отцы повыше поднимали детей, чтобы было лучше видно. Не все точно знали подробности — из-за чего это вдруг объявили поединок, и я краем уха слышала самые смелые и бредовые предположения, вплоть до того, что я — незаконная дочь прежнего князя и таким образом заявляю свои права на титул.

Рядом возвышался помост, сколоченный заранее. Сейчас его обтянули полотном, устроили что-то вроде навеса, под которым располагались кресла для знатных зрителей. Мы с Тодором одновременно, переступив границу, подняли на него глаза.

Тут были пан Вышонец и члены магистрата, присутствовавшие вчера на судилище. Рядом стояли «орлы» — тоже в ярко-белых сверкающих доспехах и длинных плащах до пола, величественные и прекрасные. Немудрено, что все их так любят! Не удивило присутствие княгини Эльбеты и милсдаря Генриха Хаша. Еще бы — сегодня на кон было поставлено слишком много, чтобы оставаться в стороне. Присутствовала тут и мать Любана, растерянно посматривавшая то на своего бывшего жениха (как-никак его сын обвинял ее родного племянника!), то на самого Витолда.

Вот кому я обрадовалась, хотя и не ожидала увидеть, — гладко выбритый, умытый, одетый во все чистое князь Пустопольский сидел как ни в чем не бывало рядом с паном Вышонецом. Со стороны могло показаться, что он болен — лихорадочно блестящие глаза, бледное исхудавшее лицо, напряженная поза и тонкие пальцы, столь крепко вцепившиеся в подлокотники кресла, что казалось, слышен скрип дерева. Поверх рубашки — подаренный мной оберег. С него сняли кандалы, чтобы не слишком шокировать народ зрелищем закованного в цепи князя. Но у стражи на помосте было обнажено оружие, и Генрих Хаш демонстративно держал на коленях меч, направив острие в сторону Витолда. Ни волкопса, ни тем более маленькой Агнешки видно не было — как я потом узнала, зверя на время заперли в камере. Но отсутствовала и княжна Ярослава. Что, уже вычеркнула бывшего жениха из жизни? Впрочем, у нее же, кажется, теперь появился пан Матиуш? Этот, кстати, присутствовал, скромно держась в сторонке за спинами остальных «орлов».

Мы вчетвером преклонили колена перед сидевшими на помосте зрителями. Вернее, только трое — мне как женщине разрешили просто отдать короткий поклон.

Пан Вышонец медленно встал.

— Жители славного Пустополя, — воскликнул он. — Здесь и сейчас начнется поединок между рыцарем Тодором Хашем из рода Хашей и опоясанным рыцарем Дайной-Ядвигой Тура-Брыльской из города Брыля — за честь и славу князя Витолда Пустополя, обвиняемого в колдовстве. Да свершится Божий суд, и пусть Богиня-Мать дарует победу правому мечу!

Я тихо усмехнулась, оценив двусмысленность последнего посыла. Я-то стояла справа от Тодора, но если смотреть с помоста, то правым оказывался он. Вот и думай, кому на самом деле втайне желал победы приезжий дознаватель!

Нам подали щиты. У Тодора на щите красовался княжеский герб — два аиста, красный и белый, несущие в клюве одну ленту на двоих. У меня своего щита не имелось. Хотя я была шляхтенкой и имела свой герб «турья голова», всю войну прошла с казенным щитом с намалеванной короной. И в отставку вышла без щита. Спасибо Коршуну — подсуетился и принес мне щит из оружейной комнаты князей Пустопольских — выбрал, словно нарочно, один из старых, где тянулся к полумесяцу вздыбленный зверь. Что ж, правильное решение, если учесть, что я сражалась за оборотня. Сами «оруженосцы» оказались без щитов, с мечами и кинжалами в обеих руках.

Мы встали друг напротив друга. В монастыре на соборе ударил колокол. Раз… другой… Тягучий звон поплыл над городом, казалось, что сердце замирает и начинает биться медленнее. Через несколько минут или часов все должно было закончиться.

Я несколько раз переступила с ноги на ногу, выбирая удобную позицию. Сходить с нее не стоило. А вот сделать шаг-другой — это можно. Я потому и топталась, что выбирала, куда и как могу позволить себе отходить.

Восемь… девять… десять!

Оруженосцы почти одновременно сделали шаг навстречу друг другу. Мы стояли.

— Что же ты? — из-под опущенного забрала глухо прозвучал голос Тодора. — Боишься? В память о Попятне я пощажу твою жизнь, если ты сейчас признаешь свое поражение.

— Надеешься обмануть судьбу? В неправом деле победить нельзя!

— Он — оборотень. Это не я, а ты защищаешь неправое дело. Мы оба это знаем. Признайся же перед всеми! Спаси хотя бы свою жизнь. Его ты все равно не спасешь!

Усмехнувшись, я провела концом клинка по земле, обозначая черту:

— Сначала ты заставь меня сделать шаг за эту границу!

Вместо ответа Тодор бросился на меня, и после первого же обмена ударами стало ясно, что теперь все по-иному.

Нам прежде уже привелось скрестить оружие, но тот поединок не шел ни в какое сравнение с этим. Раньше Тодор Хаш играл в битву, развлекался, для него это было ничего не значащей разминкой, ему нравилось поддаваться, даже когда лицо дышало яростью и благородным негодованием. Он мог в любой миг остановить бой, который даже поединком назвать было сложно — так, первым ничего не значащим знакомством. А сейчас все происходило всерьез. Сейчас один из нас должен был умереть, и щадить женщину рыцарь не собирался. Наоборот, чувствовалось, что с мужчиной он сражался бы по-другому — более деликатно, более вежливо. Я, существо иного пола, не заслуживала иного отношения, кроме презрения и негодования — осмелилась встать на пути у мужчины! И даже кое в чем преуспеть — если судить о том, что быстрой победы у него не получилось.

Отбиваясь, я стояла на месте, лишь иногда делая короткий шаг здоровой ногой назад или в сторону, но уже через миг возвращаясь на прежние позиции. Чтобы зрители до последнего ни о чем не подозревали, я заранее пошла на маленькую хитрость — на протез сверху надела сапог, а чтобы он не болтался, набила тряпьем. Коршун туго-натуго перетянул ремни крепления поножи, так что стороннему наблюдателю оставалось лишь удивляться, почему это у меня одна нога казалась немного тоньше другой.

В двух шагах от нас сцепились «орел» и «ястреб». Смотреть на их бой было некогда — сквозь щель забрала я видела только своего противника. Но, судя по долетавшим иногда крикам толпы, дела там шли с переменным успехом.

Тодор вполне использовал свое преимущество — он то наскакивал, то отступал, то принимался ходить кругами, всякий раз осыпая меня ударами. Я еле успевала подставлять щит и обороняться. С каждым разом это становилось делать все труднее. Меч и щит наливались тяжестью. Я боялась не успеть за скачущим туда-сюда противником и в каждом замахе выкладывалась в полную силу. Все-таки он был крепче меня.

Зрители кричали и свистели, явно не слишком довольные моим поведением, но отдельные выкрики разобрать было нельзя. Сквозь шлем, да еще надвинутый на уши подшлемник, гул толпы доносился глухо. Закричи что-нибудь распорядитель — вряд ли услышала бы. Да и некогда было прислушиваться. Я только успевала подставлять щит под меч Тодора и пыталась ударить в ответ.

Пользуясь тем, что мне трудно бегать, рыцарь кружил рядом, как волк возле раненого зверя, то наскакивая, то отступая. Я берегла силы и удобную позицию, надеясь улучить момент для атаки. Моя беда состояла в том, что на войне было некогда учиться высокому искусству поединков. Отец меня натаскивал, но не так строго и тщательно, как учил бы сына, — знал, что женщине не к лицу самой выходить на турниры. За нее это должны делать мужчины. Кто же знал, что однажды мир перевернется и женщина станет защитницей? Во мне не имелось ни капли волчьей крови, но сейчас я почему-то ощущала себя волчицей, сражающейся за своего волка. За того, с кем будет тепло и уютно в логове, за того, кто может стать отцом моих детей…

Удар. Ответный выпад. Еще. Мечи высекли искры. От мощного рубящего удара щит задрожал. Попал по руке? Обошлось. Но плечо онемело. Эх… Вот тебе! Не нравится? Отскакиваешь? Думаешь, я забыла, где сама провела черту? А вот хрен тебе! Не поддамся! Есть только один мужчина, за которым я буду бегать. И это — не ты!

Зрители внезапно разразились такими дикими криками, что они не только проникли сквозь толстый слой защиты, но и заставили опустить оружие и оглянуться в поисках источника звука.

— О нет…

Брат Домагощ стоял на одном колене. И сначала показалось, что он просто зажал под мышкой меч своего противника, но потом я присмотрелась и увидела, что вышедший у него из спины клинок окрашен алым. Коршун застыл над ним, замер с вытянутой вперед правой рукой. «Орел» и «ястреб» смотрели друг на друга. Потом Коршун, отступив, резко выдернул меч из раны, и брат Домагощ, постояв какое-то время, внезапно дернулся всем телом, словно пытался вскочить, но завалился набок. Кровь хлынула у него изо рта, тело несколько раз дрогнуло.

Зрители опять заорали. И этот крик придал нам с Тодором сил. Очертя голову, мы кинулись друг на друга.

Я все-таки не потеряла разума, памятуя о том, что у меня всего одна нога. Атаковав Тодора, отступила назад. Рыцарь отскочил слишком далеко, разорвал дистанцию, но, сообразив, что я не собираюсь его преследовать, опять бросился в атаку.

Останься я на месте, все бы закончилось. Но я рискнула и сделала шаг.

Опершись на протез и перенеся на него тяжесть тела, крутанулась на месте, сливая по щиту меч противника. Разогнавшийся Тодор «провалился», и я, воспользовавшись ошибкой противника, ударила его не по щиту, а в бок.

— Бей! — ворвался в уши отчаянный женский крик. Кто кричал? Ведь не мать Любана? И кому?

Тодор пошатнулся от удара, но устоял. Не дав противнику времени, кинулась на него.

Мой первый удар пришелся по ногам, под щит, и противник споткнулся, теряя равновесие.

Наверное, надо было дать ему время выпрямиться, встать в позицию. Наверное, стоило отступить и подождать, пока он повернется лицом и покажет, что готов сражаться. В конце концов, стоило вести себя по-рыцарски — ибо как-то все же проходят эти поединки. Но я не была рыцарем. Опоясанным по закону — да, но по духу — нет. Я прошла всю войну и в душе осталась пехотой, которой недоступно высокое искусство поединков. В гуще схватки нет времени полчаса расправляться с одним противником, пытаясь многочисленными ударами прощупать брешь в его обороне и играя в благородство. Там бьешь, не глядя, кого и куда, — лишь бы отличить своих от чужих. Кругом падают люди, а ты рвешься вперед, рубишь, колешь, режешь и не смотришь. В настоящем бою не до рыцарства, там ты один против всех, и главной целью становится выживание.

В общем, я ударила еще раз. И еще — пока Тодор не нашел в себе сил и не выпрямился, закрываясь щитом. Ударила, как в настоящем бою: лишь бы добить врага, пока он тебя не убил. Третий удар пришелся уже по упавшему телу. А четвертого не понадобилось.

Уронив руки со ставшими вдруг неимоверно тяжелыми мечом и щитом, отступила на шаг. Правая нога зацепилась за что-то, подломилась, но чужое плечо весьма кстати оказалось сзади, не дало упасть. Оглянулась на людей, сидевших на помосте. Они повскакали на ноги, чтобы лучше видеть два тела и двух победителей.

— Божий суд свершился, — прокричал, перекрывая гул и вопли толпы, пан Вышонец. — Боги сказали свое слово и очистили князя Витолда Пустополя от всех обвинений…

И только тогда на меня, как ураган, обрушились гул и шум зрителей. Люди вопили, визжали, топали ногами, кричали что-то на разные голоса. Я разжала сведенные судорогой пальцы, выпустив из рук щит…

— Сы-ы-ын!

Стон, полный боли и ненависти, прокатился над человеческим морем. Генрих Хаш, не помня себя от горя и злости, очертя голову кинулся с помоста вниз. Не тратя времени на то, чтобы сбежать по ступенькам, он просто спрыгнул наземь и кинулся ко мне, на ходу обнажая меч.

— Стойте! — успел выкрикнуть дознаватель.

Зря он это сделал. На нем не было даже тонкой кольчуги. А я еще не успела выпустить из руки меч. И действовала не раздумывая.

Первый удар Генриха Хаша стал последним. Увернувшись от летящего в голову клинка, ударила в ответ. Меч рассек куртку, рубашку под нею, плечо до самой груди. И еще одно тело упало к моим ногам, заливая кровью утоптанную землю. Старый рыцарь с усилием повернул голову, дернулся, пытаясь привстать.

— Что… ты… — выдохнул он и затих.

ГЛАВА 21

Остальное помню плохо. Как Коршун помогал снять шлем, ибо руки тряслись от волнения так, что пальцы никак не могли найти застежку. Как пан Вышонец громко объявлял победителя и заодно оглашал решение суда о том, что все обвинения с князя Витолда сняты, а погибшие сами виноваты, ибо пошли против божьих законов. И как меня под руки вели на помост, потому что ноги подкашивались от волнения. И как бледный, с подозрительно блестящими глазами Витолд, обнял меня и долго не отпускал. И как «орлы» просили подписать какие-то бумаги, а Коршун, ругаясь сквозь зубы, хватался за меч при каждом резком движении. Как уносили тела погибших и что-то у меня спрашивали — как выяснилось потом, доспехи и оружие побежденных забирал себе победитель, вот «орлы» и пожелали выяснить, не придется ли делиться дорогой броней с каким-то недощипанным «ястребом». По-моему, они были только рады, когда я отмахнулась со словами: «Делайте что хотите!» И как неожиданно выяснилось, что это еще не конец — оказывается, победителю надлежало провести на месте битвы еще несколько часов, до заката, на тот случай, если найдется мститель, готовый бросить вызов и заступиться за честь убитых. По глазам некоторых шляхтичей можно было прочесть жгучее желание надавать бабе по шее, но мой «оруженосец» не отходил от ристалища ни на шаг, а связываться с «ястребом», у всех на глазах заклевавшим «орла», дураков не нашлось. Кроме того, все видели, к чему привел порыв милсдаря Генриха Хаша, который вроде бы и мог вызвать меня на бой. И вызвал — и поплатился за это.

Единственным, от кого я приняла бы вызов, — то есть единственным, кто мог бы это сделать по обычаю, был пан Матиуш Пустополь. Как родственник Хашам, он не должен был оставаться в стороне. А как вероятный следующий князь Пустополь — тем более. Но вызова от него так и не последовало. Видимо, рука и сердце княжны Ярославы Клевеньской показались ему более желанными, чем восстановление справедливости.

Так что желающих скрестить со мной оружие я не дождалась. Но обычай есть обычай, и пришлось до самого заката прохаживаться по ристалищу на гудящих от усталости ногах, иногда присаживаясь на ступени помоста, чтобы отдохнуть. Четверка городских стражников делила со мной минуты ожидания — не для того, чтобы защитить от возможного гнева толпы, но для того, чтобы помешать удрать. Ни того, ни другого не произошло, и на закате за мной приехал Коршун, чтобы проводить в замок.

Не желая никого видеть, я закрылась в своей комнате. Ко мне стучали, окликали по имени — я слышала голоса Агнешки, Витолда, госпожи Мариши, дрожащий голос княгини Эльбеты, даже повелительный — матери Любаны. Они звали, приказывали, просто просили — мне было все равно. Я не отзывалась, лишь иногда огрызалась, посылая всех подальше. Хотелось побыть одной.

Я убила двух человек. Обоих — за дело. Обоих — исполняя свой долг, действуя согласно приказу. Я много раз убивала на войне и уже потеряла счет трупам. Да мы и никогда не говорили, у кого сколько врагов на счету — не до того было, чтобы еще и хвастаться: «У меня сегодня восемь!» — «А я убил одиннадцать! Отстаешь на три головы!» Война — не красивая сказка, но там было намного проще. Вот тут — наши, свои, а там — враги, чужие. Врагов надо убивать. Их некогда рассматривать, с ними не о чем разговаривать. Образ врага всегда жесток и беспощаден. Даже в бою некогда разглядывать того, кто пал от твоего меча. Там вообще некогда смотреть по сторонам. Удар — отмашка — еще удар — блок — выставить щит — ударить из-под щита — идти дальше… Не озираясь, не глядя, убит твой противник или ранен. Бой — не место для размышлений о смысле жизни. Там бьешь всех подряд, отличая лишь своих от чужих. Упавшего не добиваешь — это сделает тот, кто идет позади тебя.

Иное дело — здесь. Трудно считать врагом того, с кем вместе сидел за одним столом, с кем делил хлеб и вино, с кем болтал о пустяках и спорил о важных вещах. Он не враг — ты с ним вместе сражался когда-то против общего врага. Нас породнила мутная вода Попятни, связав крепче кровной клятвы. И я сейчас ее нарушила. Более того — отец и сын Хаши защищали правое дело. Они действительно хотели избавить мир от оборотня, от опасной твари, от зверя, убивающего людей. Если бы речь шла о ком-то другом, не о князе Витолде, для меня было бы честью сражаться бок о бок с этими рыцарями — и да, убивать оборотней. А вместо этого…

Только на утро второго дня меня выгнал из добровольного заточения самый сильный враг — голод. Крепость пала, если можно так сказать, из-за отсутствия запасов продовольствия.

Госпожа Мариша аж руками всплеснула, когда я появилась на кухне. Вокруг меня засуетились, словно я была княгиней, к тому же только что вставшей со смертного одра. Мне подали пшенной каши, налили сбитня, отрезали кусок ветчины на толстый ломоть хлеба. Даже сласти откуда-то раздобыли. Это могло показаться приятным, если бы у проявленной заботы не было такого горького привкуса — в тот же самый день, когда я выбралась из добровольного заточения, состоялись похороны отца и сына Хашей, и кроме завтрака я получила вареные яйца и блины, чтобы помянуть покойников. Не знаю, как и где их похоронили. Да и не хотелось знать, если честно. Важнее было другое — в тот же самый день Коршун все-таки уехал к себе в Гнездо.

Он не зашел попрощаться, но я каким-то наитием угадала его отъезд и сразу после завтрака вышла на крыльцо, где он как раз проверял подпруги у своего коня. Вспомнилось, как почти два месяца назад, наткнувшись на него и тогда еще живого Тювика, я шарахнулась от них как от чумы.

Рыцарь-истребитель обернулся и подбодрил меня усмешкой. Я подошла.

— Вы все-таки уезжаете?

— Да.

— Почему?

— Меня зовут долг и честь.

— Долг? — Я вспомнила, что он осужден и долг как раз состоит в том, чтобы вернуться для приведения приговора в исполнение.

— Да. Я клялся честью исполнить свой долг. И я его исполнил.

— И вы теперь…

— Меня ждет пожизненный домашний арест. Собственно говоря, — он задрал голову к небу, глядя на бегущие облака, — это мое последнее путешествие.

— И вы больше никогда… И мы не увидимся…

— Даже с помощью магии, увы!

Я вспомнила наш ночной поход к волшебному зеркалу:

— А скажите, как же так все-таки получилось с тем… предметом? «Ястребы» следили за Пустопольем?

— Да. И очень давно. Практически с того самого дня, как некая женщина привела в Гнездо пятилетнего мальчугана и призналась, что родила его от оборотня. С той поры орден не спускал глаз с этой земли. Но поскольку по закону мы лишены очень многих прав, вмешаться удалось только в самый последний момент. И то, когда на горизонте замаячили «орлы».

— Хорошо, что это были именно вы! — вырвалось у меня.

— Ясная панна, — Коршун засмеялся, — если вы до сих пор желаете в меня влюбиться, последний раз советую этого не делать. Мало того что я намного старше вас и монах, так вы еще совершенно не в моем вкусе. Мне было приятно с вами работать, и если я о чем-то жалею, так это о том, что женщин в «ястребы» не принимают. И я не могу назвать вас сестрой по ордену.

— А я не могу назвать вас братом… Но, — это слово пробудило во мне другие воспоминания, — а как же ваша семья? Витолд — ваш племянник. Агнешка — племянница… Это вы должны были стать следующим князем Пустопольским!

— Но не стал. Дайна, не все стремятся к власти, даже когда есть возможность получить ее. Ни я, ни Витолд в конечном счете не были рождены для того, чтобы править. Он — художник, живущий в своем мире. Я — воин, ученый, монах. Вы знаете, что князь рисовал в камере?

— А… — признаться, меня это удивило.

— Рисовал. На стенах. Мне кажется, он был бы счастлив, если бы его оставили в покое и просто разрешили заниматься любимым делом, а не забивали мозги такой ерундой, как законы, налоги, политика… И, возможно, пан Матиуш или Хаши были бы гораздо лучшими новыми князьями Пустопольскими.

— И вы… жалеете о том, что произошло?

— Не совсем. Они избрали неверный путь. Что было бы с княжеством, если бы все пошло по-другому, — не знаю. История не знает сослагательного наклонения. Князь Волков стал князем людей. К добру это или к худу — судить не нам, а нашим потомкам. Вашим потомкам, ясная панна! — Он вдруг церемонно, преклонив колено, как на приеме у монарха, поцеловал мне руку. — Желаю вам счастья.

— Если бы у меня был сын, — слова вырвались сами собой, словно кто-то посторонний дернул за язык, — я бы посвятила его вашему ордену!

— Осторожнее, ясная панна. Как маг считаю своим долгом предупредить, что такие обещания, вырвавшиеся как бы случайно, потом обязательно приходится исполнять!

Выпрямился, взял за узду своего коня и направился к воротам, оставив за спиной много несказанных слов и несделанных дел.

После его отъезда стало пусто и одиноко. Словно я и в самом деле потеряла брата. Несколько дней ходила как потерянная, чувствовала себя ненужной и избегала людей. Последний часовой, забытый в крепости на боевом посту. Устав терзаться, направилась на поиски князя.

Витолд обнаружился в залитой весенним светом комнате, за столом, который был завален бумагами, он что-то сосредоточенно писал, выслушивая по очереди сразу двух человек. Когда я переступила порог, он нетерпеливым жестом заставил их замолчать и отослал прочь. Лежавший у его ног громадный бурый волкопес поднял лохматую голову и несколько раз стукнул хвостом об пол.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Князь еще оставался бледным, в уголках рта и на лбу залегли морщины, которых раньше не было. В глазах появилось что-то новое. Он еще не полностью оправился от тюрьмы, хотя провел там около месяца.

— Вот, — смущенно улыбнулся князь, точно мальчишка, которого застукали за неумелой игрой, — разбираюсь в делах. Раньше всем этим занимался Генрих, а теперь придется мне. Это не так трудно, как кажется…

При упоминании этого имени настроение испортилось, но зато прибавилось решимости.

— Ваше сиятельство, я пришла за расчетом.

— Что? — Такое впечатление, что он впервые услышал это слово. — Почему?

— Мы уговаривались, что я помогу вам, попытаюсь защитить от того, кто желает вам смерти. Я нашла этих людей и даже… хм… покарала за неблаговидный поступок. Мое дело сделано. Вы обещали заплатить мне сотню злотых — двадцать авансом и еще восемьдесят потом, по завершении дела. Я пришла за деньгами.

— Ты хочешь уехать? — Мужчина выглядел растерянным. — Но почему?

— Я здесь больше не нужна. Мне пора домой. Все закончилось, я сделала все, что могла. И хочу получить заработанные деньги.

— Это так обязательно — уезжать?

У него был точно такой же удивленный и несчастный взгляд, как тогда, в тюрьме. Тогда он нуждался в помощи и сочувствии, а теперь — видят боги! — в этом нуждалась я. И почему он не мог хоть раз быть чуть-чуть милосерднее? Это же так просто!

— Я не могу здесь больше оставаться, — сказала ему. — Отпустите меня.

Какое-то время мы просто смотрели друг на друга и молчали.

— Ты твердо решила?

— Да.

— Тогда… не смею задерживать.

Вот и все. Рухнул последний мост. Я вышла из кабинета, неожиданно поймав себя на мысли, что жду окрика. Хоть бы одно слово! Любое! Даже простое: «Эй!» — и я бы оглянулась, остановилась.

Ничего.

Но в тот же вечер раздался стук в дверь. Уже догадываясь, кто это может быть, все-таки открыла. В конце концов, он князь, а я жила в его доме и работала на него.

Витолд вошел, держа руки за спиной.

— Можно?

— Прошу. — Я посторонилась, сделав широкий жест. Какими бы ни были наши отношения, портить их не хотелось. Да и не имела я права выставить за порог комнаты владельца этого замка!

Князь прошел, по-прежнему что-то пряча за спиной. Я рассматривала его исподтишка, ища следы беспокойства, болезни, тревоги, даже грядущего перерождения — ведь через несколько дней начнется полнолуние, и тогда зверь опять ненадолго получит свободу. Волкопсы радостно взвоют, приветствуя своего Князя, и тот всю ночь будет бегать с ними, чтобы под утро проснуться голым где-нибудь под дубом и ничего не помнить о минувшей ночи.

— Что вам угодно? Вы… опять что-то чувствуете?

— Нет, — он смутился, — просто мне стоит уделять вам больше внимания…

— Кто так считает? — Почему-то это замечание показалось оскорбительным. Я что, лекарство, которое стоит принимать строго по часам, а если плохо помогает, следует увеличить дозу?

— Все. И я.

— Кто это — все? — Настроение начало стремительно портиться.

— Ну… так принято. У меня тут кое-что есть… Присядь!

Я повиновалась, все еще кипя от негодования. Знать бы, кто и зачем его послал? Я бы этому доброхоту показала, где раки зимуют. Зарекся бы добрые советы давать и все за других решать.

А Витолд тем временем как ни в чем не бывало сел на пол у моих ног. Длинный сверток, который прятал за спиной, положил на колени.

— Ты не бойся. Это тебе. Подарок. Я вот тут подумал… В общем…

Он тихо развернул тряпицу, в которую оказалась завернута деревянная нога. Она мало походила на мой прежний протез, выточенный гробовщиком на скорую руку. Стопа была сделала отдельно, на шарнирах, и при желании я могла идти почти как обычный человек. Да и крепления оказались несколько иными.

— Вот, — произнес князь. — Я долго думал… Там было много времени… чтобы не сойти с ума от страха и неизвестности…

Я затаила дыхание, а Витолд, ободренный моим молчанием, осторожно стал стаскивать с моей здоровой ноги сапог. Задрал повыше обе штанины. Я вцепилась в скамью двумя руками, оцепенела. Внутри все сжалось, словно в предчувствии боли. Но почему-то не было сил пошевелиться. Оставалось только смотреть, как князь меняет старый протез на новый. А потом ставит обе мои ноги — живую и деревянную — себе на колени и тихо поглаживает.

— Ну как? — А на лице светится мальчишеская улыбка. — Ничего получилось?

Ничего? Да они почти одинаковые! На деревянной ступне были прорезаны даже пальцы, а суставное соединение располагалось как раз над выпуклостью щиколотки. Говорить было трудно, и я смогла только кивнуть.

— А раз тебе нравится, — улыбка стала еще шире, — иди ко мне! Я так соскучился.

Видят боги и особенно Богиня-Мать, я тоже по нему скучала. Но в сердце жил страх. Нет, не перед оборотнем, которым он мог бы стать. Перед судьбой. Не могла я спокойно оставаться рядом с мужчиной, который принимает меня такой, какая я есть. Мужчиной, которому было наплевать на мою ногу, который не сравнивал мою грудь с пышными формами соседки, а просто любовался ею. Мужчиной, который не пытался указать женщине ее место, а позволял решать самой, где находиться. Таких мужчин не бывает.

— А вернемся с войны, ты мне детей родишь…

— Сына и дочку…

— Нет, как можно больше. Каждый год будешь мне рожать! Я мужик ого-го…

— А если не…

— Почему это не получится? Ты девка крепкая, откормить тебя только малость надо, и будешь как та яблоня в саду, что ни год, то приплод. Я много детей хочу. И мама моя хочет. Ей помощница во как нужна! Хозяйство у нас большое, справное. Рук вечно не хватает, так что только успевай поворачиваться. Без дела сидеть не будешь, обещаю!

— Без какого дела?

— Ну мало ли у бабы заботы — скотину покормить, огород полить-прополоть, за детьми присмотреть, дом прибрать, двор подмести…

— А если…

— Что, думаешь, не поднимем хозяйство? Да мы с тобой такое молочное стадо разведем — из соседних деревень к нам за два года за молочными коровками записываться станут. А коли справляться не будем — так дети на что? Как дюжину народишь — вот тебе две дюжины рук в помощь. Ну, когда разбогатеем, работников наймем. Это только первые лет десять все сами делать будем — и коров доить, и воду носить. Потом авось и батраки сыщутся… Нравится тебе такое житье?

Утром, когда проснулась, Витолда рядом не было. Смутно припомнился легкий поцелуй в щеку, такой торопливый и нежный, что слезы опять вскипели на глазах. Нет, так не бывает! Я не верю.

Начинался новый день. Судя по шуму во дворе, замок уже часа два как пробудился.

Я спустилась в трапезный зал вовремя — слуги подавали завтрак. Витолда не было, он с утра опять пропадал в студии. Княгиня Эльбета, Агнешка, немногие присутствовавшие здесь придворные вели себя как обычно, но мне казалось, что все они знают, где князь провел ночь. Знают и не показывают пальцами лишь потому, что считают это ниже своего достоинства.

Когда я поднялась к себе (просто не могла находиться рядом с этими людьми), на постели обнаружился кошель с золотыми монетами. Значит, отпускает. Значит, решено. Пойду собирать вещи.

Уже когда я выбралась за ворота, навстречу мне попался какой-то пилигрим. Молодой еще, прыщавый и веснушчатый парень в наряде простого горожанина, поверх которого была наброшена распахнутая на груди ради летнего тепла мантия. За плечами — тощий мешок, в руке — палка. Парень смотрел на громаду замка с открытым ртом, как на иноземную диковину.

— Простите, ясный пан, — окликнул он меня, с двух шагов да против солнца не угадав во всаднике женщину, — а не это ли замок князей Пустопольских?

— Этот, — буркнула я, натягивая повод, чтобы объехать парня по обочине.

— Это хорошо. А то я волнуюсь…

— Что?

— Понимаете, в академию был прислан запрос, гласящий, что князю Пустопольскому требуется алхимик. Ректор направил меня. Это правда? Знаете, мне бы очень не хотелось возвращаться несолоно хлебавши…

Я посмотрела на небо, припоминая. До полнолуния оставалось всего три дня.

— Не придется. Скажите, чтобы вас провели прямо к князю Витолду. Думаю, в ближайшие трое суток у вас будет много работы!

— Ой, спасибо, ясный пан!

Поклонившись, парень прибавил шага, торопясь к воротам, а я отправилась своей дорогой. И, как ни странно, от этой мимолетной встречи на душе стало спокойнее.

Нет нужды описывать весь путь. Только первый день я путешествовала одна. Заночевала в придорожном трактире, на следующие сутки вскоре после полудня мне удалось догнать небольшой торговый караван и пристать к нему. Война недавно закончилась, еще не везде на дорогах было спокойно, и ко мне поначалу отнеслись настороженно. В самом деле — женщина в потрепанном мундире королевской пехоты, при оружии, без ноги, одна, просит ее подвезти. Кто ее мог подослать? Только разбойники, на разведку. Пришлось дать старшому каравана лишний злотый, чтобы он просто позволил ехать рядом. Остальные караванщики косились настороженно, никто не спешил с разговорами, и первую ночь я просидела одна.

Поверили мне не сразу. Только когда третья ночь прошла спокойно, люди как-то оттаяли. До этого приходилось даже питаться отдельно: сидя в стороне от костра и кутаясь в плащ, жевать прихваченные в дорогу хлеб и сыр, запивая водой из ручья. Лишь на четвертый день пути меня допустили к общему костру, налили миску наваристой крупяной похлебки с салом и набранными у обочины травами, угостили брагой. Расспрашивали про войну — многие воевали и хотели узнать, где довелось сражаться мне, как звали командующего нашим полком, да не встречала ли я такого Пашку из Ловиц — мол, как ушел парень на войну, так до сей поры ни слуху ни духу. Я старалась отвечать честно. Мне нечего было скрывать.

К самому Брылю караван не шел — их путь лежал в соседний городок, так что на повороте мы простились. Я, с комфортом проделавшая больше половины пути на подводе, с трудом влезла на лошадь, предвкушая, как через несколько верст слезу с седла и больше никогда не буду ездить верхом. Если бы был шанс дойти до городка засветло, вовсе не стала бы садиться в седло, а прошагала бы пешком.

Брыль — городок небольшой. Сотни две-три домов, лавки, большое здание городской управы, часовня Дочери — вот и все. Наша усадьба стояла чуть в стороне, на окраине, на невысоком холме, с которого полого спускались две дороги — в сам Брыль и в ближайшую деревню. Именно туда, к тамошним мальчишкам, мы и бегали играть. Не то чтобы было ближе — просто деревня стояла на берегу речки, а возле земляного вала Брыля не протекало даже самого маленького ручейка. Только в овраге по весне талая вода давала приют нескольким лягушкам. На память сами собой пришли мои прежние друзья. Некоторые мальчишки в начале войны, как и я, попали в пехоту. Но после военного лагеря, где нас учили маршировать и держать строй, бывших друзей-приятелей раскидало кого куда. Даже не знаю, все ли вернулись? Те, кто остался в живых, наверняка уже женаты. Было бы интересно с ними встретиться, узнать, кто где воевал, вспомнить те дни.

Судя по всему, война не затронула мой родной город — перемены, конечно, были, особенно в центре, где появилось несколько новых домов в два этажа, внизу в них располагались лавки, а наверху жили хозяева. Но земляной вал и тын наверху были такими же — как их подновили в начале войны, так с тех пор и стояли. А вот от оврага почти ничего не осталось — только небольшая ямка в земле. Засыпали при строительных работах или просто я выросла и за восемь лет все забыла?

Наш дом, трехэтажная усадьба с пристроенными справа и слева клетями для скота, окруженная садом и оградой, словно бы выросла, стала выше. Понадобилось несколько минут, чтобы я поняла — вырубили часть окружавших дом деревьев. Не стало двух старых тополей, чьи кроны смыкались как раз над кровлей. Без них дом казался каким-то лысым и голым.

Ворота оказались приоткрыты, дедок-привратник сидел на чурбачке и что-то мастерил. При виде его я не сдержала улыбки — дедок был тот же самый, который восемь лет назад провожал меня на сборный пункт и еще пошутил: «Ну уж если Дануська воевать пошла, не будет врагам пощады! Всех одолеем!» — Он часто твердил, что боги потому не дали моему отцу сыновей, что родилась я, стоившая трех мальчишек.

Дедок вскинул подслеповатые глаза, когда тень от ушей моего коня почти доползла до его ног.

— Кто тут ходит? А ну…

— Здравствуй, дед Мрок! — сказала я.

— Ась? — Он встал. — Чего надо, говорю?

М-да, внешне дед не изменился, но почти ослеп и оглох. И что он тут делал на воротах? По привычке сидел или впрямь больше некому? Нет, сквозь воротный проем было видно, что жизнь-то в усадьбе течет. Челядь занята делом. Кое-кто, заметив меня, побросал дела и таращил глаза на незнакомца.

— Это я, Дайна, — сказала чуть громче, чем хотелось.

— Кто? — прищурился он.

— Дануська! — крикнула я, наклонившись вперед и осторожно перенеся вес тела на здоровую ногу, чтобы перекинуть на другую сторону протез. Новый сгибался в колене гораздо легче, так что спешиваться теперь было не такой проблемой.

— Дануська? — Дедок всплеснул руками. — Да ну? И ты живая?

— Да. — Я с облегчением встала на твердую землю.

— Вот радость-то! — Дед засуетился, забегал вокруг, взмахивая руками, как клушка крыльями. — То-то матушка ваша обрадуется! И сестрицы! Такое счастье привалило! Эй, Пынька! Беги в покои, скажи господам — панна Дайна вернулась!

Челядь засуетилась. Какой-то мальчишка принял у меня коня, другой кинулся к дому. Его опередила женщина, до этого сыпавшая пшено курам. Ее громкий голос слышался, казалось, даже сквозь каменные стены.

Я прошла по двору, озираясь по сторонам. Он был вытоптан до твердости камня. Впереди пристроили новое большое крыльцо. А вот сад отступил за забор и стал раза в полтора меньше. Там явно вырубили несколько старых яблонь и серьезно проредили смородиновые кусты.

— О боги!

На крыльцо выскочила мама. За нею — две девушки лет восемнадцати. Маму я узнала сразу — она ничуть не изменилась, только по щекам сбегали морщины, а глаза казались тусклыми.

— Дайна? Мне сказали, что…

— Здравствуй, мама.

Она подошла, прижимая руки к груди, пробежала взглядом по моему лицу. Вспоминала ту восемнадцатилетнюю девушку, которая решила идти на войну вместо отсутствующего брата? Или отчаянно думала, что делать? Мы не виделись восемь лег. Неужели мама меня не узнала?

Узнала.

Я поняла по тому, как внезапно изменилось ее лицо.

— Дочка. Вернулась… Живая!

Непонятно, чего больше было в ее глазах и голосе — страха или радости. Вроде и хорошо, что дочь жива, а вроде все так привыкли к тому, что ее нет, что теперь не знают, как принять такого гостя.

— Живая. Мама, ты прости, что я так долго собиралась. Денег не было на дорогу. Зато теперь… вот, — я полезла в кошель на боку. Полученные от Витолда злотые всюду носила с собой.

— Ох, нет, нет, — замахала руками и попятилась мать. — Не надо! Дайна! Ох… Что же это такое?.. Ну, пошли в дом, чего тут-то стоять? Сейчас с дороги покормлю тебя. У нас все по-простому, вот завтра гостей ради такого праздника созовем, тогда барашка заколем, гусочек-курочек, за рыбой мужиков пошлю, пирогов напечем… Пироги-то любишь?

— Люблю, — улыбнулась ей. — Я твои пироги все эти годы вспоминала!

Всей толпой ввалились в дом (я с обнимающей мамой, девушки и слуги), и меня сразу потащили наверх, на второй этаж. С крутой лестницей возникла небольшая заминка: точно такие же ступени были в домике Яницы, крутые и узкие, но, хотя я привыкла спускаться-подниматься по ним, там все выглядело по-иному. Там на мне не висела мать, а ноги не дрожали от волнения и радости.

В общем, я споткнулась и непременно упала бы, если бы не перила, в которые вцепилась обеими руками.

— Ты чего? Больная приехала?

— Все хорошо, мама, — улыбнулась я. — Только… не держись за меня пока.

А в замке ступени не такие крутые и намного шире — припомнилось с болью. Там даже побегать пришлось — и ничего.

Цепляясь за перила, дальше подъем одолела одна.

— Что с тобой? — забеспокоилась мама. — Ты хромаешь? Нога болит?

— Не болит. — Я оглядела большой зал, где мы обычно раньше трапезничали, а вечерами иногда собирались все вместе просто так или с гостями. Была надежда, что отец ждет меня в кресле у пустого по летней поре камина, но его тут не оказалось. Два кресла, уже потертые, стояли на прежнем месте, а его не было. Столы оставались на месте, как и лавки вдоль стен, но сами стены оказались голыми — гобелены и охотничьи трофеи куда-то исчезли. Как и оружие, обычно развешанное между ними. Пусто.

Добравшись до кресла, с наслаждением уселась, вытянув ноги. Нет, все-таки верховая езда — не моя стихия. Не первый раз в седле сидела, а бедра и задница все равно болели. И поясницу немного ломило.

Домашние столпились вокруг меня, тараща глаза. Любопытные слуги держались поодаль, поближе к дверям, и смотрели как на заморскую диковину, словно у меня вдруг выросли три рога и длинный хвост. Я тоже с интересом и удивлением рассматривала двух девушек. Если не ошибаюсь, это погодки Янка и Ланка. Одной должно быть семнадцать, а другой около шестнадцати. Они в детстве были похожи как близняшки, так что сейчас, восемь лет спустя, оказалось тяжеловато сразу определить, кто из них кто.

— Ты — Ланка? — ткнула я наугад пальцем в одну, повыше.

— Не-а, — девушка качнула головой. — Я — Янка.

— Да ты что! Была же самая мелкая, от земли не видать!

— Вытянулась! — с гордостью заявила девушка. — И все, что надо, округлилось, — она продемонстрировала аппетитную грудь. Эх, была бы у меня такая шикарная фигура — в пехоте ко мне мужики по-другому относились бы. Хотя кто знает. Прошлого не вернуть, но я бы не согласилась вычеркнуть ни одного дня.

— Красавица! Совсем невеста…

— Невеста. — Янка вздернула носик. — И жених уже есть!

Я залюбовалась сестрами. Про двух других спрашивать не стала — и так понятно, что они давно замужем.

— Что у тебя с ногой? — Мама заметила, что я как-то странно пристроила правую, не спеша сгибать ее в колене. — Повредила?

— Давно уже. Да ты не бойся, там уже нечему болеть.

— А то смотри, я ключнице скажу, она такой отвар из бодяги делает — приложишь на ночь, замотаешь как следует, к утру все как рукой снимет!

— Спасибо, мама, уже ничего не надо.

— Да, а вдруг нарыв?

— Нарыв был, — вздохнула я, понимая, что чем раньше все расскажу, тем будет проще. — Как раз на ступне. Туда стрела попала…

— Ой! — хором воскликнули сестренки. — Настоящая? Железная?

— Да. Насквозь ногу пробила. Вместе с сапогом.

— Так надо было промыть и бальзам какой-нибудь приложить. И ты теперь из-за этого хромаешь?

— Почти, мама… — я собралась с духом. — Нет у меня больше ноги.

— Это как — нет? А куда же она…

Вместо ответа я наклонилась, задрала штанину и отстегнула подаренный князем протез. Прислонила к креслу вместе с натянутым на него сапогом. Задержала дыхание, пережидая воцарившуюся в зале тишину и не глядя на лица родных. Я и так знала, что там увижу — боль, брезгливую жалость, тайное превосходство — вот, мол, а у меня такого нет… Что, удивлены? Это похлеще рогов и хвоста будет! В Пустополье давно привыкла к таким взглядам. Были там и другие, кому мое увечье не мешало. А здесь придется все начинать сначала.

— Ох ты, дитятко мое бедное! — запричитала наконец очнувшаяся мать. — Ох ты, бедная моя, бесталанная! Да на что тебе судьба такая сдалася! Да за какие такие прегрешения покарали тебя боги светлые! Это что ж такое деется? Что с тобою будет, ласточка? Ох ты, горе, горе горькое!

Продолжая голосить как по покойнику, она обхватила руками мою голову, прижав к груди. Ей вторили собравшиеся служанки, причитая и подвывая то ли из сочувствия, то ли по привычке.

— Отпусти. — Я вывернулась из материнских объятий, отмахнулась от ее рук. — Не надо. Это два года тому назад случилось. Я потому и не писала, что не хотела никому говорить. Не хотела, чтобы вы знали…

— А теперь чего ж? — В голосе матери послышалась обида.

— Теперь… Теперь все изменилось. — Я смотрела в пустой камин. У меня в душе сейчас было так же пусто и холодно. Интересно, найдется ли кто-нибудь, кто заставит снова почувствовать тепло? — Вы лучше скажите, где отец?

Подняла глаза на мать и сестер — и по их взглядам поняла, что уже знаю ответ.

— Полгода уже, — прошептала Янка еле слышно.

Комната моя была та же, что и много лет назад, на третьем этаже, угловая. Вещи остались прежними, но здесь много лет никто не жил, и посему помещение казалось чужим и холодным. Служанки, бросая на меня жалостливые и брезгливые взгляды — такая молодая и такая несчастная, трудно ей будет замуж выйти! — заменили старый слежавшийся соломенный матрас, принесли новое одеяло, смахнули паутину в углах и распахнули окошки, чтобы поскорее проветрить комнату. Я открыла один за другим все сундуки, заметила, что почти половина вещей там — явно не мои. Кажется, за восемь лет сюда привыкли сносить и складывать все, что так или иначе не годилось. Там нашлось полным-полно платьев, которые наверняка носили мои сестренки, пока не выросли из них. Отыскалось и несколько мужских вещей, оставшихся от отца.

Копаться в барахле меня отучила жизнь — шесть лет все мое добро умещалось в одном заплечном мешке. Поэтому я лишь кое-как освободила от тряпок один из сундуков и начала складывать в него свои немудреные пожитки. За этим делом меня застали сестры.

Янка и Ланка ввалились в комнату с горящими глазами:

— Ну, показывай, чего привезла с войны?

Я, сидевшая над придвинутым к лавке сундуком (встать перед ним на колени не получалось), подняла глаза:

— Чего?

— Дарене жених с войны золотое кольцо привез, — вспомнила Ланка и завистливо вздохнула. — И серьги с камушками. А еще — целую штуку материи. И двух кобыл привел! Это не считая серебра.

— И Ганьке тоже, — поддакнула Янка. — Такой браслетик! И еще целый сундук с одеждой! Там такие платья! С вышивкой вот тут и тут!

Я только покачала головой. Девчонки, что с них взять.

Нет, бывало, что и я мародерствовала. Особенно искала нижние рубашки — их легче было рвать на портянки. Украшения не брала — и не только потому, что не для чего. Просто была уверена, что убьют, и кому тогда все достанется? Однополчанам, которые станут делить мои вещи после похорон. Так пусть они сразу все возьмут, мне не жалко. Правда, болталось на дне вещмешка несколько колечек, но я почти все их продала, пока валялась у Яницы, — сразу после войны продукты были дорогими, и отдавать приходилось за бесценок, лишь бы обменять на хлеб и масло. Ну а потом, как стала жизнь немного налаживаться, пришлось начать копить на возвращение домой.

— Платье и у меня есть, — сказала я, доставая из мешка то самое, которое мне сшила знакомая портниха в Пустополе. Уже полгода как оно валялось в вещах, все не было повода надеть.

— Ух ты! — У сестренок загорелись глаза, когда изумрудно-зеленая юбка и широкие рукава с золотистым узорным лифом легли на постель, раскинувшись там каждой складочкой. — Красота-то какая! Это, наверное, принцессы платье было, да? Или княжны? Где достала? А почему только одно? Еще есть? Покажи!

Девчонки так и вертелись рядом, заглядывали в глаза, косились на мой тощий вещмешок, словно я оттуда, как из орешка, подаренного феей, могла извлечь еще два наряда лучше этого.

— Оно такое одно. — Я присела рядом, погладила дорогую ткань. Полгода хранила — и ни одного дня не носила.

— А откуда взяла?

— На заказ шили. Для меня.

— Это тебе жених подарил, да? — заглянула в глаза непосредственная Ланка.

— Ты чего? — Янка пихнула сестру локтем в бок. — Нет у нее никакого жениха! Был бы — сюда бы привезла, познакомила!

Я отвернулась, не желая показывать, как задели меня слова сестры.

— Не горюй! — Ланка подошла сзади, обняла за плечи. — Все будет хорошо! Ты в этом платье на праздник Середины Лета в город сходи. Сразу жениха найдешь! Даже с твоей ногой!

Ну, это уж они слишком! Я сгребла платье и запихнула его в сундук.

— Извините, девчонки, я устала. Спать хочу!

Сестры переглянулись и тихо выскользнули, на прощанье одарив жалостливыми взглядами. Может, и правда не хотели ничего дурного, но настроение все равно испортили.

Так началась моя новая жизнь на старом месте. Дел было много — война порушила хозяйство, хотя враги сюда и не приходили, но бои шли под самым Брылем, и пришлось отдать практически всю живность и все запасы для стоявшей рядом армии. А потом отбивались от мародеров. Кабы не богатые подарки, которые сделали двум моим вышедшим замуж сестрам их женихи, родителям и вовсе не удалось бы подняться. Отец-то и умер потому, что надорвался от всех этих трудов — не выдержало сердце. Теперь мать крутилась одна, и я искренне надеялась, что смогу быть полезной в мирных трудах.

Все рухнуло на восьмой день.

Я проснулась от тихого прикосновения руки к плечу. Встрепенулась, открыла глаза и увидела склонившуюся надо мной мать.

— Тсс, — она прижала палец к губам. — Одевайся и спускайся вниз! И не разбуди сестер!

Девушки спали в соседней комнате. Я торопливо оделась и крадучись сошла по ступеням.

На кухне, несмотря на ранний час, в очаге горел огонь. На разделочном столе стояла миска с подогретыми остатками вчерашней мясной похлебки, лежали початый каравай хлеба, лук, порезанное кусочками сало, стояла большая кружка домашнего сбитня. Слуги еще не вставали, мать все собрала сама.

— Садись, поешь, — сказала она. — И уходи.

Уже протянутая к ложке рука замерла в воздухе:

— Что?

— Уходи, — повторила мать. Я поздно заметила, что на лавке чуть поодаль лежит седельная сума, кое-как набитая вещами. — Тебе здесь не место.

— Но почему? — Ноги подломились, и я рухнула на лавку. Деревяшка громко стукнула об пол.

— Ты пойми, Дайна, у тебя сестры. Они девушки на выданье, им женихов надо искать. А тут — ты. Кто их возьмет, когда у них такая сестра? Мало того что калекой вернулась, так еще и с войны. Люди пока помалкивают, но ведь все же знают, что ты целых шесть лет там была… с мужиками. И потом еще два года невесть где болталась и невесть как и с кем жила. Ты нас позоришь. На себя посмотри — ведь в тебе ничего женского! Кому ты такая нужна?

Наши глаза встретились:

— Т-тебе… Я думала, что нужна тебе, мама…

— Такая дочь мне не нужна, — покачала головой женщина. — Я девушку на войну провожала. А кто ко мне с нее пришел — сама не знаю. Мне тоже больно, но ради сестер, ради их счастья — уходи.

— Ради их счастья. — Я оглядела кухню. Все расплывалось перед глазами, в носу защипало. — Я ради их счастья кровь проливала, свою и чужую. Я думала, у меня дом есть…

— Не твой это дом. За меньшой сестрой он останется, когда ей придет пора замуж выходить. Ты им свет застить станешь. Не мешай сестрам. Уходи! У тебя — своя жизнь, у нас — своя.

— Куда же я пойду? — В голове не укладывалось. Всю войну я мечтала о том, чтобы вернуться домой, к маме, отцу и сестренкам. Копила деньги. Порвала отношения, которые могла бы сохранить, ради возвращения туда, где, как думалось, любят и ждут. И вот теперь меня гнали за порог.

— Не знаю, дочка, — мать засуетилась, пододвигая миску и ложку, — сама думай. А поесть надо. Никто не ведает, какая дорога тебе предстоит… Я вещички твои собрала, — она стала копаться в мешке, зачем-то показывая то одно, то другое. Надо же, даже то самое платье положила! — Тут и все деньги, которые ты принесла, все, до медной полушечки! Ничего не тронули! Нам чужого не надо!

«Чужого не надо!» Вскользь брошенные слова отрезвили и расставили все по местам. Я тут чужая. Погостила — и хватит. Пора и честь знать. Взяла ложку, зачерпнула похлебку. Права мать — дорога дальняя, силы нужны.

— А я вот тут тебе подарочек приготовила, — хлопотала она, пытаясь ласковым голосом как-то исправить содеянное. — Сережки с камушками! Помнишь, отец тебе подарил? Я сберегла! И колечко. То, самое первое, которое он с ярмарки привез! И бусы… Зеленые, помнишь? Остальное не могу отдать — это приданое девочек. Им замуж выходить, перед женихами надо как-то красоваться.

— А мне, — кусок застрял в горле, я силой заставила себя глотать, — мне они на кой?

— Ну как же? Тебе же надо на что-то жить? — Мать аж руками всплеснула. — Ты ж не работница! Кто тебя такую замуж возьмет? В монастырь разве что какой уйти — туда деньги нужны. Вот и продашь, чтобы приняли. Или поменяешь на что-нибудь. По нынешним деньгам им грош цена, но все лучше с ними, чем без них. Так ведь? — Она заискивающе заглянула в лицо.

— Так, — буркнула в ответ, снова принимаясь за еду.

Ничего. Выдержу. Я привыкла быть сильной. Будет больно, но как-нибудь переживу. Авось не сломаюсь. И куда идти — тоже знаю. В Пустополь. Поселюсь в тамошнем монастыре при храме Матери-Богини. Там уже живет несколько бывших воительниц, я лишней не буду. Как-никак почти восемьдесят злотых принесу. Чтоб совсем с тоски не взвыть, Янице помогать стану — работа привычная. Сиделкой при больных. И места знакомые. Съездила, называется, навестила родню. Что ж, пора назад.

Радуясь, что дочка не спорит, мать уложила в мешок вторую половину каравая, несколько перышек лука, кусок сала и полдесятка-вареных куриных яиц. Потом подумала и добавила три редиски — крупные, поздние, наверняка водянистые и твердые. Прощальный гостинец…

Остальные мои вещи уже лежали у входа. Пришлось только подняться за мечом. Проходя мимо комнаты сестер, невольно замедлила шаг. Мелькнула шальная мысль — а не нарочно ли мать решила выставить меня из дома в такую рань, чтоб не стыдно было перед дочерьми? Вдруг девчонки захотят меня удержать? Будить и проверять не хотелось. Уходить надо, пока добром просят. А то… как бы не стали метлой поганой гнать!

За порогом стояло раннее утро, летнее, веселое, умытое росой. В кустах звенели птичьи голоса, раскрывались цветы. Пахло свежестью, скошенной травой и еще чем-то сладким и пряным. От первого же вздоха стало легко и свободно на сердце. Как же хороша жизнь!

Последний раз оглянулась на дом (жила в глубине души надежда, что мать все-таки опомнится и разрешит остаться!) и зашагала к воротам. Привратник вытаращил сонные глаза, но ничего не сказал, выпустил через калиточку. Я еще помахала рукой на прощанье и заставила себя улыбнуться. Пусть никто не видит моих слез. Если встречу знакомого, скажу, что роса. А куда иду с утра пораньше? Так это… в гости. Тут недалеко мой бывший однополчанин живет, решила навестить друга. Так и скажу. Потому и без лошади, что недалеко. Пусть верят.

В городке уже начали просыпаться люди — открыли ворота, хозяйки выгоняли скотину в стадо. Степенно брели коровы, взбрыкивали телушки, торопились, напирая друг на друга, овцы, а козы шкодливо стреляли глазами — куда бы сбежать? Пришлось сойти с дороги, дать стаду пройти. Хозяйки с любопытством провожали меня глазами, но остановить и пристать с расспросами не решались. Оно даже к лучшему.

Ждать, пока в нужную сторону тронется обоз, времени не было, так что пришлось измерять дорогу ногами. Новый протез сидел на ноге хорошо, нигде не натирал, и я опять добром вспомнила Витолда. Надо же, каким человеком оказался! Может, даже хорошо, что я поселюсь в его городе? Если какие сложности в монастыре возникнут, сразу к нему обращусь. По старой, так сказать, памяти. Жаль, что нельзя его сестренке подарить сережки, — у маленькой милсдарыни Агнешки такого добра навалом, и все дороже моих. А может, не стоит бередить раны ни ему, ни себе? Ушла — и ушла. Он небось обиделся.

После полудня солнце стало печь немилосердно. Пришлось сойти с дороги и устроиться на обочине, отыскав наклоненное дерево, чтобы удобнее было сидеть. Перекусила хлебом и вареными яйцами, посетовала про себя, что ведь проходила мимо речки и не догадалась напиться. А теперь либо возвращайся, либо терпи до ближайшего колодца. Впрочем, до соседнего города недалеко — к вечеру, если идти не останавливаясь, поспею, даже на гудящих от усталости ногах. Все-таки почти двадцать верст отмахала! А там можно на постоялом дворе задержаться на денек-другой, узнать, как побыстрее и подешевле добраться до Пустополья. Как ни крути, как ни терзай сердце болью, а податься мне некуда. А на месте — только к доброй Янице под крыло или в женский монастырь, черницей.

Уговорив себя, вернулась на дорогу. Но прошла всего шагов сто, когда увидела, что впереди, выехав из-за рощицы, показалась группа всадников, рысившая навстречу. Ох как же мне это не понравилось! Вдруг опять что случилось, и это скачут гонцы с недобрыми вестями? Тогда почему толпой? Их же не меньше десятка!

Я еще успела сойти с дороги. Еще успела повернуться вполоборота, прикидывая, что буду делать, если на меня обратят внимание — а ну как захотят задержаться и поразвлечься за мой счет? — и вдруг догадалась повнимательнее всмотреться в их лица. Знакомые лица. Особенно одно.

Нет, не проедут. Обратят внимание. Уже обратили. Почему? Зачем? Откуда?

Он осадил коня в тот же миг, когда наши взгляды встретились. Спрыгнул с седла, бросив повод, подбежал.

— Нашел…

Схватил за плечи, встряхнул как неживую, и вдруг прижал к себе, ткнулся подбородком в плечо.

— Нашел, нашел, нашел… — повторял как заведенный.

Я разжала пальцы, выронила мешок на дорогу. Поднять руки и обнять в ответ сил не было — так и стояла, слушая его бормотание в ухо. Вот и встретились. Значит, судьба?

— Как нашел? — только и была здравая мысль. Я же никому не рассказывала, куда еду.

Мужчина выпрямился, взглянул мне в лицо. Широко раскрытые глаза оказались так близко, что при желании можно было пересчитать ресницы.

— Ну ты же сама мне все рассказала. И про Брыль, и про то, что хочешь вернуться домой.

Да? И когда такое было? Впрочем, тайны из своего домашнего адреса я не делала, если спрашивали — говорила. Вот и пришло время ответить за свои слова…

— Кроме того, ты забыла в комнате свой носок.

— Свой — что? — ну да, хватилась уже вечером, когда решила переобуться. — А он-то тут при чем?

— Помнишь волшебную травку, которую дала знахарка Одора? — усмехнулся князь. — Я, как его увидел, сразу вспомнил.

Да уж. Бабка, к которой мы заезжали в поисках Агнешки, действительно что-то такое говорила. Мол, вот тебе травка, сделай из нее настой, потом в нем замочи клубок, смотанный из нитей вещи, которую носил пропавший человек, кинь тот клубок на дорогу — он тебя к нужному месту сам приведет. Неужели князь так меня искал?

— И когда ты уехала, — он все не спускал с меня глаз, продолжая придерживать за плечи, — мне вдруг стало так одиноко… так пусто. Я сначала не понял, что происходит. А потом пропала Агнешка…

— Что? Опять?

— Не бойся, мы ее быстро нашли. Она сидела в дальнем углу двора — как оказалось, том самом, где ты часто упражнялась с мечом. Девчонка скучала по тебе, и я понял, что тоже… соскучился. Я уже себя сто раз проклял за то, что тогда тебя отпустил. Возвращайся, а? Полнолуние прошло без тебя…

— И как? — против воли заинтересовалась я.

— Плохо. Какого-то нового алхимика пришлось на службу принять, так он такой отвар сварил, что лучше бы не брался… Я полночи по комнате метался и выл. Мне плохо без тебя. Возвращайся, пожалуйста! Я тебя очень прошу.

Вот интересно, что бы ответил князь, если бы узнал, что я и так и так направлялась в Пустополье? С ума бы, наверное, сошел от радости. Надо же, какое совпадение. Но вредная судьба не так уж часто баловала меня подарками, и верить в такую удачу пока что-то не хотелось.

— И в качестве кого я там появлюсь? Штатного телохранителя? Начальника стражи? Или…

— Моей невесты.

Ответом на столь смелое заявление был нервный смех:

— Ты с ума сошел! Я — невеста? Меня никто не примет! Это же такой позор… Я… не могу! Против всех… Против короля…

Витолд поджал губы. Я подумала: сейчас он скажет, что в этих словах есть суровая правда. Но он тряхнул головой, и по огонькам в глазах стало ясно, что решение принято.

— Ты столько раз меня защищала, — сказал мужчина, — а теперь я буду защищать тебя.

И тогда я поверила.

И испугалась. Потому что вспомнила про обещание, которое случайно дала Коршуну. И которое теперь обязательно исполнится через несколько лет. Но это ведь будет еще не скоро. А до тех пор…

Отбросив страх, я за затылок притянула Витолда ближе, чтобы наконец поцеловать.

Примечания

1

Последний месяц лета. — Здесь и далее примеч. авт.

2

«Коршун» — иерархия ордена Ястреба существенно отличается от аналогичной в ордене Орла. «Коршунами» именуют только тех рыцарей, которые знают магию, в то время как у «орлов» подобного разделения нет.

3

Гербовое родство — семьи имеют похожие или одинаковые гербы, но не связаны между собой кровным родством.

4

Черный Ястреб — высший чин в иерархии ордена Ястреба.

5

Здесь разновидность водяной нежити, что-то вроде утопленниц-упырей.

6

Здесь — разновидность кладбищенской нечисти, твари, похожие на голых уродливых собак. Обычно питаются падалью и плохо закопанными телами. Во время войн и эпидемий быстро размножаются и тогда начинают охотиться даже на живых людей.

7

Навья (мн. ч. — навьё) — здесь порождение мира мертвых. Похожи на белых или пепельно-серых журавлей, но с человеческими головами. Разносят болезни.

8

Здесь — разновидность нечисти, дух, который сбивает с дороги. Отсюда — заблудиться, попасть под действие его чар.

9

По верованиям раздвоенный язык является одним из признаков, по которым можно узнать ведьму.

10

Грозник — праздник грозы и бога грома, наступает через месяц после дня Середины Лета. Начало жатвы.

11

Середина Лета — солнцеворот, день летнего солнцестояния.

12

Калита — кожаный кошель.

13

Черные — старшие члены ордена Ястреба. Названы так в противовес конкурирующему ордену Орла, где всем заправляет совет Белых Орланов.

14

Младший рыцарский чин в ордене Орла. Члены этого ордена — «птенцы» (несовершеннолетние воспитанники), «слетки» (оруженосцы), «орлята» (молодые рыцари, недавно получившие шпоры и ничем не успевшие отличиться), «подорлики», «орлы» (высшие чины) и «орланы», которые составляют Совет Ордена. Подобно тому как в ордене Ястреба есть Черные, здесь тех, кто обладает магическими способностями, называют Белыми Орлами. Управляет орденом Белый Орлан.

15

Бытовало убеждение, что ведьмы не весят больше пятидесяти килограммов. Существовали даже специальные весы для определения принадлежности обвиняемых женщин к ведьмам, где нулевая отметка находилась на уровне сорока девяти килограммов.

16

Место в монастыре, где переписывают, переплетают и раскрашивают книги.

17

Большинство винтовых лестниц закручивается так, чтобы стоявшим наверху защитникам было удобнее бить поднимающихся навстречу атакующих. У тех, кто стоит выше, больше свободы именно для правой руки, в то время как идущие снизу скованы в своих действиях — у них наоборот нет достаточного простора для замаха справа.

18

Слёт Черных — высший орган управления ордена Ястреба, состоит из пяти членов — трех Черных Ястребов и двух Черных Коршунов.

19

Прорубленное в стене отверстие на ширину бревна, которое не затягивают бычьим пузырем, а просто закрывают на ночь деревянной задвижкой, заволакивают.

20

Здесь небольшое отверстие над входной дверью в избах, топящихся по-черному, сделанное специально для того, чтобы дым выходил наружу.

21

Здесь приставная лестница, доска с прибитыми к ней перекладинами-ступеньками.

Content

Галина Романова
СОБАЧЬЯ РАБОТА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

Примечания