Владимир Осин

Дворцовые интриги и политические авантюры

Записки Марии Клейнмихель

Российская аристократия при последних Романовых

От составителей

2013 год нередко связывают с 400-летием Российского императорского Дома Романовых. К этому событию готовится немало изданий литературы разных жанров, в том числе мемуаров представителей членов императорской фамилии и лиц их окружения.

Мемуары — особый литературный жанр. Авторы описывают события, участниками или свидетелями которых являлись или ставшие им известными, и оценивают их, высказывая как собственное суждение, так и опираясь на мнение авторитетных современников. При этом раскрываются внутренний мир мемуариста, круг его общения, места пребывания, род деятельности, а также атмосфера описываемого периода и т. п. В связи с этим мемуары можно считать источником уникальной информации, хотя и весьма субъективной. Ведь, как правило, автор мемуаров стремится показать себя с выгодной стороны и не может да и не пытается скрыть своего отношения к событиям и персоналиям. Поэтому использовать мемуары в роли источника следует весьма осторожно и лишь в совокупности с другими. Тем не менее интерес к мемуарам был всегда повышенным, в зависимости масштаба личности их автора, его осведомленности и др.

Именно этими факторами вызван неугасающий интерес к ним как специалистов (историков, литературоведов и культурологов), так и широкого круга читателей. В последние годы все больше издается (в основном переиздается) воспоминаний известных политических и государственных деятелей, полководцев, знаменитых людей, повествующих о событиях XIX — начала XX в. Написаны и мемуары лиц, не относящихся к этим категориям, но оказавшихся в водовороте бурных перемен, круто изменивших их жизнь, и о которых они делятся с потенциальным читателем.

К подобной литературе относятся и предлагаемые вниманию читателей мемуары графини Марии Эдуардовны Клейнмихель, известной представительницы высшего света, хозяйки политического салона в Санкт-Петербурге, в котором накануне Первой мировой войны собирались политики, дипломаты, царские сановники и члены царской фамилии. Будучи уже в солидном возрасте (75 лет), она написала мемуары на французском языке, которые в начале 1920-х гг. были переведены на русский и выпущены в свет в Берлине издательством «Глагол» под названием «Из потонувшего мира».

Подобный заголовок созвучен ностальгическому настроению, которое ощущается при чтении воспоминаний М. Э. Клейнмихель, посвятившей их «изображению той эпохи, в которой… жила и следы которой безжалостно сметены потоком революций». Около полусотни глав книги посвящены главным образом правлению трех последних российских императоров — Александра II, Александра III, Николая II и охватывают период отечественной истории со второй половины XIX в. по 1918 г. Названия глав говорят сами за себя: «Варшава 1861–1862 гг.», «Великая княгиня Елена», «Великий князь Николай Константинович», «Константинополь 1880 г.», «Смерть императора Александра II», «Рассказ графа Витте», «Прогулка верхом с австрийской императрицей», «Эрцгерцог Рудольф», «Яхт-клуб», «Столыпин», «Царица», «Император Вильгельм II», «Великий князь Павел Александрович» «Семь месяцев заключения царя в Царском Селе» и т. д.

Несмотря на то что со времени издания книги прошли десятилетия, а выдержки из нее неоднократно цитировались историками и публицистами, мемуары М. Э. Клейнмихель в нашей стране ни разу не издавались полностью. Это и понятно. В советское время такая книга не могла появиться, так как ее автор являлась непримиримым противником революции и советской власти и описывает «злодеяния» революционных масс сначала при Временном правительстве, а затем при большевиках. Она с болью рассказывает о гибели от рук «озверевших солдат» многих своих знакомых и родственников, принадлежавших к элите дореволюционного российского общества. В постсоветское время, когда на книжные прилавки хлынул поток ранее недоступной для массового читателя литературы, в сборнике «За кулисами политики», выпущенном в 2001 г. московским издательством «Фонд С. Дубова», были напечатаны весьма небольшим тиражом отдельные главы из воспоминаний графини Клейнмихель, которые составляют лишь их небольшую часть и посвящены главным образом внутренней политике России накануне Первой русской революции и после февраля 1917 г. Однако в мемуарах рассматриваются и другие сюжеты из жизни представителей не только российской, но и зарубежной аристократии, о которых автор знала не понаслышке, так как много времени провела за границей и была вхожа в дома наиболее влиятельных лиц ряда европейских стран, включая монархов.

Некоторые истории пересказаны со слов известных политических и государственных деятелей, с которыми графиня встречалась, беседовала, принимала у себя. Порой они походят на светские анекдоты, а их персонажи представлены в зависимости от симпатий рассказчика в выигрышном свете или наоборот. Естественно, что такие рассказы следует воспринимать критически, поскольку они «грешат» неточностями. Приведем лишь один пример. Описан случай, происшедший с отцом мемуаристки во время его губернаторства в Минске, — на званом обеде, устроенном губернатором в честь уездных предводителей дворянства, присутствовал «70-летний декабрист Пущин», который назван Всеволодом. Известны два декабриста с этой фамилией: Иван Иванович — лицейский друг А. С. Пушкина и его младший брат Михаил. Далее сообщается, что находившийся в Минске император Александр II встретился с бывшим декабристом, «расспрашивал его с большим интересом о прошлом, об отдельных эпизодах заговора, немедленно вернул ему звание подполковника и назначил его плац-комендантом крепости Бобруйск, кем тот и оставался до конца дней своих». Скорее всего М. Э. Клейнмихель имеет в виду М. И. Пущина, которому при посещении Александром II Минска было 56 лет; он действительно был назначен комендантом Бобруйской крепости, однако лишь в 1865 г. Всеволод Пущин — это раннее упомянутый жених племянницы графини Клейнмихель, погибший во время Первой мировой войны. Где допущены ошибки? То ли при написании мемуаров, то ли при их переводе на русский язык с оригинала при издании. Подобных несоответствий в мемуарах встречается немало.

Особенности мемуаров, как и других источников личного происхождения (дневников, писем и т. п.), передают прежде всего отношение автора (как бы он ни старался быть объективным) к описываемому, будь то конкретные события или люди. Поэтому вполне можно понять женщину, на склоне лет вспоминающую годы юности и несколько приукрашивающую действительность. Рассказывая в первых главах о своей юношеской любви к графу Сольмсу, графиня особый акцент делает на той роли, которую сыграл в этой истории король Вильгельм, и не без гордости (здесь и далее) стремится продемонстрировать свой круг общения, а также родственные и дружеские отношения между особами высшего света Европы, куда были вхожи лишь наиболее достойные, по ее мнению, представители наиболее знатных фамилий. Автор мемуаров стремилась показать, что среди ее знакомых были «исторические» персоны. В подробностях описана ею конная прогулка с австрийской императрицей — личностью неординарной и несколько таинственной. То, что эти встречи происходили на самом деле, вполне допустимо, но помещенные в книге диалоги, естественно, приводятся по памяти мемуаристки, и не следует воспринимать их буквально.

Главы книги — короткие рассказы из жизни М. Э. Клейнмихель, ее родных и близких, представителей высшего света, а также выдающихся людей, с которыми ей доводилось встречаться, от известных государственных деятелей (С. Ю. Витте, П. А. Столыпин) до монархов европейских государств (Вильгельм II, Елизавета Австрийская и др.) и России (Александр II, Александр III, Николай II). Однако читатель поймет, что книга не только об этом. Мировоззрение автора мемуаров, представительницы аристократических «верхов», крайне негативно воспринявших революционные перемены, в корне отличается от взглядов миллионов «низов», поддержавших революцию и считавших графиню и подобных ей своими непримиримыми врагами. Революцию графиня воспринимает не иначе как месть небольшой группы людей за былые унижения и лишения, а ее главной движущей силой считает зависть малоимущих богатым. С этой позиции ею трактуются события, произошедшие в России после февраля 1917 г.

В мемуарах достаточно ярко показаны личности российских императоров и их приближенных, других деятелей эпохи. Однако в повествовании часто нет последовательности. Отдельные сюжеты (о заключении Государя в Царском Селе, начале революции и т. п.), а также оценка известных персон нуждаются, на наш взгляд, в уточнении и дополнении, что учтено при подготовке данного издания. Этой цели посвящен научно-справочный аппарат к изданию. Он включает предисловие, исторический очерк, предваряющий текст мемуаров, примечания (подстрочные и по содержанию — комментарии), именной список и приложение.

В подстрочных примечаниях даны необходимые пояснения: перевод некоторых слов с иностранных языков, объясняется значение устаревших или малоизвестных терминов и т. п. Словами «так в тексте» обращено внимание читателей на смысловые и стилистические особенности авторского текста.

Комментарии объясняют или дополняют текст: приводятся сведения об упомянутых в мемуарах законодательных учреждениях Российской империи, памятниках архитектуры, отдельных произведениях литературы, местах отдыха российской и европейской знати, раскрываются некоторые характерные для эпохи понятия (масонство, декадентство и др.) и т. п. Так, если в тексте приводится в качестве сравнения история с колье Марии-Антуанетты, в комментариях разъясняется ее суть.

Важная роль при подготовке издания отведена именному аннотированному списку, в котором представлены основные упомянутые в мемуарах персоналии. Иногда это короткие отдельные рассказы о выдающихся людях эпохи, исторических персонажах. Привести сведения ко всем упомянутым в книге именам оказалось невозможно, да и нет необходимости, так как о многих из них подробно рассказано автором или это малоизвестные люди. Упомянутое в книге множество имен как лиц знаменитых, так и не известных современному читателю, с одной стороны, свидетельствует о весьма широком круге общения графини, а с другой — о стремлении увековечить их, возможно, считая, незаслуженно забытыми.

Отдельно следует сказать об особенностях передачи текста мемуаров. В эмигрантском издании имеется множество опечаток, орфографических ошибок, которые устранены составителем, а текст передан в соответствии с современными правилами орфографии и публикации исторических документов с сохранением стилистических особенностей произведения.

Исторический очерк «М. Э. Клейнмихель и ее эпоха» знакомит читателя с самой мемуаристкой, ее окружением, временем, в которое происходили описанные события. В нем достаточно подробно показаны такие исторические персонажи, как свекор мемуаристки граф П. А. Клейнмихель — известный сановник времен Николая I, выдвинувшийся благодаря протекции небезызвестного графа А. А. Аракчеева, брат графини генерал Ф. Э. Келлер, герой Шипки и Русско-японской войны, но прежде всего три российских императора: Александр II, Александр III и Николай II. В очерке сделана попытка восполнить пробелы в описании эпохи, сделанном графиней М. Э. Клейнмихель.

В приложении к тексту помещены выдержки из дневника гофмейстерины императрицы Александры Федоровны княгини Е. А. Нарышкиной о нахождении под арестом семьи Николая II в Царскосельском Александровском дворце (март — август 1917 г.), в которых последний русский царь и члены его семьи показаны в один из драматических периодов своей жизни и истории нашей страны.

М. Э. Клейнмихель и ее эпоха

Графиня Мария Эдуардовна Клейнмихель (в девичестве Келлер) принадлежала к русскому графскому роду, происходившему от швейцарского уроженца Фридриха-Генриха Келлера (родился в 1732 г.), бывшего полковника австрийской службы. Один из его внуков — Людвиг-Христофор (умер в 1837 г.) — был прусским посланником в Санкт-Петербурге и Вене и получил графский титул в Пруссии.

Семейное предание повествует, что прадед графини, служивший при дворе Екатерины II, устроил бал в ее честь, на котором присутствовала находившаяся «на сносях» его супруга, родившая в ту же ночь сына. Крестной матерью новорожденного стала сама императрица. Ребенок вырос, принял российское подданство и стал родоначальником русской ветви этого рода. Рано начав военную карьеру, он вступил в гвардейский Гусарский полк, был участником Отечественной войны 1812 г. и отличился в Бородинском сражении, за что был награжден Георгиевским крестом.

Его сын Эдуард Федорович Келлер родился в 1819 г., свою юность провел в Петербурге, где жил в доме у тетки (сестры отца), там же окончил гимназию и университет. Его служебная карьера складывалась весьма удачно. В неполные тридцать лет был назначен губернатором в Житомире, а вскоре стал минским губернатором. В Минске в середине 1850-х гг. он принимал посетившего тогда западные губернии императора Александра II, который останавливался на несколько дней в его доме. Уже в то время граф Келлер имел обширные связи в столице, поддерживал деловые и дружеские отношения с влиятельными лицами, одним из которых был П. А. Валуев — известный государственный деятель, директор департамента Министерства государственных имуществ, ставший впоследствии министром внутренних дел, председателем Кабинета министров и являвшимся доверенным лицом Александра II. Не исключено, что эти связи помогли Э. Ф. Келлеру стать тайным советником и сенатором уже в 1863 г. Назначенный руководителем первого административного департамента, он вместе с семьей переехал в столицу, где в дальнейшем и проходила его служба. До последних своих дней он был окружен любовью и заботой родных, прожив долгую и достаточно спокойную жизнь. Ему не суждено было стать свидетелем крупных потрясений — смерти любимого сына, погибшего в одном из сражений Русско-японской войны, и Первой русской революции 1905–1907 гг. Он скончался в 1903 г.

Мать графини, Мария Ивановна (1827–1914), урожденная Ризнич, имела сербские и польские корни. Родилась и выросла в Киеве и была дочерью предводителя местного дворянства, весьма состоятельного и уважаемого в городе. Получив прекрасное воспитание, она, выйдя замуж, как и многие женщины своего времени, целиком посвятила себя семье, занимаясь воспитанием и образованием детей, вместе с ними делила все радости и трудности семейной жизни, часто выезжала за границу. Но их брак оказался непрочным. В 1878 г. она покинула Э. Ф. Келлера и внезапно вышла замуж за француза Александра Сент-Ива, с которым познакомилась годом ранее. На момент заключения этого брака ей исполнился 51 год и она была на 15 лет старше своего нового избранника. В Италии близ границы с Францией Мария Келлер-Ризнич купила молодому мужу поместье Альвейдр, а вместе с ним и дворянский титул с приставкой «де», и в дальнейшем супружеская чета была известна под фамилией Д'Альвейдр. По одним сведениям, Мария Ризнич-Келлер-Д'Альвейдр умерла в 1895 г. в возрасте 71 года, по другим — в 1924 г. в возрасте 97 лет.

В семье Э. Ф. Келлера было шестеро детей; четыре дочери — Мария (старшая), Анна, Иоанна, Леонилла и два сына — Федор и Александр. Все они получили прекрасное воспитание и образование. Из дочерей кроме Марии Эдуардовны известность в высшем свете получила вторая ее сестра, Иоанна, ставшая гофмейстериной великой княгини Александры Иосифовны.

Старший сын Э. Ф. Келлера Федор достоин более подробного рассказа, поскольку имеет немалые заслуги как перед Отечеством, так и перед Балканскими странами, независимость которых он защищал. Этот человек непростой судьбы был на четыре года моложе Марии Эдуардовны, и они были дружны на протяжении всей жизни.

Федор Эдуардович Келлер (1850–1904), окончив Пажеский корпус в 1868 г., начал службу корнетом Кавалергардского полка. В то время лишь представители так называемой «золотой молодежи» могли начинать службу в гвардейских полках. Для юного графа Федора Келлера такой старт был весьма удачным. К тому же ему нравилась военная служба, среди однополчан он пользовался любовью и авторитетом. Исключительно эрудированный, обладавший веселым нравом и чувством юмора, прекрасно воспитанный и высоко нравственный, он часто был душой компании, всюду вносил оживление и смех. Обладая от природы сообразительностью и тактом, как сын высокопоставленного чиновника никогда не демонстрировал своего превосходства над менее состоятельными и образованными сослуживцами и неоднократно выручал товарищей в материальном отношении, причем делал это с особой деликатностью. Характерен такой случай. Один весьма самолюбивый корнет проиграл крупную сумму денег с обязательством расплатиться в 24 часа. Денег у него не было, а занять не позволяла гордость. Корнет уже принял решение покончить с собой, когда граф Келлер, просчитав ситуацию, заключил с ним явно проигрышное для себя пари и спас тем самым корнету жизнь.

Необыкновенные способности Федора Келлера к военным наукам неоднократно отмечались командованием. Он постоянно работал над собой, изучал последние достижения военных наук, никогда не отказывался от сложных заданий и всегда блестяще выполнял их, находя оригинальные, неожиданные решения. Успехи и усердие в службе были по заслугам оценены: в 1872 г. Ф. Э. Келлер был возведен в чин поручика гвардии, а через два года стал штабс-ротмистром. После окончания в 1876 г. Николаевской академии Генерального штаба по первому разряду был удостоен чина ротмистра гвардии и подполковника Генерального штаба. Приняв эскадрон, он всего лишь два месяца командовал им. Далее в его жизни произошли события, повлиявшие на его дальнейшую судьбу.

Годом ранее вспыхнуло восстание православного сербского населения в мусульманских Боснии и Герцеговине, которое турки пытались подавить страшными зверствами. Неоднократные протесты России (Европа оставалась к этому равнодушной) оставались без ответа со стороны Турции, заручившейся моральной и материальной поддержкой европейских стран, в первую очередь Англии. 20 июня 1876 г. Сербия и Черногория, будучи не в силах спокойно наблюдать гибель сородичей и единоверцев, объявили Турции войну. Эта война за правое дело вызвала большой подъем духа в русском обществе, нашла живейший отклик в русских сердцах. Тысячи русских добровольцев пополнили ряды сражавшихся сербов. Ф. Э. Келлер, помня о своих сербских предках и всей душой сочувствуя братьям-славянам, 1 августа 1876 г. добился увольнения в отставку и отправился в Сербию для участия в совместной борьбе.

По прибытии на театр военных действий он был зачислен подполковником сербской армии и вскоре уже участвовал в боях, удивляя всех своей храбростью. Однажды, проводя изучение местности и противника, чуть не попал в плен, окруженный турками, но ухитрился пробиться через вражеские цепи, отчаянно отстреливаясь из револьвера. Его смелость и находчивость были лучшим примером для бойцов, которые, глядя на своего командира, становились настоящими храбрецами.

В составе русско-болгарской бригады, сформированной в сентябре, Ф. Э. Келлер выполнял различные поручения возглавившего тогда сербскую армию отставного генерал-майора М. Г. Черняева, известного своими победами в Средней Азии, также добровольцем прибывшего сражаться на Балканы. Нередко выезжал в командировки к наследнику цесаревичу, фельдмаршалу князю А. И. Барятинскому. Вскоре его назначили начальником левого крыла 3-го корпуса. Он командовал десятью батальонами пехоты, эскадроном конницы и десятью орудиями. Впоследствии к ним были присоединены четыре батальона и эскадрон добровольцев.

В то время Ф. Э. Келлеру шел 27-й год. Воевать приходилось в сложных природных и погодных условиях, часто подвергаясь нападениям турецких башибузуков и вооруженного местного населения, настраиваемого турками против христиан. Сербы по достоинству оценили заслуги Ф. Э. Келлера. Он был награжден сначала серебряной, а затем большой золотой медалью «За храбрость», офицерским крестом сербского ордена Такова, который в России ценился наравне с орденом Св. Георгия.

К сожалению, силы сербов, в рядах которых сражались русские, и турок были неравны. Противник был силен, хорошо обучен, организован, имел новейшее вооружение, а сербы, легко поддаваясь панике, отступали при первом же натиске. 17 октября турки перешли в наступление и совершенно разгромили сербскую армию.

Стало ясно, что Сербия больше не может да и не хочет продолжать войну, и часть русских отправилась на родину. Из оставшихся добровольцев была сформирована дивизия, начальником штаба которой и стал Ф. Э. Келлер. Он со свойственной ему энергией принялся наводить порядок в дивизии, в первую очередь по вопросам укрепления дисциплины, но видя тщетность своих усилий по укреплению дисциплины и не находя поддержки со стороны начальника дивизии, вернулся на родину.

В декабре он вновь поступил на службу в русскую армию в чине подполковника и был зачислен в распоряжение Генерального штаба. В начале следующего 1877 года его назначили офицером для поручений при штабе XI армейского корпуса.

Тем временем Турция, поддерживаемая западными державами, потребовала демобилизации русской армии и невмешательства России во «внутренние дела» Оттоманской империи. Разрыв России с Турцией стал неизбежен. Румыния, перестав быть вассалом Турции, подписала конвенцию с Россией и стала ее союзником. 12 апреля 1877 г. последовал Высочайший манифест о войне с Турцией.

В тот же день Ф. Э. Келлер в составе XI армейского корпуса форсировал р. Прут и участвовал во взятии г. Галаца. В составе отряда полковника Реута, в качестве начальника штаба, во главе сотни 40-го Донского казачьего полка, под огнем турецких кораблей он 10 мая занял с. Гуру Яломницу, где в течение нескольких дней руководил возведением укреплений. В числе разведчиков на пароходе «Фульдженеро» в июне он участвовал в рекогносцировке у Гирсова и установке заграждений в главном русле Дуная. За храбрость и отвагу был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

Поистине славной станицей биографии Ф. Э. Келлера стал героический поход с 4 октября 1877 г. по 2 января 1878 г. в составе Шипкинского отряда. 24 декабря он назначается начальником штаба Иметлийского отряда вместо раненого подполковника А. Н. Куропаткина. Командовал отрядом генерал-лейтенант М. Д. Скобелев. Об их взаимоотношениях можно судить со слов известного писателя-баталиста В. И. Немировича-Данченко, передававшего в своем дневнике слова знаменитого генерала: «Если меня убьют, — то слушаться графа Келлера. Я ему сообщил все».

После рекогносцировки с 24 по 27 декабря Ф. Э. Келлер провел через Иметлийский перевал колонну русских войск. Этот переход уже сам по себе был подвигом. Немирович-Данченко описал его в книге, посвященной генералу Скобелеву: «Рыхлые снега приходились по грудь, шли в какой-то каше. Поворачивали направо, налево; уходили опять назад, огибая отвесы диких скал; вспалзывали по лестницам, образуемым выступами их, падали с этих лестниц, когда вместо камня под ногами оказывался лед. Наконец показался песок. Тут тропинка оказалась до того узка, что солдаты шли гуськом. До того был убийственно тяжел этот путь, что без преувеличения должен сказать: отдыхали через каждые двадцать пять — тридцать шагов. И какие это шаги были! Солдаты с натугой выхватывали ногу из снеговой глыбы, потом ступали вперед, опять погружаясь в вязкую массу. Под ногами снег расползался, ноги расходились — приходилось падать и, скрипя зубами, подниматься опять. Полковник Ласковский далеко впереди. Он разрабатывает дорогу. С ним начальник штаба граф Келлер, они бросили своих лошадей и идут так. Это еще только начало пути, а уже можно прийти в отчаяние!» Однако вскоре полковник Ласковский был ранен, и Ф. Э. Келлеру пришлось одному вести колонну отряда через перевал. 26 декабря он участвовал в бою под Иметли, 27 декабря — в сражении Иметлийского отряда против Шейновского лагеря турок и 28 декабря под Шейновом — в пленении всей турецкой армии Весселя-паши. За отличие при переходе через Балканы и в боях под Шейновом Ф. Э. Келлер награждается орденом Св. Георгия 4-й ст., за отличие в сражении под Плевной — Золотой саблей с надписью «За храбрость», за участие в сражении 9 сентября под Церковной — орденом Св. Станислава 2-й степени с мечами.

В первые дни 1878 г. Ф. Э. Келлера назначили начальником штаба болгарского ополчения, а спустя два дня — начальником штаба авангарда действующей армии под командованием генерал-лейтенанта М. Д. Скобелева. В составе этого авангарда он участвует в походе от Казанлыка к Андрианополю и взятии г. Хаскиная. 23 января по заключении перемирия граф участвовал совместно с турецкими офицерами в определении нейтральной полосы между двумя армиями — от Черного до Мраморного моря. По исполнении этого поручения он направляется в штаб болгарского ополчения, откуда дважды под его командованием отправляются отряды для усмирения турецкого населения. В мае 1878 г. последовало переформирование болгарского ополчения в болгарское земское войско, начальником штаба которого назначается Ф. Э. Келлер. С 6 мая он временно исполнял должность начальника штаба всех войск, вверенных генералу князю A. M. Дондукову-Корсакову с оставлением исполнять занимаемую должность.

4 апреля 1879 г. Ф. Э. Келлера произвели в полковники, и в том же году — во флигель-адъютанты. В мае 1879 г. он направляется в Константинополь и на Балканский полуостров для участия в работе международной комиссии по определению границ Болгарии. За службу в рядах болгарского ополчения болгарским князем Александром I ему был пожалован рескрипт, а за участие в сражениях при Эски-Загре, Шипке и Шейново — медаль.

В январе 1880 г. Ф. Э. Келлер возвращается в Россию. Через два года он был зачислен в свиту Его Императорского величества и награжден орденом Св. Анны 2-й степени.

30 декабря 1882 г. состоялось назначение графа командиром лейб-гвардии 4-го стрелкового Императорской фамилии батальона с оставлением в звании флигель-адъютанта. Это было очень почетное назначение.

За успешное выполнение проверки порядка призыва в Полтавской губернии графу Ф. Э. Келлеру было объявлено «монаршее благоволение». В 1884 г. по высочайшему повелению — командировка во Францию для присутствия на маневрах войск. В 1886 г. ему пожалован орден Св. Владимира 3-й степени и французский Командорский крест ордена Почетного легиона, а в 1889 г. — персидский орден Льва и Солнца I степени.

Честному войсковому офицеру, более привыкшему к боевым испытаниям, чем к дворцовым интригам, нахождение при царском дворе принесло немало неприятностей. Он был незаслуженно оболган в глазах императора Александра III, что всю его дальнейшую жизнь причиняло ему массу неприятностей, так как в этой истории фигурировал близкий к императорскому двору князь В. П. Мещерский, пользовавшийся большим влиянием. Однажды князю Мещерскому, известному и как автор романов так называемого «салонного жанра», в которых описывалась жизнь великосветского Петербурга («Женщины петербургского большого света», «Мужчины петербургского большого света» и др.), и не скрывавшему свое влечение к юношам, приглянулся трубач из батальона Ф. Э. Келлера. Тогда Ф. Э. Келлер, узнав о связи князя с трубачом, возмутился. Он наказал подчиненного и решительно пресек его «отношения» с князем. Разгневанный Мещерский решил отомстить графу, начав, по своему обыкновению, доносить на него, распространять грязные слухи, в том числе в газете-журнале «Гражданин», основателем и издателем которого он являлся. Интриги князя принесли «плоды» — в 1890 г. Ф. Э. Келлеру пришлось оставить командование батальоном.

Тем не менее за ратные заслуги его вскоре произвели в генерал-майоры с назначением заведующим мобилизационной частью Главного управления казачьих войск и переводом в Генеральный штаб. В этой должности он несколько раз выезжал для наблюдения за ходом проверочной мобилизации в казачьих войсках: Донском, Кубанском, Оренбургском и Астраханском. Ему прочили скорое повышение по службе и в 1892 г. представили к ордену Св. Станислава 1-й степени, наградили сербским орденом Такова 2-й степени, но уже через год усилиями князя Мещерского молодой генерал был зачислен в запас Генерального штаба. Между тем расследование доказало невиновность Ф. Э. Келлера и всю низость В. П. Мещерского в отношении к нему. Справедливость восторжествовала, и Ф. Э. Келлер был реабилитирован, а 4 ноября 1893 г. назначен директором Пажеского корпуса.

Он близко к сердцу принимал интересы каждого из своих подчиненных, всегда был рад сделать что-нибудь хорошее, оказать нравственную или материальную поддержку. Каждый раз, когда ему это удавалось сделать, он чувствовал себя поистине счастливым. Шесть лет директорства Ф. Э. Келлера были воистину самой яркой эпохой всей истории этого элитного учебного заведения. Многие его воспитанники впоследствии с теплотой вспоминали добрые дела графа. И воспитанники, и сослуживцы искренне сожалели, когда в 1899 г. граф Ф. Э. Келлер был произведен в генерал-лейтенанты и назначен екатеринославским губернатором.

В управление губернией он вступил в тот момент, когда она начала уже переживать промышленный кризис, создавший общее тревожное настроение и более частые, чем когда-либо, конфликты между властью и обывателем. Кроме того, его предшественник, князь Н. И. Святополк-Мирский, пользовался в крае большой популярностью и оставил о себе самые лучшие воспоминания. Все это, казалось, говорило о том, что новое лицо должны были бы встретить недоверчиво, настороженно, даже с предубеждением. Однако благодаря своему тонкому уму и обаянию новый губернатор сумел поставить дело так, что между ним и большей частью населения установились добрые отношения. Он часто общался с жителями, появляясь один в различных местах города, совершал частые поездки в уезды.

По своим убеждениям Ф. Э. Келлер был человеком прогрессивным. Особенно горячо он ратовал за просвещение, считая его делом первостепенной важности, а безграмотность — позором страны. И на этом посту он оставил после себя значительный след в истории страны.

С началом Русско-японской войны как истинный патриот он решает принять непосредственное участие в боевых действиях. Шлет прошения и письма государю и командующему Маньчжурской армией генерал-адъютанту А. Н. Куропаткину, с которым вместе воевал на Балканах, с просьбой о переводе его в действующую армию. 7 марта 1904 г. он наконец был освобожден от занимаемой должности и назначен в распоряжение военного министра, а затем — командующего Маньчжурской армией. По прибытии на Дальний Восток Ф. Э. Келлеру было поручено командование II Сибирским корпусом, и вскоре он становится начальником всего Восточного отряда, в который входил корпус.

В это время ситуация на фронте складывалась неудачно для русской армии, она терпела одно поражение за другим. Ф. Э. Келлер неоднократно направлял донесения А. Н. Куропаткину с предложением активных действий, на которые тот или совсем не отвечал, или отвечал отказом. В конце концов, графу приходилось постоянно личным примером поднимать боевой дух своих подчиненных. И несмотря на отступление, действия Восточного отряда можно считать успешными, так как малейшее продвижение противнику стоило дорого, хотя силы у того были превосходящими.

Конец мая и весь июнь прошли в Восточном отряде в усиленных рекогносцировках, не дававших никаких положительных результатов и зря утомлявших войска. В июне прибыл в Маньчжурию и был двинут в Восточный отряд X армейский корпус генерала Случевского. Следом за ним подошел и XVII армейский корпус барона А. А. Бильдерлинга, в составе которого находился и сын Ф. Э. Келлера — Александр, корнет гвардии, который для участия в боевых действиях по собственной просьбе был переведен из Кавалергардского полка в 5-й драгунский Нежинский полк.

Восточный отряд получил приказ наступать на Модулинский перевал. Скрепя сердце и подчиняясь дисциплине и субординации, Ф. Э. Келлер вынужден был отдавать деморализующие и отбивающие всякую охоту к действиям приказания. Только благодаря неуемной энергии начальника отряда, его железной воле и непоколебимому желанию во что бы то ни стало поддерживать на должном уровне воинскую дисциплину в отряде войска оставались серьезной помехой для японцев. Бой 4–6 июля на Модулинском перевале закончился существенными потерями для русской армии: были убиты и ранены 46 офицеров и 1507 нижних чинов.

Готовившаяся в этот период наступательная операция русских войск так и не состоялась. В июле началось наступление японской армии генерала Оку против нашего Южного отряда.

Тяжелое известие быстро разнеслось по всей армии: в бою на Янзелинском перевале потерпел поражение Восточный отряд, смертельно ранен «храбрый граф Келлер». Смерть всегда выбирает лучших. В донесениях сообщалось, что, проводя рекогносцировку с офицерами штаба отряда, Ф. Э. Келлер, как всегда, избрал пунктом наблюдения за боем наиболее обстреливаемую батарею. Предупрежденный об опасности, он тем не менее направился открыто вдоль бруствера. Находившийся в числе сопровождавших его граф Комаровский писал: «Поравнявшись с батареей, мы услышали страшный взрыв и сквозь дым и облако пыли увидели любимого начальника в крови, неподвижно лежавшим в нескольких шагах от нас. Из шести лиц, сопровождавших его, никто не был задет, весь снаряд попал в графа». Это произошло в 3 часа дня. Через 20 минут он скончался.

Сообщая о смерти Ф. Э. Келлера сестре покойного графине М. Э. Клейнмихель, генерал Куропаткин писал: «Брат Ваш умер героем… Федор Эдуардович, выбравший по обыкновению самое опасное место по руководству боем, поражен был шрапнелью, разорвавшейся вблизи него 36 пулями. Без сознания пробыл несколько минут».

В своих мемуарах М. Э. Клейнмихель с любовью и нежностью пишет о Федоре Эдуардовиче: «Мы с братом были в очень близких отношениях. Хорошо образованный, он владел несколькими языками; по внешности он походил на аристократа времен Людовика XIV. Он был отмечен в книге Гордона Стори: «With the Russians in Mandchuria». Капитан Камперио в своем описании Русско-японской войны также посвящает брату восторженные строки. Когда брат мой пал от шрапнельной пули в 1904 году, в то время как он командовал корпусом против генерала Куроки, смерть его вызвала большое сочувствие в Петербурге, где он был очень любим».

В 1871 г. М. Э. Келлер в 27-летнем возрасте вышла замуж за генерал-майора графа Николая Петровича Клейнмихеля, который был старше ее на десять лет. Супруг графини сам был мало известен и почти не оставил следа в отечественной истории. Зато его отец являлся известным деятелем при императоре Николае I и достоин подробного описания.

Петр Андреевич Клейнмихель родился в 1793 г. и прожил до 1869 г. Получив домашнее образование, воспитывался во 2-м Санкт-Петербургском кадетском корпусе. Поступил на военную службу в 1808 г.: сначала подпоручиком в лейб-гвардии Гренадерский полк, но вскоре был переведен в Преображенский полк (по другим данным — в Конный полк). Во время Отечественной войны П. А. Клейнмихель состоял при командире V корпуса генерал-лейтенанте Лаврове, также участвовал в заграничной кампании 1813–1814 гг. Он был зачислен адъютантом к всесильному в те годы графу А. А. Аракчееву, и с этого времени началось чрезвычайно быстрое его продвижение по службе: 16 мая 1814 г. назначен флигель-адъютантом императора, а по возвращении в Россию, 30 августа того же года, — плац-майором, в начале 1816 г. произведен в полковники и в марте 1819 г. стал начальником штаба управления военными поселениями с произведением в генерал-майоры в 1820 г. Исполняя эту должность, П. А. Клейнмихель пользовался расположением сначала Аракчеева и Александра I, а затем и Николая I, неоднократно получая выражение высочайшей благодарности.

Достаточно красноречиво характеризует П. А. Клейнмихеля описанный чиновником Военного министерства и композитором НА. Титовым небольшой эпизод. Однажды на балу у графа А. А. Аракчеева, устроенном им в декабре 1820 г. в честь пользовавшейся «особым расположением» всесильного фаворита младшей сестры П. А. Клейнмихеля, присутствовали многие представители элиты тогдашнего общества. На таких балах одни делали себе карьеру, другие решали серьезные государственные и политические дела. Н. Титов, будучи воспитанником кадетского корпуса — портупей-юнкером, также был приглашен на бал и маскарад как родственник жены П. А. Клейнмихеля. Юноша достаточно легкомысленно относился к будущей карьере, что он сам отмечал впоследствии. Он вспоминает: «Как шалун и проказник, я вошел в первую комнату в кивере, что увидав, Клейнмихель подошел ко мне. «Ты, мальчишка, и здесь думаешь шутить, как и везде, — сказал он мне, — сними сейчас же кивер, и пойдем, я представляю тебя графу». Я вошел в зал, в коем граф принимал гостей, и Клейнмихель представил меня графу, сказав, что я двоюродный брат жены его. Аракчеев мне поклонился, пожал мне руку, сказав: «Очень рад». Предложив мне снять амуницию, просил без церемонии и танцевать. Повесив на вешалку кивер и тесак, я вошел в зал, надев вместо перчаток рукавицы. Заметив это, Клейнмихель снова подошел ко мне: «Ты забыл, мальчишка, у кого ты? — сказал он мне, выйдя из себя. — Пошел сейчас же ко мне и возьми мои перчатки.» На другой день, когда я пришел к Клейнмихелю, он меня сильно журил за мои проделки, а когда сказал мне, что я приглашен на обед к графу, я ему отвечал, что я приду, но принесу с собою деревянную ложку, так как нижним чинам серебряных ложек не полагается. «От тебя всего можно ожидать, а потому лучше не приходи, а я скажу, что ты дежурный»».

Через шесть лет нахождения в должности П. А. Клейнмихель становится генерал-адъютантом. Произведенный в 1829 г. в генерал-лейтенанты, во время Польского восстания 1831 г. он исполнял должность дежурного генерала резервной армии в Северо-Западном крае, а 1 мая 1832 г. был назначен дежурным генералом Главного штаба. С переформированием управления военными поселениями в департамент (1835) становится его директором, одновременно заведуя инспекторским департаментом Военного министерства. 16 апреля 1841 г. он был произведен в генералы от инфантерии.

В годы царствования Николая I П. А. Клейнмихель участвовал в работах многих комиссий, созданных для изучения или для реформирования частей армии и флота, по сооружению разных построек в Петербурге. Так, в 1828–1829 гг. он руководил строительством Дома трудолюбия и Патриотического института, в 1835 г. — зданий Чесменской богадельни, но особое благоволение монарха заслужил, работая в комиссии по воссозданию сгоревшего в 1837 г. Зимнего дворца. По этому случаю специально для него была выбита золотая медаль с надписью: «Усердие все превозмогает». По окончании работ в марте 1839 г. ему был пожалован титул графа. Клейнмихелю поручали исполнение ответственных проектов: сооружение зданий военного госпиталя, моста через Неву (открыт 21 ноября 1850 г. и назывался сначала Благовещенским, затем Николаевским). Тогда же он работал в комиссии по сооружению новых зданий Эрмитажа. Короткое время даже исполнял должность военного министра. 1 февраля 1842 г. П. А. Клейнмихель вошел в состав комитета и строительной комиссии, учрежденной для прокладки Николаевской железной дороги, соединившей С.-Петербург с Москвой. 11 августа 1842 г. он был назначен главноуправляющим путями сообщения и публичными зданиями и оставался в этой должности до октября 1855 г.

Главным же делом П. А. Клейнмихеля в период 1940-х — начала 1950-х гг. является строительство Николаевской железной дороги. Паровозное движение по ней началось в 1846 г. сначала на участке от Петербурга до Колпина, к этому же времени был устроен и Александровский завод; затем в 1849 г. было открыто движение между Петербургом и Чудовым и между Тверью и Вышним Волочком. Вся линия начала действовать 1 ноября 1851 г. Государь живо интересовался ходом постройки и деятельностью Клейнмихеля был очень доволен. Однако стоила она казне массы денег, а народу — человеческих жертв: постройка магистрали обошлась свыше 64 млн рублей, по 107 тыс. рублей на версту. П. А. Клейнмихель также руководил и строительством новых шоссейных дорог.

По восшествии на престол Александра II любимец Николая I одним из первых был уволен от должности министра путей сообщения в возрасте 62 лет с оставлением в звании члена Государственного совета, в делах которого почти не принимал участия.

Заметим, что в середине XIX в. имя П. А. Клейнмихеля воспринималось в российском обществе весьма негативно, а его падение произвело весьма отрадное впечатление. Его низвержению радовались, словно неожиданному семейному празднику, о чем красноречиво рассказал популярный в те годы прозаик и драматург Нестор Кукольник: «Я узнал об этом вожделенном событии на Московской железной дороге, на станции, где сменяются поезда. Радости, шуткам, толкам не было конца, но пуще других честил его какой-то ражий и рыжий купец в лисьей шубе.

— Да за что Вы его так ругаете? — спросил я. — Видно, он Вам насолил.

— Никак нет! Мы с ним, благодарение Господу, никаких дел не имели. Мы его, Бог миловал, никогда и в глаза не видали.

— Так как же Вы его браните, а сами-то и не видали.

— Да и черта никто не видел, однако ж поделом ему достается. А тут-с разницы никакой».

Известный историк и общественный деятель профессор М. И. Семевский дает следующую характеристику: «Клейнмихель — это Аракчеев в более позднем и несколько исправленном издании».

Супруга П. А. Клейнмихеля и мать Николая Петровича — Клеопатра Петровна (1811–1865) была статс-дамой императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I, кавалерственной дамой ордена Св. Екатерины и председателем патриотического общества и также «имела вес» в высшем свете.

Ни свекра, ни свекрови Мария Эдуардовна уже не застала в живых. В своих мемуарах она отмечает, что для нее они всегда были «историческими личностями».

У супруга графини — Н. П. Клейнмихеля было три брата, которые все состояли на воинской службе. Таким образом, отец благодаря своему высокому положению дал сыновьям военное образование и хороший старт для дальнейшего карьерного роста, пытался составить им возможную протекцию. Младший из братьев М. П. Клейнмихеля был военным атташе в Париже, но рано умер.

Замужество М. Э. Клейнмихель продлилось около семи лет. Ее супруг, назначенный командиром бригады, не смог по состоянию здоровья занять этот пост и скончался в 1878 г. в Ментоне, где проходил лечение от туберкулеза легких. Овдовев, Мария Эдуардовна, чтобы развеяться от горя, отправляется вместе с братом Федором в Константинополь, куда после Русско-турецкой войны он был назначенным на некоторое время военным атташе. Это недолгое путешествие произвело на графиню сильное впечатление и нашло отражение в ее мемуарах.

Еще до своего замужества она находилась в центре светской жизни, вращалась среди лиц, приближенных к царскому Двору, и была в курсе личной жизни монарха и взаимоотношений в императорской семье. Во времена Александра II к царской семье относились кроме императорской четы и наследника с супругой тетка государя — великая княгиня Елена Павловна (ей в мемуарах посвящена целая глава), великий князь Константин Николаевич (брат императора) и его супруга, а также великий князь Николай Николаевич (старший) с супругой, «которая совершенно отрешилась от общества, предалась религии». Марии Эдуардовне не раз приходилось выполнять поручения, нанося визиты членам императорской фамилии.

Покинув двор великой княгини Александры Иосифовны в 1872 г. в связи с замужеством, М. Э. Клейнмихель передала свой «пост» младшей сестре. Ей она впоследствии поведала о своей встрече с Александром II незадолго до его гибели.

После смерти императрицы Марии Александровны в 1880 г. состоялось бракосочетание Александра II с княжной Екатериной Долгорукой (которой после брака был присвоен титул светлейшей княгини Юрьевской). Император пожелал представить свою новую супругу всем членам императорской семьи, однако великая княгиня Александра Иосифовна не хотела участвовать в этой церемонии. Чтобы смягчить императора, она послала свою фрейлину графиню Келлер (она же М. Э. Клейнмихель) к княгине Юрьевской «справиться о состоянии здоровья» ее больной дочери. Передав благодарность великой княгине за сочувствие к его горю, он тут же заявил: «Я желаю, чтобы моя невестка как можно скорее сюда переехала. Понимаете, графиня, Вы ей передайте этот приказ тотчас же. В Стрельну я ехать не могу, — я хочу ей представить мою жену». Вернувшись из столицы в тот же вечер, графиня передала великой княгине слова императора, на которые та гневно воскликнула: «Он не имеет права требовать этого от меня. Я с места не тронусь». Но тем не менее на следующее утро в 10 час. переехала в город, а в 1 час дня император прибыл в Мраморный дворец, чтобы представить своей невестке княгиню Юрьевскую. Ее примеру последовали и другие великие княгини.

Время царствования Александра II совпало с молодостью графини, и не случайно эти годы, по ее мнению, были лучшими в ее жизни. Наверное, поэтому и отношение к царю отличается от его преемников, Александра III и Николая II. В ее глазах он был не только «царем-освободителем», но и мудрым политиком. Возможно, в этой оценке есть доля истины. Многие современники давали императору совершенно противоположные оценки. Каким на самом деле был Александр II и его заслуги, вероятно, следует судить по тому, в каком состоянии он передал державу своему преемнику.

После смерти в 1855 г. императора Николая I его старший сын — 37-летний наследник престола великий князь Александр Николаевич — становится всероссийским самодержцем Александром II. Главным его воспитателем был генерал П. П. Ушаков, наставником — поэт В. А. Жуковский. По свидетельству фрейлины А. Ф. Тютчевой, «император — лучший из людей. Он был бы прекрасным государем в хорошо организованной стране, и в мирное время… ему недостает темперамента преобразователя».

Проигранная Россией Крымская война показала невозможность прежних методов управления в стране; во всех слоях общества понимали необходимость перемен. Основным вопросом внутренней политики оставался крестьянский. В 1856 г. был организован секретный комитет «для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян».

Александр II, выступая перед представителями дворян Московской губернии, впервые озвучил свое намерение отменить крепостное право: «Существующий порядок владения душами не может остаться неизменным. Лучше начать уничтожать крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно начнет само собой уничтожаться снизу». Противники реформы составляли в то время довольно сильный лагерь. Им требовалось противопоставить твердую волю и решительность в реализации намеченных реформ. Однако царь был непоследователен и противоречив в своих действиях. Лишь начавшиеся в 1860 г. «беспорядки», охватившие сначала центральные губернии России, затем распространившиеся на южные и западные, ускорили начало реформ. Редакционным комиссиям удалось разработать основу «Положения 19 февраля 1861 г.».

В годы правления Александра II был проведен ряд крупных реформ: университетская (1863), судебная (1864), печати (1865), военная (1874); введено самоуправление в земствах (1864) и городах (1870). «Революция сверху», имевшая буржуазный характер, не только не была последовательной, но и не могла прийти к своему логическому завершению — конституции.

В области внешней политики царь стремился к расширению империи и усилению влияния России. Он содействовал освобождению Болгарии от османского ига (1877−1878), выезжал в действующую армию и покинул ее только после падения Плевны, предрешившего исход войны. Но одержав военную победу, Россия потерпела дипломатическое поражение на Берлинском конгрессе в 1878 г. Эта война, сыгравшая благодетельную роль для южных славян и поднявшая военный престиж России, сорвала проведение необходимой денежно-валютной реформы и тем самым усилила конфронтацию в обществе.

Успешно прошло завоевание, а затем мирное освоение обширных территорий в Средней Азии. По заключенным договорам с Китаем Уссурийский край был признан территорией России. В европейских делах Александр II твердо занимал германофильскую позицию. Но постепенно император потерял интерес к государственным делам. На это повлияли и события личной жизни. Умер от туберкулеза его 22-летний сын, вскоре серьезно заболела супруга. Александр II вступил в любовную связь с княгиней Е. М. Долгорукой, о которой знали не только во дворце, но и далеко за его пределами, и завершившуюся после смерти императрицы морганатическим браком.

В годы Александра II в России получают распространение достижения технического прогресса: в Санкт-Петербурге и Москве на улицах зажглись электрические фонари, в домах состоятельных горожан появилось электрическое освещение, начала развиваться телефонная и телеграфная связь. Так, первая большая телеграфная линия протяженностью 655 км соединила в 1852 г. Петербург и Москву, а к концу 1855 г. протяженность телеграфных линий в России составила более 5 тыс. км. Первые испытания телефонов в армии, давшие положительные результаты, были произведены летом 1878 г. в Выборге между островами Транзундского пролива на расстоянии 6–12 км по телеграфному кабелю и между Выборгом и Уран-Саарской правительственной станцией по линии военного телеграфа на расстоянии 30 км.

Но царская власть вступила в конфликт с силами, которые сама вызвала к жизни. Именно при Александре II растет революционное движение, поднялась волна террора. Главной же мишенью для революционеров становится сам царь. На него был совершен ряд покушений.

4 апреля 1866 г., когда Александр II направлялся от ворот Летнего сада к своей карете, раздался выстрел. Пуля пролетела над головой императора. Стрелявшего толкнул стоявший возле него какой-то мужик. Толпа едва не разорвала молодого человека. Жандармы, насилу отбившие дворянина Д. В. Каракозова, подвели его к царю. «Ты поляк?» — спросил его царь. «Нет, чистый русский». Верховным уголовным судом Дмитрий Каракозов был приговорен к смертной казни через повешение и казнен на Смоленском поле в Петербурге.

Второе покушение произошло уже через год — 25 мая 1867 г. в Париже. В этот год здесь должна была состояться Всемирная выставка, на которую приехал Александр II. В пять часов вечера польский эмигрант А. Березовский у ипподрома Лонгшамп в Булонском лесу стрелял в царя, возвращавшегося с военного смотра. Вместе с царем в экипаже находились два его сына, Владимир и Александр (будущий император), и французский император Наполеон III. Пистолет разорвало от слишком сильного заряда, в результате пуля отклонилась и попала в лошадь сопровождавшего экипаж шталмейстера. Березовский, которому взрывом сильно повредило руку, был немедленно схвачен толпой.

2 апреля 1879 г. очередное покушение совершено в Санкт-Петербурге. Террорист А. К. Соловьев пять раз выстрелил в императора из револьвера, но промахнулся.

Тем не менее исполком революционной организации «Народная воля» осенью 1879 г. вынес смертный приговор императору и целенаправленно стремился привести его в действие. Вначале было решено взорвать царский поезд. Для этого два члена «Народной воли» внедрились в штаты железнодорожников. Была составлена схема минирования и подготовлено все необходимое для закладки взрывного устройства. Однако в связи с изменением маршрута следования царского поезда покушение не состоялось.

5 февраля 1880 г. в Зимнем дворце прогремел взрыв, который должен был унести жизнь царя. Сюда под видом плотника внедрился член «Народной воли» С. Халтурин. Он, получив возможность свободного доступа во дворец, пронес в помещение большое количество взрывчатки. Взрывное устройство было заложено в комнате отдыха столяров, находившейся под царской столовой. В результате взрыва пострадали более 50 человек солдат охраны и обслуживающего персонала, император остался невредим.

У террористов был хорошо налажен сбор информации. Они получили сведения, что летом царь выедет в Крым через Одессу, и знали даже, что с вокзала поедет в порт по Итальянской улице. Сняли частный дом, вырыли подвал и начали вести подкоп под проезжую часть, чтобы заложить взрывчатку. Но подкоп не был доведен до конца в связи с нехваткой времени.

Зная маршрут передвижения царя с вокзала в Зимний дворец через Каменный мост по Гороховой улице, готовившие очередное покушение опустили в воду четыре резиновых мешка с динамитом, общий вес которого достигал 106 кг. По плану операции в момент проезда императорской кареты через мост включался электродетонатор. Подводным взрывом мост вместе с каретой должен был взлететь на воздух. Террорист, который нес аккумулятор, опоздал ко времени проезда императора.

Террористы арендовали подвальное помещение дома графа Менгдена в Санкт-Петербурге. Здесь они открыли магазин торговли сыром. Из подвала прорыли подкоп под проезжую часть и заложили большое количество взрывчатки. Взрыв не состоялся, так как царь изменил маршрут движения.

Жизнь Александра II трагически оборвалась 1 марта 1881 г. Он был смертельно ранен на набережной Екатерининского канала в Петербурге бомбами, брошенными народовольцами: вначале Рысаковым, а затем И. Гриневицким. Вместе с ним погибли и получили ранения 20 посторонних лиц. Гибель императора подробно описана в мемуарах М. Э. Клейнмихель.

Царь погиб как раз в тот день, когда решился дать ход конституционному проекту М. Т. Лорис-Меликова, сказав своим сыновьям Александру и Владимиру: «Я не скрываю от себя, что мы идем по пути конституции».

Графиня М. Э. Клейнмихель, рассказывая о встречах с приближенными ко двору чиновниками, крупными государственными деятелями, охотно делившимися воспоминаниями о прошлом и своей деятельности, приводит их, дополняя собственными заключениями, причем многим из них дает весьма нелестную оценку. Так, образ пользовавшегося доверием Александра II М. Т. Лорис-Меликова примитизирован, он показан «человеком без эрудиции», тщеславным и беспринципным. Явно не симпатизируя ему, графиня основывается прежде всего на личных наблюдениях. «Начиная разговор на политическую или литературную тему, — читаем в мемуарах М. Э. Клейнмихель, — он вдруг сразу умолкал, предоставляя говорить другим, а сам лишь зло усмехался, чтобы казалось, что в нем заключен целый мир познаний. С графом Адлербергом и с министром внутренних дел Тимашевым он был консерватором, с великим князем Константином — славянофилом, с немецким послом, генералом Бердером — германофилом, ярым приверженцем английской политики — с лордом Дуссерином, а с генералом Шанси восторгался французской армией; таким образом, он каждому нравился. Будучи по натуре своей либералом, он тем не менее не имел никаких убеждений». А ведь Лорис-Меликов в последние годы правления Александра II занимал второй по значимости пост в государстве — был начальником Верховной распорядительной комиссии по охране порядка и общественного спокойствия, министром внутренних дел с августа 1880 по май 1881 г. и шефом жандармов. Ничего не сказано в мемуарах о том, что он выступил за ликвидацию печально известного III отделения с.е.и.в. канцелярии и добился своего, предложил императору реформировать государственное управление, стал разрабатывать собственную программу либеральных преобразований.

Председатель Кабинета министров С. Ю. Витте также не вызывал особой симпатии у мемуаристки. Это видно из ее рассказа о Священной Лиге, тайной организации, призванной бороться с террором и революционным движением. По словам графини, «изобретателем» и создателем ее являлся не кто иной, как С. Ю. Витте, что послужило стартом к его головокружительной карьере. Истинность сообщенных автору мемуаров самим Витте подробностей этой истории и пересказанных ею спустя полтора десятилетия вполне заслуженно может вызвать у читателя некоторое сомнение, хотя подобная организация (Священная дружина) действительно существовала в России на рубеже 1870-х и 1880-х гг.

После ряда покушений на Александра II в России возникла необходимость принятия серьезных мер для безопасности самодержца, чем были озабочены многие высокопоставленные чиновники. Трагическая гибель царя поставила вопрос об этом с новой силой, и высказанная Витте идея о создании тайной организации для охраны престола и борьбы с инакомыслием попала на благодатную почву. Для этой цели С. Ю. Витте, тогда «маленького чиновника» — начальника станции Фастов, вызвали из Киева в столицу, где он оказался в обществе влиятельных персон, вершивших в ту пору внутреннюю политику страны.

Созданная тайная организация в реальности стала прибежищем авантюристов и различного рода политических проходимцев, использовавших государственные средства для личного обогащения. Подтверждением служит описанная в мемуарах история, якобы рассказанная находящемуся в отставке С. Ю. Витте флигель-адъютантом полковником A. M. Рейтерном о том, как для поездки в Италию вместе с приятелем придумали историю о заговоре, для разоблачения которого ими была совершена командировка в Рим за казенный счет.

В рассказе о юношеских годах императора Александра III, в пору, когда он еще не был наследником престола, нельзя не заметить явную антипатию к нему со стороны М. Э. Клейнмихель. «Черты лица его, — читаем в мемуарах, — напоминали калмыка, и у него не было и следа красоты его братьев. Его считали добрым, откровенным и справедливым, но он был неприятен — застенчив и шумлив в одно время, всегда с кем-нибудь боролся, был очень неловок, переворачивал столы и стулья, и вообще все, что ему попадалось на пути. Великий князь Константин, человек большого ума и глубоких знаний, был чрезвычайно резок и обращался со своим племянником, как с ничего не знающим ребенком. Он называл его «косолапым Сашкой». и когда однажды последний за столом со своей медвежьей неповоротливостью перевернул графин с вином, так что вся скатерть стала красной, он воскликнул: «Ишь ты, какого нам поросенка из Петербурга прислали!». Когда же в 1881 г. он вступил на трон, в одном из первых своих приказов он лишил своего дядю звания генерал-адмирала и передал его своему брату великому князю Алексею».

Портрет Александра III, изображенный в мемуарах, на наш взгляд, нуждается в некоторой корректировке и дополнении. То, что внешностью, характером, привычками и самим складом ума Александр III мало походил на отца и отличался огромным ростом, отмечали многие современники. Он совершенно был лишен аристократизма. Даже в манере одеваться было что-то нарочито непритязательное. В домашней обстановке надевал русскую рубаху с вышитым на рукавах цветным узором. Отличаясь бережливостью, часто появлялся в поношенных брюках, тужурке, пальто или полушубке, сапогах.

Его находили излишне прямолинейным и даже простоватым. Так, С. Ю. Витте писал о нем: «Император Александр III был совершенно обыденного ума, пожалуй, можно сказать, ниже среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования; по наружности походил на большого русского мужика из центральных губерний, к нему больше всего подошел бы костюм: полушубок, поддевка и лапти; и тем не менее он своей наружностью, в которой отражались его природный характер, прекрасное сердце, благодушие, справедливость и вместе с тем твердость, несомненно, импонировал окружающим, и если бы не знали, что он император, и он бы вошел в комнату в каком угодно костюме — несомненно все бы обратили на него внимание».

Увлечения царя также были простыми и безыскусными. Он страстно увлекался охотой и рыбалкой. Часто летом царская семья уезжала в финские шхеры. Здесь, среди живописной полудикой природы, в лабиринтах многочисленных островов и каналов, освобожденная от дворцового этикета августейшая фамилия ощущала себя обыкновенной и счастливой семьей, посвящая большую часть времени длительным прогулкам, рыбалке и катанию на лодках. Любимым местом охоты императора была Беловежская Пуща. Иногда императорская семья вместо отдыха в шхерах уезжала в Польшу в Ловическое княжество и там с азартом предавалась охотничьим забавам, особенно охоте на оленей, а завершала отпуск чаще всего поездкой в Данию, в замок Бернсторф — родовой замок Дагмары, где часто собирались со всей Европы ее коронованные сородичи.

Во время летнего отдыха министры могли отвлекать императора лишь в экстренных случаях. Правда, в течение всего остального года он всецело отдавался делам. Каждое утро поднимался в 7 часов, умывался холодной водой, заваривал сам себе чашку кофе и садился за письменный стол. Нередко рабочий день заканчивался глубокой ночью.

Александр Александрович был в императорской семье вторым сыном. Наследовать престол готовился его старший брат Николай. Весной 1864 г. цесаревич отправился за границу, сделал предложение датской принцессе Дагмаре, и 20 сентября совершилась официальная помолвка. Во время шутливой борьбы во дворце цесаревич сильно ударился спиной о стол, но этому удару никто не придал серьезного значения. Перед свадьбой Николай отправился в путешествие по Италии, во время которого у него начались сильные боли в спине. Когда состояние здоровья старшего брата стало угрожающим, Александр поспешил к нему в Ниццу. По пути к великому князю присоединились принцесса Дагмара с матерью. Они застали Николая уже при смерти. Он скончался в ночь на 13 апреля от воспаления спинного мозга.

Вскоре Александр был провозглашен цесаревичем и наследником престола, хотя были люди, пытавшиеся отговорить императора Александра II от этой кандидатуры. В то время Александру Александровичу исполнилось 20 лет, и он сильно уступал способностями и прилежанием старшему брату, но был чрезвычайно добрым и сердечным человеком. Несмотря на то что педагогами у него были люди известные и даже выдающиеся (например, историю ему преподавал известный историк С. М. Соловьев), он, кажется, весьма мало сумел усвоить их лекции. Основным интересом Александра была армия, столь любимая всеми Романовыми.

17 июня 1866 г. в Копенгагене состоялась помолвка Александра с принцессой Дагмарой, которая три месяца спустя прибыла в Кронштадт для обручения, миропомазания и наречения новым именем — великой княгиней Марией Федоровной. Через полгода прошло венчание Александра Александровича и Марии Федоровны.

Столичное общество приняло супругу наследника тепло и благожелательно. Хотя их отношения складывались при скорбных обстоятельствах, брак оказался удачным. В продолжение почти тридцатилетней совместной жизни супруги сохранили друг к другу искреннюю привязанность. Коронация Александра III и императрицы Марии Федоровны была совершена 15 мая 1883 г.: задержка была вызвана трауром по отцу.

В государственной деятельности Александр III стал проводить курс на сворачивание реформ, проведенных его отцом. 29 апреля 1881 г. был опубликован манифест о «незыблемости» самодержавия», подготовленный обер-прокурором Синода К. П. Победоносцевым и публицистом издателем и критиком М. Н. Катковым и провозгласивший «веру в силу и истину самодержавной власти», которую император будет «утверждать и охранять от всяких на нее поползновений». Манифест призывал «всех верных подданных служить верой и правдой к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, — к утверждению веры и нравственности, — к доброму воспитанию детей, — к истреблению неправды и хищения, — к водворению порядка и правды в действии всех учреждений». Вскоре после опубликования манифеста либерально настроенные министры (Лорис-Меликов, Милютин, великий князь Константин Николаевич) вынуждены были подать в отставку.

В 1889 г. для усиления надзора за крестьянами были введены должности земских начальников с широкими правами. Они назначались из местных дворян-землевладельцев. Избирательного права лишились приказчики и мелкие торговцы, другие малоимущие слои города. Изменению подверглась судебная реформа. В новом Положении о земствах 1890 г. было усилено сословно-дворянское представительство. В 1882–1884 гг. закрылись многие издания, была упразднена автономия университетов. Начальные школы передавались церковному ведомству. Просвещение при Александре III вновь было взято в шоры, от которых оно освободилось после отмены крепостного права. Недвусмысленна в этом отношении помета царя на докладе, в котором сообщалось, что в Тобольской губернии очень низка грамотность. «И слава Богу!» — было начертано рукой императора.

Первые годы правления Александра III ознаменовались рядом важных мероприятий, отчасти уже подготовленных в предшествующее царствование. Понижение выкупных платежей, узаконивание обязательности выкупа крестьянских наделов, учреждение крестьянского банка для выдачи ссуд крестьянам на покупку земель (1881–1884) имели целью сгладить неблагоприятные для крестьян стороны реформы 1861 г. Отмена подушной подати (18 мая 1886 г.), введение налога на наследства и процентные бумаги, повышение промыслового обложения (1882–1884) обнаруживали желание приступить к коренному переустройству податной системы в смысле облегчения беднейших классов; ограничение фабричной работы малолетних (1882) и ночной работы подростков и женщин (1885) было направлено на защиту труда; учреждение комиссий по составлению уложений уголовного и гражданского (1881–1882) отвечало несомненно назревшей потребности; учрежденная в 1881 г. комиссия статс-секретаря Каханова приступила к подробному изучению нужд местного управления, с целью усовершенствования областной администрации применительно к началам крестьянской и земской реформы.

К концу его царствования преобразования еще больше сворачивают в сторону консерватизма. Городовое положение 1892 г. заменило прежнюю систему трехклассных выборов выборами по территориальным избирательным участкам, ограничило количество гласных и усилило зависимость городского самоуправления от администрации. В области суда закон 1885 г. поколебал принцип несменяемости судей, закон 1887 г. ограничил судебную гласность, а закон 1889 г. сузил круг действий суда присяжных. В сфере народного просвещения проведена новая университетская реформа (устав 1884), уничтожившая университетское самоуправление; состоялась передача школ грамоты в руки духовенства. Произошло уменьшение льгот по образованию для отбывания воинской повинности, а также совершено преобразование военных гимназий в кадетские корпуса. Был выпущен печально знаменитый циркуляр о кухаркиных детях, ограничивший получение образования детьми из низших слоев общества.

Падение уровня народного благосостояния выразилось как в безостановочном росте недоимок, так и в ужасающих бедствиях крестьянского населения в годы неурожая. Финансовая стабилизация была достигнута во многом благодаря тому, что пост министра финансов занимали при Александре III, сменяя друг друга, умные и честные чиновники: Н. Х. Бунге (1881–1886), П. А. Вышнеградский (1887–1892), С. Ю. Витте (с 1892 г.).

Александр III также поощрял в 1880–1890-е гг. гонения на евреев, которых выселяли в черту оседлости (только из Москвы были выселены 20 тыс. евреев), установили для них процентную норму в средних, а затем и в высших учебных заведениях (в черте оседлости — 10 %, вне черты — 5, в столицах — 3 %).

Внешняя политика в годы правления Александра III в отличие от внутренней, наоборот, способствовала росту авторитета России на международной арене и выражалась прежде всего в дальнейшем укреплении влияния на Балканах, поиском надежных союзников главным образом среди европейских держав, стремлением поддерживать мирные отношения со всеми странами, установлением границ на юге Средней Азии, укреплением России на Дальнем Востоке.

Стали широко известны два выражения императора Александра III, которые во многом характеризуют его отношение к внешней и внутренней политике: «У России есть только два союзника — ее Армия и Флот!» и «Россия должна принадлежать русским, и всякий, кто живет на этой земле, обязан уважать и ценить этот народ».

Несмотря на сравнительно здоровый образ жизни, Александр III скончался достаточно молодым, не дожив до 50 лет, совершенно неожиданно для близких и подданных. Причины его болезни и скоропостижной кончины многие склонны видеть в следующем. В октябре 1888 г. царский поезд, идущий с юга, потерпел крушение у станции Борки, в 50 км от Харькова. Семь вагонов оказались разбитыми вдребезги, было много жертв, но царская семья осталась цела. В этот момент они ели пудинг в вагоне-ресторане. При крушении обвалилась крыша вагона, и могучего сложения, обладавший недюжинной силой император (он мог руками согнуть подкову или разорвать колоду игральных карт) некоторое время на плечах удерживал рухнувшую крышу вагона, пока из него не вышли члены его семьи и прислуга. Однако вскоре после этого происшествия царь стал жаловаться на боли в пояснице. Профессор Трубе, осмотревший Александра III, пришел к выводу, что страшное сотрясение при падении положило начало болезни почек, которая неуклонно развивалась. Государь все чаще чувствовал себя нездоровым. Цвет лица его стал землистым, пропал аппетит, плохо работало сердце. Зимой 1894 г. он вдобавок сильно простудился, а в сентябре, во время охоты в Беловежье, почувствовал себя совсем скверно. Берлинский профессор Лейден, срочно приехавший по вызову в Россию, нашел у императора острое воспаление почек. По его настоянию царя направили на лечение и отдых в Крым, в Ливадию, но было уже поздно. Болезнь быстро прогрессировала. Вскоре положение сделалось безнадежным. Александр III скончался 20 октября 1894 г. в Крыму от острого воспаления почек.

Для графини М. Э. Клейнмихель, отметившей в 1896 г. 50-летие, конец XIX и начало XX в. было временем, которое в природе принято называть «золотая осень». В эти годы она получила широкую известность не только в высших кругах Петербурга, но и за пределами России как владелица одного из политических салонов, посещаемого высшими чиновниками, известными политиками, русскими и зарубежными дипломатами.

В это время в России значительно позже, чем в Западной Европе, стали появляться салоны различной направленности. Многие из них вышли из литературных кружков. Как правило, на таких вечерах обсуждались проблемы литературы и вопросы внутренней и внешней политики России. Одни салоны имели либеральную, другие право-монархическую ориентацию. Среди наиболее известных владельцев политических салонов Санкт-Петербурга можно назвать уже ранее упомянутого нами князя В. П. Мещерского, а также генерала Е. В. Богдановича, графиню С. С. Игнатьеву и графиню М. Э. Клейнмихель.

Салон князя В. П. Мещерского появился в начале 1870-х гг. и первоначально существовал как литературный. Его посещали Ф. М. Достоевский, А. Н. Островский, Н. С. Лесков, Ф. И. Тютчев, М. Н. Катков, К. П. Победоносцев, Н. Н. Страхов, А. Н. Майков, А. К. Толстой и др. Однако с течением времени литераторов постепенно стали вытеснять представители чиновничества и военные, что объясняется тем, что князь постепенно стал отходить от литературной деятельности, и активно занялся организацией политических интриг. С изменением состава кружка появились и новые, преимущественно политические темы для обсуждения, которые постепенно вытеснили вопросы литературы. Таким образом, уже с 1880-х гг. кружок стал сугубо политическим. В разные годы там бывали С. Ю. Витте, А. А. Половцов, Н. А. Маклаков и другие высшие чиновники и государственные деятели.

Д. А. Оболенский в своем дневнике дал весьма интересную характеристику княжеского салона: «У Владимира Мещерского по понедельникам бывает наследник цесаревич, и для него приглашаются разные собеседники. Я уже несколько раз был на подобных беседах. Для юного цесаревича это может быть не без пользы, когда разговоры бывают очень оживлены и откровенны. Наследник принимает в них живое участие.» О том, кто посещал кружок у В. П. Мещерского, рассказывает и граф С. Д. Шереметев: «Случайно один раз получил приглашение на это собрание. Тут встретил я князя М. Н. Урусова, графа А. К. Толстого, К. П. Победоносцева, барона Фредерикса (дипломата) и др. Разговор был живой, непринужденный, не стесняемый присутствием цесаревича, который, видимо, был доволен».

Вопросы, рассматривавшиеся на вечерах В. П. Мещерского, в основном касались внутренней и внешней политики Российской империи. Среди них можно назвать проекты реформы в структуре Департамента полиции, разработку закона о земских начальниках, проблему русско-французского сближения, «финляндский» и «польский» вопросы. Активно обсуждались слухи, циркулировавшие в правительственных кругах. В основном они были связаны с назначениями тех или иных лиц на высшие государственные должности. Однако скандальная известность В. П. Мещерского не способствовала его влиянию в придворных кругах, поскольку было известно, что он не чуждался политических интриг и с переменным успехом боролся со своими противниками (A. M. Безобразовым и С. Ю. Витте). Салон генерала Е. В. Богдановича также являлся одним из крупнейших и влиятельнейших в столице. Политические взгляды Е. В. Богдановича и его супруги А. В. Богданович (оставившей дневники, выдержавшие не одно издание за рубежом и в России) мало чем отличались от воззрений В. П. Мещерского. Как и В. П. Мещерский, Е. В. Богданович проявил себя в качестве незаурядного публициста. Ему удалось наладить выпуск изданий для народа под общим названием «Кафедра Исаакиевского собора», которые, по мысли издателя, должны были поддерживать монархические идеи в обществе. Салон Е. В. Богдановича, появившийся еще в 1870-х гг., почти ежедневно посещался его постоянными членами (около двадцати человек). Его заседания («завтраки» и «обеды») проходили буквально каждый день (а не раз в неделю, как у В. П. Мещерского). Общее число лиц, когда-либо посещавших салон, составляло несколько сотен. Организация была поставлена на широкую ногу. Здесь могли одновременно присутствовать несколько десятков приглашенных. Среди наиболее известных можно назвать П. Н. Дурново, А. А. Будберга, В. К. Саблера, В. А. Дедюлина, А. И. Дубровина, Л. А. Тихомирова и других государственных и общественных деятелей. Проблемы, рассматривавшиеся на «завтраках» и «обедах», касались главным образом внутренней (аграрный, рабочий, национальный вопросы) и внешней политики России (проблемы русско-германских отношений, а также русско-французского и русско-английского сближения). Участники салона на своих собраниях резко критиковали деятельность I и II Государственной Думы и считали, что их работа «ведет к анархии». Не всегда они приходили к какой-то единой точке зрения по отдельным вопросам. Так, далеко не все положительно воспринимали реформы П. А. Столыпина, политику которого сам генерал в основном поддерживал.

Царь прислушивался к предложениям Е. В. Богдановича, читал его письма, но тем не менее принимал самостоятельные решения, которые лишь иногда могли совпадать с мнением генерала. Так, несмотря на его настойчивые просьбы удалить Г. Е. Распутина из Петербурга, Николай II этого не сделал. Интриги Е. В. Богдановича против А. В. Кривошеина, а также желание генерала в 1914 г. видеть в качестве председателя Совета министров И. Г. Щегловитова не привели к практическим результатам.

Салон графини С. С. Игнатьевой сформировался в кружке ее мужа, товарища министра внутренних дел, члена Государственного совета графа А. П. Игнатьева, еще в конце XIX в. Император часто принимал у себя графа; так, за период с января 1902 по 1906 г. он был принят Николаем II не менее 12 раз. Встречи были продолжительными по времени и могли продолжаться целый час. После трагической гибели А. П. Игнатьева — 9 декабря 1906 г. он был убит в Твери членом террористической организации — салон возглавила его вдова, С. С. Игнатьева. Постепенно из сугубо политического салон превратился в религиозно-политический. На вечера к графине приглашались в первую очередь священнослужители, а также юродивые, «старцы», среди которых, в частности, был Г. Е. Распутин. Салон также посещали епископы Алексий, Андрей, Гавриил, Евлогий, Никодим, Серафим, Гермоген, архимандрит Ювеналий, протоиерей Иоанн Восторгов, приват-доцент Б. В. Никольский, публицисты Л. А. Тихомиров, В. М. Скворцов. Общее количество участников составляло несколько десятков человек и было значительно меньшим, чем у В. П. Мещерского и Е. В. Богдановича. Его политическая роль вопреки утвердившимся в годы Первой мировой войны слухам, активно распространявшимся «общественным мнением» и либеральной прессой, была ничтожной.

М. Э. Клейнмихель организовала собственный политический салон, который действовал с начала XX в. по 1917 г. Сама же графиня в своих мемуарах всячески отрицала, что ее салон был политическим. Этому она посвятила целую главу. На ее приемах собирались, по ее словам, гости, послы, министры. «Они считали, — пишет она, — эти чисто светские приемы политическими. Летом совершалось много поездок на острова. Многие на обратном пути заезжали ко мне на чашку чая и на партию бриджа. Призываю в свидетели всех бывавших у меня государственных деятелей — я уверена, что они при чтении этих строк вспомнят, что они у меня чрезвычайно редко слышали разговоры на политические темы. Во всяком случае, они могут засвидетельствовать, что я никогда не старалась повлиять на кого-либо, навязывать ему мое мнение, разузнавать о ком-либо».

Салон графини Клейнмихель одновременно посещали десятки гостей, среди которых преобладали министры, русские и зарубежные дипломаты А. П. Извольский, Н. П. Игнатьев, П. А. Черевин, Э. Скавениус, М. Ф. Шиллинг, Р. Карлотти и др. Многие из них были здесь «завсегдатаями». Графиня принимала их у себя в особняке на Каменном острове. Посетители ее салона активно обсуждали проблемы внешней политики Российской империи. Так, из поденной записи Министерства иностранных дел известно, что 3 (16) июля 1914 г. посетители салона графини обсуждали вопрос о возможном посягательстве Австро-Венгрии на целостность Сербии. Этот любопытный документ заслуживает, чтобы его процитировать.

«На вечере у графини Клейнмихель итальянский посол спросил барона Шиллинга, как отнесется Россия к выступлению Австрии, если бы последняя решилась предпринять что-нибудь против Сербии. Барон Шиллинг не колеблясь ответил, что Россия не потерпит посягательства со стороны Австрии на целостность и независимость Сербии. Маркиз Карлотти заметил, что если действительно таково твердое решение России, было бы полезно об этом недвусмысленно заявить в Вене, так как, по его впечатлению, Австрия способна сделать в отношении Сербии непоправимый шаг в расчете на то, что Россия хотя и будет возражать на словах, все же не решится силой оградить Сербию от посягательств Австро-Венгрии. Между тем, если бы в Вене отдали себе отчет в неизбежности столкновения с Россией, там, по всем вероятиям, призадумались бы над последствиями решительной противосербской политики.

Барон Шиллинг сказал послу, что может самым решительным образом подтвердить ему только что им сказанное о твердом намерении России не допустить ослабления или унижения Сербии, а потому, если настроение в Вене действительно таково, каким посол его только что описал, то барону Шиллингу кажется, что было бы долгом прежде всего союзниц Австро-Венгрии предупредить ее об опасности, к которой ведет ее политика, ввиду несомненной решимости России встать на защиту Сербии.

Посол обещал телеграфировать в этом смысле в Рим и попросить итальянское правительство обратить на вышесказанное внимание венского кабинета, но заметил, что, по его мнению, в Вене произвело бы большее впечатление подобное заявление со стороны самой России, нежели со стороны союзной Италии.

Барон Шиллинг сказал послу, что, напротив того, если с таким заявлением в Вене выступит Россия, это может быть сочтено ультиматумом обострить положение, тогда как настойчивый совет, преподанный Италией и Германией, т. е. союзницами, был бы, конечно, более приемлем для Австро-Венгрии».

Кроме того, на вечерах у М. Э. Клейнмихель часто собирались и представители петербургской богемы. Многие известные литераторы начала века побывали здесь. В великолепном особняке графини М. Э. Клейнмихель С. Есенин читал на одном из вечеров свои стихи на Сергиевской улице (ныне дом № 33).

Впоследствии, после Февральской революции, эти званые вечера, завтраки и ужины в особняке графини были ей вменены в обвинение в связях с иностранными спецслужбами, «врагами России» внутри страны. Однако документы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства не подтверждают факт якобы имевшей место шпионской деятельности графини в пользу Германии. Известно, что М. Э. Клейнмихель контактировала с императором, который 30 ноября 1916 г. отправил ей письмо из Ставки, однако текст документа не найден, так что о характере взаимоотношений графини и Николая II ничего определенного сказать нельзя. Судя по мемуарам М. Э. Клейнмихель, политическое влияние ее салона, носившего германофильскую направленность, сводилось к нулю.

Большую часть своих воспоминаний графиня посвятила времени правления Николая II. Это была эпоха величайших противоречий. С одной стороны, небывалый экономический подъем России вывел ее в пятерку наиболее развитых мировых держав. Менее чем за четверть века население России увеличилось на 62 млн человек. Быстрыми темпами росла промышленность. За 1885–1913 гг. ее продукция выросла в пять раз, превысив темпы промышленного роста наиболее развитых стран мира. Была построена Великая Сибирская магистраль, и кроме того, ежегодно строилось 2 тыс. км железных дорог. Народный доход России, по самым преуменьшенным расчетам, вырос с 8 млрд руб. в 1894 г. до 22–24 млрд в 1914 г., т. е. почти втрое. Среднедушевой доход удвоился. Особенно высокими темпами росли доходы рабочих в промышленности: за четверть века не менее чем в три раза. Общие расходы на долю народного образования и культуры выросли в восемь раз, более чем в два раза опережая затраты на образование во Франции и в полтора раза — в Англии.

С другой стороны, правление Николая II, начавшееся трагедией на Ходынском поле, во время которой в бессмысленной давке погибли, по официальным данным, 1389 человек и 1500 получили увечья, по неофициальным — около 4 тыс. человек, принесло народу России немало горя и страданий. Позорное поражение в Русско-японской войне показало некомпетентность военного руководства, неподготовленность к войне даже с более слабым противником; Первая русская революция показала наличие серьезных социальных противоречий, способных взорвать страну изнутри; Первая мировая война способствовала резкому падению жизненного уровня и промышленному спаду, нарастанию всеобщего общественного недовольства управлением в стране, что привело к падению самодержавия в марте 1917 г. и через несколько месяцев — к кардинальной перемене общественных и экономических отношений в процессе Октябрьской революции, братоубийственной Гражданской войне, дальнейшей массовой гибели народа.

Но в начале своего правления Николай II не мог всего этого предвидеть и делал все для того, чтобы передать наследнику Российскую империю сильной и процветающей, так же, как некогда сам получил ее от отца.

В январе 1895 г. только взошедший на престол Николай II на первой своей встрече с представителями дворян, земств, городов и казачьих войск заявил о готовности «охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял» их Александр III. Следует заметить, что в управление государством уже в первые годы правления Николая II активно вмешивались представители царской фамилии, которая к началу XX в. насчитывала до 60 членов. Большинство великих князей занимали важные административные и военные посты. Особенно большое влияние на политику оказывали старшие члены императорского Дома, родные братья Александра III — великие князья Владимир, Алексей, Сергей Александровичи и двоюродные — великие князья Николай Николаевич (старший) и Александр Михайлович.

О личности последнего российского императора до сих пор в отечественной историографии нет единого мнения. Советские историки однозначно оценивали его как человека безвольного, полностью подчиненного воле властной жены и плохо разбиравшегося в государственных делах. Другая крайность — изображать Николая II в образе святого — выполнявшего священную миссию своей мученической смертью и гибелью любимых супруги и детей искупить «грехи» подданных, совершенные во время его правления. В наши дни, все чаще обращаясь к образу последнего русского царя, многие стремятся создать вокруг него ореол таинственности. В современной литературе и средствах массовой информации нередко его имя называют среди выдающихся россиян. Чтобы лучше представить себе Николая II как императора и обычного человека, следует сопоставить все известные источники, характеризующие его личность. При этом учитывать и анализировать необходимо любые новые или ранее известные, но уже забытые сведения о жизни и деятельности Николая Александровича Романова. В этом плане и мемуары М. Э. Клейнмихель представляют определенную ценность, даже с учетом субъективного характера данного источника.

Попытаемся дать о последнем русском императоре краткое представление, основываясь на мнении его современников.

Цесаревич Николай Александрович получил домашнее образование: к нему приходили специально подобранные преподаватели, в частности, историк В. О. Ключевский, экономист, министр финансов, а позже председатель Комитета министров Н. Х. Бунге; основы фортификации ему преподавал генерал Ц. А. Кюи. Занятия с наследником проводили генералы из Академии Генерального штаба, министр иностранных дел Н. К. Гире и др. Все они, как правило, только читали лекции. Среди воспитателей и преподавателей был и обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев, внушавший будущему императору, что самодержавие дано от Бога и это единственная возможная для России форма правления, все должны беспрекословно повиноваться царю, а парламентаризм — великая ложь.

28 апреля 1890 г. Николай Александрович записал в своем дневнике: «Сегодня окончательно и навсегда прекратил свои занятия». Завершилось образование наследника его участием в военных учениях летом 1890 г. в качестве командира эскадрона Преображенского полка. Военная служба пришлась ему по сердцу. Однако из дневниковых записей и писем Николая II следует, что самообразованием ему все же приходилось заниматься на протяжении всей жизни.

Еще до вступления на престол цесаревич Николай Александрович с большой свитой «золотой молодежи», в которую среди других входили конногвардейский офицер князь Н. Д. Оболенский, кавалергардский офицер B. C. Кочубей, князь Э. Э. Ухтомский, позже к ним присоединился наследник греческого престола Георг по прозвищу Атлет; «дядькой» у них был генерал князь В. А. Барятинский, отправился 23 октября 1890 г. в длительное путешествие в Египет, Индию, Японию. Путешествие должно было завершиться ознакомлением с Дальним Востоком России и Сибирью. Но 29 апреля 1891 г. в Японии произошел «инцидент Оцу» (местечко на берегу озера Бива, рядом с г. Киото), когда японец Вацу ранил саблей Николая в голову. После этого наследник по требованию отца прервал свое путешествие и через Дальний Восток и Сибирь возвратился в Санкт-Петербург.

Причина покушения на наследника российского престола в Японии до сих пор неясна. Местные газеты в то время писали, что во время пребывания в их стране цесаревич и его свита проводили ночи в местах, где обычно собирались матросы с заходивших в порты Японии кораблей. По словам посла Японии в Петербурге Нисси, наследник посетил 29 апреля 1891 г. в Оцу культовое учреждение с баядерками, имевшими охрану. Возможно, поведение русских и дало повод японцу пустить в ход саблю. Поэтому однозначно говорить о «покушении» со стороны якобы какого-то экзальтированного фанатика-националиста не следует. А именно эта версия упорно распространялась царским двором и до сих пор имеет хождение.

Общеизвестно увлечение Николая Александровича балериной Матильдой Кшесинской, связь с которой продолжалась около трех лет. Их отношения прекратились после помолвки наследника с принцессой Алисой Гессенской, о чем сама балерина пишет в своих мемуарах. Однако связь с Кшесинской неоднократно поминали императору и в дальнейшем, она становилась причиной различных слухов и сплетен. Так, ранее упомянутая генеральша А. В. Богданович 2 ноября 1896 г. записала в своем дневнике: «Молодой царице после рождения дочери запрещено было быть женой царя. Дядюшки устроили ему снова сожительство с Кшесинской». Однако из дневников и писем царской четы видно, что их семейная жизнь в течение всего времени была основана на взаимной любви и супружеской верности.

Внешностью император Николай II не походил на своего богатырского сложения отца; был среднего роста, выделялся пропорциональностью телосложения и стройной спортивной фигурой. Его лицо особенно украшали очаровательная улыбка и голубые глаза.

Следователь по особо важным делам НА. Соколов в своей известной книге «Убийство царской семьи», характеризуя императора, отметил: «Николай получил воспитание, какое обычно давала среда, в которой он родился и жил. Она привила ему привычку быть всегда ровным, сдержанным, не проявлять никаких чувств. Он любил книгу и много читал по общественным наукам и по истории. Был прост и скромен в своих личных привычках, любил природу и охоту, был весьма религиозен. Самой типичной чертой его натуры, поглощавшей все другое, была доброта его сердца, его душевная мягкость, утонченная деликатность. По своей природе он был совсем не способен причинить лично кому-нибудь зло».

Общественное мнение, вначале встретившее доброжелательно восхождение на трон нового царя, постепенно менялось в своих оценках. Сразу же возникло отчуждение между императрицей Александрой Федоровной и российским обществом. Это отмечает и М. Э. Клейнмихель. «Вместо того чтобы искать сближения и привлечь к себе сердца, царица избегала разговоров и встреч, и стена, отделявшая ее от общества, все росла… пользуясь своим влиянием на Николая II, советовала ему пресечь со всей строгостью злоупотребления своим положением некоторых членов семьи. Советы ее принимались, но за ее спиной царь давал свое согласие на все требования великих князей, требования, часто оскорбляющие достоинство императорского Дома. Все это привело к тому, что царица имела много врагов среди родственников своего мужа, врагов, ненавидящих ее и делавших все, что могло бы ей повредить и сделать ее нелюбимой».

В мемуарах влиянию императрицы на мужа придается решающее значение в преследовавших царскую семью неудачах. Самой Александре Федоровне в книге посвящено несколько глав. М. Э.  Клейнмихель, сообщая о своих редких встречах с царской четой (лишь трижды она была удостоена аудиенции у царицы), могла часто наблюдать за ней со стороны (царица часто приходила на репетиции спектакля с участием великих князей, где присутствовала и графиня) и характеризует царскую чету следующим образом. Императрица «всегда холодная и равнодушная… казалось, была только тем занята, чтобы в шекспировском тексте не было ничего, могущего показаться ей оскорбительным. Ни к кому не обращалась она с приветливым словом. Как лед, распространяла она вокруг себя холод. Император, наоборот, был очень приветлив и очень интересовался игрой артистов, всех ему известных гвардейских офицеров».

В обществе того времени бытовало устойчивое мнение относительно слабоволия Николая II. Однако это было общее заблуждение, создававшееся первым впечатлением от уступчивости императора. Он не любил спорить и редко в полемике отстаивал свое мнение, но часто делал так, как считал должным. Об этом есть многочисленные свидетельства графа С. Ю. Витте, других министров и политических лидеров. В частности, своеобразие характера царя отмечал президент Франции в 1899–1906 гг. Эмиль Лубе: «Обычно видят в императоре Николае II человека доброго, великодушного, но немного слабого, беззащитного против влияний и давлений. Это глубокая ошибка. Он предан своим идеям, он защищает их с терпением и упорством, он имеет задолго продуманные планы, осуществления которых медленно достигает. Под видом робости, немного женственной, царь имеет сильную душу и мужественное сердце. Непоколебимое и верное. Он знает, куда идет и чего хочет». Документы, переписка, дневники императора в целом свидетельствуют о том, что Николай II принимал независимые политические решения, руководствуясь собственными представлениями о власти, политике, морали и нравственности.

Современники считали царя сильно зависевшим от влияния своенравной и властолюбивой супруги Александры Федоровны. Но его личные письма и дневники свидетельствуют, что ее настойчивые просьбы далеко не всегда исполнялись императором, хотя императрица часто требовала от мужа быть настойчивее, тверже в проявлении своей царской воли, особенно с теми, кто пытался ограничить царскую власть.

Общепризнанно, что Николай II был примерным семьянином. После рождения дочерей Ольги, Татьяны Марии и Анастасии 30 июля 1904 г. «Бог даровал России цесаревича». Государыня звала сына Солнечным лучом, Крошкой, Беби. Император Николай II в своем дневнике называет его «наше маленькое сокровище». Однако рядом с долгожданным семейным счастьем соседствовало несчастье. Цесаревич Алексей унаследовал гемофилию (несвертываемость крови) — болезнь Гессенского дома, передававшуюся по женской линии их сыновьям. Жизнь мальчика ежечасно была под смертельной угрозой. Лучшие медики России бессильны были излечить наследника престола. Слухи о серьезной болезни наследника быстро распространялись в обществе, в котором уже зрели семена недовольства императорским семейством. Отчаяние и горькие чувства у многих вызывали публичные появления семьи императора, когда дюжий казак нес на руках больного цесаревича. И это будущий российский император?

Отчаяние родителей породило у них надежду на чудесную силу исцеления сына Г. Е. Распутиным, который известным лишь ему способом мог останавливать кровь у царевича. Однако своим порочным поведением вне стен дворца и циничным хвастовством о близости к царской семье, использованием его в корыстных интересах он дискредитировал Романовых.

Феномен Распутина и «распутинщины» породил целый поток бульварной литературы, особенно в годы революции. Часто, критикуя эзоповым языком Распутина, журналисты и многие политические деятели метили в устои самодержавного строя и в определенный круг властей предержащих. Однако стоит быть объективными. По свидетельству бывшей фрейлины императрицы А. А. Вырубовой: «Судебное расследование Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства доказало, что политикой Распутин не занимался, и у их величеств разговоры с ним были всегда на отвлеченные темы и о здоровье маленького наследника». Тем не менее скандальную фигуру Г. Е. Распутина общественное мнение тесно связывало с именем императрицы Александры Федоровны, что бросало мрачную тень на весь царский двор.

Первая мировая война стала тяжелым испытанием для России — ее народа, векового уклада жизни и прежде всего формы управления, окончившегося, как известно, крахом самодержавия в 1917 г., двумя революциями и Гражданской войной.

Первые месяцы войны не предвещали страшных последствий для страны. Наоборот, везде наблюдался небывалый с начала века патриотический подъем. Весьма ярко он описан кузеном Николая II великим князем Андреем Владимировичем. «В России война была встречена с большим подъемом, но без лишнего хвастовства. Все трезво смотрели на грядущие события и ясно сознавали, что война будет тяжелой, упорной.

Торжественный молебен и чтение манифеста в Николаевском зале Зимнего дворца оставили на всех глубокое впечатление. Речь Государя еще больше подняла настроение. В его простых словах звучали, как у Апостола, силы с неба, казалось, что Господь всемогущий через него говорил с нами, и когда он сказал: «Благословляю вас на ратный бой», все встали на колени. Особенно сильно было сказано: «Я здесь перед вами торжественно заявляю: доколе хоть один неприятель останется на земле русской, я не заключу мира». Эти слова были покрыты таким «Ура!», которого никто никогда не слышал. В этом несмолкаемом звуке как будто звучал ответ Создателю на Его призыв стать всем на защиту Родины, Царя и попранных прав нашей великой Родины.

Из Николаевского зала Государь прошел на балкон, выходящий на Александровскую площадь. Вся она была заполнена сплошь народом, от дворца вплоть до зданий штабов. При появлении Государя все встали на колени. В эти короткие минуты Россия переродилась. Самосознание воскресло у всех, чувство долга стало на первое место, и вся мобилизация прошла при таком блестящем порядке, которого никто не ожидал. Все шло с такой аккуратностью. Ни одной задержки. Наплыв запасных у воинских начальников превышал предполагаемую норму. Число охотников росло с каждым днем. Железные дороги работали выше всякой похвалы. Ни одного пьяного. Все трезвые».

Но постепенно эйфория первых месяцев войны в связи с чередой военных поражений в Восточной Пруссии сменилась разочарованием российского общества, а наметившийся ее затяжной характер, большие людские потери и падение экономического уровня страны — сначала депрессией, а затем все нарастающим недовольством всех сословий.

Причины неудач на фронте пытались связать с предательством в высшем руководстве армией и страной. Небывалых размеров достигла шпиономания. Широкую скандальную известность получило дело жандармского полковника Мясоедова, обвиненного в шпионаже и казненного. Причастным к этому делу считали военного министра Сухомлинова, который в июне 1915 г. был уволен от должности министра, а затем обвинен в ряде должностных преступлений, вплоть до государственной измены, арестован, содержался в Петропавловской крепости. Явные намеки в предательстве национальных интересов России делались даже в адрес императрицы Александры Федоровны.

С первых дней войны испытала на себе подобные подозрения и незаслуженные обвинения М. Э. Клейнмихель. Она с иронией описывает ситуацию, когда многие газеты опубликовали нелепое сообщение о том, что «графиня Клейнмихель послала императору Вильгельму в коробке от шоколада план мобилизации».

Патриотический порыв, выражавшийся с начала войны в верноподданнических демонстрациях, весной 1915 г. приобрел иную форму. В Москве и ряде других городов в мае прошли погромы магазинов, лавок, различных мелких предприятий, владельцы которых подозревались в принадлежности к немецкой национальности. На главных улицах Первопрестольной: Тверской, Петровке, Кузнецком Мосту, Мясницкой и многих других были разгромлены все торговые помещения, имевшие иностранные вывески. Погромы сопровождались избиением владельцев помещений, а пятеро человек с немецкими фамилиями были убиты. По поводу погрома протоиерей И. Восторгов писал 19 мая из Москвы А. А. Вырубовой в Царское Село: «Вчера тысячные толпы громили и, увы, грабили немецкие магазины в лучших частях города, а ночью все жгли. Газеты умолчат о многом. Но то, что действительно было, поразило меня сознанием позора и скорбью за народ. Толпа имела вчера определенный план в погромах: бить немцев, потом недобросовестных торговцев, потом евреев».

Во все усложнявшейся обстановке войны, возраставшем революционном движении, непрекращавшейся министерской чехарде многие видели кризис власти и растущую неспособность Николая II справиться с создавшейся ситуацией. Предпринятые перестановки в составе командования армии и принятии 23 августа 1915 г. Николаем II «предводительствования всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий», не смогли переломить ход войны в пользу России. Страна постепенно «сползала в пропасть».

В верхних эшелонах власти вызревали традиционные варианты дворцового переворота. Так, французский посол в России М. Палеолог в своем дневнике (запись от 13 августа 1915 г.) рассмотрел один из возможных вариантов развития событий: Николая II оставить на троне как декорацию, царицу сослать в монастырь, «распутинскую клику» отправить в Сибирь.

Убийство ненавидимого в обществе и дискредитировавшего царя и его семью Распутина, совершенное в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. представителями высшей аристократии и черносотенных кругов Государственной Думы, только усилило раскол в Доме Романовых. Еще накануне ряд великих князей, обеспокоенных грядущей революцией, возросшим влиянием Распутина и императрицы на государственные дела Российской империи, предприняли несколько попыток воздействовать на Николая II. Предлагали пойти хотя бы на частичные реформы, претворяемые в жизнь через «ответственное министерство». Многие из них помнили слова Александра II: «Лучше начать сверху, чтобы не началось снизу». Их позиция была поддержана матерью Николая II — вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Однако все попытки повлиять на царя оказались тщетными. Смерть «старца» заставила императора спешно покинуть Ставку в Могилеве и вернуться в Царское Село. Она потрясла императрицу, которая уверовала в предсказание Распутина, что с его смертью «для семьи начнутся все беды — муж ее потеряет трон, сын умрет и т. д.».

Участники убийства Распутина великий князь Дмитрий Павлович и князь Ф. Ф. Юсупов по приказу царицы сначала были взяты под домашний арест, а затем по распоряжению Николая II высланы из столицы: первый на Персидский фронт, второй — в собственное имение. Попал в опалу и великий князь Николай Михайлович, который вынужден был в канун Нового года отправиться из столицы в свое имение Грушевка Херсонской губернии. Поводом послужили не только заступничество за участников убийства «старца», но также вольные разговоры в яхт-клубе и чрезмерные поучения царя. Попытка великих князей заступиться за одного из своих родственников не увенчалась успехом и только вызвала раздражение царя.

В начале 1917 г. известный столичный фабрикант Путилов прямо предложил одному из членов императорского Дома князю Гавриилу Константиновичу собрать нечто вроде Земского собора (всю царскую фамилию, лидеров партийных фракций Государственной Думы, представителей дворян, командующих армиями и т. д.), «торжественно объявить императора слабоумным, непригодным для лежащей на нем задачи, неспособным дальше царствовать и объявить царем наследника под регентством одного из великих князей».

Однако еще большую угрозу для Николая II и его семьи представляли неумолимо надвигавшиеся революционные события. В памяти царя еще свежи были воспоминания о 1905 г., когда им был нарушен наказ отца о сохранении в неприкосновенности устоев самодержавия. И в те дни было много противоречивых советов, как спасти «больную» Россию, — от рецепта великого князя Владимира Александровича: «Лучшее лекарство от народных бедствий — это повесить сотню бунтовщиков», до уступок оппозиции и провозглашения конституции. Кстати, ответственность за печально известное Кровавое воскресенье 9 января 1905 г., ознаменовавшееся расстрелом мирной демонстрации рабочих на Дворцовой площади, была возложена Николаем II именно на великого князя Владимира Александровича, в то время главнокомандующего войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа. Тогда пришлось пойти на компромисс и таким образом спасти положение, но в душе Николая II все протестовало, когда решения навязывались помимо его воли. Недаром граф С. Ю. Витте, отмечая особенность характера императора, а именно упрямство, сердито говорил писателю А. С. Суворину: «Он не самоволец, а своеволец».

Дальнейшие неудачи на фронте обострили политическое положение в стране. Требуя реформ, активизировалась оппозиция в лице либеральной буржуазии и общественности. Представители оппозиции все настойчивее требовали политических уступок от самодержавия.

Непримиримую точку зрения в борьбе с политической оппозицией заняла супруга Николая II императрица Александра Федоровна. В своих письмах царю в Ставку она требовала от мужа решительности и несгибаемости. Тон ее писем к декабрю 1916 г. становится еще более категоричным: «Я бы сослала Львова в Сибирь… отняла бы чин у Самарина. Милюкова, Гучкова и Поливанова тоже в Сибирь.»

Начало Февральской революции 1917 г. для Николая II и его семьи было сопряжено с рядом обстоятельств, когда мысли императорской четы были заняты не столько положением дел в государстве, сколько заботами о родных и близких. Вызванный накануне неожиданно в Ставку Николай II в течение всех дней, когда свершился переход власти к Временному правительству, получал запоздавшие и не совсем достоверные сообщения о происходивших в столице событиях. В это же время в Александровском дворце Царского Села один за другим заболели тяжелой формой кори его дети. Царю передавали телеграммы о состоянии их здоровья одновременно с сообщениями о положении в столице.

С первых дней Февральской революции в общественном сознании России превалировало мнение о беспечности и легкости, с которой Николай II якобы без борьбы отрекся от российского престола (по крылатому выражению генерал-майора Д. Н. Дубенского), как будто «эскадрон сдал».

Так ли было на самом деле? Чтобы понять ход событий конца февраля — начала марта 1917 г. и поведение в это время императора, необходимо четко представлять расстановку политических сил в стране.

В связи с обострением политического положения царь принял решение прервать заседания Государственной Думы. Первые сообщения из Петрограда о стачках и беспорядках были расценены им как вспышки бунта голодного населения и проявление недовольства в связи с перерывом заседаний Думы. Когда в Ставку пришла тревожная телеграмма председателя Думы М. В. Родзянко о начале революции, Николай II (по некоторым свидетельствам) расценил ее как «вздорную» и не стал даже на нее отвечать.

Тем не менее вечером 26 февраля командующий войсками Петроградского военного округа генерал С. С. Хабалов и министр внутренних дел А. Д. Протопопов получили от царя из Ставки телеграфное предписание: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. Николай».

Революционные выступления в Петрограде начались 23 февраля, но только 27-го власти сообщили в Ставку о своей неспособности контролировать ситуацию и запросили помощи с фронта. По распоряжению Николая II в ночь с 27 на 28 февраля в столицу были направлены Георгиевский батальон и другие воинские части под командованием генерала Н. И. Иванова; с фронта сняли несколько кавалерийских и пехотных полков. В Царское Село выехал и Николай II, но восставшие горожане и мятежные воинские части перекрыли путь на Петроград, и он вынужден был повернуть на Псков. Оппозиционно настроенные генералы в лице воинского командования фактически предъявили Николаю II ультиматум, по сути, посоветовали ему принять то решение, о котором он в последствии не раз жалел. Оказавшись в штабе Северного фронта у генерала Н. В. Рузского, император пытался найти политический компромисс и долго не мог принять решение. «Основная мысль Государя, — рассказывал позднее Н. В. Рузский, — была, что он не вправе передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, «подав с кабинетом в отставку». Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, — все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей».

Отречение Николая II от престола за себя и несовершеннолетнего цесаревича Алексея в пользу великого князя Михаила Александровича явилось для всех полной неожиданностью. Это решение было непростым и для него самого. Вместе с тем отречение царя за себя и за сына было очевидным нарушением закона о престолонаследии, так как он не имел права отрекаться за прямого наследника. Многие видели в этом шаге тайный смысл, намерение в дальнейшем отказаться от этого акта как не имеющего законной силы. Так, один из лидеров кадетской партии П. Н. Милюков прямо писал: «Отказ в пользу брата недействителен, и это есть трюк, который задуман был и осуществлен в отсутствие царицы. При условии передачи власти Михаилу легче было впоследствии истолковать весь акт как недействительный».

Отрекшись от трона, Николай II вернулся к семье в Царское Село, где вместе с супругой и детьми находился под домашним арестом в Александровском дворце с 9 марта по 14 августа. Этому периоду жизни теперь уже бывшего императора Николая II графиня М. Э. Клейнмихель посвятила отдельную главу своих мемуаров. Более подробно о нем повествует в своем дневнике гофмейстерина императрицы Александры Федоровны, княгиня Е. А. Нарышкина, находившаяся тогда подле царской семьи (см. приложение).

В обстановке нарастания революции по решению Временного правительства царская семья была переведена в глубь России, где отношение к недавнему монарху было несколько иное, чем в революционном Петрограде и других крупных промышленных центрах страны. После долгих дебатов определили городом их поселения г. Тобольск. Им разрешили взять из дворца необходимую мебель, личные вещи, а также предложить обслуживающему персоналу по желанию добровольно сопровождать их к месту нового размещения и дальнейшей службы.

В Тобольск семья Романовых прибыла 6 августа и спустя неделю разместилась в специально отремонтированном к их приезду доме губернатора. Режим проживания арестованных здесь был менее строгий, чем в Царском Селе. Семья вела спокойную, размеренную жизнь. По вечерам члены семьи собирались вместе, царь читал вслух отечественную и зарубежную классику.

Еще в первые дни революции царская семья могла покинуть Россию, но судьба изгнанника, живущего за рубежом, не прельщала бывшего царя. Он твердо решил остаться на родине. В своих мечтах царь, царица и их дети лелеяли надежду, что судьба будет к ним благосклонна и им разрешат уехать в Крым, в их Ливадийский дворец. Однако все сложилось иначе.

После Октябрьской революции судьба Николая II была предрешена. С первых дней после прихода к власти большевики стали говорить об открытом суде над бывшим императором. В апреле 1918 г. было получено разрешение Президиума ВЦИК о переводе Романовых в Москву с целью проведения суда над ними. Решено было отправить сначала царскую чету, а затем — детей. 22 апреля 1918 г. колонна из 150 человек с пулеметами выступила из Тобольска в Тюмень. 30 апреля поезд из Тюмени прибыл в Екатеринбург, где временно должны были находиться узники. Для их размещения заняли дом, принадлежавший горному инженеру Н. Н. Ипатьеву, который накануне приезда поднадзорных был выселен, дом обнесен высоким наскоро сколоченным двойным дощатым забором. Условия содержания в этом «доме особого назначения» оказались значительно хуже, чем в Тобольске. Здесь с семьей Романовых проживали пять человек обслуживающего персонала: доктор Боткин, лакей Трупп, комнатная девушка Демидова, повар Харитонов и поваренок Седнев. Хуже всего для Романовых была атмосфера неизвестности, усугубленная напряженной политической обстановкой в стране.

Комендантом дома был назначен уральский рабочий А. Д. Авдеев, но за воровство и другие проступки его вскоре сняли, а вместо него комендантом поставили большевика Якова Юровского. «Этот тип нам все меньше нравится.» — записал Николай в своем дневнике.

Гражданская война отодвинула план судебного процесса над царем, который первоначально вынашивали большевики. Накануне падения советской власти на Урале и угрозы освобождения царской семьи исполкомом Уральского областного Совета было принято решение казнить царя и его родных. Убийство было поручено Я. М. Юровскому и его заместителю Г. П. Никулину, для чего выделили солдат, среди которых были латыши и венгры.

Ночью 17 июля 1918 г. бывшего императора и его семью разбудили и попросили спуститься в подвал. «В городе неспокойно», — объяснил арестантам Юровский. Романовы вместе с прислугой спустились по лестнице. Николай нес на руках царевича Алексея. Затем в помещение вошли 11 чекистов, и комендант объявил пленникам о том, что они приговорены к смерти. Самого царя Я. М. Юровский застрелил из пистолета в упор. Когда отгремели залпы, оказалось, что Алексей, три великие княжны и царский врач Боткин еще живы — их добили штыками. Трупы убитых вывезли за город, облили керосином, пытались сжечь, а затем закопали.

О трагической смерти последнего российского императора и его семьи в мемуарах графини М. Э. Клейнмихель сообщается лишь косвенно. Рассказывать об этом она, очевидно, не посчитала необходимым, так как в эмигрантской литературе акт цареубийства в Екатеринбурге подробно описан. Завершает свои воспоминания она сообщением о гибели от рук комиссара фрейлины Александры Федоровны графини А. В. Гендриковой и гоф-лектрисы бывшей императрицы Е. А. Шнейдер. Перед смертью А. Гендриковой была якобы обещана свобода, «если она покинет императрицу», но та ответила: «Моя последняя мысль будет о ней». На самом же деле обе женщины из Екатеринбургской тюрьмы после расстрела царской семьи были переведены в Пермь и 4 сентября вместе с группой заложников расстреляны чекистами.

М. Э. Клейнмихель удалось избежать печальной участи многих ее знакомых. Однако и она едва не стала очередной жертвой революции, когда была арестована в первые ее месяцы. Свой арест, освобождение и страх перед новыми репрессиями она описала в мемуарах. В апреле 1919 г. она покинула Петроград и эмигрировала, сначала в Стокгольм, а затем в Берлин.

Последние годы графиня М. Э. Клейнмихель прожила в Париже и скончалась в возрасте 85 лет. В парижской эмигрантской газете «Возрождение» 21 ноября 1931 г. было напечатано следующее сообщение: «19 ноября в 3 часа дня скончалась графиня Мария Эдуардовна Клейнмихель, урожденная графиня Келлер, о чем сообщает семья покойной. Заупокойная литургия и отпевание состоятся в субботу, 21 ноября, в Александро-Невской церкви на ул. Дарю после обедни». Автор мемуаров прожила долгую и богатую событиями, которых с лихвой хватило бы на несколько поколений, жизнь.

В. М. Осин,

член Союза журналистов Москвы, секретарь Правления Московского областного отделения Российского общества историков-архивистов.

М. Э. Клейнмихель

Из потонувшего мира

Прежде чем память моя угаснет и глаза мои закроются навеки, хотела бы я изложить мои воспоминания. Будущему историку, быть может, предстоит найти в этих разбросанных страницах фундамент для изображения той эпохи, в которой я жила и следы которой безжалостно сметены потоком революции.

Я родилась в 1846 г. в г. Киеве, где отец мой был вице-губернатором. Мой крестный, генерал Бибиков, генерал-губернатор Киевский, Подольский и Волынский, был очень известной личностью в военном мире. Он лишился руки в сражении при Силистрии[1]. Для того чтобы присутствовать на моих крестинах, моя крестная мать, которая одновременно была и моей бабушкой со стороны отца, совершила большой путь из Курляндии в Киев в собственном экипаже, так как не было тогда еще железных дорог. Она рассказывала о своем путешествии так, как Стенли рассказывал бы о своей экспедиции в Центральную Африку[2].

У меня нет воспоминаний о Киеве того времени, так как через четыре года после моего рождения мой отец был переведен в Ригу чиновником особых поручений к князю Суворову, бывшему тогда генерал-губернатором Лифляндии, Курляндии и Эстляндии[3]. Несколько лет спустя последовало назначение моего отца волынским губернатором[4].

Здесь хотела бы я сказать несколько слов о моей семье. Мой прадед, граф фон Келлер, был послом Фридриха Великого при дворе Екатерины II. Его жена была принцесса Сайн-Витгенштейн-Берлебург, сестра русского фельдмаршала того же имени[5]. Во время одного торжества в честь великой правительницы, данного моим прадедом, моя прабабушка почувствовала себя плохо, ввиду ожидаемого материнства. Императрица предложила ей удалиться и сказала моему прадеду: «Если супруга ваша подарит Вам сына, я буду его крестной. Определите его на русскую службу». В ту же ночь родился мой дед. Императрица сдержала слово, и когда спустя три года мой прадед получил назначение в Вену, он оставил своего сына на воспитание своей золовке, принцессе Витгенштейн.

Шестнадцати лет от роду мой дед вступил в гвардейский Гусарский полк, и 24 лет он уже командовал армейским Гусарским полком в Бородинском бою, когда и был награжден Георгиевским крестом. Он находился на пути к блестящей военной карьере. Но женившись на богатой наследнице, графине Борх, принесшей ему в приданое имения в 40 000 десятин в Витебской и Минской губерниях, он бросил службу в чине гвардии полковника и занялся сельским хозяйством в имениях своей жены, что ему, между прочим, очень плохо удавалось. Я помню, что еще сорок лет назад имения эти, прошедшие через многие руки, были проданы казне за девять миллионов рублей; отец мой и дядя получили лишь один миллион, который надо было разделить между пятью братьями.

Моя мать была урожденная Ризнич[6]. Отец ее, сербского происхождения, был женат на графини Ржевусской, мать которой была — княгиня Радзивилл. Он был богат, жил в Киеве и в деревне на широкую ногу; благодаря своему гостеприимству был избран предводителем дворянства в своем округе. Он сохранил живые связи с Сербией, был большим патриотом и воспитывал на свой счет многих сербских юношей в различных учебных заведениях Киева. Между прочим, я хорошо помню молодого студента-теолога Милой Иованновича, впоследствии игравшего большую роль в сербском восстании 1875 года в качестве епископа Михаила Сербского.

Вблизи Оптицы, имения моего деда и бабушки Ризнич, находился замок Погребище, принадлежавший брату его деда, графу Адаму Ржевусскому[7] (деду княгини Блюхер). Он приезжал ежегодно с целой свитой адъютантов и многочисленными приглашенными для большой охоты, в которой принимал участие едва ли не весь округ. Этот граф Адам Ржевусский — тот мой дядя, с которым я чаще всего встречалась. Он был генерал-адъютантом еще при Николае I и был тогда уже очень стар. Он был трижды женат.

Двадцати одного года повенчался он с женщиной за пятьдесят, графиней Орловой, урожденной Жеребцовой, бабушкой посла в Париже (возведенного в то время в княжеский сан) и прабабушкой князей Владимира и Алексея Орловых, так хорошо знакомых тогдашнему парижскому обществу[8]. По этому поводу рассказывали в Париже такую историю: однажды граф Ржевусский, придя в русское посольство, сказал швейцару, чтобы тот доложил посланнику, что приехал его дед. Швейцар взял визитную карточку и передал ее лакею со следующими словами: «Доложите князю, что здесь какой-то господин, должно быть умалишенный, утверждает, что он дедушка князя!» Но к удивлению всех, князь поспешно вышел к супругу своей бабушки, обнял его сердечнейшим образом и повел к себе наверх. Повенчанный в ранней молодости своей со старухой, женился он, вторичным браком, вероятно для восстановления равновесия, на совершенно юной особе Дашковой; она была очень красива, богата, из хорошего дома и к удивлению, несмотря на большую разницу в летах, была влюблена в него по уши. Она умерла во время родов. Дочь ее впоследствии вышла замуж за князя Вильгельма Радзивилла, внучка которой стала княгиней Блюхер.

Через два года после смерти жены граф Ржевусский женился третьим браком на госпоже Ящевской, подарившей ему трех сыновей. С одним из них, Адамом, я познакомилась в Париже; он был молодым декаденствующим[9] литератором, не без дарования, тем не менее он был известен не так своими литературными работами, как крупной карточной игрой в парижских клубах. В одну ночь он проиграл миллион рублей сербскому королю Милану.

Другой брат моей бабушки, Генрих, был польским Вальтером Скоттом. Его наиболее известный роман «Краковский замок»[10] описывает интересные, но дикие обычаи его соотечественников в XVII веке.

Младший из братьев — граф Эрнест Ржевусский — командовал кавалерийской бригадой на Кавказе; я его ясно вижу перед собой в живописном черкесском одеянии, белом бешмете, увешанном орденами, вооруженным до зубов, всегда готовым на всякие военные и любовные авантюры, в которых он, конечно, играл героическую роль. К сожалению, я никогда не знала результатов этих авантюр, так как едва рассказы о них доходили до самого интересного момента, меня высылали из комнаты.

Мой дед со стороны матери имел сестру, бывшую замужем в Неаполе за герцогом Сан-Марко, и другую — в Венгрии, графиню Нако. Сестра матери моей вышла замуж за польского дворянина Цихоновецкого. Она жила в великолепном охотничьем замке в Литве, принадлежавшем Станиславу Августу, и ее сады, устроенные на французский лад, возбуждали восхищение во всех окрестностях. Одна из ее дочерей была замужем за бароном Стернстедом, генерал-адъютантом при дворе короля шведского, другая дочь обручилась с виконтом де Форзанц, военным атташе в Санкт-Петербурге, командовавшим впоследствии кавалерийской бригадой в Версале.

Герцогиня Деказ и маркиза де Бовуар были также моими кузинами; эти сестры, несмотря на их несходство, были обаятельны — одна необычайной добротой, другая — блеском и остроумием. Изысканное, широкое гостеприимство де Бовуар, которое она мне оказывала в Сандрикуре, принадлежит к лучшим воспоминаниям моего парижского пребывания.

Сильно развитое во мне чувство космополитизма приписываю я тому обстоятельству, что во мне течет кровь различных национальностей и что у меня такое разнородное родство. Если этот космополитизм служил мне препятствием для ненависти, то он никогда не был мне помехой для любви. С детства любила я Россию больше всего на свете и обожала императора Александра II, в котором я привыкла видеть свой идеал. Это чувство вселил в нас отец, страстно преданный императору.

Отец мой провел свою юность в Петербурге в доме своей тетки княгини Барятинской, урожденной графини фон Келлер, посещал гимназию и университет вместе с двоюродными братьями князем Александром, впоследствии фельдмаршалом и наместником Кавказа, князем Владимиром, впоследствии обер-шталмейстером его величества, и князем Анатолием, впоследствии генерал-адъютантом. Он был бы чрезвычайно удивлен, если бы ему сказали, что он нерусский или назвали бы его иностранцем. Это название, столь любимое в наше время, было тогда не в употреблении. Интересы России были дороги сердцу моего отца, и я вспоминаю из раннего детства моего один день, когда нас освободили от уроков и дали нам шампанского — большое событие для нас, детей, — по случаю победы над Шамилем[11], для празднования подавления восстания на Кавказе.

Национализм, как его теперь понимают, существовал тогда лишь в славянофильских кругах, о которых я тогда не имела понятия. Я говорю о том национализме, который состоит не из любви к отечеству, а скорее из ненависти к другим.

В Житомире, где отец был губернатором, завязалась глубокая дружба между нашей семьей и семьей генерал-губернатора князя Васильчикова. Когда княгиня приезжала в Житомир, она всегда останавливалась у нас; большей частью привозила она с собой свою дочь Софью, впоследствии графиню Строганову, бывшую старше меня, но с которой я тем не менее очень подружилась. Будущий генерал князь Сергей Илларионович Васильчиков был тогда маленьким мальчиком, бегавшим в своей белой, вышитой красным, русской рубашке.

Из Волыни отец мой был переведен губернатором в Минск, где в том же году произошло большое событие: император Александр II, приехав в Минск, остановился в доме губернатора. Мать моя лежала еще больной в постели после родов моего младшего брата; таким образом, я, десятилетняя девочка, должна была по русскому обычаю поднести императору на пороге нашего дома хлеб-соль. Император меня обнял и сказал: «Приезжайте в Петербург, и я дам вам шифр». Я никогда не слыхала ни о каком «шифре» и еще не знала, что шифр — это украшенный бриллиантами вензель императрицы, дающийся как отличие придворным дамам. На следующий день император выразил желание быть крестным у моего маленького брата. В это же время оба моих брата были возведены в пажи, что дало им право на казенный счет воспитываться и вступить впоследствии в гвардию.

Тут последовало весьма характерное событие, о котором я уже пятнадцать лет не упоминала и которое вдруг за год до войны вспомнила, когда моя племянница Элла Клейнмихель представила мне своего жениха Всеволода Пущина, адъютанта, конногвардейца, павшего в эту войну.

Прадед этого молодого Пущина, старый 70-летний декабрист, жил после помилования и возвращения из Сибири, где он провел много лет на каторге, в Минске. Это был очень любезный старец и всегда был желанным гостем у моих родителей.

За полгода до прибытия императора мой отец дал в честь предводителей дворянства званый обед, к которому были приглашены все православное и католическое духовенство и вся провинциальная знать.

В то время православные и католики жили в полном согласии, оба епископа были даже на «ты» и часто посещали друг друга. После многочисленных тостов и изрядного возлияния один молодой польский предводитель дворянства под влиянием присутствия Пущина вдруг вздумал провозгласить тост за здоровье декабристов. Наступило мгновение необычайной растерянности, страх и беспокойство охватили всех присутствующих. Тут поднял свой бокал мой отец и громким голосом произнес следующие слова: «Да, мы пьем за здоровье раскаявшихся декабристов, таких как Всеволод Пущин, но прежде всего за здоровье нашего всемилостивейшего Государя императора Александра II, благодаря доброте и великодушию которого мы имеем теперь возможность видеть среди нас Пущина, которому император простил его юношеские заблуждения. Ура!»

Две недели спустя мой отец получил письмо от своего друга Валуева, товарища министра внутренних дел, в котором он сообщал, что отец мой потеряет свой пост ввиду того, что присутствовавший за обедом жандармский полковник послал возмущенный, тайный донос на то, что поляк осмелился за столом у губернатора произнести такой недопустимый тост. Валуев посоветовал отцу моему немедленно ехать в Петербург для своего оправдания. Отец тотчас же последовал его совету, и я помню, как мать моя при расставании пролила немало слез. Все было приведено скоро в порядок: министр внутренних дел Ланской был очень благожелательным, справедливым человеком. Он описал императору это событие в его настоящем свете, и происшествие это не повлекло за собой никаких последствий.

В Минске император вдруг вспомнил об истории и, обратившись к моему отцу, сказал: «Хорошо ты тогда ответил этому поляку по поводу Пущина (император всем говорит «ты»), но где же Пущин? Я хочу с ним познакомиться». Полковник Кавелин, адъютант императора, был командирован привести Пущина, жившего поблизости; Пущин был приведен. Император усадил его рядом с собой, расспрашивал его с большим интересом о прошлом, об отдельных эпизодах заговора, немедленно вернул ему звание подполковника и назначил плац-комендантом крепости Бобруйск, кем тот и оставался до конца дней своих. Это событие указывает на дух тогдашней жандармерии, этой тайной и вместе с тем официальной полиции, лежащей тяжким бременем на всех должностных лицах как крупных, так и мелких, причем эти доносчики никогда не были наказуемы.

Император Александр II был иногда безжалостным, но часто был рыцарски великодушным. Когда он назначал Бенкендорфа (деда посла в Лондоне) начальником тайной полиции, которая не подчинялась ни контролю, ни закону, он передал ему носовой платок со словами: «Пойми меня хорошо, Бенкендорф, этот носовой платок должен тебе послужить для того, чтобы осушать слезы тех несчастных, которым закон не может помочь и которые лишены возможности обратиться в суд». Эта благородная мысль императора была впоследствии так же искажена, как идея Христа служителями церкви, и много несправедливостей и ужасов было произведено жандармской властью, тем более сильной, что она была совершенно безответственна.

Варшава 1861–1862 гг

Широкая автономия была предоставлена Польше в 1861–1862 гг. Великий князь Константин, брат Александра II, был назначен наместником Польши. Маркиз Велепольский получил назначение начальника гражданской части, в то время как отец мой занял пост министра внутренних дел. В его распоряжение был предоставлен прекрасный замок Мостовского. Живший во дворце великий князь был окружен блестящей свитой, особенно подчеркивавшей значение наместничества. Гофмаршалом был граф Хрептович, богатый литовский магнат, бывший ранее русским послом в Лондоне. Жена его — графиня Нессельроде была дочерью знаменитого канцлера Нессельроде.

Великий князь был окружен большим числом адъютантов, как то: кавалергардом, ротмистром Киреевым, лейтенантом Арсеньевым (бывшим впоследствии воспитателем великих князей Сергея и Павла), графом Комаровским, женатым на графине Паниной, князем Ухтомским, лейтенантом Казнаковым и другими. Это были все люди высшего общества и прекрасного воспитания. Было обращено особое внимание на то, чтобы они хорошо владели французским языком, дабы не вызвать у поляков неудовольствия и, наоборот, снискать их расположение.

Придворными дамами были графиня Комаровская и госпожа Бибикова, впоследствии княгиня Кропоткина, для замещения которой спустя некоторое время была назначена я. Заведующим канцелярией великого князя был дипломат польского происхождения Тенгоборский, бывший прежде долгое время атташе в Дании. Сестра его была замужем за венгерским политическим деятелем графом Эстергази.

Обер-гофмейстериной великой княгини была вдова адмирала Лазарева, геройского защитника Севастополя, старшая дочь которой Таня была старше меня, младшая же — Анна, вышедшая замуж за Скалона, была моих лет. Сестра моя и я с нею очень подружились, и дружба наша длилась до ее смерти. Все мы были вскоре приглашены принимать участие в играх маленькой великой княжны Ольги (впоследствии королевы Греческой) и Веры (ставшей затем герцогиней Вюртембергской). Великая княжна Ольга была прелестным ребенком неописуемой доброты и приветливости; ее большие голубые глаза отражали чистоту ее ангельски доброй души. Весной эти приглашения во дворец Лазенки были для меня источником большой радости, так как взамен комнатных игр нам было разрешено совершать поездки верхом в прелестном Лазенковском парке, в одном из красивейших парков Европы.

Еще сегодня вспоминаю я с большим удовольствием о маленькой арабской лошадке, на которой я ездила верхом. Князь Павел Сангушко, женатый на графине Борх, двоюродной сестре моего отца, подарил великой княгине эту лошадку, происходившую из знаменитого Славутского конного завода, разрушенного во время революции, в дни Керенского. Собственник завода князь Роман Сангушко был жестоким образом умерщвлен солдатами после того, как звереподобные люди на его глазах изнасиловали и убили двух его племянниц.

Дом моей матери пользовался большой любовью как со стороны русских, так и поляков, и у нас прилагались все старания слить эти два элемента. До 11 ч. вечера разрешалось моим сестрам и мне под надзором нашей гувернантки мисс Веллеслей в углу зала разливать чай. Русская и польская молодежь толпилась вокруг нас. Поляки превосходили в блеске русских, и их разговоры были интереснее и содержательнее, но я должна признаться, что в свои пятнадцать лет тогда находила большую прелесть в блестящей форме гродненских гусаров и голубых и желтых уланов. Особенной приманкой для гостей в моем родительском доме было частое присутствие госпожи Калерги, урожденной графини Нессельроде, дружившей с Вагнером, Листом и Ленбахом. Она часто играла у нас на рояле.

Принц Эмиль Витгенштейн, друг и родственник моего отца, был также предоставлен великому князю для особых поручений. Отец мой предложил ему жить у нас, поскольку замок Мостовского был достаточно просторным. Присутствие принца Витгенштейна весьма содействовало большому оживлению нашего дома. К нам, детям, он всегда относился прекрасно. Читал нам часто свои стихи, почти все описывавшие военные эпизоды во время его пребывания на Кавказе, о котором он отзывался с большим восторгом. Он был любителем балета, познакомился с очень известной тогда танцовщицей Стефанской, на которой впоследствии женился и от которой имел трех сыновей. Великий герцог Гессенский подарил ей и ее детям титул баронов Клейдорф.

К тому времени король Вильгельм послал трех уполномоченных курьеров в Варшаву, чтобы войти с великим князем в соглашение относительно выдачи политических преступников в противоположность Англии и Франции, дававшим им приют у себя. Этими уполномоченными были генерал-адъютант фон Раух, брат графини Елизаветы Ферзен и майор Берди де Барнуа, ставший впоследствии военным министром. Они были торжественно приняты при дворе великого князя Константина, приглашавшего их почти ежедневно к своему столу, в то время как польское общество весьма холодно их приняло. Они были также частыми гостями в доме моих родителей. Генерал Тресков, прототип благовоспитанного сентиментального немца того времени, ныне почти совершенно исчезнувший тип, глубоко полюбил Таню Лазареву (впоследствии интимную подругу принцессы Марии Баденской, матери принца Макса), просил ее руки, но получил отказ. С тех пор в течение 25 лет ежегодно до самой его смерти в день, когда им было сделано предложение, госпожа Лазарева, где бы она не находилась, получала от него букет фиалок. Часто в доме моей пратетки графини Ржевусской, урожденной княгини Любомирской, встречалась я с охотно у нее бывавшими великим князем и великой княгиней. Я ясно ее вижу пред собой, эту 87-летнюю старуху, сидящую прямо, никогда не опираясь о спинку, в своем кресле в белом парике, причесанную по моде 20-х годов.

История ее жизни была необычайна. В 1793 г. находилась она со своей матерью в Париже. Ввиду того, что эта последняя была близка к королеве Марии-Антуанетте и пользовалась ее добрым расположением, мать и дочь были арестованы и посажены в тюрьму. Вскоре затем мать забрали и в телеге повезли на эшафот. Моя прабабушка охотно показывала пожелтевший от времени лоскуток бумаги, на котором малоразборчиво кровью были нацарапаны слова. Эти слова, смысл которых можно было с трудом разгадать, написаны ее подруге, принцессе Салм-Салм, также казненной в Париже. Это были трагические слова матери, полные отчаяния: «Через два часа я умру на эшафоте, сжальтесь над моим ребенком». Так как у нее не было ни пера, ни чернил, она поранила куском дерева свою руку, чтобы написать эти несколько слов. Она передала эту записку жене тюремного сторожа, которой она поручила и свое дитя, с просьбой разыскать принцессу Салм-Салм. Наступил термидор[12], царство террора прекратилось, жена тюремного сторожа стала прачкой и сохранила у себя маленькую польку, которая изучила ремесло своей приемной матери и была через несколько лет ее поддержкой. Однажды в начале XIX века обе они пошли в гостиницу, отнести белье иностранцам, старику и молодому человеку, говорившим по-польски. «Вы говорите, — воскликнула маленькая полька, — на том языке, на котором говорила моя мать!» Иностранцы заинтересовались, и старик начал расспрашивать прачку о молодой девушке. Эта все рассказала, и оказалось, что старик был князь Любомирский, брат казненного, другой же, молодой, был его племянник — граф Ржевусский. Князь Любомирский забрал свою племянницу Розалию в Польшу, где она вышла замуж за своего кузена, графа Ржевусского. Она вела открытый дом в Варшаве и получила чин статс-дамы с бриллиантовым портретом, высшее назначение, которое женщина могла получить при русском дворе. (Статс-дамы носили усыпанный бриллиантами портрет императрицы на левом плече.) Ее очень ценили при дворе и в обществе. Дочь ее вышла замуж за Дона Гонорато, князя Теано, впоследствии герцога Сермонета из знатного рода Гаэтани.

Жена великого князя Константина одарила своего супруга сыном; было решено назвать его в угоду русским — Вячеславом, в угоду же полякам — Вацлавом. Этим надеялись примирить обе славянские расы, но вышло наоборот. Когда русский, говоря о новорожденном, называл его Вячеславом, поляк, выходя из себя, вызывающе восклицал: «Вы хотели сказать Вацлав, этот ребенок родился в Варшаве, он — поляк». Когда же поляк называл его Вацлавом, русские негодовали и называли это наглостью.

Император Александр II послал своего второго сына Александра, будущего императора Александра III, не бывшего еще тогда наследником, так как царевич Николай тогда был еще жив, в Варшаву держать во время крещения над купелью маленького Вячеслава. Кроме того, с тем же поездом прибыли в качестве гостей во дворец в Лазенки великий князь Михаил — брат великого князя Константина, его супруга красавица Ольга Федоровна, урожденная принцесса Цецилия Баденская, и прелестная Мария Максимилиановна Лейхтенбергская, впоследствии принцесса Баденская, мать принца Макса. Великий князь Александр приехал со своим воспитателем полковником Литвиновым, а великий князь Михаил — со своим гофмаршалом Альфредом фон Гроте, впоследствии обер-гофмаршалом при дворе императора, моим дядей. Граф Хрептович явился к моим родителям с извещением, что великая княгиня выразила желание, чтобы при выходе после крестин ей сопутствовали два пажа, которые держали бы во время приема ею поздравлений ее шлейф. Был избран для этой цели сын генерала Андрольта де Ланжерона, потомок французских эмигрантов, и вторым — пал выбор на моего двенадцатилетнего брата, который несколько лет назад в Минске (где отец мой был губернатором) был возведен императором в пажи. Для обоих были с большой поспешностью заказаны парадные формы — короткие до колен брюки, шелковые чулки и туфли с пряжками, на бедре у каждого из них висела шпага. В течение недели обоим юношам внушалось, как они должны держаться, как кланяться и особенно как обходиться со шлейфом. Для этой цели мисс Веллеслей надела шлейф и была очень польщена тем, что разыгрывала роль великой княгини; она была неутомима в этих упражнениях и все поощряла обоих пажей к повторениям. Наконец великий день наступил. Придворный экипаж прибыл за обоими тщательно причесанными и одетыми, дрожащими от волнения от сознания важности их роли пажами. Сестре моей и мне также были предоставлены места в церкви, и мы были приглашены после обряда крещения на завтрак. День спустя состоялся парадный спектакль в маленьком придворном театре, носившем название Оранжерея. Небольшим балом день спустя заключилось торжество. Бал этот был дан в честь княгини Марии Максимилиановны (внучки Евгении Богарнэ), чрезвычайно любившей танцы.

Это был мой первый бал. Моя мать находила меня слишком молодой и была против того, чтобы я его посетила, но за меня замолвила словечко великая княгиня, дочь которой была моложе меня, и настояла на допущении меня на бал. Этому обстоятельству я должна быть благодарна за посещение мною этого торжества, на котором мы прекрасно провели время и где я танцевала котильон с гвардейским гусаром бароном Рамзаем.

Много лет спустя сын моего кавалера стал другом моих детей и брал в моем доме первые уроки танцев (он женился на американке мисс Витегус).

Тут следует происшествие, повлекшее за собой много других. Графиня Хрептович послала своему брату графу Дмитрию Нессельроде через курьера письмо, которое одним ретивым жандармским полковником было вскрыто, прочтено и передано великому князю. В этом письме была, между прочим, следующая фраза: «Польша идет быстрыми шагами к своей полной независимости. Маркиз Велепольский — предатель, а великий князь и великая княгиня — взрослые дети, которых он забавляет и которых манит, как лакомым блюдом, короной». Прочитав это письмо, великий князь и великая княгиня были глубоко огорчены и возмущены, что привело их к бурному разногласию. Граф и графиня Хрептович уехали немедленно в Петербург, где их доклад не был в силах вызвать благосклонное отношение к великому князю Константину.

В начале своего пребывания в Польше великокняжеская чета встречала восторженный прием при своих довольно частых выездах. Но однажды спокойствие всех было нарушено выстрелом политического преступника под именем Ионца, что произвело большую перемену в настроении русского общества. Как это часто бывает, происходили эксцессы — вместо того, чтобы преследовать только виновных, обрекали на страдания невинных. Сердечные отношения, налаживавшиеся между русскими и поляками, были сразу нарушены. Великий князь и великая княгиня начали появляться в сопровождении многочисленной казачьей охраны, награждавшей нередко толпу вправо и влево ударами ногайки, что, конечно, не могло послужить привлечению сердец. Единственный из окружавших великую княгиню и не принимавший участия в этих мерах пресечения был адъютант императрицы хан Крым-Гирей. Этот магометанин был последним отпрыском старой расы, когда-то владевшей Крымом. Его внешность не имела выраженный татарский тип, он был чрезвычайно изящным, очень красивым мужчиной, и итальянские черты его лица, которыми все любовались, объясняются тем, что Крым был колонией греков и генуэзцев и его предки были генуэзского происхождения. В течение недель, проведенных великокняжеской четой в Варшаве, я часто имела возможность видеть великого князя Александра. Он проводил все дни у своего двоюродного брата Николая Константиновича и у великой княжны Ольги. Тот, который впоследствии должен был стать Александром III, чего тогда никто не мог предвидеть, был 16–17-летним юношей, большим, широкоплечим, почти Геркулесом, полумужиком и выглядел значительно старше своих лет. Черты лица его напоминали калмыка, и у него не было и следа красоты его братьев. Его считали добрым, откровенным и справедливым, но он был неприятен — застенчив и шумлив в одно время, всегда с кем-нибудь боролся, был очень неловок, переворачивал столы и стулья, и вообще все, что ему попадалось на пути. Меня забавляло наблюдение за тем, какие усилия употреблялись русскими и поляками, окружавшими великого князя, для того, чтобы обратить на себя его внимание, возбудить в нем интерес, объяснить ему многое, в надежде, что через него их слова дойдут к высшим сферам. Он застенчиво их выслушивал, дергал свой воротник и неожиданно удалялся для того, чтобы давать пинки своим двоюродным братьям, или для того, чтобы лакомиться фруктами и пирожными. Великий князь Константин, человек большего ума и глубоких знаний, был чрезвычайно резок и обращался со своим племянником, как с ничего не знающим ребенком. Он называл его «косолапым Сашкой» («Сашкой с медвежьими лапами»), и когда однажды последний за столом со своей медвежьей неповоротливостью перевернул графин с вином, так что вся скатерть стала красной, он воскликнул: «Ишь ты, какого нам поросенка из Петербурга прислали!»

Великий князь Александр ничего не ответил, но сильно покраснел, и взгляд, брошенный им на дядю, был не из нежных. Боюсь, что его самолюбие было задето. Когда в 1881 г. он вступил на трон, в одном из первых своих приказов он лишил своего дядю звания генерал-адмирала и передал его своему брату великому князю Алексею, и я не раз задавала себе вопрос: не надо ли искать причин частых враждебных выходок его против великого князя Константина в гневе его за огорчения, причиненные великим князем ему в его молодости.

Роман сестры моей бабушки

У бабушки моей была сестра графиня Эвелина Ганская, урожденная графиня Ржевусская, которая, будучи очень молодой, вышла замуж за старого графа Ганского. Он был одним из самых богатых помещиков Волынской губернии и владельцем знаменитого замка Верховня[13], который считался образцовым произведением архитектуры. Граф, очень ревновавший свою жену, запер ее в эту золотую клетку, где, хотя окруженной всевозможной роскошью, какую могут дать большие деньги, ей совершенно недоставало подходящего для нее общества, так как она видала вокруг себя лишь своих подчиненных (компаньонок, капелланов, библиотекарей и т. д.) и изнемогала от скуки.

В то время ее любимым писателем был Бальзак. Сестра моей бабушки, чрезвычайно начитанная — ведь чтение было ее единственным развлечением, — с истинным вдохновением поглощала произведения Бальзака и задумала вступить с ним в переписку. Ее старый муж не препятствовал этому литературному развлечению и видел в этом кокетстве ума, да я сказала бы, в этой рассудочной любви к незнакомому лично человеку, которого она не должна была увидеть, средство отвлечения от какой-либо менее идеальной любви, которую более опасный, реальный соперник мог бы вызвать в ее сердце. Он только поставил условием, чтобы письма его жены не были подписаны ее именем и чтобы Бальзак не узнал, кто она такая. Раз в неделю лакей отправлял письмо Бальзаку и доставлял ответ, приходивший в Бердичев на условное имя до востребования. Эта переписка продолжалась много лет — точно не могу определить их числа. Я только знаю, что многие из этих писем фигурируют в романах Бальзака, как, например, в романах «Лилия долины» и «Урзула Мируэ»[14].

Проходили годы. Старый супруг тяжело заболел; с ним случилось несколько ударов, приведших его к полному параличу. Поехали в Петербург для консультации с лучшими авторитетами, которые посоветовали австрийский курорт, и графиня вместе с бедным парализованным и их восьмилетней дочерью уехали в Вену. Однажды сидела она возле своего неподвижно лежавшего в кресле, утратившего уже дар слова супруга, жизнь которого проявлялась лишь в живом, колющем взгляде, как вдруг она услыхала крик; это был голос ее ребенка. Она бросилась по направлению крика и увидела, что маленькая Анна, игравшая с обручем, упала в бассейн фонтана. Прохожий бросился вслед за ней и спас дрожащее от холода и страха дитя, передал его матери и представился, это был Бальзак!

Здесь начинается роман, который с этой минуты перестает быть чисто рассудочным, роман на глазах парализованного, который мог только взглядами выражать свой протест. Бальзак стал неразлучен с супружеской четой, сопутствовал ей в Петербург, где перед возвращением на Украину они задержались на продолжительное время. Бальзак хлопотал об аудиенции у императора Николая I, в которой ему тем не менее было отказано, а общество, восторгавшееся его книгами, было по отношению к нему чрезвычайно сдержанно. Это было в то время, как он произнес свою известную фразу: «Я получаю пощечину, предназначенную Кустину». Граф Кустин был год назад чрезвычайно тепло принят в Петербурге при дворе и в обществе и издал книгу, в которой весьма нелестно, между прочим, отозвался о Бальзаке.

Николай I сказал: «Я ничего о нем больше знать не хочу», и все двери оказались для Бальзака закрытыми.

Из Петербурга Ганские все время в сопровождении Бальзака уехали в свое поместье, где сестра бабушки моей вскоре потеряла своего мужа и вышла замуж за своего полубога. Эта связь была тем не менее кратковременной. Они уехали в Париж, где она купила себе большой дом, но год спустя Бальзак в нем же умер. Улица поныне носит его имя.

Я часто затем видела сестру моей бабушки в ее доме, который походил на полный благоговения памятник Бальзаку. Она жила там со своей единственной дочерью и ее супругом графом Георгием Мнишек, последним потомком рода Мнишек, к которому принадлежала и знаменитая Марина Мнишек, вышедшая замуж за Лжедмитрия. Оба брата Георгий и Леон Мнишек были владельцами Вшиневцов, где Лжедмитрий сочетался браком с Мариной (я была там ребенком и помню еще и теперь золотой экипаж молодоженов). Супруга Леона Мнишек урожденная Потоцкая была владелицей Ливадийского дворца, находящегося в Крыму и впоследствии проданного ею Александру II. В этой царской резиденции умер Александр III.

Я вспоминаю теперь о едва ли не единственном стихотворении, написанном Бальзаком в шутку своей жене, стихотворении, часто цитируемом в нашей семье. Прошло более 50 лет с тех пор, как я его слышала, и могу привести его лишь в выдержках, и если в нем встречаются ошибки в стихосложении, то это, вероятно, более моя вина, чем Бальзака:

Полонез

Уйти, и навсегда остаться,

Пообещать и обмануть,

Влюбленной накануне быть, и вдруг расстаться,

И двери для любови новой распахнуть.

Прослыть графиней и простушкой быть

Про греческий и про латынь забыть

Пленять красою тела, просто жить,

Россини мальчишкой глупым обозвать

И только мазурку Шопена музыкой считать.

Не тот ли это полонез фривольный

Что моден ныне в столице французской — танец залетный

Неискренний и ветреный, как птица перелетная,

Что всюду ищет близких берегов да жизни вольной

Чтоб свить гнездо под сенью дубрав

И первородному греху предаться, волю страсти дав.

Ведь Ева, человечества мать, за Адамом пошла

Но вот беда: француженкой она была

Ах, если бы полячкой Ева быть смогла

Другая бы судьба всех нас ждала,

И как бы было мило:

Она бы яблочко то сорвала,

Но никогда бы не вкусила..

(Пер. с франц. А. В. Чудовой)

Если я сказала, что это стихотворение было едва ли не единственным стихотворением Бальзака, то я ошиблась. Помню, в 1857 г. я часто видела мою тетю, лежащей в кресле под прекрасным портретом работы Бакиарелли, знаменитого итальянского художника, бывшего при дворе короля Станислава Августа. Портрет этот изображал отца моей тетки, графа Адама Ржевусского — польского посланника при Саксонском дворе «красавца Ржевусского», как его называли в мемуарах того времени. Его двоюродный брат Северин Ржевусский вместе с Потоцким и Браницким подписали договор в Тарговицах[15], по которому Польша перешла к России.

Я видала у моей тетки старую, поблекшую гравюру, изображавшую его. Эта гравюра была ее первым подарком Бальзаку после их встречи в Шербруне, и на ней я видела следующее рукою Бальзака написанное четверостишие:

Как мне мил тот портрет в серой дымке. Чудный лик,

Как он много он душе твердит, как держит в своей власти

Мне люди молвят: Счастье — тень, ведь счастье миг

Но я отвечу: Из тени рождается счастье.

Три современные леди Годивы

Моя бабушка и жена Бальзака имели еще третью сестру, состоявшую в первом браке за графом Собанским. От этого брака происходит княгиня Сапега. Ввиду того что сестра моей бабушки очень рано овдовела, она вышла замуж за полковника Чирковича, вице-губернатора Крыма. После его смерти уже пятидесяти лет она вступила в третий раз в брак с писателем Жюлем Лакруа, братом библиофила Якова, составившего, между прочим, жизнеописание Николая I.

В 20-х годах сестра моей бабушки вместе со своим вторым мужем жила в Крыму. Она была необычайно красива. Генерал-губернатор всего юга России граф де Вит страстно в нее влюбился, и она на этом основании в течение многих лет разыгрывала роль вице-королевы Крыма.

Княгиня Воронцова, урожденная княжна Браницкая, и госпожа Нарышкина, урожденная Потоцкая, обе необычайные красавицы, были ее близкими и неразлучными подругами. В хронике тогдашних дней сообщаются совершенно фантастические сведения об этих трех дамах. Между прочим, эти современные леди Годивы, как рассказывают, в ясную лунную ночь совершили поездку верхом в костюмах Евы до ее грехопадения. В английской балладе говорится, что тот любопытный, который посмел взглянуть на леди Годиву, ослеп. Такая кара не постигла тех многих любопытствующих в Крыму, когда мимо них проскочила галопом эта ночная кавалькада. Еще слыхала я о них в моей юности следующее: эти три дамы сходились изредка с какой-то таинственной особой, французской эмигранткой. О религиозности и добрых делах этой особы ходили слухи по всему Крыму. Но она избегала говорить о своем прошлом; ее же прислуга тайком передавала, что она носила постоянно полосу из оленьей шкуры на теле, на груди, и что она эту полосу не снимала даже сидя в ванной. После ее смерти выяснилось, что этой оленьей шкурой она скрывала обесчестившее ее клеймо на плече, выжженное палачом. Как бы то ни было, в Крыму распространился слух, что усопшая была прославленная де Ла Мотт[16], печальная героиня истории с ожерельем королевы. Она обитала в зеленом доме, в Кореизе, поместье князя Юсупова, и туристам показывают ее гробницу в Старом Крыму.

Веве в 1868–1869 гг

В 1868–1869 годах была я вместе с великой княгиней, супругой великого князя Константина, в Монтрэ. В то время великие княгини путешествовали не так часто, как теперь. Каждое пребывание их за границей считалось большим событием, о нем писалось в газетах, как будто это представляло общий интерес. Высокие путешественники были окружены большою роскошью, ездили в сопровождении большой свиты, швыряли деньгами. Гофмаршалом, назначенным для сопровождения великой княгини, был финляндский адмирал, барон Бойе; кроме того, ее сопровождал врач, доктор Михайлов, и пианист Кюндигер. Великая княгиня везла с собою собственный рояль, так как ни на каком другом играть не хотела. Можно себе представить удивление, вызываемое на каждом вокзале этим громоздким предметом. Для прислуживания ей сопутствовали 15 человек, 4 горничные, из которых главная носила название камер-дамы, что равнялось почти фрейлине; она была вдовой лейтенанта. Затем следовали массажистка, камердинер-парикмахер, камердинер — хранитель драгоценностей, два лакея и кавказец, унтер-офицер — полуслуга-полувоспитатель юного великого князя. У барона Бойе был свой собственный камердинер. Баронессу Роткирх, подругу великой княгини, сопровождала так же, как и меня, собственная камер-дама.

К особам, часто бывавшим в Монтрэ в вилле «Ришелье» у великой княгини, принадлежал Дон Карлос, претендент на испанский престол. Он жил со своей многочисленной свитой на соседней вилле. Свита его состояла из испанских легитимистов под названием «Blancs d'Espagne».

Дон Карлос был тогда очень красив, тип романтического авантюриста. Часто проезжал он мимо нас на своем прекрасном белом коне в черном плаще, в красном так идущем к смуглому цвету его лица баскийском берете. Он был обыкновенно окружен многими своими единомышленниками, из которых мне были знакомы его капеллан и учитель фехтования.

Принц Вильгельм Прусский, ставший впоследствии императором Вильгельмом II, и его брат Генрих также провели осень вместе со своим воспитателем Гинппетером и его женой в Кларансе. Они иногда посещали великую княгиню (которую называли «тетя Санни») и ее двоюродного брата Вячеслава, но ввиду того, что великая княгиня была более развитой и успевавшей в науках, чем они, отношения между детьми не были никогда близкими. Принц Вильгельм был очень живым мальчиком, остроумным, всегда готовым на веселую шутку, самоуверенным. Принц Генрих в противоположность ему был скромен, застенчив и держался всегда в тени. В Hotel Monnet в Веве было много русских, между прочим, князь Андрей Трубецкой с супругой, урожденной Смирновой, граф и графиня Шуваловы с детьми, с которыми я часто сходилась; старшая дочь вышла замуж за князя Долгорукова, впоследствии ставшего обер-гофмаршалом двора. Вторая дочь повенчалась с казацким офицером Орловым, сын которого Иван Орлов в начале революции жестоким образом был убит казаками. Третья дочь София стала женою графа Бенкендорфа, последнего посла в Лондоне. Маленькая Миньона, общая любимица, вышедшая впоследствии замуж за графа Андрея Бобринского, была тогда очаровательной шестилетней девочкой.

Большим наслаждением было для меня также общение с княгиней Бирон, урожденной княжной Мещерской. Она была чрезвычайно добра ко мне и постоянно приглашала меня к себе. Великая княгиня, супруга великого князя Константина была очень дружна с княгиней Бирон, часто с нею видалась и радовалась ее хорошему отношению ко мне.

Я была тогда вся под впечатлением обратившего на себя внимание русского романа Лажечникова «Ледяной дом», в котором описывалось соперничество двух государственных деятелей того времени — чужестранца Бирона и национального героя Волынского. Я теперь не думаю, чтобы Иоанн Эрнст Бирон был более жесток, чем его современники. Он был дитя своего времени, а это было жестокое время. Если костры священной инквизиции пылали во всех городах Испании и Италии, если после столетий культуры в Нюрнберге железная дева пробуравливала объятиями своих соотечественников, если прекрасная Франция и веселая Англия управлялись ужасными судами, мудрено ли, что Россия, отставшая на много лет, применяла кнут, семихвостку и четвертование? Но тогда я возмущалась Бироном. Я читала, как он желавших его предать украинских делегатов (посланных) велел обратить в ледяные статуи. Их обливали водой в морозную январскую ночь, пока они не обратились в ледяные глыбы. Это контраст к факелам Нерона. Я была в ужасе от этих описаний и представляла себе потомка Иоанна Эрнста Бирона, этого ужасного фаворита императрицы Анны Иоанновны, грубым, жестоким ребенком, и я была почти разочарована при виде маленького Бирона, этого благовоспитанного нежного мальчика в черном бархатном костюме с мягкими чертами симпатичного лица, со всей его изящной внешностью. Он был чрезвычайно привязан к своей матери, был очень хорошо воспитан и приветлив со всеми. Я не могла никак себе представить, что это — отпрыск человека, тиранизировавшего всю Россию, украинцев и жителей Дона. Я была уверена, что этот лоск был только внешним и что я скоро наткнусь на черты варвара. Весь двор великой княгини знал об этих моих предположениях, и когда я возвращалась от Биронов, меня обыкновенно встречали одними и теми же вопросами: «Ну как на этот раз с великими психологическими наблюдениями? Укусил ли кого-нибудь молодой Бирон, вставил ли кому-нибудь булавки в сиденье или выколол глаза кошке? Какую жестокость он совершил?» И каждый раз я должна была признаваться, что юный Бирон не совершал ничего противоречащего его хорошему воспитанию, и великая княгиня, очень его любившая, ставила его постоянно в пример своему сыну Вячеславу, которого его дядька, унтер-офицер, кавказец, конечно, не мог научить утонченным манерам.

53 года прошло с того времени, как я предавалась этим моим психологическим наблюдениям. Между тем за это время я часто в жизни встречалась с принцем Бироном, видела его юношей, зрелым мужчиной и всегда встречала в нем те же черты, которые я замечала у него в детстве: его вежливость, приветливость, доброту. Я имела также случай познакомиться с его женой и испытать на себе обаяние ее личности. Вторая жена принца Бирона была урожденной Жанкур, дочерью маркиза де Жанкура, одного из благороднейших людей Франции. Его супруга, приветливая маркиза де Жанкур, была одной из самых замечательных женщин Франции, и ее салон в течение 25 лет считался необычайно изысканным.

Что касается воспитания маленького великого князя, то его несчастный воспитатель во время нашего пребывания в Лейпциге так напился в трактире, что студенты принесли его бездыханное тело в ярмарочный барак, где они его показывали за деньги, сделав надпись: «Казак и Олень» (к несчастью, он был в национальном костюме). В этом виде нашел его барон Густав фон Герсдорф, камергер короля Саксонского, прикомандированный к особе великой княгини.

По поводу Густава фон Герсдорфа вспомнилось мне маленькое происшествие, вызванное юным Вячеславом при саксонском дворе. Великая княгиня гостила несколько дней в Дрездене у короля Иоанна Саксонского (отец короля Саксонского Альберта). Перед завтраком мы все собрались в одном из залов. Маленький восьмилетний великий князь спросил о чем-то фон Герсдорфа, который ему шутя ответил: «Как прикажете — ведь Вы — господин, а я — слуга Ваш», чего, конечно, умнее было бы не говорить ребенку. Собирались к столу, и юный великий князь вдруг крикнул резким голосом, указывая пальцем на фон Герсдорфа: «Мама, погляди, слуга тоже сел за стол». Все обратили изумленные взгляды на ребенка. Великая княгиня покраснела и в ужасе воскликнула: «Вячеслав, ты с ума сошел? Перестанешь ли ты говорить глупости!» «Но, мама, я ведь не говорю глупостей! Это — правда, он сам мне сказал, что он — слуга». Смущение охватило всех, и бедный фон Герсдорф стал застенчиво давать разъяснения.

Моя первая любовь

Отец мой был назначен сенатором Первого административного департамента, и моя мать уехала с моей сестрой и мной на зиму в Париж.

Чаще всего мы посещали дом русского посланника в Париже барона Будберга, близкого друга и товарища моего отца. Я брала уроки танцев и стала постоянной приятельницей Мими Будберг и ее братьев Петра, Теодора и Александра. Баронесса Будберг вышла впоследствии замуж за князя Виктора Гагарина. Уроки танцев происходили попеременно то в русском посольстве, то в Тюльери[17] у герцогини Тахер де Ла Пажери, муж которой был обер-гофмейстером двора. Между нашими танцорами, 16–20-летней молодежью, были многие из тех, с которыми я впоследствии встречалась в жизни. Там был Митя Бенкендорф, чья мать во втором браке была за маркизом д'Аш и жила в то время в Брюсселе. Она часто приезжала в Париж, навещать воспитывавшегося там сына. Был там также и маленький Карл Алменда, морганатический внук принца Карла Баварского, которого я впоследствии часто встречала в Петербурге как секретаря посольства. Затем там находился граф Евгений фон Валднер-Фрейдштейн, происходивший из высокопоставленной эльзасской семьи, и Александр Анпоний, мать которого была урожденной Бенкендорф. Из молодых девушек были: Нинет Агвадо, впоследствии герцогиня Монмаренси, мадемуазель де Бассано и леди Мери Гамильтон, впоследствии княгиня Монако, а ныне княгиня Фестетиц. Постоянным посетителем домов Будберг и Тахер де Ла Пажери был советник посольства граф Эбергарт фон Сольмс-Сонневальде. Сорокапятилетний, высокий, стройный блондин, он обладал изысканной внешностью, был прекрасным танцором и охотно был с нами, самыми младшими в этом обществе. Он часто со мной танцевал, что мне очень льстило, и я проводила с ним время охотнее, чем с другими вышеназванными кавалерами. При его приближении меня охватывало большое волнение, я краснела, и будбергская молодежь скоро подметила, как меня очаровал Сольмс, и не скупилась по отношению ко мне в насмешках. Однажды молодежь дошла до того, что я залилась слезами, что ее чрезвычайно испугало, и она, предоставив меня моим страданиям, начала о чем-то в уголке перешептываться. Когда граф Сольмс подошел пригласить меня на тур вальса, он заметил мои красные, опухши глаза и участливо спросил меня о причине моей печали. Я очень покраснела, и глаза мои снова наполнились слезами. Он, очевидно, давно заметил то впечатление, которое он на меня произвел, и это в одно и то же время и льстило, и забавляло его. Он был особенно внимателен ко мне, и я вернулась домой успокоенной и совершенно очарованной. Но всю ночь я не смыкала глаз.

Прошли недели, уроки танцев окончились. Я продолжала тайком боготворить Сольмса, и он поддерживал мое все более разгоравшееся чувство всевозможными знаками внимания, посылал мне конфеты, приносил нам билеты в театр и, наконец, преподнес мне веер, расписанный его рукой, которым я восхищалась более, чем всеми произведениями старых и новых мастеров. Мне хочется о нем подробнее поговорить. Как младший член многочисленного семейства, старший сын которого являлся владельцем майората, вступил он офицером в конно-гвардейский полк, наделал долги и должен был бросить службу в полку. Без всяких средств уехал он в Дрезден изучать живопись, жил там чрезвычайно бедно и зарабатывал хлеб насущный писанием портретов. Когда его дядя умер, оставив ему небольшое наследство, его родственники доложили кое-что, чтобы дать ему возможность пойти по дипломатической части. Он был деловит, хорошо выглядел, и его старинное имя обеспечивало ему хорошие связи. Он скоро сделал блестящую карьеру.

В то время в прусском посольстве в Париже работали люди высокопоставленные. Секретарями посольства в Париже были тогда принц Генрих VII фон Рейс, граф Линар и граф Гацфельд, бывший впоследствии послом в Лондоне. Все они были охотно приняты при дворе Наполеона III, и флирт императрицы с принцем Генрихом VII фон Рейсом был всем известен. Однажды, когда мы в саду посла, у Вудбергов, играли в прятки, что давало нам возможность уединяться, граф Сольмс, нежно глядя на меня, сказал: «Если бы я мог Вам предложить подходящий для Вас дом или Вы были бы богатой американкой, подобно невестам моих друзей Линара и Гацфельда, я бы просил Вашей руки. При мысли, что Вы можете выйти за другого, меня охватывает такая злоба, что я мог бы этого другого задушить. Ах, если бы я имел независимое положение, обеспеченное существование, с какой радостью я взял бы Вас себе в жены; а Вы, малютка, взяли ли Вы бы меня?» Когда я теперь, спустя 58 лет, вспоминаю об этом, мне кажется, что это было лишь странной фантазией с его стороны. Но тогда меня шестнадцатилетнюю влюбленную делала счастливой мысль, что он просит моей руки. Я ему ответила, что я никогда не выйду за другого, хоть бы я ждала сто лет до тех пор, пока он будет иметь хороший пост и обеспеченное положение.

Всю ночь провела я без сна, и под утро меня осенила необыкновенно дерзкая мысль, которая может найти себе оправдание лишь в моей молодости, неопытности и обуревавших меня чувствах. Я схватила перо и написала письмо королю Вильгельму. Я часто видала короля в Вильдбаде и в Эмсе, где он несколько раз посетил мою мать. Я и теперь еще вспоминаю, несмотря на долгие, долгие годы, как билось мое сердце, когда я писала это письмо.

Содержание его таково: «Ваше величество, преклоняясь с благоговением перед особой Вашего величества, хотела бы я напомнить Вам слова Вашего величества. Когда Вы в Вильдбаде возложили Ваши руки на мою голову, Вы сказали: «Я надеюсь, что это дитя будет счастливой». Ваше Величество, я люблю одного из Ваших подданных, графа Эбергарта Солмса, и он меня также любит. Единственным препятствием нашему союзу, нашему счастью служит то обстоятельство, что мы оба без средств. Вчера граф мне сказал, что, если бы он имел независимое положение, он сделал бы мне официальное предложение. Ваше величество, Вам было бы так легко содействовать нашему счастью. Вы располагаете столькими местами. Назначьте его куда-нибудь, где бы он имел возможность жить совместно со мной, и разрешите мне отныне подписываться верноподданной Вашего Величества.

Ни граф, ни мама не знают ни слова об этом письме. Я боюсь, что они очень были бы рассержены, узнав о нем, умоляю Вас, Ваше величество, не выдавать моей тайны».

На следующее утро, когда я вышла в сопровождении моей камер-фрау, я отправила это письмо и ждала последствия моего поступка.

Прошло два месяца, и я начинала думать, даже была исполнена уверенности, что письмо никогда не достигнет своего назначения. Я жила в постоянной лихорадке, давая волю голосу рассудка; я начинала понимать, как неуместен и дерзок был мой поступок. Наконец однажды нас посетил граф фон Гольц, прусский посланник в Париже, и передал моей матери конверт, полученный им для нее из Берлина. В конверте находились два письма: одно к моей матери, другое ко мне.

Король писал мне следующее:

«Милое дитя, Ваше письмо сердечно меня тронуло, я счастлив, что могу сказать Вам сегодня, что я нашел средство сделать Вас счастливой. Я не мог ранее отвечать, так как надо было много обдумать и переговорить с графом Бисмарком. Создался новый пост заведующего делами короля Максимилиана Мексиканского. Этот пост будет предложен графу Сольмсу. Будьте счастливы, мое дитя. Вильгельм Rex».

Я всегда хранила это письмо старого короля и от времени до времени в умилении его перечитывала.

Среди вещей, разграбленных у меня большевиками, находился и этот документ необычайной душевной теплоты и доброты сердечной, утрата которого для меня чрезвычайно чувствительна.

Граф Сольмс, не находившийся тогда в Париже, был вызван в Берлин, где он получил свое назначение, с удовольствием им принятое. Но вскоре после того в Мексике вспыхнула революция, и Максимилиан был застрелен. Таким образом, очевидно, все кануло в воду. Я тяжело заболела. Моя мать очень сердилась на меня за эту историю, особенно же за мое недоверие к ней. Я откровенно написала обо всем моему отцу. Он приехал в Париж, был очень ласков ко мне и взял меня с собой в Петербург. Вскоре затем я получила назначение ко двору.

Пятнадцать лет спустя, уже несколько лет овдовевшая, проводила я зиму в Риме, так как мою младшую сестру, перенесшую воспаление легких, послали на юг. Я была там принята очень сердечно тремя родственными мне семьями. Это были со стороны отца Хиги и Малатеста и со стороны матери герцог фон Ормонта и графиня Таида Ржевусская, которая занимала прелестную квартиру на Шаца ди Спанье и имела, как говорят, лучшего повара в Риме. В этих четырех салонах встречалась я часто с графом Эбергартом фон Сольмсом, бывшим немецким послом в Риме. Он был чрезвычайно приветлив со мной, часто меня посещал, приглашал меня к обеду и хотел во что бы то ни стало писать портреты моих детей. В один прекрасный день сделал он мне формальное предложение, но я уже не была шестнадцатилетней девочкой; я очень дорожила моим независимым положением, очень восхищалась Россией, любила петербургскую жизнь и не хотела покидать мою родину. Таким образом, наш роман подошел к концу. Несмотря на это, мы остались лучшими друзьями, и я постоянно с ним встречалась проездом в Берлине, где он поселился вслед за потерей им места посла. Он жил в прекрасной квартире на Брюккеналлэ, и дом его был чрезвычайно гостеприимным. В последний раз видала я его в 1913 г. Он был при смерти, прикован к постели и очень обрадовался моему посещению. Два часа находилась я у него, согревала своими руками его холодные как лед руки и ушла от него лишь тогда, когда он уснул. Две недели спустя он умер.

После моего бегства из Петербурга в 1919 г. встретила я у графини Коцебу-Пилар князя Л., любезного, корректного человека старой школы; он был женат на племяннице графа Эбергарта Сольмса. От него я узнала, что он много слышал обо мне от своего дяди. Несколько дней спустя почтальон вручил мне пакет, заключавший в себе портрет графа Сольмса, вид замка Зонневальде и пачку потемневших писем, обвязанную полинявшей ленточкой, бывшей лет 60 тому назад голубой. Прочитав с большим волнением эти письма ранней юности моей, я сожгла их одно за другим. Кончаю словами поэта:

Мертвецы спят в глубинах земли, сложив крылья

Также дремлет в нас чувств угасших закованный круг,

Реликвии сердца, покрытые пылью,

Святых останков не потревожит касание рук.

(Пер. с франц. А. В. Чудовой)

Придворная дама

Весталка царственных дворцов,

Полумонахиня и полукуртизанка, царица страсти,

Что разжигает пыл и в плен берет сердца судеб творцов,

Порой сама оказываясь в их немилосердной власти.

(Пер. с франц. А. В. Чудовой)

Это четверостишие, посвященное нам, придворным дамам, обаятельным салонным поэтом графом Фредро, прекрасно характеризовало наше положение при дворе. Как некогда весталки[18], были мы подчинены очень строгим правилам, и тем не менее пользовались полною свободой; это противоречие часто встречалось и в других вещах в нашем пространном отечестве.

Нам строго воспрещалось принимать в своих апартаментах мужчин, исключая близких родственников. С другой стороны, мы пользовались свободой и за нами не было никакого надзора. Экипаж денно и нощно находился в нашем распоряжении, и лакей в ливрее должен был нам сопутствовать в виде охраны. В то время двор отличался особенным блеском, лучи которого падали на всех близко к нему стоявших.

Тогдашняя императрица Мария Александровна, урожденная принцесса Гессенская, имела пять придворных дам. Две фрейлины Бартеневы — толстая Паулина и худенькая Надин, как их называли, затем баронесса Нина фон Пилар, которая жила в Зимнем дворце вместе со своей теткой, статс-дамой графиней Тизенгаузен. Младшими придворными дамами были княжна Мещерская и m-lle Саша Жуковская, обе дочери писателей. Отец первой был писатель Мещерский, отцом второй — знаменитый поэт Жуковский, которому Николай I поручить воспитание сына своего, впоследствии императора Александра II.

Жуковский предался делу воспитания наследника со всей теплотой сердца своего и силой своего гения. Он изложил императору программу занятий и воспитания и начал это изложение следующими словами: «Единственное наказание, которое я могу применять к наследнику, это выражение неудовольствия его родителями, и величайшей наградой для него должно служить удовлетворение родителей его успехами и его поведением».

Обе придворные дамы, княжна Мещерская и m-lle Жуковская, бывшие немного старше меня, приняли меня очень сердечно, и я привязалась к ним со всей откровенностью моей молодости. Княжна Мария Мещерская была красавицей. В ней было что-то восточное, и ее большие бархатистые глаза очаровывали сердца всех. Саша Жуковская, голубоокая блондинка со свежим цветом лица, была германского типа. Одна была страстной, другая сентиментальной натурой. Обе пользовались исключительным успехом, и стихи Фредро были посвящены преимущественно им. Что касается меня, то мое сердце не было свободно, оно было крепостью, хорошим стражем которой было мое воспоминание.

Я была тогда совершенно опьянена моей свободой, ведь я только что вышла из своей детской и чувствовала себя, как должен чувствовать прапорщик при получении высшего чина. Я проводила большую часть времени в верховой езде. To я сопровождала великую княгиню, бывшей страстной наездницей и также умевшей прекрасно править четверкой лошадей или тандемом, то вместе с Сашей Жуковской и Марией Мещерской в сопровождении адъютантов императора и великих князей совершала я верховые прогулки, что нам не было запрещено, с предупреждением, чтобы никто из этих адъютантов не переступал порога наших дверей.

Связывающим звеном между Марией Мещерской и мной был также дом княгини Бетси Барятинской, где мы каждый вечерь встречались. Мария Мещерская была племянницей княгини, князь же был моим дядей. Оба брата Мещерские были очень знатного рода, страшно богаты и охотно приняты при дворе. Они командовали гвардейскими полками Преображенским и Кавалергардским. Два года назад умерла в Лозанне их сестра, княгиня Леонида Сайн-Витгенштейн, 104 лет от роду. Ее старший брат, фельдмаршал князь Александр, близкий друг Александра II, был назначен наместником Кавказа после того, как там благодаря принятым им мерам был заключен мир. Журналисты того времени приписывали ему помимо его личной храбрости стратегический талант, и он считался прекрасным администратором.

Моя старшая кузина Барятинская, стройная, элегантная, вышла впоследствии замуж за брата министра Извольского, а затем после его смерти за своего кузена князя Ивана Барятинского. Ее сестра маленькая Бетси была прелестным курчавым ребенком. Она вышла замуж за графа Павла Шувалова, вскоре затем умершего, так что она очень рано овдовела. Если в мирное время в столице много говорилось о ее блестящих раутах, о ее благотворительности, то во время войны имя ее произносилось с большой признательностью: она была неутомима в своей деятельности в санитарных поездах. Тысячам солдат оказывала она помощь. Когда разгорелась революция, она должна была испить до дна горькую чашу неблагодарности. Мой кузен Александр Барятинский, элегантный красивый кавалергард, большой спортсмен, образец джентльмена, был моим другом и остался им до самой смерти. Я оплакивала его, как родного брата.

Обе придворные дамы, блондинка и брюнетка, внушили великим мира сего глубокую страсть к себе. Блондинка — великому князю Алексею, брюнетка — наследнику, будущему императору Александру III. Он даже хотел ради нее отказаться от престола. Но его объяснения с родителями привели к тому, что его отправили в Данию. Оттуда вскоре пришло известие о его помолвке с принцессой Дагмарой. Он не должен был сожалеть об этом, так как ему на долю выпало большое супружеское счастье, так редко встречающееся у коронованных особ.

Княжна Мещерская должна была покинуть двор, и ее старая тетка княгиня Чернышева взяла ее с собой путешествовать. В Париже она познакомилась с Павлом Демидовым князем Сан-Донато, бывшим лучшей партией в России. Он смертельно в нее влюбился, сделал ей предложение, которое ею и было принято. Год спустя она умерла после родов сына, Элима, ныне русского посланника в Греции. Я никогда не могла смотреть на Элима без волнения, так как я находила в нем прекрасные черты и взгляд его покойной матери, бывшей в Петербурге моим первым другом. Он унаследовал поэтический дар своего деда, и в собрании его стихотворений «Заблуждения» есть очень глубокие и звучные стихи.

И m-lle Жуковская благодаря ее роману должна была покинуть двор. Великий князь Алексей, подобно своему брату, сделал попытку получить согласие на брак, но его не получил и был выслан в Америку. Думали, что это излечит его от его страсти. От их тайного сожития родился сын, получивший имя граф Белевский. Он женился впоследствии на княжне Трубецкой, дочери княгини Лизон Трубецкой (подруги Горчакова и Тьера).

Саша Жуковская вышла впоследствии замуж за офицера саксонского кавалергардского полка барона фон Вермана и умерла в Висбадене пятнадцать лет спустя.

Великая княгиня Елена

Общество того времени, о котором я говорю, времени моей молодости, было изыскано и чрезвычайно немногочисленно. Только немногие дома старинных, знатных родов имели преимущество принимать у себя двор. Царская семья состояла тогда только из царской супружеской четы, наследника с супругой, великой княгини Елены (тетки государя), великого князя Константина и его супруги. Кроме того, надо еще назвать великого князя Николая Николаевича старшего, супруга которого совершенно отрешилась от общества, предалась религии и окружила себя епископами, священниками и монахами. Было не более двадцати домов, которые посещала царская семья. К этим домам принадлежали обе семьи Барятинских, княгиня Кочубей (интимная подруга германской императрицы Августы, супруги императора Вильгельма I), князь и княгиня Воронцовы, Апраксины, Шуваловы, граф и графиня Адлерберг (министр двора), граф и графиня Стенбок-Фермор, брат моей бабушки граф фон дер Борх (обер-церемониймейстер), женатый на графине Лаваль (она происходила из французской эмигрантской фамилии, была владелицей одного из красивейших дворцов на берегах Невы[19]), граф и графиня Орловы-Давыдовы и затем граф и графиня Воронцовы-Дашковы. Последний[20] был близким другом Александра III, и дом его был особенно любим молодежью, боготворившей графа. Затем я назову еще три балтийских фамилии, занимавшие большое положение при дворе, но породнившиеся с русской аристократией: Мейндорфы, Палены и князь и княгиня Ливен.

Духовным центром русской столицы был тогда, несомненно, двор великой княгини Елены. Она была принцессой Вюртембергской и вдовой великого князя Михаила, брата императора Николая I. Она жила то в своем прекрасном дворце на Каменноостровском, то в своем прелестном доме в Ораниенбауме. Зиму же она проводила в Михайловском дворце. Это самый большой и роскошный дворец в столице, теперь в нем находится музей императора Александра III[21]. Во всех этих своих резиденциях она отличалась одинаковым гостеприимством, расточаемым ей не только по отношению к двору или к высшей аристократии, но и по отношению ко всему выдающемуся, в духовном смысле, в Петербурге. Политические деятели, художники, ученые были ее желанными гостями. Она имела большое влияние на своего племянника Александра II и принимала личное участие в освобождении крестьян. Благодаря ее либеральным взглядам консерваторы того времени называли ее «красной тетей». Многие учреждения имени великой княгини Елены появились благодаря ее содействию, как, например, консерватория, давшая нам столько больших музыкантов. Затем «Охрана матерей» — большое благотворительное учреждение, материально ею поддерживаемое. Все большие политические деятели ее времени, как то: князь Горчаков, Юрий Самарин, министр финансов фон Рейтерн, князь Черкасский, Валуев, Победоносцев, знаменитый обер-прокурор Святейшего Синода, князь Дмитрий Оболенский, граф Александр Кейзерлинг, знаменитый ученый Карл Эрнст фон Байэр, теолог Осинин часто ее посещали. Все принимаемые великой княгиней Еленой отличались своим духовным обликом, и разговоры их не были никогда бессодержательны. У нее можно было слушать Кони и Спассовича, двух молодых с большим будущим криминалистов, которые не раз излагали интересные процессы, или же слушать рассказы о Тибете и об Индии из уст только что вернувшегося оттуда путешественника, много там видавшего и пережившего. Гениальный Рубинштейн играл на рояле. Любимые публикой немецкие и французские артисты (немецкий театр был закрыт Александром III) играли или устраивали костюмированный бал в одеяниях давно исчезнувшей эпохи. Иногда играли в «секретаря», и в этой игре большей частью принимали участие жена португальского посла графиня Мойра, французский посол барон Карл де Талейран, Щербачев, граф Фредро и сама великая княгиня, отличавшаяся блестящим остроумием. Император Александр II, очень уважавший свою тетку, любил эту игру, но не принимал в ней участия. Он добродушно улыбался, и его очень забавляли остроумные надписи на маленьких записках, в которых, конечно, не встречалось ничего двусмысленного, ничего могущего кого-либо задеть.

Вспоминаю я целый ряд чтений в Михайловском дворце, в котором однажды принимал участие Эдит фон Раден, прочитавшая книгу баронессы фон Оберкирх, которая сопровождала императора Павла в Версаль, куда он с супругой, будучи наследником, поехал под именем графа дю Нор. Книга эта полна живых, подробных описаний жизни Людовика XVI и супруги его Марии-Антуанетты и была по поручению великой княгини Елены переведена с немецкого на французский язык. Эти чтения настолько интересовали императора Александра II, что он не пропускал ни одного вечера. Великая княгиня была очень расположена к моему отцу и перенесла это расположение и на меня, содействуя моему приему при дворе. Дочь ее, великая княгиня Екатерина, вышедшая замуж за герцога Мекленбург-Стрелица, жила в прелестном китайском дворце в Ораниенбауме, представлявшем собой образец искусства XVIII века. Я воздерживаюсь от его описания, так как он был уже неоднократно описан. Есть специальные альбомы со снимком этого возведенного аристократией храма искусства, дающие возможность широким кругам с ним ознакомиться. И в Ораниенбауме были большие приемы. Из иностранцев генерал фон Швейниц и принц Генрих VII Рейс были ближе всего к герцогской чете, также близки были принц Людвиг фон Аренберг, австрийский военный атташе, брат которого принц Август фон Аренберг — главный член этого французского рода.

Принц Людвиг был убит двумя крестьянами, прислуживавшими у него на кухне. Подобно сицилийским бандитам, эти крестьяне пошли предварительно ранним утром в церковь помолиться Божией Матери и получить от нее благословение на это страшное дело. Эти «верующие» крестьяне — достойные предки большевиков.

Великая княгиня умерла около 1875 г., и с нею исчезла одна из благороднейших личностей того времени. Ее внучка, принцесса Елена фон Альтенбург, продолжала семейные традиции, обращая особенное внимание на музыку и на благотворительность. И она должна испытывать теперь горькую судьбу изгнанницы.

Великий князь Николай Константинович

«Таинственные личности XVIII века» — так гласит заглавие книги Карловича. В этой книге говорится о людях, о делах которых мнения разделяются и личности коих еще не вполне выяснены, как, например, Калиостро, Лжедмитрий, шевалье Эон, княжна Тараканова и другие. Я, в свою очередь, хотела бы поговорить об одной личности, которую я хорошо знала с дней ее юности и которой будущий историк скорее предоставит место в царстве легенд, чем в истории. Я говорю о великом князе Николае Константиновиче, который после тридцатилетней ссылки в Сибири и в Бухаре умер в прошлом году[22]. Об этом великом князе существуют разноречивые мнения: одни считают его жертвой своих либеральных идей, другие приписывают ему самые страшные преступления, третьи считают его филантропом и ученым. Во всяком случае, факт, что сарты[23] чтили в нем благотворителя их страны, так как он затратил большую часть своего состояния на устройство огромных водяных бассейнов, которыми он пустынную почву Ферганы обратил в плодородную страну.

Он был старшим сыном великого князя Константина; я уже говорила о нем в моих «мемуарах» и знала его еще мальчиком. Как-то летом 1865 г. в Павловске, когда я только впервые появилась при дворе, я проснулась утром от ужасного лая собак, сквозь который мне слышалось жалостное блеяние. Я подбежала к окну и увидела следующее: несчастная, маленькая овечка была привязана к одному из деревьев в парке, а великий князь Николай Константинович натравливал трех огромных бульдогов на несчастное животное. Вся дрожа, побежала я к моей старшей подруге, графине Комаровской. Она была так же, как и я, возмущена, бросилась к полковнику Мирковичу, воспитателю великого князя. Когда он появился на месте происшествия, бедная овечка лежала вся в крови, а великий князь казался очень довольным своим делом. В ответ на упреки своего воспитателя он только пожал плечами. Великий князь Николай Константинович был тогда очень красивым юношей, с прекрасными манерами, он был хорошим музыкантом и обладал прекрасным голосом. Он хорошо учился. Родители его баловали, особенно его мать, чрезвычайно им гордившаяся.

Проходили годы. Великая княгиня попыталась устроить брак своего сына с прелестной принцессой Фредерикой Ганноверской, но последняя была влюблена в адъютанта своего отца, барона Павла фон Раминген, за которого она впоследствии вышла замуж.

Я вышла замуж за графа Николая Клейнмихеля, бывшего полковником Преображенского гвардейского полка, и встречалась редко с великим князем Николаем Константиновичем. Он стал меценатом и под руководством директора музея Григоровича давал большие суммы на закупку картин и антикварных вещей. Много говорили о его связи с американской кокоткой Фанни Леар, написавшей очень интересную книгу об этом времени[24].

После моего замужества моя сестра заняла мое положение при великой княгине и собиралась с ней ехать в Штутгарт на свадьбу великой княжны Веры, выходившей замуж за принца Вюртембергского. Когда сестра пришла со мной проститься, она рассказала мне, что в Мраморном дворце похищены при помощи какого-то острого орудия три крупных бриллианта с иконы, подаренной императором Николаем I своей невестке. Придворные и прислуга были чрезвычайно этим взволнованы. Никого и всех подозревали, полиция непрерывно пребывала во дворце. Была назначена большая награда за поимку преступника. Икона эта находилась в комнате великой княгини, куда имели доступ только врачи, придворные дамы и два главных камердинера. Великая княгиня уехала в Штутгарт, после чего вскоре разыгралась драма. Во главе департамента полиции была тогда одна из выдающихся личностей России граф Петр Шувалов, принимавший участие в Берлинском конгрессе. Это был приятный человек, чрезвычайно зоркий, притом очень благожелательный и справедливый. Я никогда не слыхала, чтобы он к кому-либо был несправедлив. Но вследствие разногласий на политической почве между ним и великим князем Константином Николаевичем установились неблагожелательные отношения. Граф Шувалов был за необходимость союза с Германией, великий князь, будучи славянофилом, ненавидел высшие слои общества, был демократом, как это часто бывает с принцами, желающими равенства для всех, под условием, чтобы за ними все-таки оставались данные им преимущества. Я вспоминаю об одном столкновении этих двух государственных деятелей в Государственном совете. Речь шла о балтийских провинциях. Великий князь поддерживал русификацию их до крайности, Шувалов придерживался противоположного мнения. По окончании заседания великий князь ядовито сказал: «До свидания, господин барон». Граф Шувалов низко поклонился и ответил, не менее ядовито, по-польски: «До свидания, ясновельможный пан», что служило намеком на ту политическую роль, которую молва несправедливо приписывала великому князю в 1862 году в бытность его в Польше.

После кражи в Мраморном дворце Шувалов прибыл к великому князю. Как он мне лично передавал, его намерения были самые благожелательные. Он хорошо знал, что ему придется разбить сердце отца, и душа его была исполнена сочувствия. Весьма бережно сообщил он великому князю, что полиция уверена в том, что бриллианты похищены Николаем Константиновичем. Он прибавил, что это обстоятельство должно во что бы то ни стало быть заглажено, и что он нашел лицо, согласившееся за большую сумму денег взять вину на себя. Он умолял великого князя исполниться к нему доверия и содействовать ему для избежания скандала. Великий князь не понял добрых намерений Шувалова и, обругав его, сказал: «Вы все это изобрели лишь для того, чтобы распространять клевету о моем сыне. Ваша жажда мести хочет его обесчестить. Я позову Николая, и посмейте в его присутствии повторить ваши обвинения». Шувалов стал тоже резок и повторил перед великим князем Николаем свои обвинения. Последний разыграл роль возмущенного, стал очень дерзким с графом Шуваловым, и этот покинул кабинет великого князя, чтобы никогда уже туда не возвращаться.

Почти в то же время арестовали капитана Ворпоховского, адъютанта и неразлучного спутника Николая Константиновича, человека распутного, развратившего великого князя. После недолгих уверток он сообщил, что великий князь передал ему бриллианты с поручением отвезти их в тот же вечер в Париж. Александру II было доложено об этом происшествии, так как далее скрывать его было невозможно. Была назначена комиссия под председательством графа Адлерберга, на которой было решено признать великого князя душевнобольным и одновременно — совершенно непоследовательно — лишить его воинских отличий и звания почетного шефа полка. Много врачей и офицеров было к нему приставлено для надзора над ним, и так как они были материально очень обеспечены, было в их интересах не желать никаких изменений в положении вещей.

Я имела случай прочитать несколько слов, написанных обвиняемым и оставленных им на письменном столе. Эта записка переходила из комиссии в комиссию, и в ней хотели видеть доказательство его умопомрачения. Это было незаконченное прошение, начинавшееся следующими словами: «Безумен я или я преступник? Если я преступник, судите и осудите меня; если я безумен, то лечите меня, но только дайте мне луч надежды на то, что я снова когда-нибудь увижу жизнь и свободу. То, что вы делаете, — жестоко и бесчеловечно». Но над его челом собирались темные тучи. Неосторожные слова, произнесенные им, дошли до императора Александра II, который в них увидал доказательство наличия революционных идей. Было решено сослать его в Сибирь, и охрана его была усилена. Все чаще приходили жалобы и тревожные вести. Говорят, будто во время одного разговора Николай Константинович сказал: «Я надену Андреевский орден, выйду к народу, и народ восстанет и меня защитит». У него тотчас отняли Андреевский орден и сослали в Центральную Азию. В 1881 году император Александр II скончался, и Александр III, всегда питавший антипатию к своему кузену, вступил на престол. Великая княгиня, супруга Константина, получила письмо от сына, к которому было приложено письмо к новому императору. Письмо это гласило: «Ваше императорское величество, разрешите мне, закованному в кандалы, коленопреклоненному помолиться праху обожаемого мной монарха и просить у него прощения за мое преступление. Затем я немедленно безропотно вернусь на место моего заточения. Умоляю Ваше величество не отказать в этой милости несчастному Николаю».

Великая княгиня, часто звавшая меня к себе поболтать, со слезами на глазах показывала мне это письмо и ответ на него императора Александра III своему кузену: «Ты недостоин преклониться праху моего отца, которого ты так глубоко огорчил. Не забывай того, что ты покрыл нас всех позором. Сколько я живу, ты не увидишь Петербурга». Затем великая княгиня показала мне еще записку на французском языке, посланную ей Александром III: «Милая тетя Санни, я знаю, что Вы назовете меня жестоким, но Вы не знаете, за кого Вы хлопочете. Вы послужили причиной моего гнева на Николая. Целую вашу ручку. Вас любящий племянник Саша».

«Можешь ли ты догадаться, что он этим хотел сказать?» — спросила она меня. Я не имела об этом ни малейшего представления и лишь спустя многие годы получила по этому поводу разъяснение от министра народного просвещения статс-секретаря Головнина, большого друга великого князя Константина. Непоколебимая строгость Александра III была вызвана сообщением ему из Ташкента (где великий князь Николай был интернирован), в котором говорилось — быть может, совершенно несправедливо, — будто Николай Константинович чрезвычайно грубо отзывался о своей матери. Впоследствии я узнала, что он женился на дочери ташкентского полицмейстера, приняв имя полковника Волынского. Никто не понимал, почему он избрал это имя, я же вспомнила времена нашей молодости и «Ледяной дом» Лажечникова. Артемий Волынский, преследуемый Бироном, государственный деятель, был любимым героем Николая. Мое предположение впоследствии оправдалось. С непоследовательностью, отличавшей все мероприятия, предпринимаемые по отношению к великому князю, император, не признав брака, тем не менее разрешил это сожительство. Значительно позднее узнала я в Париже от принца Альберта фон Альтенбурга, что император возмущен поведением Николая Константиновича, все ниже нравственно падавшего: так, например, он хотел заставить свою жену назначить свидание А.П. с намерением, застав их вместе, потребовать у А.П. большую сумму денег за свое молчание. Но жена его не пошла на такую низость, а отыскав генерал-губернатора Розенгофа, сообщила ему обо всем и просила защиты от мужа. После этого положение великого князя еще более ухудшилось. Когда вступил на престол Николай II, положение Николая Константиновича улучшилось, и он даже получил право распоряжаться своим имуществом. Как я уже сообщила, Николай Константинович был очень любим туземцами за то, что он устроил им водопровод. Под именем Искандера вступил он во второй брак, от которого у него было несколько детей. Когда вспыхнула революция, он послал восторженную телеграмму Керенскому с выражением радости по поводу наступления свободы. Эта телеграмма была воспроизведена во всех газетах. Это было последнее, что я о нем слышала.

Мое замужество

В 1872 г. покинула я двор с тем, чтобы выйти замуж за гвардии полковника графа Николая Клейнмихеля. Он был старшим сыном графа Петра Андреевича Клейнмихеля, известного любимца Николая I, в чье царствование он играл такую большую роль. Его жена была статс-дама старой императрицы Александры Федоровны. Я их обоих никогда не знала, и для меня они являются только историческими личностями.

Мой супруг имел трех братьев: один из них Владимир, флигель-адъютант императора Александра III и командир гвардейского Семеновского полка, был отцом г-жи Эттер и прелестной княгини Орбельяни. Он был женат на известной красавице княгине Екатерине Мещерской, бывшей мне постоянно верным другом. Второй брат Константин, также полковник гвардии, был сначала женат на графине Канкриной, затем на m-lle Богдановой, дочери курского предводителя дворянства. Третий — Михаил был военным атташе в Париже и умер в молодости.

Три сына моей невестки были убиты во время революции. Один командовал в 1917 году эскадроном гвардейских гусаров, и этот красивый 25-летний молодой человек в первые же дни революции был замучен насмерть своими солдатами. Ему выкололи сперва один глаз, чтобы он мог другим видеть трагическую кончину командира Кавалергардского полка графа Менгдена и уланского ротмистра фон Экеспарэ. Затем выкололи другой глаз и замучили до смерти, ломая ему пальцы рук и ног, о чем свидетельствовало показание его денщика. Когда несчастная мать явилась на следующий день забрать труп сына, то она нашла лишь окровавленную массу костей и мяса.

Каждый солдат его эскадрона раздирал его тело своими шпорами! Оба мои других племянника, Николай, церемониймейстер двора, и его старший брат Петр, владелец одного из красивейших майоратов в России в Курской губернии, были также убиты, один — матросами в Крыму, другой — большевиками на Кавказе. Петр Клейнмихель был женат на дочери известного атамана донских казаков, генерала Шилова. После того как его дети, подобно многим из нас, лишились всего, они зарабатывают теперь свой хлеб насущный, дочь — в одном из учреждений Красного Креста в Берлине, сын — на какой-то службе в Лондоне.

В 1877 году муж мой получил в командование бригаду, но состояние его здоровья не позволило ему принять этот пост. У него стала развиваться скоротечная чахотка, нас послали в Ментону, где несколько месяцев спустя, к моему глубокому горю, я его потеряла. Я перевезла его труп в Россию, в наше имение, где его предали земле.

Константинополь 1880 г

Мой брат был назначен военным атташе в Араб-Табиа. К концу войны 1877–1878 гг. он был офицером штаба Скобелева[25]; Куропаткин (бывший впоследствии военным министром) был ранен, Скобелев назначил моего брата на место Куропаткина и доверил ему командование корпусом в бою при Чаталдже. Этот бой кончился большой победой для нас. Брат мой был награжден Георгиевским крестом и по докладу Скобелева императору Александру II был назначен его флигель-адъютантом и получил полковничий чин. Ему было тогда всего 27 лет. Он был высокий, безбородый блондин и выглядел 18-летним юношей. Хорошо образованный, он владел несколькими языками; по внешности он походил на аристократа времен Людовика XIV. Он был отмечен в книге Гордона Стори: «With the Russians in Mandchuria». Капитан Камперио в своем описании Русско-японской войны также посвящает моему брату восторженные строки. Мы с братом были в очень близких отношениях, и для меня было большой радостью, когда он пригласил меня сопровождать его в Константинополь.

Вспоминаю я следующий случай. Когда брат мой пал от шрапнельной пули в 1904 году, в то время как он командовал корпусом против генерала Куроки, смерть его вызвала большое сочувствие в Петербурге, где он был очень любим. Это событие вдохновило 17-летнего сына министра юстиции Муравьева, и он написал красивое стихотворение, которое маркиза Монтебелло послала известному редактору «Фигаро», Гастону Кальмету. Этот напечатал стихотворение во главе весьма похвальной для моего брата статьи, содержащей также лестный отзыв о молодом поэте. Вот это стихотворение:

Трепещат наши души и дрожат сердца,

Предвидя страшную его судьбу,

Он уходил с горящим взором, шашкой наголо

Тот воин, что пушку зовет старым другом?

Жестокими были аресты и вещие книги пророчили гибель

И вот спит он вечным сном, в кровавом гробу, завернутый в саван,

Он спит под гимны и грохот орудий

Теперь небо его священник а вечное ложе — земля

Не слышишь ли ты, проходя мимо его могилы

Таинственный голос в ночи, Певец ли поет в его славу

Или красавица пробуждает забытые воспоминания,

«Он не умер, он жив» — шепчет ветер в тенистой дубраве,

Я несу его последний вздох и его думы

Начертанные золотом на вратах вселенной,

Эти реликвии его неумирающей славы

«Он не умер, он жив» — шепчет вечный свет

И в нас бьется его благородное сердце

Из последней битвы он вышел победителем,

Наши знамена еще мокры от его крови и слез

«Он не умер, он жив» — кричат его братья по оружию,

Когда горизонт полыхает огнем

Его душа сожалеет о кончине тела,

Он всегда летит впереди наших батальонов,

Поплачем о нем, друзья, в вечной мгле

Поплачем, ведь наша душа сотрясается от рыданий,

И в этой вечной тени последуем тому пути, что он нам указал

Услышим его отеческий голос

Он учил нас любить родину, быть честным и преданным ей

Его сердце было таким горячим, а душа такой благородной

Он останется в наших сердцах и в истории.

Мы ехали из Одессы на французском пароходе и остановились на восемь часов в Бургасе. Этой остановкой мы воспользовались для прелестной поездки верхом во внутрь страны. Не останавливаясь в Константинополе, направились мы в Буюкдер, резиденцию русского посла, и брат мой, оставив меня в единственной в Буюкдере скверной гостинице, сам направился к князю Лобанову передать ему телеграмму министра иностранных дел. Князь Лобанов знал моего брата с детства. Он принял его чрезвычайно сердечно и пригласил нас обоих переехать к нему. Я провела у него три восхитительные недели; развлечения сменялись одно другим — частые поездки в Константинополь, то на паровой лодке, то на сторожевом пароходе, постоянно стоявшем у здания посольства; то верхом по окрестностям в сопровождении князя Лобанова. Мы провели незабвенные дни у «Сладких вод» Азии и Европы. Я неустанно восхищалась стройными минаретами, уходящими в голубое небо; каюками с их таинственными женщинами, закутанными в вуаль, — красивыми лодками с 12 гребцами в шитых золотом куртках, всей этой картиной Востока, опьяняющей каждую художественную душу. Вечера мы проводили у Лобановых, где нас ждал постоянно прекрасный обед, за которым находилось обыкновенно большое общество, так как все холостые секретари, драгоманы[26], приезжие консулы и т. д. всегда приглашались на эти обеды. Посол был очень гостеприимен, но не со всеми одинаково любезен. Он отличал секретарей посольства от служащих в азиатском департаменте, часто игравших на Востоке большую роль. Должна признаться, что я была несколько смущена, заметив, что на разных концах стола подавались разные вина и даже разные блюда. Впоследствии столь известному драгоману Максимову было поручено князем Лобановым постоянно нам сопутствовать в наших поездках в Стамбул.

Наш кружок состоял из m-me Ону, моего брата, военного агента полковника Веригина и меня. Максимов часто жаловался на то, что князь за столом по-разному относился к своим гостям. M-me Ону, жена посланника, была нашей постоянной спутницей. Она была очень образована, знала хорошо Константинополь и служила нам прекрасным проводником по дервишам, мавзолеям, базарам и памятникам старины. Если бы она была немного красивее и не так кричаще образованной, она была бы более привлекательна. Едва она хотела понравиться мужчине, как она тотчас же всходила на своего Пегаса и поднималась с ним на такую головокружительную высоту, на которую ее партнер, часто бывавший просто вьючной лошадью или даже ослом, не мог за нею подняться. Ввиду того что со мной она была проще и не подавляла меня своим превосходством, я выносила ее лучше, чем мой брат или полковник Веригин, которому она очень старалась понравиться.

После обеда секретари и драгоманы исчезали; брат мой и Веригин отправлялись либо в клуб, либо в офицерское собрание, а я заканчивала вечер в обществе князя, на балконе с видом на Босфор. Мы много болтали о Петербурге, а иногда он мне читал свои исторические труды, которым он предавался с большим рвением. Его исторические изыскания ограничивались преимущественно концом XVIII века, эмиграцией и царствованием Павла I.

Однажды он рассказал мне свой роман с m-me де Буркенэ. Она была женой его товарища — француза, когда он еще впервые был русским послом в Константинополе. Этот роман кончился для него трагедией, так как m-me Буркенэ внезапно покинула своего мужа и в один прекрасный день без всяких предупреждений появилась у него. Это послужило поводом к большому скандалу. Князь Лобанов лишился места и как честный человек счел долгом посвятить свою жизнь m-me де Буркенэ, что ранее, конечно, не входило в его расчеты. Ввиду того, что она была католичкой, развод был невозможен, но корабли были уже сожжены, — она принесла ему в жертву свое положение в семьи и в обществе, и будущее его было загублено. Они два года путешествовали, и она у него умерла. Лобанов вернулся в Россию, вступил в Министерство внутренних дел и был назначен губернатором в Орел. Немного спустя министр земледелия Валуев сделал ему предложение стать его товарищем. После турецкой войны m-me де Буркенэ была забыта, и император назначил Лобанова снова посланником в Константинополь. Тогда еще он не думал о союзе с Францией. Лобанов находился в тесной дружбе с графом Гацфельдом, бывшим впоследствии посланником в Лондоне. Оба они были высокообразованными людьми и симпатизировали друг другу. Графа Гацфельда Бисмарк заставил развестись с женой, с которой он после оставления им Константинополя снова сошелся. Мы с братом и князем Лобановым часто рассуждали о Турции, которую Лобанов любил значительно более освобожденных Россией государств. Он отзывался с некоторым пренебрежением о сербских и болгарских братушках[27]. Впрочем, пренебрежительно о них отзывалось тогда все русское офицерство, что я считаю несправедливым, так как долголетние притеснения должны же были влиять подавляющим образом на психику этих народов. Отношения же к туркам после войны были очень сердечны. Русские офицеры и солдаты возмущались, когда в лавках их славянские братья требовали плату за товар: «Как, негодяй, ты требуешь денег у меня, пришедшего сюда положить за вас свою жизнь!»

Константинополь единственная столица в мире, в которой иностранным женщинам разрешено видеть более, чем мужчинам: все эти тайны Востока, произрастающие и скрывающиеся за деревянными решетками (мушарабисами), доступны лишь женскому глазу; даже турки мало в этом осведомлены, так как они обыкновенно знают лишь то, что творится в их доме и в доме ближайших родственников. Я расскажу о своем посещении Наули Ханум, дочери Мустафы Фацил Паши, брат которого хедив[28] был так известен своей расточительностью и разорил свою страну, желая устроить достойную встречу императрице Евгении во время открытия Суэцкого канала[29].

Мустафа-паша был очарован Парижем и сходил с ума по всему, носившему на себе признаки французской культуры. Он воспитал свою единственную дочь на европейский лад. Когда я с ней познакомилась, она была очень элегантной, парижского склада, 28-летней женщиной. Она приняла меня и m-me Ону с нескрываемой радостью. «Какое счастье, — сказала она нам, — говорить с людьми, вносящими в мое одиночество свежую струю европейской культуры». Она заговорила о своих страданиях, жаловалась на оторванность от внешнего мира, давала на наши вопросы подробные ответы и пригласила нас к обеду, за которым прислуживали ей евнухи в черных одеяниях, так называемых «стамбулинах». Эти евнухи держались чрезвычайно торжественно и производили впечатление чего-то среднего между господином и слугой. «Отец мой, для того, чтобы вырвать меня из тисков рабства, — рассказывала она, — посоветовал мне выйти замуж за его друга Галил-пашу, посланника в Париже, одного из образованнейших и богатейших людей Турции. Несмотря на то что Галил был на 30 лет старше меня, меня соблазнила перспектива жить в Париже и испытать свободную жизнь европейских женщин. Я вышла за него замуж, и мы покинули Каир, но вместо того, чтобы ехать в Париж на место своего назначения, он меня привез в Константинополь, где у него произошло разногласие с великим визирем, на чьей стороне был и султан. Галил-паша должен был подать в отставку, и таким образом я никогда не увидала Парижа». Говоря это, она расплакалась. «Мой муж стал снова турком, старотурком, после своей отставки. Можно было подумать, что он никогда не покидал Константинополь и никогда не отказывался от своих предубеждений: я стала рабой, подобно другим турчанкам, и мне оставалось, скорее, с камнем на шее броситься в воду, чем после того, как я испытала на себе свободу европейских женщин, быть запертой в гареме до конца дней своих». Ее слова меня глубоко тронули. Хотя она говорила тепло и убедительно, я вскоре заметила пробелы в ее образовании и бездну, разделявшую наши мировоззрения. Так, например, чтобы доказать, что Галил-паша не был джентльменом, как она выражалась, рассказала она нам буквально следующее. «Несколько дней после нашей свадьбы, — говорила она, — муж мой забрал у меня двух моих прислужниц. Этот неблагородный поступок меня, конечно, очень возмутил». «Он забрал у Вас ваших прислужниц? — спросила m-me Ону. — Но почему же?» «Ну, конечно, для сожительства с ними. Это мелочно, не правда ли? Эти прислужницы были моим отцом куплены в счет моего приданого. Отец мой, чрезвычайно чуткий человек, был так же, как и я, возмущен этим поступком моего мужа и в знак своего презрения послал Галилю четырех женщин, купленных им на свои деньги». Говоря это, она, казалось, ждала выражений сочувствия с нашей стороны. «Вскоре после этого мой муж, спекулируя и играя, совершенно разорился, и отец мой добился от султана разрешения на мой развод». — «Не стали ли Вы свободнее после этого?» — «Нет, — ответила она, — меня во дворце строго охраняют евнухи, отдающие при дворце отчет о каждом моем шаге, о каждом слове. К счастью, они не понимают по-французски. Единственное развлечение у меня — купание и прогулки в каюке[30], но всегда под густой вуалью. Очень редко посещают меня дамы из дипломатического корпуса, для чего должно быть заранее получено разрешение. Если бы такие посещения часто повторялись, султан прекратил бы их разрешать».

Эти слова принцессы еще более убедили меня, сколько необразованности еще кроется под этим кажущимся покровом цивилизации. В дальнейшем разговоре она нам сообщила, что у нее похитили жемчужное ожерелье и что она была вынуждена заставить бичевать своих прислужниц до тех пор, пока провинившаяся не признает своей вины.

Несколько дней спустя я имела аудиенцию с лицом, совершенно отличающимся от вышеупомянутого. На азиатской стороне жила 75-летняя невестка жестокого султана Абдул-Меджида. Она была дочерью египетского паши Мехмеда-Али, современника Наполеона I. Она носила восточное одеяние, не говорила на иностранных языках и была окружена большим штатом турецких дам и сорока евнухами, одна часть которых — люди из общества, другая же — слуги. Одеяние евнухов было разнообразно: на одних, старших, были надеты черные сюртуки с рядом пуговиц на них, другие же были в одеяниях тех провинций, откуда они происходили. Для оказания нам особой чести играл оркестр из девушек, одетых в красную гусарскую форму и прекрасно владевших всевозможными восточными музыкальными инструментами. Среди комнаты находился прекрасный мраморный фонтан, окруженный тропическими растениями. На столе стояли кофе, рахат-лукум и другие сласти.

Очень вульгарного вида француженка, несомненно, принадлежавшая к низким слоям общества, с выраженным марсельским акцентом представилась нам фрейлиной ее величества и предложила нам свои услуги в качестве переводчицы. M-m Ону спросила ее, кем она была прежде. «Я жила для моего удовольствия в Каире», — ответила она. Я подозреваю, что это было и для удовольствия других!

В заключение еще маленькая особенность: старая княгиня не носила никаких драгоценностей, кроме окруженного крупными бриллиантами портрета своего отца, который она носила на груди. Всеми же своими жемчугами, сапфирами, изумрудами и рубинами она увесила своих рабынь, как бы выставив нам напоказ свое богатство. Одна из жен султана была тогда как раз у нее с визитом, и мы были ей представлены. Она нам не подала руки и не говорила с нами, но зато ела много сладостей и беспрерывно курила папиросу за папиросой. Меня чрезвычайно удивило, когда я увидела на ней прекрасное платье от Ворта; но ввиду жары она сняла лиф и набросила на плечи пенюар, какие можно было до войны купить в «Лувре» или в «Бон-Марше» за 39 франков и 75 сантимов. Когда мы прощались, старая княгиня, сидя, скрестив ноги, предложила каждой из нас по папироске, склеенной, к моему ужасу, ее слюной. С большой важностью просила она меня передать поклон императрице, что заставило меня улыбнуться.

Несколько дней спустя я покинула Константинополь и уехала в Петербург.

Последние годы императора Александра II

Петербург гремел победой — взятием Карса, и генерал Лорис-Меликов за взятие этой крепости был возведен в графское достоинство. Эта победа считалась в 1877–1878 гг. весьма значительной, и граф был героем дня. Я была тогда уже год вдовой и вследствие траура не делала никому визитов, но в интимных кругах я встречалась со многими моими друзьями, и у графини Адлерберг, жены министра двора Александра II, я часто встречалась с кавказским генералом. Он часто меня посещал и вскоре стал постоянным участником наших обедов, партий в вист, ужинов. И любезный, и грубоватый в одно и то же время, не лишенный хитрости, он умел по отношению к мужчинам и женщинам, чтобы им понравиться, применять приемы, всегда имевши успех: сначала он противоречил своему собеседнику, затем позволял себя переубедить, говоря: «Ваша логика действительно поразительна. Да да, Вы, несомненно, правы. Я совершенно с Вами согласен после того, как Вы мне этот вопрос показали в ином освещении». Конечно, он разнообразил свои выражения и не так скоро позволял себя переубедить, но цель им всегда достигалась: он оставлял своему собеседнику гордое и приятное сознание своего превосходства. Будучи человеком без эрудиции, Лорис-Меликов умел это прекрасно скрывать. Начиная разговор на политическую или литературную тему, он вдруг сразу умолкал, предоставляя говорить другим, а сам лишь зло усмехался, чтобы казалось, что в нем заключен целый мир познаний. В клубах и салонах только и было разговоров, что о прекрасном армянине. У г-жи Нелидовой он познакомился и сблизился с министром финансов Абазой, либеральные воззрения которого он льстиво поощрял. С графом Адлербергом и с министром внутренних дел Тимашевым он был консерватором, с великим князем Константином — славянофилом, с немецким послом генералом Бердером — германофилом, ярым приверженцем английской политики с лордом Дуссерином, а с генералом Шанси восторгался он французской армией; таким образом, он каждому нравился и каждый говорил о нем: «C'est mon homme!»[31] Но медовый месяц как в политике, так и в любви скоро проходит. Будучи по натуре своей либералом, он тем не менее не имел никаких убеждений. Чтобы подтвердить примером шаткость его воззрений, я приведу его мнение об английской политике. Он говорил, что превосходство английского политического строя заключается в том, что министры назначаются там по выборам. В Царицыне, на Волге, тогда свирепствовала чума, что вызвало там крупные беспорядки. Решено было туда отправить кого-либо с чрезвычайными полномочиями. Имя Лорис-Меликова было на устах у всех. Император назначил его для этой миссии, и он выехал в сопровождении профессора медицины Эйхвальда в Царицын, взяв с собой предупредительно в виде большой свиты военную молодежь тех влиятельных семей, которые еще находились вне сферы его влияния. Так дал он очень высокое назначение молодому графу Орлову-Денисову, пасынку графа Петра Шувалова, этим он обеспечил себе благорасположение и высший пост всесильного фаворита Александра II. Все эти молодые графы, князья, блестящие гвардейские офицеры отправились на борьбу с чумой с порывом крестоносцев, шедших для освобождения Гроба Господня. И те, и другие были объяты эгоистическими желаниями — крестоносцы хотели добыть золото и драгоценности, свита Лорис-Меликова жаждала чинов и орденов. Само собой разумеется, Лорис-Меликов по приезду на место своего назначения поспешил сообщить обер-гофмейстерине графине Протасовой, что ее племянник служит примером доблести для всех; графине Бобринской, что ее племянник поразил всех своей храбростью, а похвала его молодому Орлову-Денисову была безгранична. Он говорил, что Денисов его правая рука и он не знает, что бы он стал делать без него. Узнав содержание этого письма, император назначил Орлова-Денисова за его ум и самопожертвование своим адъютантом.

Благодаря мудрым мероприятиям профессора Эйхвальда чума пошла на убыль. Когда на обратном пути из Царицына Лорис-Меликов проезжал Харьков, в честь него была там воздвигнута триумфальная арка, золотая надпись на которой гласила: «Победителю Карса, чумы и всех сердец». В Петербурге во всех салонах его чествовали как героя. Вскоре после этого было несколько покушений на жизнь императора Александра II; на закате дней своих влюбившийся, подвергавшийся покушениям на него, встречал он в своей семье недружелюбное отношение к себе, бывшее следствием его тайного брака. Нервы его были натянуты до крайности, и он думал: «Как бы нашелся кто-нибудь, кто взял бы на себя охрану моей личности, чтобы я мог немного отдохнуть». И его усталый взор остановился вдруг на Лорис-Меликове, который после воскресного парада в манеже беседовал с окружавшими его генералами. Император его подозвал и сказал ему приблизительно следующее: «Я крайне устал. Ты пользуешься повсюду успехом. Спаси меня. Я передам тебе мою власть. Вели приготовить для себя широчайшие полномочия, я их еще сегодня же подпишу. Возьми все в свои руки». Лорис-Меликов был назначен неофициально, диктатором для пресечения все чаще повторяющихся покушений на жизнь Александра II. У Лорис-Меликова, в бытность его в Царицыне, был управляющим канцелярии некий Скальковский, сын профессора и брат известного журналиста. Это был идеалист, полный свободолюбивых идей энтузиаст. Кроме того, Лорис-Меликов был давно в хороших отношениях с Мечниковым, подобно почти всем тогдашним прокурорам поборником гуманитарных наук. Связь с этими двумя вышеназванными лицами сильно повлияла на ориентацию Лорис-Меликова, которая благодаря его уступчивости в иных условиях могла бы принять совершенно другое направление. Было выпущено трогательное воззвание к общественной совести. Тогда было в ходу выражение «диктатура сердца». Одно из первых мероприятий, приведенных в жизнь по совету Абазы (хотя оно впоследствии приписывалось Лорис-Меликову), было уничтожение налога на соль — отзвук Французской революции. Все газеты праздновали это мероприятие как одну из величайших реформ того века. Два выдающихся человека взяли тогда всю власть в свои руки — Абаза и Милютин, Лорис-Меликову же осталась лишь призрачная власть, чем, казалось, он был вполне удовлетворен. Он ранее жил в Зимнем дворце, затем для него был нанят дворец Карамзина, в котором на него было произведено покушение студентом-нигилистом, и Лорис-Меликов, расхваленный во всех газетах как либеральнейшая личность, как враг всякого насилия, подготовляющий широкую конституцию, защитник прав человеческих, этот Лорис-Меликов без суда, без следствия распорядился о повешении в 24 часа покушавшегося на его жизнь. Палач был тогда болен, и казнь хотели отсрочить, но Лорис-Меликов сказал: «Зачем? Нечего долго искать, мои кавказцы с удовольствием исполнят это дело». Так просто смотрел он на вещи. В тот же день был найден каторжник, взявший на себя роль палача, и казнь была совершена. На следующий день газеты всех направлений славили «диктатуру сердца».

Я встречала Лорис-Меликова каждый вторник у г-жи Нелидовой, у которой собирались в то время все сильные мира сего: граф Адлерберг с женой, Мельхиор де Вогюэ с женой, кавказский генерал-губернатор князь Дундуков, военный министр Милютин, посланник в Берлине Убриль, начальник штаба лейб-гвардии князь Имеретинский, министр финансов Абаза и другие. Частым гостем там был также и граф Нигра. Играли в вист до 1 часа ночи, а затем все приглашались к изысканному ужину.

Генерал Анненков, брат хозяйки дома, увеселял мужское общество свободными анекдотами. Одними делалась там карьера, другие там же видели закат своей счастливой звезды.

Чем выше росло положение Лорис-Меликова, тем меньше становилась его личность. Он был близким другом и покорным слугой княгини Юрьевской, расчищал пути к ее коронованию, поощрял ее планы, так же как и планы великой интриганки, столь использованной княгиней Юрьевской и Александром II, m-lle Шебеко. Лорис-Меликов совершенно погряз в мелких придворных сплетнях и интригах. В семейной жизни он был редким отцом и прекрасным семьянином. Что касается его государственных дел, то он стал очень уступчивым в руках Милютина и Абазы, преподнесших Государю весьма либеральный проект конституции, который Александр II утвердил и подписал, так как его доверие к Лорис-Меликову было до того безгранично, что он соглашался со всем тем, что от него исходило.

Когда Лорис-Меликов заходил ко мне, он всегда приносил с собой целый ворох газет с похвальными на разный лад отзывами о нем. Он был опьянен этими всеми похвалами и принимал их за чистую монету. Однажды на одном из вторников у г-жи Нелидовой объявил он мне о своем визите ко мне на следующий день, прибавив: «Я принесу Вам целый ворох очень интересных газетных статей». У меня находился русский перевод сочинения Ля Брюэра «Характер». Я вырвала из книги страницу с описанием отрицательных черт честолюбца и держала ее перед ним. «Взгляните, — сказал он, — как восторженно все они обо мне отзываются», и, говоря это, он передал мне весь ворох газет. Я серьезно ему сказала: «Не все Вас хвалят. У меня есть номер газеты с критической статьей о Вас».

— О, какая газета, когда?

— Я не знаю — мне прислали эту статью сегодня утром.

— И статья эта подписана?

— Да, — ответила я и стала ему читать о «честолюбце», повсюду вставляя его имя.

Он рассвирепел:

— Вот мерзавец! Вот каналья! Как звать этого несчастного?

— Ля Брюэр! — ответила я.

Он записал в свою записную книжку это имя и сказал мне, что этот негодяй будет в этот же день выслан из Петербурга.

— Этого Вы сделать не можете, — возразила я.

— Хотел бы я знать, кто может мне в этом помешать. Еще сегодня поставлю на ноги всю тайную полицию.

— Это Вам не поможет, — сказала я ему с убеждением.

Он все более и более волновался.

— Откуда у Вас эта уверенность, что я не сумею его найти?

— Оттого, что он умер более двухсот лет тому назад.

И тут я ему призналась в том, что я позволила себе с ним сыграть маленькую шутку, что нет причин для его волнения и что я прошу у него извинения. Он был так обрадован тем обстоятельством, что хор расточаемых по его адресу похвал не был ничем нарушен, что был настолько великодушен и простил мне мою выходку.

Вскоре после этого настало 1 марта 1881 года.

Смерть императора Александра II

В 3 часа дня 1 марта 1881 г., когда я в санях проезжала по Михайловской, я услыхала окликающий меня голос. Это была моя сестра, как раз выходившая из ворот Михайловского дворца. Она совершенно спокойно мне сказала: «Нам сообщили, что произведено покушение на императора. Возьми меня с собой, и поедем поздравлять императора с избавлением». Эти спокойные слова требуют пояснения.

Покушения на жизнь императора были тогда довольно часты и следовали одно за другим[32], что и создало известный этикет. После первого покушения волнение и радость по поводу избавления императора от опасности были настолько велики и единодушны, что все спешили в Зимний дворец, двери которого были для всех широко открыты. Так же было и после второго покушения. После третьего покушения — стали привычным явлением. И на этот раз мы не думали, что покушение может иметь тяжелые последствия и что наш обожаемый монарх мог бы от него пострадать. Он нам всем казался неуязвимым, и мы хотели снова, по-прежнему принести ему наши поздравления с избавлением от пули преступника. Когда мы подъехали к Салтыковскому подъезду Зимнего дворца, я была поражена большой толпой, выходившей по ступеням дворца, на лицах всех было написано огромное волнение. Мы увидели английского посла лорда Дуссерина с супругой, генерала Швейница, немецкого посла, который, выходя из саней, все время повторял: «Боже мой, боже мой, возможно ли это?! Это ужасно!»

— Что такое, ужасно? — спросила я.

— Разве Вы не знаете, что император убит?

Я почувствовала, как колени мои стали подгибаться.

Офицеры всех оружий, толпясь и толкая друг друга, всходили по лестнице. Многие из них — в пальто. Я до сих пор слышу голос полковника графа Валуева, бывшего председателя Комитета министров, говорившего другому сановнику: «Вот к чему нас привела диктатура сердца проклятого армяшки!»

Генерал Тимашев ему возразил: «А что я вам постоянно говорил?» Я внимательно взглянула на Валуева: «Как! Это он так говорит о своем друге Лорис-Меликове!» И я вспомнила, как два месяца тому назад, когда блестящий герой Карса у него обедал, Валуев, изменив слова энциклопедиста к Екатерине II: «С Севера идет теперь к нам свет», провозгласил в тосте: «С Востока идет теперь к нам свет!» «Диктатура сердца» — было также его выражением. А теперь этот дорогой друг вдруг стал проклятым армяшкой. Одни говорили: «Император ранен», другие утверждали, что у него оторвана нога, что есть надежда на его спасение. Иные говорили: «Обе ноги у императора оторваны, и на жизнь нет надежды»; эти противоречивые фразы следовали одна за другой. «Это плоды либеральной политики!» «Иначе и не могло быть». Все эти отрывистые фразы срывались с сотен уст людей различного происхождения. Одни говорили с болью сердца, другие — с гневом, и сквозь страшный шум голосов непрерывно прорывались проклятия по адресу последнего фаворита — Лорис-Меликова.

Наконец я точно узнала, что произошло.

После смотра в манеже император посетил великую княгиню Екатерину, и во время его обратного следования по Екатерининскому каналу были в него брошены две бомбы. Одной из них был тяжело ранен двенадцатилетний мальчик, случайно проходивший поблизости. Полный сожаления и благородства император велел остановить свои сани, вышел к раненому, и в это время была в него брошена вторая бомба, оторвавшая ему обе ноги. Истекающего кровью, его доставили в Зимний дворец. Два казака из его охраны были убиты, многие ранены. Толпа вокруг дворца росла беспрерывно, как вдруг раздался громкий, звенящий голос великого князя Владимира, голос, напоминающий сирену: «Никого больше не впускать и не выпускать!» Таким образом, все присутствующие собрались в зале, называемом «ротондой», и в длинном коридоре, ведшем в покои умершего императора. Приносили в зал раненых казаков на носилках, и генералы, окружив их, стали их допрашивать. Непрерывно вносили новых раненых. Принесли шинель императора, изодранную, всю в крови, покрытую грязью и осколками костей. Многие, крестясь и плача, опустились на колени перед этой реликвией.

Камер-лакеи выносили из опочивальни Государя миски с окровавленной водой и направлялись далее по коридору. Их задерживали, окунали руки в окровавленную, священную воду и напитывали ею носовые платки. Несколько времени спустя, опираясь на руку генерала Рылеева, прошла женщина, ведя за руку ребенка, двое других детей следовали за ней. Это была княжна Долгорукая, ставшая княгиней Юрьевской. Император несколько недель назад на ней женился и усыновил детей. В первый раз появилась она официально. Несколько минут спустя после того, как она прошла в кабинет, где покоился император, ее душераздирающие крики разнеслись по залу, она увидала мертвым своего супруга. Солдаты довольно громко выражали свое мнение: «Царь-освободитель умер, так как он был окружен знатью, недовольной освобождением крестьян. Мы бы лучше охранили его от убийцы». Лорис-Меликов, вчерашний фаворит, всесильный Лорис-Меликов, расположения которого несколько часов тому назад столь многие добивались, подходил то к одному, то к другому, старался что-то объяснить — повсюду встречал он холодные, враждебные лица. «Вот ваша конституция», — сказал ему кто-то, и это был намек на конституцию, которую предполагалось через несколько дней объявить. В это же время многие окружили графа Воронцова-Дашкова, любимца наследника, заискивая перед ним даже в этот тяжелый час. Ясно вижу я его, окруженного молодыми офицерами свиты наследника; тут были князь Оболенский, Владимир Шереметев, Мартынов, князь Белосельский. Воронцов-Дашков сдержанно и спокойно отвечал на их вопросы.

Наконец появился духовник императора. Голосом, полным слез, он медленно произнес: «Божьей милостью император Александр II в Бозе почил». Все опустились на колени. Наступила мертвая тишина. С этого момента наступили времена реакции.

Рассказ моей сестры

После обручения Александра II все члены императорского Дома получили от него извещение о его бракосочетании с княжной Екатериной Долгорукой, с объяснением причин, по каким он так поспешно, не дождавшись конца траурного года, решился на этот шаг. Его побудили к этому частые покушения на его жизнь. В этом же извещении он выражал свою волю — представить свою супругу великим княгиням. Великая княгиня Александра Иосифовна решительно отказалась от знакомства со своей новой невесткой и заявила, что она всю зиму проведет не в Петербурге, а в своем дворце в Стрельне. Ее супруг великий князь Константин Николаевич неоднократно пытался убедить ее изменить свое решение, так как брат его император Александр II был чрезвычайно этим недоволен. Вскоре старшая дочь императора и княгини Юрьевской (это звание она получила при своем обручении) заболела тяжелой формой тифа. Чтобы смягчить своего зятя, великая княгиня послала меня к княгине Юрьевской, справиться о состоянии здоровья ее дочери. Когда я пришла к княгине Юрьевской, отворилась дверь и на пороге ее появился императора Александр II. Он вышел и сел со мной рядом. Крупные слезы текли по его щекам, когда он мне говорил, что дитя его умрет, так как никогда он не возвращался с таким тяжелым сердцем в Петербург, и что по пути между Ялтой и Москвой он сказал своей супруге: «Я чувствую, что что-то ужасное ожидает меня в Петербурге. Я имею предчувствие, что надо мной витает смерть. И вот умирает мой ребенок». Затем он рассказал мне все детали болезни его дочери и сказал, что он чрезвычайно тронут сочувствием своей невестки к его глубокому горю. «Поблагодарите ее за то, что она Вас прислала», — прибавил он и быстро встал. Его красивые, обыкновенно такие добрые глаза получили вдруг иное выражение. Он строго на меня посмотрел и сказал: «Я желаю, чтобы моя невестка как можно скорее сюда переехала. Понимаете, графиня, Вы ей передайте этот приказ, тотчас же. В Стрельну я ехать не могу, — я хочу ей представить мою жену». Когда я в тот же вечер передала великой княгине слова императора, она гневно воскликнула: «Он не имеет права требовать этого от меня. Я с места не тронусь». Но тем не менее на следующее утро в 10 час. переехала в город, а в 1 час. дня император прибыл в Мраморный дворец, чтобы представить своей невестке княгиню Юрьевскую. Другие великие княгини последовали примеру своей тетки. Месяц спустя император был убит; если бы он остался жив, княгиня Юрьевская была бы коронована. Проект коронации был разработан Лорис-Меликовым.

Священная Лига[33]

Свежо предание, а верится с трудом. Нынешнее поколение едва ли слыхало об этой организации, столь сильной в свое время и служащей доказательством человеческой глупости. Товарищем мужа, лучше сказать, одним из паразитов, постоянно сопутствующих ему в его холостые времена по ресторанам, цыганам и жившим на его счета, был некий Николич-Сербоградский. Серб по рождению, он служил в австрийской кавалерии, был весь в тех долгах, которые называются «долгами чести», а на самом деле — бесчестные долги. Затем он поступил на русскую службу и был в чине поручика Елисаветградского гусарского полка. Я его и теперь вижу пред собой, типичного гусара, с черными как смоль усами, с видом победителя, всегда готового выпить, рассказывающего бесконечные анекдоты о золотоношском гарнизоне и поющего на плохом французским языке следующие строки:

На австрийской службе

Воин небогат,

Это всем известно, —

единственная правда, вышедшая когда-либо из его уст. После смерти моего мужа я старалась держать его насколько возможно дальше от себя: вместо приглашений на обед я приглашала его только на завтраки, и то чрезвычайно редко, но я жалела его за его бедность и давала ему взаймы одну сотенную бумажку за другой, пока в течение нескольких лет сумма не достигла 6000 рублей. Я стала колебаться — одалживать ли ему далее. Николич обиделся и прекратил, к моему удовольствию, свои посещения. Однажды мне доложили о его приходе. Он казался помолодевшим на десять лет, был хорошо одет, выбрит, с разноцветной кокардой в петлице. Он был настроен чрезвычайно торжественно и радостно и имел вид победителя. Целуя мне руку, он передал мне конверт со словами: «Я пришел поблагодарить Вас за Вашу доброту и вернуть Вам 6000 руб., которые я Вам должен». Я удивленно на него взглянула. «Что это Вы, наследство получили или кого-нибудь ограбили»? — невольно сорвался у меня нелестный вопрос. «Ни то, ни другое, но я нашел занятие, которое даст мне возможность благодаря моим познаниям и опыту приносить пользу обществу и обеспечить свое будущее». Мое любопытство было возбуждено. Я, не колеблясь, приняла от него долг, на возвращение которого перестала уже рассчитывать, и просила Николича остаться у меня на завтрак. Он был так же тронут моим великодушием, как я его неожиданной честностью. Мы разговорились на этот раз довольно дружелюбно. Сначала очень сдержанно стал он мне рассказывать про то, что образовалось тайное общество вроде карбонариев, поддерживаемое правительством. Цель этого общества — розыск нигилистов, донос на них, их арест и смертная казнь. Председателем этого общества был граф Боби Шувалов, тайным министром иностранных дел — князь Константин Белосельский; он сам, Николич, состоит начальником большого отдела и делает ежедневно доклады тайному министру внутренних дел Демидову, князю Сан-Донато. Все члены Яхт-клуба записались в это общество. Большие капиталы к нему стекаются, и он, Николич, получает ежемесячно 3000 рублей, огромная сума для того времени.

— Немного спустя мой дядя, Альфред фон Гроте, обер-гофмаршал двора, мне рассказывал, что у него есть латыш-лакей, очень услужливый, но глупый и неловкий малый. Когда однажды, потеряв терпение, мой дядя резко ему что-то заметил, латыш сказал ему с упреком: «Вы очень несправедливы по отношению ко мне, Ваше сиятельство, и если я только подумаю, что я никогда не хотел на Вас жаловаться!»

— На меня жаловаться? Как, почему, кому?

— Священной Лиге — я бы получил за это много денег.

Гроте расспросил своего лакея и узнал от него, что ему давали бы определенную сумму ежемесячно, если бы он подслушивал и давал сведения о всех разговорах, ведущихся у Гроте. Гроте показалось смешным подозрение, возбуждаемое им, и он посоветовал своему слуге принять предложение и этим увеличить свое жалованье и бдительность.

Наблюдать за графом Адлербергом было поручено одному фонарщику, и граф не спокойно, но философски это принял, но говорил об этом повсюду и вследствие этого впал в немилость, став жертвой злостных слухов, о нем распространяемых.

— Брат мой, полковник и флигель-адъютант императора Александра II, был тогда командиром одного из гренадерских полков в Москве. Однажды появился посланный графом И. Шуваловым офицер, чтобы вербовать среди офицеров в Москве членов Лиги, рассчитывая на поддержку начальника штаба. Брат мой попросил объяснить ему цель и средства этой организации и ответил, что он уже дал присягу и не должен ее снова повторять, присягу — честно и верно служить своему царю и поэтому не может принять участия в такой организации. Офицер ушел. Брат мой официально известил об этом происшествии своих подчиненных. Он сообщал, что к нему явился офицер с предложением основать общество, которое будто должно было заниматься тайной охраной Государя, но что, по его мнению, эта организация могла бы служить только деморализацией офицерского корпуса, разрушать дисциплину и создать невозможное положение в войсках. Это сообщение дошло до великого князя Владимира, высочайшего покровителя Священной Лиги, и вызвало его неблаговоление к моему брату, которое было поддержано и использовано другими, и брат всю жизнь чувствовал на себе последствия этого. Его очень поддерживал его друг князь Леонид Вяземский, также чрезвычайно отрицательно относившийся к деятельности Священной Лиги. Этот благородный человек, тип офицера-рыцаря, был впоследствии обвинен в крайнем либерализме, оттого что во время одного восстания он хотел вырвать из рук казака истязаемую им женщину. Ему было запрещено присутствовать на заседаниях Государственного совета[34], членом которого он состоял. Скоро это возымело свои последствия. Совершились невероятные вещи.

Тщетно надеялись на то, что существование Лиги останется в тайне. Члены Лиги, из которых 10 человек образовывали отделение, должны были друг друга не знать, а их, несмотря на это, все знали. Однажды у меня за чаем был некий Субков, известный член Яхт-клуба. Лакей пришел к нему с докладом: «Ваш охранник почувствовал себя плохо и просит разрешить ему уйти домой». Всеобщее изумление. Субков очень смутился. Оказывается, что за членами Лиги следили, и они боялись мести нигилистов, и потому у каждого из них был свой охранник. Этот охранник повсюду следовал за ним и, пока его господин сидел у кого-нибудь с визитом, был на обеде или на вечере, ожидал его у прислуги дома, которая его угощала, и охранник с русской наивностью того времени передавал ей самые страшные тайны этой ужасной организации. Помню я такой случай: я послала срочное письмо князю Фердинанду Витгенштейну. После долгого отсутствия мой посланный вернулся с сообщением, что он не имел возможности передать это письмо. С трогательной откровенностью, о которой я уже упоминала, камердинер князя ему сказал: «Теперь князю передать письмо невозможно, у него сидят тайные агенты». При этих условиях тайная организация, конечно, вскоре перестала быть тайной.

Еще один случай, увеселивший весь Петербург: любимцем Яхт-клуба и высшего света был князь Г. Он тоже принадлежал к Священной Лиге, где вздумал испробовать свои полицейские способности. Внимание Священной Лиги было кем-то обращено на один загородный извозчичий трактир, где, по-видимому, происходили встречи нигилистов. Давшие ему поручение исследовать это дело ожидали, конечно, что он наденет подобающий случаю костюм, который даст ему возможность незамеченным проскользнуть в эту дыру, но он не решился снять свою блестящую флигель-адъютантскую форму и в орденах и аксельбантах занял место у стола в трактире и, конечно, привлек сейчас же на себя внимание всех окружающих. Он заказывал один стакан чая за другим в надежде подслушать компрометирующие разговоры, раскрыть заговор. Ему становилось все жарче и жарче. Но никаких подозрительных разговоров он не услыхал. Наконец к нему подошел хозяин трактира и с большим почтением спросил его — не может ли он быть ему полезным, так как, по-видимому, он здесь кого-то ждет. Князь Г. растерялся, не знал, что ответить, и предпочел удалиться. Все присутствующие извозчики, встав со своих мест, низко ему поклонились, а хозяин проводил его с глубокими поклонами до саней. Князь Г. вернулся в Яхт-клуб и занял там снова свой наблюдательный пост у окна на Морскую, с тем, очевидно, чтобы его больше не покидать.

Эта тайная организация просуществовала полтора года, наделала много бед, дискредитируя высший класс общества, разрушая воинскую честь в армии и открывая широкую дорогу интриганам и бесчестным людям для их темной деятельности.

Когда граф Дмитрий Андреевич Толстой был назначен министром внутренних дел, он согласился на принятие этого поста лишь после того, как ему предварительно было обещано уничтожить Священную Лигу.

Рассказ графа Витте

Три года до войны была я в Биаррице[35]. Я часто встречалась там с супругами Витте. Однажды, когда я обедала у них на их прекрасной вилле на Рю-де-Франс (кроме меня присутствовали еще дочь Витте и ее муж Нарышкин со своей матерью), заговорили об одном слухе, распространяемом в городе, и один из присутствующих заметил: «Легковерию публики по истине нет границ». «Совершенно верно, — возразила я. — Знаете, Сергей Юльевич, ведь в свое время утверждали в Петербурге, что Вы являлись изобретателем этой невероятной, бессмысленной Священной Лиги, и находились достаточно глупые люди, поверившие этому». Как велико было мое изумление, когда я заметила, что граф Витте побледнел и на мгновение закрыл глаза; его лицо передергивалось, и он с трудом вымолвил: «Ну, да, это — правда. Эта безумная, бессмысленная мысль зародилась впервые именно у меня».

Теперь я невольно краснею, вспоминая об этом, но тогда я была очень молода и не знала ни жизни, ни людей. «Я был маленьким, безвестным начальником станции Фастов. Это было в Киеве, — продолжал он. — 1 марта 1881 г. после тяжелого рабочего дня пошел я в театр. Тщетно ждали начала представления. Наконец на сцене появился управляющий театром и прочитал телеграмму потрясающего содержания: «Император Александр II убит нигилистом, бросившим в него бомбу, оторвавшую ему обе ноги». Невозможно передать те волнение и боль, которые вызвало у присутствующих это страшное известие. Александр II, царь-освободитель, был очень любим всеми слоями общества, и любовь эта была следствием целого ряда предпринятых Государем либеральных мер, предшествовавших столь ожидаемой конституции.

Я вернулся домой, дрожа, словно в лихорадке, и сел писать длинное письмо моему дяде, генералу Фадееву, военному корреспонденту «Голоса», близкому другу графа Воронцова-Дашкова. Я описал ему мое душевное состояние, мое возмущение, мое страдание и выразил то мнение, что все мои единомышленники должны были бы тесно окружить трон, составить дружный союз, чтобы бороться с нигилистами их же оружием: револьверами, бомбами и ядом. Что надо подобно им создать свою организацию, в которой, как у них, каждый член был бы обязан привлечь трех новых, и каждый из новых в свою очередь тоже трех и т. д. Тридцать членов составляют отделение с вожаком. Я писал страницу за страницей, не перечитывая написанного. В то время мне моя мысль казалась ясной, простой, легко исполнимой. На следующий день это письмо было мной отправлено.

С большим подъемом духа принес я присягу новому монарху, посещал немало панихид по Александру II, а затем снова погрузился в свои ежедневные занятия, не вспоминая более о моем письме.

Прошли месяцы. Вдруг я получаю от моего дяди Фадеева телеграмму: «Приезжай немедленно. Приказ о твоем отпуске послан твоему начальству». Я не верил своим глазам, когда курьер принес мне приказ немедленно явиться к начальнику дистанции. Дрожа от волнения, зашел я в кабинет моего высшего начальства, доступа куда не было таким маленьким служащим, как я. Я заметил в чертах начальника некоторую неуверенность и замешательство: «Я получил от министра путей сообщения адмирала Поссиета приказ дать Вам отпуск и возможность поездки в Петербург. Знаете ли Вы, зачем Вас вызывают?» — спросил он меня. Я откровенно ответил, что не имею никакого представления. «Странно, — сказал начальник. — Нужны Вам деньги на дорогу? Я готов Вам дать сколько надо». Я поблагодарил и отказался. «Ну, поезжайте. Счастливый путь! Но все-таки все это — странно», — повторил он, измеряя меня недоверчивым взглядом. Мне казалось это еще более странным, чем ему.

На вокзале в Петербурге встретил меня мой дядя, Фадеев. Мы поехали к нему, и там за самоваром разрешилась эта загадка. Письмо мое, о котором я уже давно не думал, написанное мною в каком-то лихорадочном состоянии, было передано моим дядей графу Воронцову-Дашкову, очень ему понравилось, и он его вручил Государю Александру III, которому очень понравилась счастливая мысль образовать тайное общество охраны престола. Он отправил мое письмо своему брату великому князю Владимиру, начальнику Петербургского военного округа, с предписанием испытать и разработать мой проект.

«Сегодня вечером я повезу тебя на Фонтанку, — сказал дядя, — к Павлу Шувалову (в петербургском обществе его знали под именем Боби). Он начальник нашего союза, и ты познакомишься там с главными членами Священной Лиги». Впервые переступил я порог одного из роскошных аристократических домов, что произвело на меня большое впечатление. Впервые также находился я в обществе тех высокопоставленных особ, с которыми впоследствии мне было суждено так часто встречаться. Там тогда находились великие князья Владимир и Алексей, начальник Генерального штаба генерал князь Щербачев, кавалергард ротмистр Панчулидзев и хозяин дома. Меня приняли очень сердечно, чествовали меня за мою гениальную идею и сообщили мне, что мой проект разработан, и составлен уже отдел (из 10 человек), что члены будут вербоваться как в России, так и за границей, и таким путем образуется мощная организация. Мне показали тайный знак этого союза и привели меня к присяге. Я должен был клясться перед иконой, все свои силы, всю жизнь посвятить этому делу, и я, как и все другие члены, должен был дать обещание, в случае если это понадобится, не щадить ни отца, ни мать, ни сестер, ни братьев, ни жены, ни детей. Вся эта процедура, происходившая в роскошном кабинете, среди разукрашенных серебром и оружием стен, произвела на меня, провинциала, глубокое впечатление. Но я был окончательно наэлектризован, когда раскрылась дверь в столовую, — никогда раньше не видал я столько изысканных блюд. Вино лилось рекой, и я был слегка навеселе, когда великий князь Владимир мне сказал: «Милый Витте, мы все решили дать Вам заслуженное Вами почетное поручение. В настоящее время французское правительство отказывается выдать нам нигилиста Гартмана. Мы послали гвардии поручика Полянского в Париж с приказом уничтожить Гартмана. Поезжайте завтра иметь наблюден[36] над Полянским, и если он не исполнит свою обязанность, то убейте его, но предварительно ждите нашего приказа. Вы всегда найдете возможность вступать с нами в сношения через нашего агента в Париже; агент этот пользуется нашим полным доверием и стоит во главе нашей организации за границей. Вы можете его ежедневно видеть у Дюрана[37], бульвар де ла Мадлен. Советуйтесь с ним во всех трудных случаях». Я спросил его имя. Великий князь сказал: «Дайте ему себя узнать нашим тайным знаком, и он сам назовет Вам свое имя». Мне дали 20 000 рублей. Никогда ранее не видал я столько денег.

На следующий день дядя доставил меня на вокзал. У меня сильно болела голова после выпитого накануне вина, и только в Вержболове пришел я окончательно в себя и начал разбираться в этом странном происшествии, в которое я был вовлечен. Я не мог себе представить в то время, когда я писал моему дяде мое школьническое письмо, что оно могло дать результат такого государственного значения. В то же время я был в ужасе от назначенной мне роли и от данной мной страшной, связывающей меня клятвы. Перспектива пролить человеческую кровь приводила меня в содрогание.

Наконец я приехал в Париж и остановился в назначенной мне великим князем гостинице в Quartier Latin. Три дня сряду завтракал и обедал я за столом в близком соседстве с человеком, которого я должен был убить. На третий день вечером моя будущая жертва приблизилась ко мне и сказала: «Я — Полянский. Я получил от члена нашей организации извещение, что Вы сюда посланы для того, чтобы меня убить, если я не убью Гартмана. Должен Вам сообщить, что все предпринятое мной в этом направлении увенчалось успехом — я нанял убийцу и жду распоряжений из Петербурга, но я их еще не получил и думаю, что будет лучше, если мы с Вами поговорим откровенно. Я решил исполнить возложенное на меня поручение, и поэтому я не думаю, что я паду Вашей жертвой, мы имеем время и возможность спастись». Я был очень рад этой встрече, — я никого не знал в Париже, страшно скучал и впервые провел приятный вечер в обществе товарища по Священной Лиге, который, прежде чем убить или быть мной убитым, пошел со мной в театр, а затем в ресторан поужинать.

На следующее утро все еще было по-прежнему, и я вдруг вспомнил, что мне было приказано идти к Дюрану, где я должен встретить таинственную особу, которая мне даст необходимые указания. Я сел за маленький стол у Дюрана и делал каждому входящему наш таинственный знак, чтобы обратить на себя внимание. Одни проходили, не глядя на меня, мимо, другие, казалось, были несколько изумлены и, так как я довольно часто повторял эти знаки, думали, вероятно, что я страдаю эпилепсией. Я уже начинал терять всякую надежду, как вдруг один субъект, с большими черными глазами и невероятной внешностью, проходя мимо моего стола и заметив мои знаки, ответил на них, — это был тот, кого я искал. Он подсел ко мне и назвал себя — Зографо. Затем он мне сказал, что он имеет сведения, что усилия посольства увенчались успехом, — удалось доказать, что нигилист Гартман — обыкновенный уголовный преступник и что вследствие этого он будет выдан французским правительством. Таким образом, нам не пришлось совершать убийства.

Приказы центрального комитета передавались в Париж через князя Фердинанда Витгенштейна, бывшего также членом этого тайного общества. Мы провели эту ночь в одном из увеселительных заведений Парижа. Я остался в Париже еще неделю, весело тратя и свои, и Священной Лиги деньги.

Когда я вернулся в Петербург, я заметил, что интерес ко мне сильно охладел. Меня уже не приглашали в высшие круги нашего тайного союза, и я вернулся на свое место — начальника дистанции Фастов, в Киев, где я оставался довольно долго[38].

Мне вспоминается другой случай на ту же тему, случай, доказывающий легкомыслие одних и безалаберность других. Много лет бывал я довольно часто на обеде у моего старого друга Дурново на Охте (вблизи Петербурга). Не помню как, но в разговоре мы коснулись Священной Лиги. Дурново сказал: «Чтобы судить об этом предприятии, как и вообще обо всем на этом свете, нужно на него взглянуть с исторической точки зрения. Скажу Вам, что эта Лига, несмотря на ее несовершенные стороны и часто глупые промахи, которые я признаю, оказала государству большие услуги. Так, например, мы должны быть благодарны исключительно нашей Лиге за раскрытие большего заговора, имевшего целью похищение наследника цесаревича Николая II, и ей только мы должны быть благодарны за спасение нашего будущего монарха. Впрочем, Рейтерн[39], который здесь присутствует, может Вам об этом подробнее передать, если он к этому расположен». Полковник Рейтерн, флигель-адъютант Государя, залился гомерическим смехом.

«Что с Вами, откуда такое веселье?» — обратилась к нему с вопросом г-жа Дурново. Рейтерн, продолжая смеяться, ответил: «Я расскажу Вам эту темную историю. Однажды ужинал я с одним моим приятелем, судебным следователем. Стоял ноябрь, погода была отвратительная, меня лихорадило, и кроме того я проиграл много денег в Яхт-клубе. Приятель мой также жаловался на ревматизм. «Если только подумать, — воскликнул он, — что есть такие счастливцы, которые увидят завтра лазурное море, голубое небо, в то время как мы еще много месяцев обречены сидеть в этой слякоти». И тут вдруг на меня снизошло как бы откровение. У меня не было денег, и поездка на юг была для меня совершенно недоступна. Что, если бы я получил туда поручение, но каким образом? Сначала в шутку стали мы придумывать «широкий заговор», который дал бы нам возможность получить назначение расследовать это дело и съездить в Италию, но постепенно этот план стал принимать более реальные формы, и я, хорошо зная князя Белозерского, Павла Демидова и других, уверил моего собеседника, что их вполне возможно в этом убедить. Мы сочинили анонимные разоблачения с вымышленными подписями, и я очень забавлялся, видя, как все эти наши доморощенные Шерлоки Холмсы были нами одурачены.

Боби Шувалов, человек неглупый, но морфинист[40], постоянно одержимый какой-нибудь навязчивой идеей, отвел меня однажды в Яхт-клубе в сторону и спросил, возьму ли я на себя поездку в Рим с тем, чтобы поговорить с итальянской полицией о заговоре, изобретенном моей фантазией в Риме. Шувалов находил, что я очень подхожу к этому поручению, и сказал, что он убежден в прекрасном исходе моей поездки. Я выразил ему свое согласие, но поставил условием, чтобы мне сопутствовал опытный следователь. Видите ли, милейший П., так признаюсь я Вам через 15 лет, как я вас всех водил за нос».

Генерал Черевин

Недавно была я в обществе ярого антисемита, правдивого, уважаемого человека, но, подобно всем фанатикам, носящего шоры, считающего погромы законным и естественным явлением. Я много с ним спорила по этому поводу. Каждый человек свободен в выборе себе среды и имеет право избегать соприкосновения с неприятными для него элементами, но это еще не причина для сжигания евреев или для спокойного отношения к умерщвлению их детей. С детства относилась я отрицательно ко всяким притеснениям и не признавала чувства ненависти и несправедливости. Давление вызывает контрдавление, и во многом, что теперь происходит, вижу я месть евреев за те притеснения, которым они подвергались в течение многих столетий, в особенности в России[41], где закон и суеверие сообща делали из еврея пария[42].

Избранный председателем комиссии по еврейскому вопросу граф Пален свой доклад императору Александру III, самому антисемитическому из правителей, начал следующими словами:

«Ваше величество! Евреи всегда обращались с нами так, как евреи обращаются с христианами, но христиане никогда не относились к евреям по-христиански».

Приведу одно происшествие, имевшее свое начало в моем доме, происшествие, характеризующее наше правительство того времени. У Александра III был любимец — генерал Черевин, стоявший во главе охранного отделения. Он пользовался неограниченными полномочиями. Он соединял в себе всю автократическую власть, и никогда еще ни один азиатский деспот так широко ею не пользовался, как он. Он был другом моего мужа и жил напротив нас, на Сергеевской. Однажды, когда он собрался к нам на обед, у нас находился Никита Всеволожский, а также и Лубков. Едва мы вошли в столовую, лакей доложил, что полковник Б., флигель-адъютант императора, желает видеть генерала Черевина. Прошло довольно много времени, пока Черевин вернулся к нам и приказал лакею немедленно привезти начальника его канцелярии жандармского полковника.

«Что случилось?» — обратились мы к нему с вопросом. Черевин, выпив несколько рюмок вина и придя в хорошее настроение, рассказал нам, как нечто совершенно обыденное, что друг его явился к нему за помощью по следующему делу. Г-жа С. вела процесс с фон Т. Процессом этим руководил адвокат-еврей, который должен был вскоре произнести свою защитительную речь, и было очевидно, что Т. выиграет процесс. Г-жа С., предвидя это, обратилась своевременно к Черевину. — Я не стану ломать себе голову и очень просто помогу г-же С. Сегодня же ночью я велю арестовать этого проклятого жида как политически неблагонадежного, и он отправится на прогулку в Сибирь; когда же здесь сумеют очнуться и доказать его невинность — я верну его обратно, — сказал Черевин.

— Но ведь это — низость! — воскликнула я. — Я думаю, Вы шутите, умоляю Вас, скажите мне, что это только шутка.

— Нет, я вовсе не шучу: не могу же я ставить на одни и те же весы моих друзей и какого-то грязного жида, если сегодня и невиновного, то бывшего вчера или будущего завтра виновным.

— Во всяком случае, весы Ваши не весы справедливости, — сказала я и стала просить Лубкова и Белопольского меня поддержать. Оба они смутились, так как оба трепетали перед всесильным Черевиным, часто и ранее отказывавшим им в их не менее законных просьбах.

Я была подавлена этим скверным, имевшим место в моем доме поступком и казалась себе самой причастной к нему. Я все старалась вернуться к этому вопросу, но Черевина это разозлило. Он много пил и встал полупьяным из-за стола. В это мгновение было доложено о прибыли жандармского полковника. Черевин уединился с ним, прося бумагу и чернил, и таким образом была решена судьба несчастного Б. С этого дня Черевин стал относиться ко мне с предубеждением. Что касается несчастного адвоката Б., то я впоследствии слыхала следующее. Жена его в день ареста мужа от волнения получила выкидыш и умерла. Три месяца спустя Б. вернулся из ссылки. Вскоре после этого он покинул Россию и уехал в Париж, где и поныне живет.

Яхт-клуб

Барон Бартольд Гюне, женатый на прелестной дочери бывшего американского посла в Петербурге мисс Лотроп, рассказал мне следующее. Когда он в 1920 г. находился в Париже, к нему обращалось много русских, принадлежащих к высшему обществу, с предложением принять участие в возобновлении Яхт-клуба, под председательством Сазонова[43]. Было уже подыскано помещение, велись переговоры с русским поваром, который должен был блинами, пирогами, битками и ухой укрепить патриотические и национальные чувства. Но отсутствие солидарности явление обыкновенное у нас, русских, и тут сказалось, и из этого начинания ничего не вышло. И в этом решительно никого нельзя обвинить: ни союзников, ни неприятеля, ни масонов, ни даже немецкий Генеральный штаб, так как никто из них в этом деле не принимал никакого участия.

«Яхт-клуб» — какое волшебное слово! Сколько людей, проходивших по Морской, бросали завистливые взгляды на эту святыню, на этот предмет их заветных желаний. Вспоминаю я и поныне, как члены Яхт-клуба сидели у окон и с важным видом превосходства и сознания собственного достоинства часами наблюдали за движением на Морской. Бывший перед баллотировкой скромным, застенчивым юношей, едва ли не немедля после избрания его в члены становился высокомерным и полным самомнения человеком. Он говорил о своем клубе, как о Сенате или о Государственном совете, и когда в его присутствии говорили о политике — он в самых сложных, даже для государственных умов вопросах важно произносил: «В Яхт-клубе говорят, в Яхт-клубе находят, в Яхт-клубе решили.» Но это была правда: постоянное присутствие в клубе великих князей, в особенности всесильного Николая Николаевича, и общение с ними остальных членов послужило поводом для частого посещения многими министрами и другими влиятельными лицами этих собраний, и нередко случалось, что там начинали карьеру, создавали себе имена и наоборот — свергали нежелательных лиц с их высоких постов. Приятная жизнь, возможность продвинуть в высшие сферы своих близких делали членов Яхт-клуба какими-то избранными существами.

В России были два рода близких к Его величеству людей: одни — выдвинутые счастливым случаем, другие — члены Яхт-клуба, особые существа, для которых все было достигнуто.

Оттуда именно в течение многих лет выбирались кандидаты на высокий административный или дипломатический пост, а также и начальники гвардейских дивизий и корпусов. За членами Яхт-клуба ухаживали, заискивали в них, так как они могли легко оказать протекцию. Клуб обыкновенно учреждается для совместного времяпрепровождения, для более приятного и дешевого стола, но нигде, никогда, за исключением клубов времен Французской революции (якобинцев, жирондистов и других), не было такого единодушия и единомыслия, как в Яхт-клубе, он был телом, одухотворенным высшими гвардейскими чинами. Видя в моем доме разные поколения наших военных — брат мой и муж были тоже военными, я часто удивлялась военной этике, царившей среди них. Так, например, мне совершенно понятно, если обесчестившего военный мундир обязывают его снять. Но меня нередко поражало, что офицер, совершивший тот или иной поступок, обесчестивший мундир, менее был порицаем, чем тот, кто сообщил о его провинности. Против этого последнего направлялось все возмущение, вся злоба военной корпорации и месть как отдельных ее членов, так части и всей корпорации. Что касается самого виновника, то, задав ему головомойку, всеми силами старались загладить его проступок, клялись, что ничего подобного он не совершил, и тем делали невозможным существование сообщившего о провинившемся.

Русский может быть плохим сыном, братом, отцом или мужем, но он всегда — хороший товарищ. С детства в душе его чувство товарищества доминирует над всеми остальными чувствами. В школе, в гимназии, в кадетском корпусе развивается в нем это чувство. Впоследствии в полку он узнает, что разорить свою семью дело не важное, важно же и преступно не помочь своему товарищу, если надо, поручившись за него не только своей, но, косвенно, и матери, и жены подписью на его векселях. В полку гвардейских гусар поручительство друг за друга требовалось совершенно открыто, официально. Я знала семьи, гордившиеся блестящей формой своих сыновей и братьев и затем проливавшие горькие слезы при продаже своих домов, имений, драгоценностей для уплаты долгов, сделанных товарищами их сыновей или братьев. Так было, когда князь Павел Лобанов сделал долг в 800 000 рублей, уплата этой суммы была принудительно распределена между его товарищами по полку, из которых многие должны были вследствие этого покинуть службу и прозябать в деревне.

Когда в октябре прошлого года я была в Мюнхене, я встретила там в Hotel Continentale турка Азис-Бея, которого я 30 лет не видала и которого я знала молодым, элегантным адъютантом султана. Он был прикомандирован в качестве атташе к Кавалергардскому полку, и в течение пяти лет Азиса можно было встречать во всех элегантнейших салонах и ресторанах Петербурга, на бегах и на скачках. Красивый малый, безупречный кавалер, хороший танцор — он пользовался успехом, и так как ко всему он был еще и смелым игроком — его очень любили в Яхт-клубе. Я встретила его старым, больным, без средств; он вел в Мюнхене жизнь, полную лишений, и изнемогал под бременем своих воспоминаний. С безразличием мусульманина-фаталиста он был равнодушен к гибели своей и нашей родины и только повторял без конца: «Все пропало, все пропало, мне все безразлично… все равно… меня больше ничего не интересует.» Однажды он все-таки меня спросил — процветает ли по-прежнему Яхт-клуб. Я взглянула на него с изумлением: «Что за странный вопрос, Азис-Бей, как можете Вы предполагать, что при большевиках может существовать Яхт-клуб? Там теперь находится какое-то революционное учреждение, на том самом месте, откуда Вы и остальные члены клуба часами наблюдали за движением на Морской — я видела пишущих на машинках женщин».

Азис начал сильно волноваться, и какие-то странные неожиданные звуки заклокотали в его горле. Он схватился за голову, казалось, фатализм его покинул, и вскрикнул: «Аллах, Аллах, возможно ли это, я не могу этому поверить! Как эта изысканная, столь могучая организация, эти люди, все знавшие, все могущие, эти избранные люди более не существуют? Что за несчастье, что за несчастье! Тогда Россия, конечно, погибла, все пропало, все! Но, ради Бога, скажите мне, куда ходит теперь Сергей Белосельский? Где проводит вечера Влади Орлов? Где устраивает свои партии в покер князь Борис Васильчиков? Аллах, Аллах, какое несчастье!»

Я старалась его успокоить, говоря, что Сергей Белосельский нашел себе клуб в Лондоне, что Влади Орлов поселился в Париже, что князь Борис Васильчиков находится в Бадене в санатории и в настоящее время не играет в покер.

На следующий день побледневший и осунувшийся Азис мне сказал, что он всю ночь не мог уснуть, и я убедилась, что гибель Яхт-клуба для него важнее и ужаснее гибели четырех государств.

Любимец двора и столицы

Это было весной 1873 года. Я заехала в моем экипаже за моей подругой княгиней Лизой Куракиной, чтобы с ней прокатиться по Петербургу. На Морской на наш экипаж наскочила сзади чья-то коляска, и сидевший в ней молодой кавалергард вместо извинений обрушился руганью на нашего ни в чем неповинного кучера и грозил как ему, так и нам кулаком. Возмущенная, вернулась я домой и рассказала о происшедшем моему брату, адъютанту Кавалергардского полка. Он сделал распоряжение, и оказалось, что это был юный кавалергард Николаев, бывший воспитанник кавалерийского училища. В свое извинение он привел то обстоятельство, что он от 12 до 4 завтракал и потому во время этого происшествия был навеселе. Впоследствии мне не раз приходилось встречаться с этим маловоспитанным офицером, так как он был любимцем столичного общества, и смерть его оплакивалась значительно более, чем смерть какого-нибудь великого полководца. Мне кажется, что такой молодой человек не мог бы нигде за границей пользоваться каким бы то ни было успехом. Не обладая ни умом, ни средствами, темного происхождения, без всяких познаний, он не пользовался ничьей поддержкой, и никто не знал ни одного из членов его семьи. Ходили смутные слухи о его отце, инженер-генерале, приобретшем некоторые средства бог весть какими путями. Дядя его был исправником в каком-то уезде Тульской губернии. Тогда еще Николаев был здоровым, красивым, с густой шевелюрой, слегка неповоротливым и грубым в обращении мальчиком, едва говорившим по-французски, но добрым товарищем, всегда готовым опорожнить в приятном обществе не одну бутылку вина или прокатиться ночью на тройке к цыганам.

Первой обратившей на него внимание была княгиня Нелли Барятинская. Николаев стал ежедневным посетителем их дома. Мой двоюродный брат Александр Барятинский был полковником Кавалергардского полка. Он вел открытый дом, который посещало не только высшее общество, но и двор, в особенности двор великого князя Владимира. Николаев особенно выделялся в таком обществе, смеялись над его скверным французским говором, над его необразованностью. Его некультурность послужила основой его успехам, что нередко случалось в нашей полной противоречий столичной жизни. Он вступил в Яхт-клуб и начал играть. Играл он счастливо, и выигранные им там деньги послужили началом его состояния. Всегда хорошо настроенный, не отзываясь никогда ни о ком дурно — что было следствием расчета, а не благодушия, — он сблизился в Яхт-клубе с влиятельными лицами, собутыльником и увеселителем которых он сумел стать без особых усилий. Он умел принимать независимый и даже покровительственный вид по отношению к тем, кого он объедал и опивал.

Зараженная модой на Николаева великая княгиня Мария Павловна пригласила его к себе. Тогда было признаком хорошего тона иметь у себя Николаева за завтраком и обедом. Его видали во всех общественных местах, в балете — в первом ряду, на скачках, на бегах, всегда с сигарой во рту, всегда навеселе, беспрерывно повторяющим одно и то же слово: «Charmant, charmant»[44]. Единственная неудача постигла этого баловня судьбы, когда он однажды в день полкового праздника кавалергардов ожидал флигель-адъютантские аксельбанты, о которых хлопотала за него перед Александром II Мария Павловна, но император, видимо, не разделяя общих симпатий, назначил своим флигель-адъютантом не Николаева, а Михаила Пашкова. Николаев же удостоился этой чести значительно позже, протанцевав котильон с царицей.

Время шло, и после командования им в течение 18 месяцев Драгунским полком в Ковно получил он, наконец, в командование Кавалергардский полк, и с тех пор можно о жизни его сказать в нескольких словах: завтраки, счастливая игра, обеды, ужины, завтраки, обеды, ужины, игра. Никакие события, ничьи страдания не могли нарушить его покой. Николаев был знаком исключительно с богатыми или влиятельными и высокопоставленными лицами; лето он проводил в их дворцах, питался на их счет и таким образом жил на такую широкую ногу, как будто имел тысяч двести годового дохода. Этот всеобщий любимец никогда никому не поднес цветка, никого никогда не пригласил к обеду, никому не нанес визита и, получая приглашения, являлся туда, куда ему было интереснее и выгоднее явиться. Даже смерть его прошла для него счастливо. Угрожаемый страшной болезнью — раком, он умер внезапно, без сознания, жалеемый всеми, очевидно, благодарными ему за поглощенные им у них завтраки и обеды. Похороны его отличались большой пышностью, и если бы он мог говорить, он, вероятно бы, сказал: «Очень шикарно, очень шикарно» — слова, которые он так охотно повторял при жизни.

Дипломатическое событие

Те, которым редко приходится бывать у послов, министров, вообще сильных мира сего, принимают на веру все, что касается этих господ, и придают большое значение их словам и делам. Если бы только знали, сколько ребячества и ничтожества кроется часто за этими словами и делами! Вспоминаю я очень интересную историю, о которой много говорилось в Петербурге и которую я лишь впоследствии узнала. Во время царствования Александра III директором Государственного банка был Ламанский, считавшийся хорошим финансистом. К несчастью, он был женат на мало привлекательной женщине. Она была чрезвычайно поверхностна и имела страстное желание проникнуть в высшие сферы, питавшие к ней мало симпатий и энергично противившиеся всем ее попыткам. Эта супружеская пара страдала манией давать великолепные обеды, к которым обыкновенно приглашалось несколько министров и послов. Эти обыкновенно отказывали и посылали вместо себя каких-либо заместителей, и бедные Ламанские, таким образом, вводили себя постоянно в расход для людей, которых они не приглашали и которые являлись в последний момент занимать места неявившихся сильных мира сего. Однажды на один из своих званых обедов они пригласили французского посла маркиза де Монтебелло и немецкого — генерала фон Вердера. В числе других менее высокопоставленных гостей находились и граф Рекс, секретарь немецкого посольства, и многие посланники и секретари различных иностранных миссий. Маркиз де Монтебелло, не принявший бесчисленное количество приглашений в этот дом, на этот раз решил прийти. Но так как ему хотелось как можно скорее оттуда убраться, он попросил секретаря французского посольства графа Бовине, чтобы этот к концу обеда прислал ему несколько слов, на основании которых он мог бы, сославшись на важные, безотлагательные дела, покинуть этот дом. Генерал Вердер тоже получал от Ламанских много приглашений, но и на этот раз он решил не пойти. Простосердечный и прямой, он недолго подыскивал предлога к отказу, а просто послал к обеду своего лейб-егеря сказать, что он экстренно вызван в Гатчину к императору. Затем он преспокойно поехал к г-же П., в чьем доме он большей частью проводил свои вечера. Французского посла Ламанский встретил уже в передней. В то время Александр III вел очень замкнутую жизнь в Гатчине, приезжал очень редко в город и почти не видался с послами. Поэтому вызов генерала Вердера мог бы послужить поводом для толков о каком-либо важном политическом событии. Задумавшись над этим, граф Монтебелло стал очень молчаливым и озабоченным, не произнес в продолжение всего обеда ни слова, ел и пил мало, и когда он встал из-за стола, ему передали условленную записку от графа Бовине, призывающую его немедленно в здание посольства. Ламанский его проводил до двери, и когда он вернулся обратно, то увидел замешательство на лицах всех присутствующих. Образовались перешептывающиеся группы, сопоставлялся вызов Вердера в Гатчину с внезапным уходом французского посла. Предвидели европейский конфликт. Мужчины и дамы окружили Ламанского, прося у него совета, какие бумаги им купить, какие продать. Постепенно гости один за другим исчезали с тем, чтобы поскорее поделиться в клубе или в своих семьях назревающими событиями, и артисты и певцы, приглашенные для увеселения общества, нашли пустой зал и всю в слезах г-жу Ламанскую.

Граф Рекс направился в Яхт-клуб, где он застал графа Бовине спокойно играющим в безик. Он его окликнул и сказал ему торжественно: «Я не имею права Вам многое рассказать, это — профессиональная тайна, но как старый товарищ я позволю себе дать Вам совет: не оставайтесь здесь, идите немедленно в посольство, Ваше присутствие там необходимо».

— В чем дело? — спросил Бовине. Рекс, приняв таинственный вид, произнес: «Профессиональная тайна». Бовине, совершенно забыв о своем послании к Ламанскому, поспешно направился в посольство, где ему сообщили, что посол о нем справлялся и уехал весьма раздраженный, дав кучеру адрес г-жи Кутузовой-Толстой. Я была там в то время с графом де Вилла Копсало, испанским послом. Дверь раскрылась, и вошел с чрезвычайно озабоченным видом Бовине, не хотел садиться и спросил, не был ли еще здесь посол. Пять минут спустя появился маркиз де Монтебелло и спросил — не было ли здесь Бовине. В полночь вернулся из Яхт-клуба Кутузов-Толстой и сообщил об обеде у Ламанских. Не было никакого сомнения — политический горизонт заволакивался тучами. После бессонной ночи утром маркиз де Монтебелло вспомнил, что барон Марохети, итальянский посол, друг его детства, должен быть предупреждать о шагах, предпринимаемых его коллегами и их немецкими союзниками. Как он впоследствии весьма остроумно нам рассказывал, он вошел к Марохети, когда тот еще лежал в постели, и сказал ему:

— Милый, прекрасный друг мой Марок, политика разрознила наши страны, но я уверен, что наши сердца не могут быть разделены. Я взываю к нашей старой дружбе. Скажите мне, для чего генерал Вердер ездил в Гатчину?

Марохети, ужинавший до поздней ночи в обществе прекрасных дам, был еще спросонок, протирал глаза и ответил:

— Уверяю Вас, я ничего об этом не знаю.

— Марок, милый друг, скажите мне хоть то, что Вы можете, дайте хоть намек.

— Но клянусь, что я ничего не знаю по этому поводу.

— Как, от Вас все скрыли? Так и должно было случиться с вашими новыми союзниками, прусаками. — И он холодно оставил комнату.

Марохети пришел в себя. Неужто действительно с ним сыграли такую игру? Что от него скрывают? И желая все это разъяснить, он решил лично отправиться к генералу Вер деру. Немецкий посол принял весьма радушно своего итальянского коллегу. Марохети, будучи из рода Макиавелли, не коснулся прямо вопроса, а хотел дипломатическим образом вызвать Вердера на откровенность. Он подошел к письменному столу, на котором стоял портрет Александра III, и сказал:

— Какой великолепный портрет императора, какое симпатичное лицо. Давно ли Вы его видели в последний раз?

Прямодушный Вердер стал припоминать, желая быть точным:

— Кажется, месяцев пять тому назад, но погодите, я справлюсь по моему календарю, где я все записываю. Вот здесь помечено: как раз пять месяцев и четыре дня!

— И это действительно было в последний раз, что Вы его видели? — спросил Марохети, испытующе на него глядя. Вердер задумался. Марохети ликовал — вот наконец он все узнает.

— Не совсем, — произнес, колеблясь, Вердер. — Я.

— Ах, так! — воскликнул Марохети.

— Да, Вы правы, я его еще раз после этого видал, но только издали на улице, когда он проезжал с вокзала в Зимний дворец, это я забыл занести в мой календарь.

Наконец был брошен луч света на эту темную историю; маркизе де Монтебелло не составляло особенного затруднения открыть некоторые источники и при посредстве их узнать, что генерала Вердера в тот вечер в Гатчине вовсе и не было! Достойны сожаления во всей этой истории лишь жертвы биржи, потерпевшие большие убытки.

Две встречи в Карлсбаде

Весной 1901 г. меня тяжело заболевшую послали в Карлсбад. Мой врач, профессор Тирнауер, директор Зандеровского института, как раз вернулся туда из Венгрии, куда он был приглашен графом Зичи к умирающему Милану Сербскому.

Профессор рассказал мне следующее о последних минутах человека, которого я когда-то знала и конец которого, несмотря на все содеянные им грехи и ошибки, вызывает некоторое сочувствие. Единственное искреннее чувство любви Милан питал к своему сыну королю Александру, с которым он поссорился из-за брака последнего с Драгой, каковой он считал несчастьем для своего сына; несмотря на суровость и полные упреков письма, которые он посылал Александру, он все-таки верил в любовь его к себе и был преисполнен лишь одного желания — поскорее его увидеть. Он хотел во что бы то ни стало съездить в Сербию. Граф Зичи, его друг, всеми силами старался его до этого не допустить. «Так же и я, — сказал мне Тирнауер, — и другие врачи при таком серьезном положении больного, при такой сердечной слабости его не допускали мысли о поездке». Милан же не хотел отказаться от своего решения. «Я знаю Сашу, — повторял он, — у него доброе сердце, он меня любит, я знаю, он будет счастлив меня увидать, бросится в мои объятия, и все будет забыто». На следующий день ему стало хуже, но несмотря на это, он хотел встать, одеться и отправиться в путь. И тут граф Зичи, не видя иного способа удержать больного в постели, решил применить жестокое средство для его спасения: показать Милану копию телеграммы, посланной королем Александром начальнику пограничных войск (на границе Сербии и Венгрии), с приказом стрелять в Милана при его малейшей попытке перейти границу. Милан читал и перечитывал эту телеграмму и затем с плачем беспрерывно повторял: «Саша, Саша, как мог ты это сделать?!» Затем он умолк, не отвечал на мои вопросы и, повернувшись лицом к стене, вскоре после этого умер.

В том же году среди других встретила я милого и симпатичного старца, герцога Эрнста фон Саксен-Альтенбург. Я неоднократно бывала у него в гостях в Альтенбурге, куда я сопровождала его кузину великую княгиню супругу Константина (Александру Иосифовну, невестку Александра II и мать королевы Греческой Ольги). Однажды, когда герцог был у меня, рассказал он мне забавное происшествие.

После того как принц Альфред Английский, герцог Эдинбургский, вступил на кобургский престол, он сделал визит герцогу Эрнсту фон Саксен-Альтенбург, который должен был продолжаться три дня, но уже на второй день он сообщил Альтенбургу, что он сейчас же уезжает. «Но почему, ради Бога!» — воскликнул герцог, опечаленный этим решением, послужившим помехой для целого ряда предполагаемых развлечений — званых обедов, театральных зрелищ и т. п.

— Надеюсь, что ты не получил скверных известий?

— Нет, никаких известий я не получал, но хочу тебе откровенно сказать, что комнаты, в которых я живу, такие сырые, что я больше не могу в них оставаться.

Герцог заметил, что принц Альфред очень взволнован. Ввиду того, что дворец хорошо отапливался и принцу Альфреду были предоставлены лучшие комнаты, герцог выразил желание посетить его. Принц подвел его к своей кровати и указал ему на большое пятно на стене. Герцог очень смутился. Немедленно был призван гофмаршал, позвавший в свою очередь архитектора, и оказалось, что новый властитель Кобурга, выпивший после обеда и в своей комнате еще немало бутылок вина, опорожнил некоторые из них о стенку и, будучи еще не вполне отрезвленным, приписал пятна на стене сырости. «После того как я удостоверился в исправном отоплении моего дворца, я не стал более удерживать моего гостя», — сказал мне старый герцог.

За год до своей смерти в 1903 г. герцог послал мне свой большой портрет в красивой раме с трогательной надписью: «Эрнст, благодарный друг», что было лишь любезностью с его стороны, так как ему не за что было меня благодарить. Он же меня постоянно окружал знаками внимания.

Когда агенты Керенского, три студента-еврея, явились ко мне в сопровождении 20 солдат делать обыск (я тогда уже была арестована и охранялась 33 матросами и столькими же солдатами Волынского полка), они заметили портрет герцога, висевший на стене.

— За что этот немецкий генерал Вам благодарен? — спросил меня один из них, некто X., игравший важную роль у Керенского, о чем я только впоследствии узнала. — Вы, несомненно, предали ему нашу армию?

— Не угодно ли Вам мне объяснить, — сказала я, — как Вы себе это представляете, каким образом, если бы даже я этого хотела, могла бы я предать армию?

— А черт Вас знает! — сказал он. — Но Вы нам немедленно сообщите: какими полками командует этот благодарный Вам генерал и где они теперь находятся. — И говоря это, он держал револьвер у моего виска, а один из солдат направил мне в грудь штык своего ружья.

— Если этот генерал чем-нибудь и командует, — возразила я, — то, вероятно, архангелами или серафимами в небесных сферах, так как он умер уже 13 лет тому назад. Если Вас интересует, то я могу Вам сказать, что он был почетным командиром единственного в его маленькой стране батальона, он был герцогом Альтенбургским.

Моя компаньонка-англичанка, добровольно переносившая свое заточение со мной, подтвердила мои слова, и эти господа наконец перестали угрожать мне револьвером и штыком, но продолжали относиться недоверчиво, так как они не знали о существовании герцога Альтенбургского. Они унесли портрет, произнося с угрозой: «Хорошо, хорошо! Высшая комиссия[45] все это расследует, и Вас очень скоро повесят». Они произнесли это так, как городовой сказал бы в свое время пьянице: «Ладно, ладно! В участке разберут».

Прогулка верхом с австрийской императрицей

В 1869 г. былая с супругой великого князя Константина в Гмундене[46]. Великая княгиня поехала туда гостить к своему шурину — королю Ганноверскому. Не любя медицины и предпочитая лечиться у всяких знахарей, она собиралась ехать в Мартабрун в Баварии, маленькую деревушку в горах, где какая-то крестьянка производила чудесные исцеления при помощи трав и заговоров. Кто-то рассказал великой княгине, что австрийская императрица с успехом лечилась у этой знахарки. В одно прекрасное утро великая княгиня призвала меня и, передавая мне письмо, сказала: «Я тебя пошлю в Ишль[47] (она знала меня с детства и обращалась ко мне на «ты»). Я прошу мою кузину императрицу Елисавету принять тебя и дать тебе устный ответ на предложенный мной вопрос — я знаю, как она неохотно пишет». Я была очень обрадована этим поручением, так как оно дало мне возможность посетить мою тетю княгиню Барятинскую, которая ко мне очень хорошо относилась и которую я очень любила. Великая княгиня всегда страшно интересовалась всем, что касалось австрийской императрицы. Может быть, в этом играла роль некоторая зависть, так как императрица славилась красотой. Так, например, великая княгиня часто спрашивала: «Так ли красивы мои волосы, как у императрицы? Не находите ли Вы, что я на нее похожа?»

Помню, как однажды она допрашивала только что вернувшегося из Вены, куда он ездил с поручением к императору Францу-Иосифу, генерал-адъютанта фон Штюрлера: «Кто красивее, австрийская императрица или я?» Генерал Штюрлер, слегка смутившись, ответил: «Если австрийская императрица красивейшая на земле женщина, то Ваше высочество, несомненно, красивейшая принцесса!» Великая княгиня была удовлетворена этим ответом.

Прибыв в Ишль, я сейчас же предприняла необходимые шаги, и ввиду того, что графиня Бенкендорф, урожденная принцесса Круа, была близка к австрийскому двору, мне при ее содействии была устроена аудиенция уже на следующий день. С низким поклоном передала я императрице письмо. Я смотрела на нее, когда она читала. Она была, бесспорно, одной из красивейших женщин на свете. Целым лесом черных волос, как диадемой, было увенчано ее чело. Глаза ее блистали, и банальное выражение «сияли, как звезды» было в данном случае уместно. Во время чтения лицо ее принимало суровое, недружелюбное выражение. Скомкав письмо, она сказала мне в резком, недружелюбном тоне: «Не понимаю, почему моя кузина обращается ко мне для получения сведений об этой творящей чудеса женщине; я знаю об этом не более, чем она, и не могу по этому поводу ничего сообщить». Говоря это, императрица казалась очень взволнованной. Я покраснела и, вся дрожа, почувствовала слезы на глазах. Когда она заметила, в каком я нахожусь состоянии, она слегка смягчилась по отношению бедной маленькой придворной дамы и спросила меня более мягко: «Как же проводят время в Гмундене?» Я, заикаясь, ответила, что большая часть дня проводится в прогулках верхом, и императрица поинтересовалась узнать, кто принимает участие в этих прогулках. Затем она меня спросила, люблю ли я верховую езду.

— Больше всего на свете, — ответила я.

— Есть ли у Вас с собой Ваша амазонка?

— Она осталась в Гмундене.

— Ну так распорядитесь, чтобы ее Вам сюда доставили, я Вас приглашаю послезавтра на верховую прогулку со мной. Можете ли Вы рано встать? Я выезжаю из дома в 5 часов утра и пришлю Вам в гостиницу грума с лошадью. — И, говоря это, она поклонилась в знак прощания.

Вернувшись домой, я написала письмо великой княгине, стараясь сгладить впечатление рассказом о приглашении меня императрицей на верховую поездку, и благодарила ее за то, что я была удостоена благодаря ей этой чести.

Когда императрица Елизавета только показалась утром на пороге, я уже сидела на лошади. Императрица, взглянув на меня, сказала: «Возьмите же все четыре повода в руки, это будет менее тяжело для Вашей лошади, чем если Вы будете держать ее только на трензеле[48]». И снова я уловила в ее тоне суровые, повелительные нотки.

К моему стыду, я должна признаться, что считала себя прекрасной наездницей. С детства ездила я верхом и брала уроки верховой езды у лучших военных знатоков, была сестрой кавалерийских офицеров, один брат мой был кавалергард, другой гусар, оба прекрасные наездники, а конюшня великого князя Константина считалась одной из лучших в мире. Этой конюшней управлял генерал Бибиков, большой знаток лошадей и лошадиного спорта. Я часто пользовалась его советами, и он не скупился на похвалы. Но наша русская школа верховой езды сильно отличалась от австрийской, наши лошади были иначе выезжены. Мне достаточно было видеть, как она ее вела, чтобы убедиться в том, что я не умею ездить верхом. Немногочисленные слова, которые она произнесла во время прогулки, касались исключительно психологии лошади, о которой она говорила, как о человеке. Она говорила о выносливости своей лошади, о ее привычках. Она раскрывала предо мной целый мир познаний, для меня совершенно закрытый. С этого дня я стала скромной и осталась ею навсегда. С легкостью императрица взяла довольно широкий ров, я вслед за ней сделала то же. Она оглянулась и сказала: «Очень хорошо». Никогда никакая похвала меня так не осчастливила, как эти два слова. Возвращаясь домой с этой продолжительной прогулки, императрица перед прощанием сказала мне с улыбкой: «Забудьте все ваши уроки верховой езды, и Вы будете прекрасно ездить». С этими словами она мне подала руку. Мне не суждено было более с ней встречаться.

Вернувшись в Гмунден, я вскоре получила разъяснение ее скверного настроения. Фельдмаршал генерал-лейтенант фон Рейсшах, прикомандированный к королю Ганновера, и граф Эдмонд Зичи, венгерский магнат, частый гость императрицы, рассказывали, что она действительно посещала в Мариабрунне эту делающую чудеса женщину против воли своей тещи эрцгерцогини Софии и в виде протеста против всех ее окружающих. Какая-то венская газета об этом намекнула, последовало полуофициальное опровержение, и все это вызвало дурное расположение императрицы.

Перед нашим отъездом из Ишля великая княгиня получила от императрицы приглашение посетить ее в Шенбрунне, и я радовалась при мысли иметь снова счастье увидеть красавицу Елизавету. Но судьба распорядилась иначе. Когда мы в назначенный день приехали в Шенбрунн, государыни там уже не было. Нездоровье задержало ее в Венгрии. В отсутствие своей высокопоставленной матери эрцгерцогиня Гизэлла 14 лет и ее брат 12-летний эрцгерцог Рудольф являлись представителями двора. Воспитательницей Гизэллы была французская маркиза, которая, насколько мне известно, жива и поныне. При маленьком эрцгерцоге состоял воспитателем ротмистр барон фон Вальтерскирхен. С тех пор я лишь изредка слыхала что-либо об австрийской императрице. Австрийцы ее не любили, венгерцы же — обожали, и ее симпатии были, по-видимому, на стороне последних. Она была преисполнена духа противоречия, плохо переносила требования этикета и упорно сопротивлялась царившей тогда столь сильной клерикальной партии. Ее любовь к природе сделала ее мизантропкой, а жажда путешествий обратилась у нее в страсть. Ей ставили в упрек ее любовь к перемене мест, а также и страсть воздвигать, подобно Людвигу II Баварскому, новые постройки. Она много занималась языками, и профессор греческого языка, постоянно ее сопровождавший, так же как и наездница из цирка Ренц, учившая ее высшей школе верховой езды, давали повод к всевозможным толкам. Часто императрица говорила: «Одно только прошу я у людей — оставить меня в покое», а это именно то, что недоступно для высокопоставленных особ. Говорят, что императрица перевела Ницше и Шопенгауэра на новогреческий язык. Ее любовь к Гейне доходила до того, что она воздвигла ему памятник в своем имении Ахиллеон на острове Корфу и возила постоянно с собой маленький слепок с этого памятника.

В 1898 году была я с моей сестрой в Наугейме[49]. Императрица только что покинула этот курорт и уехала в Швейцарию. Пользовавший ее профессор Шот был нашим другом и врачом, он не мог ею нахвалиться и был счастлив и горд, когда приносил ей облегчение. Однажды, кажется, 10 сентября, профессор Шот пришел к нам рыдая. Он держал какой-то лист в руках. Это была телеграмма из Женевы, принесшая сообщение, что императрица убита анархистом ударом кинжала в сердце[50]. «Сердце, которое так укрепилось в Наугейме», — повторял с болью в голосе профессор.

В одно из моих последних пребываний в Вене меня посетили князь Гуго Дитрихштейн, супруг красавицы княжны Ольги Долгорукой, и генерал граф Икскюль. Заговорили об австрийской императрице, и я выразила желание посетить ее гробницу. Они предложили меня проводить в церковь Капуцинов. Я опустилась на колени перед гробницей, заключавшей в себе останки этой несчастной принцессы. Она покоилась между самоубийцей — сыном ее Рудольфом и умерщвленным Максимилианом.

Три исторические драмы!

Кверетаро — Мейерлинг — Женева.

Я забыла, что нахожусь в темном склепе Габсбургов, и видела пред собой в ярких солнечных лучах императрицу, сидящую на лошади, как я ее видела в лесу в Ишле. Как бесстрашная наездница, последним прыжком взяла она последнее препятствие, отделявшее ее от вечности!..

Эрцгерцог Рудольф

В одной из моих поездок в Рим задержалась я на пару часов в Варшаве в доме маркиза Сигизмунда Велепольского, пригласившего меня на обед. Его жена, урожденная Монтенуово, была внучкой Марии Луизы, супруги Наполеона I, от ее второго брака с графом Непером, получившим впоследствии титул графа Монтенуово. Велепольские мне сообщили, что они только что получили ужасную весть об убийстве эрцгерцога Рудольфа[51]. В телеграмме, посланной им, подробности отсутствовали. Все были ошеломлены. В 10 ч. вечера я уехала дальше, и едва я переехала границу, как масса австрийских военных всех рангов брали в поезде с боем места, спеша в Вену. Волнение достигло кульминационного пункта. Одни толки противоречили другим, но ни разу не было произнесено слово «самоубийство». «Это политическое убийство», — говорили одни. «Это дело рук масонов[52]», — утверждали другие, третьи же говорили, что ввиду того, что эрцгерцог был постоянно окружен преимущественно евреями и журналистами, это совершил фанатик, желавший освободить католическую монархию от атеиста. Четвертые говорили о ревнивом муже, иные же утверждали, что это нечаянное убийство на охоте.

По прибытии в «Гранд-отель» в Вене я тотчас же отыскала графиню Софию Бенкендорф, жившую там же. Я встретила у нее ее супруга — графа Палена и барона Теодора Будберга. Все были подавлены этим страшным происшествием. Они сказали мне, что тут, несомненно, произошло самоубийство, подробности которого пока еще вследствие охватившего всех большего волнения не выяснены. На следующий день я ясно видела, что никто не знал в точности, что произошло. Это произошло так внезапно, так неожиданно, казалось таким невероятным, что не было возможности так скоро выпустить официальное извещение. Волнение охватило все население, все общество, все доискивались правды. Лакей, приносивший нам утром кофе, продавец фруктов на углу улицы, извозчик, парикмахер, все на свой лад передавали то, что они слышали, а затем спрашивали у вас, что нам известно по этому поводу. В тот же день я обедала у нашего посла, князя Лобанова. Весь персонал посольства, а также генеральный консул Губастов были налицо. В течение дня меня посетил барон Эренталь (бывший тогда секретарем у графа Кальноки, а впоследствии ставший министром иностранных дел) и рассказал мне следующее.

Эрцгерцог отправился в замок Мейерлинг, чтобы встретиться с госпожой Вечера, которая его там ожидала. Под утро после проведенной там ночи Рудольф убил Вечеру и затем лишил себя жизни. Не была лишь выяснена причина.

Десять дней провела я в Вене и почти ежедневно встречалась с лицами, посещавшими меня в моем доме в Петербурге. Все они благодаря своему положению могли постепенно доискиваться правды, и благодаря их совершенно объективным сообщениям я, как мне кажется, могу некоторым образом правдиво осветить это происшествие.

Среди лиц, встреченных мной, были: наш посол князь Лобанов и члены посольства, бывшие в венском обществе как у себя дома; принц Генрих VII фон Рейс с супругой, еще накануне обедавший у Франца Иосифа; граф Нигри, один из лучших моих друзей, прочитавший в моем присутствии Лобанову телеграмму о смерти эрцгерцога; князь Карл Кевенгюлер, друг Рудольфа; граф Кальноки и его секретарь Эренталь — все эти имена говорят за правдивость сообщения, которое я здесь передаю.

Эрцгерцог Рудольф, неврастеничный, с извращенными вкусами, был все-таки по отношению к женщинам джентльменом. Он влюбился в Вечеру, которая, в свою очередь, и его глубоко полюбила. Ввиду того что он не хотел это чувство низвести до обыкновенной интрижки и чувствовал себя ответственным перед любимой им девушкой, которую он скомпрометировал, то он решил на ней жениться. Ввиду того что он был чрезвычайно несчастен в своем браке с принцессой Стефанией Бельгийской, он обратился к своему крестному отцу Папе Пию IX с душевной исповедью, в которой описывал ему всю драму своей жизни и молил его дать ему развод, пусть даже ценой отречения от престола, что могло бы облегчить святому отцу исполнить его просьбу. Папа долго не отвечал, и когда наконец прибыл ответ, то он был отрицательным. Эрцгерцог счел себя оскорбленным и обесчещенным и предложил Вечере вместе умереть. Посвященный в дела эрцгерцога камердинер доставил Вечеру в замок Мейерлинг.

Извозчик Братфиш, известный народный певец, привез эрцгерцога. Целую ночь напролет там пили. Принц Филипп Кобургский, знавший роман Рудольфа, но не бывший посвященным в тайные планы эрцгерцога, находился в их обществе. Братфиш исполнил весь репертуар своих песен, и когда в 4 ч. утра эрцгерцог его отпустил, он ему сказал: «Приготовьте все на завтра — я пойду на охоту». Это точные слова Рудольфа, как утверждает Братфиш. Затем Рудольф и Вечера остались одни. Расследованиями приблизительно установлено, что Рудольф после ночи любви застрелил Вечеру, привел в порядок постель, уложил на нее труп, покрыл его шелковым покрывалом, на которое разбросал цветы. Прежде чем лечь рядом с покойницей, он позвонил камердинеру и передал ему через дверь приказ принести черный кофе и поставить его на стол в соседней комнате. Когда Рудольф услыхал, что слуга, принеся кофе, удалился, он выпил чашку кофе, найденную впоследствии пустой у его ложа. Затем он взял маленькое зеркальце, найденное в его застывшей руке. У него зияла большая рана на голове. Кальноки рассказал следующие подробности: мать Вечеры была в отчаянии, не находя нигде своей дочери. Узнав, что она бежала к эрцгерцогу во дворец, она на следующее утро проникла к придворной даме императрицы с требованием, чтобы ей вернули ее дочь. Фрейлина пошла доложить об этом императрице, которая вышла навстречу к госпоже Вечера и, протянув ей руку, сказала: «Руди мертв, ваша дочь тоже мертва — мы две несчастные матери!» Причина, почему после моего отъезда из Вены шло по поводу этой драмы столько разноречивых слухов, следующая. Эрцгерцог был повинен в двойном преступлении — в убийстве и в самоубийстве, почему и подлежал, как позорное пятно апостолической династии Габсбургов, исключению из нее. Кроме того, он не мог быть погребен в церкви Капуцинов, где покоились все его предки. Было ясно, что истина должна быть скрыта, и надо было изобрести легенду, чтобы сохранить незапятнанной память об усопшем наследнике престола. Ввиду того, что официальное извещение последовало не сразу, истина начала постепенно выясняться, но воображение расцветало полным цветом и давало повод не одной, а десяткам легенд. Много лет спустя мне представился случай в Карлсбаде[53] поговорить об этой ужасной драме с князем Карлом Хевенгюллером и в Париже с его братом Рудольфом, и оба они грустно повторяли: «Да, это именно так произошло».

Существовала ли в России германофильская партия?

Во многих странах слышала я разговоры о германофильской партии в России, читала о ней статьи на разных языках. Спокойный наблюдатель мог бы заметить, что со времени Александра II в России не было германофильской партии. Все устремлялось к Франции. Либеральные партии считали Германию очагом консерватизма. Высшие военные круги, особенно офицерство Генерального штаба, происходившее из демократических кругов общества, стремились к лаврам и считали, что это легко достижимо при условии союза с Францией (это мнение усилилось после несчастной японской войны). Интеллигенция симпатизировала республике и была счастлива возможностью петь «Марсельезу», что ранее строго каралось и из-за чего не один уже был сослан в Сибирь. Купцы видели в Германии сильного конкурента. Рабочие на фабриках не любили аккуратного, требовательного мастера-немца. Мужики считали себя вправе жаловаться на немца-управляющего, наказывавшего пьяниц и лентяев, а состоятельный класс, тративший большие деньги в Париже, выражал, конечно, свои симпатии французам, их ресторанам, бульварам, театрам, портным, кокоткам, полагая, что в этих симпатиях и заключается любовь к Франции.

Приезд юной, прекрасной принцессы Дагмары содействовал укреплению антипатий к Германии, так как, опечаленная вместе со своей родиной потерей Шлезвиг-Гольштинии, она передала свое чувство недовольства наследнику и его окружающим, и вскоре оказалось, что все молодые гвардейцы возмущены тем, что Шлезвиг-Гольштиния не принадлежит более Дании. Это возмущение усилилось, когда стало ясным, что со времени Александра III лишь противники немцев делали карьеру, подобно тому, как в царствование Александра II успевали германофилы. И при дворе лишь старый великий князь Михаил Николаевич (дядя царя), последний из Романовых, остался верен дружбе, соединявшей две царские династии — русскую и германскую. Сыновья же его, наоборот, питали к Германии антипатию: старший, великий князь Николай Михайлович, ныне убитый, был известен своими историческими работами, представлявшими большой интерес; он много занимался историческими исследованиями, в которых его особенно интересовали скандальные происшествия; он любил интриги XVIII столетия, что не мешало ему интересоваться таковыми и XIX и XX веков.

Так, он был счастлив, открыв, что сестра его бабушки, императрица Елисавета Алексеевна, супруга императора Александра I, считавшаяся в России святой, имела любовника. С любовью тщательно расследовал он все, что касалось этого обстоятельства. Еще более обрадовало его, когда он узнал, что великий князь Константин Павлович нанял людей для убийства своего соперника — молодого офицера.

Свободное от занятия по истории время он употреблял на сеяние розни между людьми, устраивая всегда поводы к раздорам. Он искренне радовался, когда ему удавалось рассорить старых друзей или супружескую чету. Ежегодно посещал он в Париже французские литературные круги, чрезвычайно ценившие его ученые познания, разыгрывал «левого», отзывался часто пренебрежительно о Государе и с ненавистью об императрице, избегавшей его общества. В обществе его называли «Nikolas Egalite[54]», не зная, что это название будет им заслужено. В начале революции в 1917 г. он покинул свой дворец, украшенный красной лентой в петлице своего военного пальто; он пожимал руки революционным военным, говоря, что он всегда был на их стороне. Впрочем, это лицемерие не помогло ему — после долгого заточения он был казнен, как и другие.

Конечно, находились люди, дававшие себе отчет в том, что политика страны, державшаяся в течение многих столетий известного направления, не могла быть так легко заменена противоположной, но это были единичные лица, не составляющие никакой партии. У них не было вожака, как, например, у славянофилов — Воронцов-Дашков, впоследствии ставший министром двора. Между ними были люди европейски образованные: граф Александр Адлерберг, владевший шестью языками; граф Валуев; граф Пален, министр юстиции; граф Петр Шувалов, посол в Лондоне; барон Роман Розен, один из подписавших Портсмутский договор, и Петр Дурново — министр внутренних дел, который имел смелость перед войной в 1914 г. передать Николаю II свой доклад о том, что России необходимо не нарушать дружеских отношений со своими западными соседями. Он описывал Государю последствия, к которым могла бы привести агрессивная политика. Витте также предвидел последствия политики Сазонова и Извольского. Он делал все, чтобы избежать того водоворота, который нам грозил катастрофой. Но резкий в своих выражениях, почему его и считали энергичным, он был на самом деле нерешительным, колеблющимся, к чему обязывало его положение в обществе — щадить друга и недруга.

Германия была у нас тогда так нелюбима, что ее защитники, приводя свои доказательства, обыкновенно начинали так: «Немцев я никогда не любил и симпатизировал всегда французам, но я нахожу, что… и т. д.».

Во время войны произошло чудо: никто более не оказался немецкого происхождения. В течение часа я встретилась с обоими генералами Гартунг; один из них с убеждением говорил, что он шотландского происхождения, как всем известно, другой же с таким же убеждением мне утверждал, что он, как всем известно, голландского происхождения.

Однажды беседовала я с великой княгиней Елизаветой Маврикиевной, этой несчастной матерью, потерявшей одного сына на войне[55] и трех в Сибири от рук убийц[56]. Я спросила ее, почему, кроме Гавриила, всегда к ней нежно относившегося, все ее остальные сыновья под предлогом, что она немка, скверно с ней обращались. «Каким образом ни Вы, ни великий князь не могли сдержать политические безобразия ваших сыновей — так как убеждением я этого назвать не могу!» — «Что делать, — возразила она. — Мы оба были бессильны, это было такое поветрие».

Дом Монтебелло

Главным фактором сближения России и Франции было назначение графа Монтебелло послом в Петербург. Все, еще не убежденные политическими аргументами, все, которым казался почти невыполнимым союз между монархией и республикой, все, еще симпатизирующие Германии, были очарованы любезностью и предупредительностью графа (впоследствии маркиза) Монтебелло. Каждый поднимавшийся по лестнице французского посольства на Гагаринской набережной чувствовал симпатию к Франции. Седые генералы, молодые поручики, молодые или пожилые дамы общества, художники, ученые, все находились под обаянием личности маркизы Монтебелло. Природа одарила ее добротой и выдающимся умом. Ее остроумные замечания очень забавляли, но никто ими не чувствовал себя оскорбленным. Она обладала чувством меры, так часто отсутствующим у дипломатов. Чрезвычайно отзывчивая, всегда готовая помочь и облегчить страдания, она основала лазарет, которому она посвящала много времени и труда. Ее дом, один из лучших европейских домов, был обставлен по-царски.

Граф Монтебелло, изысканно вежливый и предупредительный, был таким же прекрасным хозяином, как и дипломатом. Графиня Монтебелло находила большую поддержку в своем брате, симпатичном Жане Гюлемине, всеобщем любимце. Когда его сестра Гопе Вере приехала в Петербург, стало в посольстве еще веселее. Граф Бовине занимал также большое положение и имел много друзей в обществе. С грустью вспоминаю я о прелестном Людвиге Монтебелло, так рано похищенном смертью у его родителей и молодой жены. Отношения этого даровитого сына с его матерью особенно подчеркивали материнские чувства госпожи Монтебелло. Она обращалась с сыном, как с равным, как с товарищем, и тем не менее сын находился вполне под ее влиянием и авторитетом. Луи де Монтебелло был лучшим другом и товарищем моих детей, и я оплакивала его смерть, как смерть близкого, дорогого мне существа.

Политика Монтебелло выражалась в таких мягких формах, что не было у нее противников. Австрийский посол принц Лихтенштейн, немецкий — князь Радолин, испанский — граф Вилла Гонцало, нидерландский — Ван дер Стааль и его жена, все они были очень близки с Монтебелло, и если в тиши кабинетов вырабатывалось таинственное будущее Европы, то мы, большая публика, вовсе об этом не думали, но видели в все возрастающей дружбе между Россией и Францией гарантию всеобщего мира, который позволит нам продолжать тогдашнее наше приятное существование. Поездка императора Николая II в Париж[57] была делом рук Монтебелло, который вскоре после этого вместе со своей супругой покинул Петербург. Их отъезд вызвал всеобщую печаль; на вокзале им были устроены большие овации, и лица всевозможных направлений и воззрений сошлись в чувстве сожаления по поводу этой утраты.

Лондон

17–18 лет тому назад встретилась я в Париже с моим кузеном графом Орловым-Давыдовым. Он сообщил мне, что его сын Алексей женится в Лондоне на Фекле фон Стааль, дочери русского посла, и пригласил меня на свадьбу. Очень настаивал на своем приглашении, говоря, что мое присутствие будет ему особенно приятно, так как я единственная его родственница, находящаяся поблизости. Я знала Стаалей давно, очень любила их и с удовольствием приняла приглашение. В определенный день я уехала в Лондон. В день приезда я уже была у Стаалей, в их семейном кругу, в здании русского посольства, а на следующий день произошел обряд венчания, во время которого по неосторожности одного из присутствующих, державшего свечу, загорелась фата на невесте, и мгновение спустя, к нашему ужасу, поднялся перед нами огненный столб. Наступило общее смятение. Фату сорвали и затоптали ногами, невеста была невредима, и прерванный обряд снова продолжался, но этот случай суеверно считали плохим предзнаменованием.

Во время приема после венчания меня узнал принц Уэльский (впоследствии Эдуард VII) и любезно ко мне подошел. Когда мы оба были очень молоды, мы часто с ним встречались, бегали вместе на коньках на пруду в Таврическом дворце, где впоследствии до ее разгона большевиками находилась Государственная Дума[58]. Это место, на котором разыгралось столько революционных событий, было в течение долгого времени местом встречи двора с избранным петербургским обществом. В царствование Александра II и Александра III там происходили прекрасные торжества.

Впоследствии я встречала Эдуарда VII в Каннах, в особенности в доме графини Торби, супруги великого князя Михаила Михайловича, с которой он был очень дружен. Он пригласил меня на один из ближайших дней к себе в Ньюмаркет на завтрак и поручил меня к нему проводить графу Альберту фон Менсдорфу, тогдашнему австро-венгерскому послу. Я имела честь во время завтрака сидеть между Эдуардом VII и герцогом Йоркским (ныне Георгом V) и быть затем свидетельницей победы его лошади. Впоследствии Эдуард в память этой победы прислал мне брошь с бриллиантовым изображением его лошади, The Diamond Jubilee; брошь эту мне доставил герцог Аберкорн, присланный в Петербург с сообщением о восшествии на престол Эдуарда VII. Этот подарок сопровождало очень любезное письмо.

Благодаря любезности сэра Франка Ласцелла, принадлежавшего к моим друзьям, я была принята его сестрами — леди Эдвард Кавендиш, матерью теперешнего герцога Девонширского, и госпожой Темпль в одном из красивейших в Лондоне Ламбертском дворце. За этим обедом присутствовало много духовенства, и несколько лет спустя я имела удовольствие принимать у себя симпатичного Реверенда Андревса, с которым я тогда обедала, и быть его чичероне[59] во время его пребывания в Петербурге. Между прочим, я его повела в Народный дом[60], и я, так много видевшая в Лондоне, была тронута тем впечатлением, которое вызвал в нем Народный дом, состоявший из нескольких строений, в которых рабочие, крестьяне и солдаты могли найти за несколько копеек пищу и приют. Дом был окружен прекрасным садом. Огромный театр, в котором ставились феерии, драмы и оперы, был прекрасно обставлен. Ежедневно в Народном доме готовилось минимум 15 000 обедов. Кухни были огромные, отделенные от остальных комнат стеклянной стеной, так что каждый мог убедиться в чистоте приготовления блюд. Повара были все в чистых, белых одеждах. Женщины в кокошниках были прислужницами. Реверенд Андревс хотел описать в английских газетах это удивительно гуманное демократическое учреждение. Ах, и это все сметено революцией! И туда, где далее Шаляпин считал для себя за честь выступать в благотворительных концертах, где на подмостках появлялись наши великие артисты, большевики сумели внести нищету и голод.

Вспомнив одно маленькое происшествие, я должна снова коснуться Народного дома. Однажды, когда я привела туда французского посла Георга Луи, он был восхищен и выразил желание познакомиться с управляющим художественной частью. Это был Фигнер, один из величайших русских оперных певцов, бывший морской офицер. Убежденный монархист — он был братом революционерки Веры Фигнер, участвовавшей во многих покушениях на жизнь Александра II как член террористической партии. Она была сослана на пожизненное поселение. Я представила Фигнера послу. Посол его спросил, где он берет своих певцов. Фигнер говорил бегло по-французски, но выговор был у него плохой. Он хотел сказать: «Ils viennent tous de province» (они все из провинции).

— Как, Вы нашли их всех в Провансе? — спросил удивленно Георг Луи. «Да, Ваше сиятельство, я сам туда за ними ездил». Посланник выразил желание познакомиться с артистами, думая, что он встретится с соотечественниками. Но оказалось, что они никогда не были французами из Прованса и даже не умели говорить по-французски. Посла очень развеселило это недоразумение.

Основателем Народного дома был принц Ольденбургский, основавший также Институт экспериментальной медицины[61]. Благотворительность была традицией в семье Ольденбургских. Отец его, Петр, раздал большую часть своего огромного состояния на разные благотворительные учреждения и, между прочим, основал училище правоведения.

Старая герцогиня Девоншир часто приглашала меня к себе и посещала со мной политические собрания. Благодаря ей я принимала участие в одном большом колониальном банкете у герцога Девонширского и имела счастье слушать многих знаменитых английских ораторов, также и принца Уэльского, бывшего прирожденным оратором. Он мне сказал, что он свою первую речь произнес, будучи 12 лет от роду, во время распределения наград в военном училище. «Императрица запретила кому бы то ни было мне помогать, — сказал принц. — Я должен был самостоятельно составить мою речь. Целую ночь я провел без сна и чувствовал себя очень несчастливым. Когда первые приступы страха были побеждены, мое смущение исчезло навсегда, и с тех пор я всегда легко говорю. Главное — знать ясно то, что хочешь сказать, а это не со всеми бывает», — прибавил он, улыбаясь.

Филипп Станхоп, ныне лорд Вердал, и супруга его, урожденная графиня Канкрина, принимали меня тоже очень любезно, то в Лондоне в их прекрасном доме на Карлтон Гарденс, то в имении в их еще недостроенном дворце.

В одно из последних моих пребываний в Лондоне, когда граф Бенкендорф был там послом, провела я десять дней у великой княгини, супруги великого князя Константина, и у графини Торби в красивом поместье вблизи Ньюкастля. Я с благодарностью вспоминаю о ее радушном приеме. Я не намерена описывать Лондон и лондонское общество, так как я слишком мало с ним знакома. Я расскажу лишь об одном военном параде, который наблюдала из окна дома сэра Артура Никольсона, статс-секретаря Министерства иностранных дел. Этот смотр войск был великолепным зрелищем и, несмотря на то, что я была избалована картиной наших петербургских, а также и берлинских парадов, я была в восторге.

Несмотря на то что я мало пробыла в Англии, я успела заметить, какое впечатление на приезжих должны производить мощь и богатство этой страны. Мне стала понятной англомания, которую так часто порицают и которая у иностранцев походит на снобизм. Но все-таки трудно не податься влиянию англичан, их мощи, их старой своеобразной культуре. Когда я слышала, как они поют: «Боже Царицу храни»[62], мне хотелось запеть с ними «Боже, благослови Принца Уэльского!» за то, что он оказал мне столько внимания.

1905 г

В июне 1905 г. я впервые убедилась, что возможность революции в России вероятна. Это было в именин в Курской губернии. Я писала письмо в своем кабинете. Вошел слуга, ездивший за покупками в губернский город. С искаженными чертами лица рассказал он мне, какой возмутительной сцены был свидетелем. Когда он ждал на вокзале поезда, увидал там направляющийся в Маньчжурию военный отряд. Полковник с женой и двумя детьми устроился в купе, как вдруг вошел унтер-офицер и, очень волнуясь, доложил, что в вагон, в котором могут поместиться сорок человек, вдавили сто человек, так что им невозможно было ни лечь, ни сесть. Унтер-офицер просил у полковника содействия. Полковник сказал: «Хорошо, я сейчас приду». Затем он закурил папиросу и спокойно продолжал разговор с окружающими. Немного спустя унтер-офицер снова появился в купе. Его глаза налились кровью и, не отдавая чести, он доложил полковнику, что солдаты взволнованы его бездействием, прибавив резко: «Вам хорошо сидеть спокойно в вашем купе, в то время как нас везут, как скот на убой». Полковник, вне себя, приказал станционным жандармам арестовать унтер-офицера и посадить его в тюремный вагон. Собралась толпа. Пришел фельдфебель доложить, что крики и проклятия заключенного привлекают много публики и раздражают собравшихся рабочих. Полковник направился к вагону, где находился заключенный, который, увидя его, разразился бранью. Вышедший из себя полковник ударом сабли тяжело ранил буяна в шею. Удар был так силен, что артерия оказалась разрезанной, и голова склонилась набок. Свидетели этой ужасной сцены, потеряв самообладание, бросились на полковника, облили его керосином, мазали смолой и насильно тащили его в вагон. Кто-то более разумный удалил из купе вовремя его жену и детей, и на глазах у всех несчастный полковник был подожжен и сгорел живым. Никто даже не попытался его спасти.

Впоследствии я узнала, что из Петербурга пришел приказ не давать этому делу ход, но об этом все-таки все узнали. Печать, находившаяся тогда почти сплошь в руках правительства, была принуждена хранить молчание. Что особенно привлекло мое внимание в этом трагическом происшествии, это то, что никто не исполнил в нем своего долга — преступное попустительство со стороны всех! Прежде всего железнодорожное начальство не должно было помещать солдат, как сельдей в бочке, во-вторых, солдат не был вправе оскорблять свое начальство, полковник виноват в том, что не заботился о своих солдатах и тяжело ранил беззащитного человека; затем виновна была и толпа в том, что она заживо сожгла человека, затем жандармы и начальник станции со всем своим персоналом, спрятавшийся куда-то в критический момент, вместо того, чтобы попытаться вразумить и сдержать обезумевшую толпу, и засим виновны были и те, которые не предали гласности это дело.

Всегда одно и то же — либо слабость, либо безграничный произвол нашей администрации, что и повлекло за собой революцию.

Я помню еще место из моего письма к так рано похищенной смертью подруге моей Вере де Тайлеран. Я описывала ей мою жизнь в имении, говорила о моих служащих, управляющих, директорах моих сахарных заводов, техниках и других, составлявших тогда мое общество. «Большинство из них, — писала я моей подруге, — хорошо воспитаны, дети же их ужасны. В каждой их семье вижу я маленького 14-летнего будущего Марата[63] и маленькую 13-летнюю подрастающую Тердань де Мерикур[64], и это очень печально». Я не знала тогда, как близка была я от истины.

Столыпин

В 1905 г. жила я на островах[65]. Я получила весьма тревожное письмо от моего управляющего, который мне сообщал, что переодетый в флигель-адъютантскую форму, усеянный орденами революционер в сопровождении своих также переодетых сообщников разъезжает по окрестностям имения на тройке, собирает народ в церквах и заставляет духовенство читать народу манифест императора о передаче помещичьей земли крестьянам. Находящееся местное начальство попробовало вмешаться, но оказалось бессильным перед толпой, подстрекаемой эмиссарами, которые ее убедили, что царь — за народ, но что дворянство препятствует ему передать землю крестьянам. Вслед за этим во многих местах вспыхнуло восстание: многие имения были разорены, управляющие подвергались избиениям, помещик князь Гагарин был даже убит. Находившийся недалеко от нас сахарный завод Терещенко был сожжен. Наши рабочие и крестьяне вели себя сравнительно спокойно, но достаточно было искры, чтобы воспламенить их как пороховую бочку. Мой управляющий просил меня похлопотать у нового министра внутренних дел о маленькой военной охране для защиты в случае надобности сахарного завода.

С этим письмом отправилась я на Аптекарский остров, где находилась тогда дача министра. Я назвала дежурному свое имя и четверть часа спустя была принята Петром Аркадьевичем Столыпиным. Короткая деятельность этого министра[66], одного из безупречнейших, умнейших людей России, была и всегда останется светлой страницей в ее истории. Для него царизм означал патриотизм. Старого рода и воспитания, он в своих воззрениях был современен. Он мне ответил, что ему все известно: что с псевдофлигель-адъютанта маска уже сорвана, и что с такими заявлениями, как я к нему, за последние два дня уже обращались многие, и что им уже приняты необходимые меры. Он сообщил мне, что нам разрешается создать конную стражу и одеть ее в форму известного образца. Эта стража должна быть составлена из отставных кавалерийских унтер-офицеров под начальством вахмистра, в свою очередь подчиненного исправнику. Он советовал набрать мне эту стражу из отдаленных деревень и поставил условием не принимать в нее магометан, что было следствием следующего обстоятельства: у многих помещиков были лесничие горцы, храбрые, преданные люди, против которых тем не менее был направлен религиозный фанатизм толпы. Этот фанатизм поддерживался и разжигался повстанцами. Так, например, в имении графа Георгия де Рибопьера «Святые горы», находившемся в Харьковской губернии, 35 горцев, составлявших его стражу, были зверски убиты крестьянами.

Я покинула Столыпина, находясь вся под обаянием этой крупной и вместе с тем скромной личности. Должна прибавить, что эти отряды охраны должны были быть у нас лишь средством устрашения, так как, несмотря на царившие вокруг беспорядки, у нас не было ни одного столкновения между крестьянами и стражей.

Некоторое время спустя Столыпин был назначен министром-президентом[67]. Об этом в то время говорили следующее: когда во времена первой Государственной Думы Государь увидел, что правительство Горемыкина не может работать с такой революционно настроенной Думой, перед ним встала дилемма — либо распустить Думу, либо образовать новый кабинет. Комендант дворца генерал Дмитрий Трепов, бывший в фаворе у Государя, вручил ему список нового кабинета с Милюковым во главе. Все кандидаты принадлежали к кадетской партии. В списке без его ведома фигурировал и Столыпин, который, будучи министром внутренних дел, обратил на себя всеобщее внимание своим ораторским талантом, своими твердыми убеждениями и административными способностями. Во время еженедельных докладов Столыпина Государю Николай II однажды обратился к нему с вопросом: «Какого Вы мнения о возможности образования конституционно-демократического кабинета?»

— Ваше Величество, — ответил Столыпин, — я считаю кадетов[68] мечтателями. Они ослабят Вашу власть, и Россия, и Вы будут в опасности.

— Но если это Ваше убеждение, — сказал Николай II, — каким же образом кадеты поместили Вас в своем списке?

Столыпину послышалось некоторое недоверие в этих словах, и он взволнованно возразил: «Ваше величество! Вместе с кровью моих предков унаследовал я преданность трону. Я предпочту подметать двор во дворце Вашем, чем разделять власть с кадетами». Придя домой, Столыпин сказал своему шурину, Алексею Нейдгарту, члену Государственного совета: «Я уже не министр. С завтрашнего дня я начинаю вести жизнь частного человека. Царя толкают на катастрофу. Кадеты разрушат власть монарха и этим приведут Россию к гибели». На следующий день, 8 нюня 1906 г., был объявлен Высочайший декрет, по которому Столыпин был назначен министром-президентом. В течение тех пяти лет, когда он находился во главе русского правительства, он успешно боролся с революцией двумя способами: поднятием в массах патриотического духа и аграрными реформами. Он побудил крестьян к приобретению земель, желая таким образом увеличить число мелких собственников. Я помню его слова, обращенные им к Государственной Думе, к своим противникам: «Вы меня не запугаете!» И Столыпин поистине не ведал чувства страха. Никогда бы сильная рука этого выдающегося государственного деятеля не выпустила из их подполья таких ядовитых рептилий, как Бонч-Бруевич, Рязанов, Катюшин, Ренников, Мансеров и др. Столыпин никогда бы не допустил недостойные преследования верных сынов отечества и царя, сыновья которых пали за родину на полях сражений, единственным преступлением которых было то, что они не назывались Иванов или Петров.

— В 1906 году услыхали мы, живущие по соседству на островах, страшный взрыв и с ужасом узнали, что произошло покушение на Столыпина[69]. Переодетые в форму жандармского полковника и офицеров революционеры, подъехав к дому министра, были беспрепятственно впущены. Едва вступив в комнаты, они бросили несколько бомб, произведших ужасный взрыв, от которого провалился потолок второго этажа. Двое детей Столыпина были изуродованы, и более 40 человек, ожидавших приема, ранены и убиты. Это горе, поразившее отцовское сердце Столыпина, не сломило его железной воли. Он остался на своем посту и, не зная чувства мести, продолжал и далее вести Россию по намеченному им пути, не уклоняясь ни вправо, ни влево. Но враги его не успокоились. В 1911 году я была в Сальце-Маджиоре[70]. «Corriere della Sera»[71] принесла нам потрясающую весть, что во время гала-представления в Киеве в присутствии Государя Столыпин пал жертвой выстрела убийцы[72]. Россия и император лишились в тот вечер одного из крупнейших своих государственных деятелей.

Находившиеся в Сальце-Маджиоре русские отправились в католическую капеллу — и мы отслужили панихиду по Столыпину. Теперь можно сказать, что Столыпин счастлив, не дожив до гибели им так горячо любимой родины. Памятник, поставленный ему в Киеве[73], свергнут. Но по странной случайности пьедестал остался невредимым и можно на нем прочесть его произнесенные в Государственной Думе по адресу кадетов слова: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия».

Царица

Когда Государь был в первый раз в Париже[74], я гостила там у моей дочери Ольги, жены русского посла барона фон Корфа. Со мной находилась также моя младшая дочь, недавно получившая назначение фрейлины императрицы. На следующий день после торжественного визита в Париж Николая II, который мы наблюдали из окон владельца «Нью-Йорк-Геральда»[75] Гордона Беннета на Елисейских Полях, пошла я с дочерью моей Майей к госпоже де Тэб[76].

Она, любезно меня приняв, сказала: «К сожалению, у меня такая мигрень, что я сегодня не в состоянии гадать ни по картам, ни на кофейной гуще». Я простилась с ней, прося ее принять меня на следующий день.

— Вы русская, — сказала она, провожая меня, — думаете ли Вы, что мне возможно будет получить фотографический снимок линий руки царя? Я бы многое дала, чтобы получить такой снимок.

— Я попытаюсь это сделать. Дама, сопутствующая царице, княгиня Барятинская — моя кузина, я попробую к ней обратиться. Думаю, что Государю было бы интересно иметь от Вас его гороскоп.

«Вы мне этим окажете большое одолжение, — сказала госпожа де Тэб. — Я с удовольствием проконтролировала бы то впечатление, которое Государь произвел на меня вчера. Сколько несчастья прочитала я на лице этого молодого человека! Это ужасно. Несчастье, большое несчастье», — повторяла она. Эти слова так меня испугали, что, выйдя на улицу, я сказала моей дочери, что не предприму никаких шагов для получения снимка руки Государя. Я боялась быть посредницей в доставлении ему плохих предсказаний и решила более не посещать госпожу де Тэб, о чем дочь моя очень сожалела, так как ей хотелось узнать свою судьбу. Я рада, что не пошла навстречу ее желанно. Г-жа де Тэб прочла бы по линиям руки моей дочери ожидавшую ее печальную судьбу, — я потеряла несколько лет спустя мою горячо любимую дочь, что и поныне отравляет мне мои дни и служит причиной бессонных ночей.

Часто думала я о словах госпожи де Тэб: «Несчастье, большое несчастье!»

Во время коронации Николая II его сравнивали с Людовиком XVI. Как с прибытием Марии-Антуанетты в Париж праздник обратился в траур[77], так и московские торжества ознаменовались большой катастрофой, повлекшей за собой много жертв. Обещана была раздача народу царских подарков. Толпы мужчин, женщин и детей потянулись из разных деревень в Москву, на Ходынское поле. Не было принято никаких мер предосторожности, и когда началась раздача подарков, вся толпа беспорядочно хлынула вперед, спотыкаясь, попадая в ямы, падая, толкая и топча друг друга. Ходынка стала гигантской гекатомбой[78], символом постоянно царившего в России беспорядка. Число жертв составляло от 8 до 10 тысяч человек[79]. Когда я на следующий день поехала на парад, я увидела сотни телег, везущих целые горы трупов, с торчащими руками и ногами, так как не сочли даже нужным чем-нибудь их прикрыть. Назначено было следствие для отыскания виновных.

В то время власть в Москве была разделена между генерал-губернатором великим князем Сергеем Александровичем и Министерством двора, во главе которого стоял граф Воронцов-Дашков. Оба они друг друга обвиняли в происшедшем. Граф фон дер Пален, бывший министр юстиции, обер-церемониймейстер во время коронации был избран судьей. Он попросил позволения прочитать свой отчет перед царем и царской семьей. Он начал так: «Катастрофы, подобной происшедшей, могут до тех пор повторяться, пока Ваше величество будет назначать на ответственные посты таких безответственных людей, как их высочества, великие князья». Эти ставшие историческими бесстрашные слова правильно освещают тогдашнее положение. Эта безответственная самодержавная и в то же время бессильная власть привела нас, как я уже неоднократно говорила, к той ужасной катастрофе, жертвой которой мы стали. Ознаменовавшееся пролитием крови начало царствования наложило печать скорби на Государыню. Она была горда и застенчива в то же время и была совсем непохожа на свою приветливую тещу[80], вдовствующую императрицу Марию Федоровну, чья улыбка всех очаровывала. Ввиду того, что молодая императрица в юные годы не подготовлялась к своей будущей роли и никогда не должна была подчинять свою волю высшей воле другого, она не знала людей и, несмотря на это, считала свои суждения безупречными. При полном незнании жизни она судила всех и все очень строго. Мне кажется, что она, так же, как и сестра ее[81], супруга великого князя Сергея Александровича, освоилась бы с требованиями и нравами русского общества, если бы в самом начале царствования Николая II на нее не обрушился бы со стороны царской семьи целый ряд унижений и даже преследований. После первого же визита в Петербург, куда принцесса Алиса Гессенская сопровождала своего отца[82], и когда еще были далеки от мысли, что она когда-нибудь станет царицей, встретили ее, особенно жена Владимира Александровича, снисходительно-покровительственно, как маленькую, ничего не значащую принцессу, что доставляло ей немало огорчений. Когда принцесса Алиса стала супругой Николая II, ее тетушка, великая княгиня, собралась было делать ей наставнические замечания, но царица не забыла ее отношение к себе, когда она была еще принцессой, и дала почувствовать своей высокопоставленной родственнице, кто теперь госпожа. Великая княгиня никогда не могла простить ей этого и, воспользовавшись своим влиянием, делала в петербургском обществе все, что могло бы повредить Государыне. Она уговаривала высокопоставленных дам давать императрице советы, затем расхваливала смелость этих дам и передавала на все лады содержание этих устных и письменных советов и ответов царицы.

Однажды императрица ответила настаивавшему на том, что она должна давать званые завтраки и обеды, Фредериксу: «Зачем Вы хотите, чтобы я приглашала к себе лиц, дающих мне разные советы, могущие мне принести только вред, и давала этим лицам повод к разным разговорам». Эти слова мне были переданы самим графом Фредериксом.

Вместо того чтобы искать сближения и привлечь к себе сердца, царица избегала разговоров и встреч, и стена, отделявшая ее от общества, все росла.

После смерти Александра III царская семья лишилась всякой дисциплины. Царь был робок и неприветлив по отношению к своим дядям и кузенам, бывшим старше его и привыкшим смотреть на него как на ребенка и поэтому не оказывавшим ему должного почтения. Пользуясь слабостью Николая II, царская семья не признавала никакой дисциплины, в то время как при Александре III никто из членов ее не смел противиться строгим приказам министра двора графа Воронцова-Дашкова. Императрица понимала опасность, грозившую императорской фамилии и, пользуясь своим влиянием на Николая II, советовала ему пресечь со всей строгостью злоупотребления своим положением некоторых членов семьи. Советы ее принимались, но за ее спиной царь давал свое согласие на все требования великих князей, требования, часто оскорбляющие достоинство Императорского Дома. Все это привело к тому, что царица имела много врагов среди родственников своего мужа, врагов, ненавидящих ее и делавших все, что могло бы ей повредить и сделать ее нелюбимой. Исключением был лишь великий князь Павел Александрович, ум и такт которого удерживали его от какого бы то ни было участия в деяниях, направленных против Государыни. Таким же был и великий князь Константин Константинович. Рано вступивший на престол император, проведший всю жизнь в тесном кругу семьи, которая даже для охраны здоровья выбирала ему метресс[83], не был вожаком и благодаря своей молодости окружал себя юными офицерами, своими бывшими сослуживцами.

Неудачи следовали одна за другой. Царь желал иметь сына, Россия ждала наследника. Четыре дочери[84] принесли четыре разочарования. Государыней были недовольны, будто это произошло по ее воле. Наконец родился сын[85]. Велико было ликование! Но стали говорить, что ребенок слаб и недолговечен. Говорили, что у ребенка отсутствует покров кожи, отсутствие которого должно вызывать постоянные кровоизлияния, так что жизнь его могла угаснуть от самого незначительного недомогания.

«Кровь, все кровь», — говорила Государыня. Благодаря тщательному уходу за ним ребенок выжил, стал поправляться, хорошеть, был умен, но долго не мог ходить, и вид этого маленького существа постоянно на руках у здоровенного казака производил на парадах удручающее впечатление[86]. Как, это их будущий император? Этот маленький калека, в нем — грядущее великой России?..

Иногда говорили, что он уже начал ходить, но что он хромает, будто от того, что, взлезши на стол, упал с него, чем вызвал новое кровоизлияние, угрожавшее его жизни. К тому времени именно великая княгиня Анастасия Николаевна и великая княгиня Милица Николаевна, черногорские принцессы, доставили к наследнику для его спасения пресловутого Распутина, ставшего впоследствии злым духом царской семьи. Этот Распутин, как говорили, умел останавливать кровотечение. Случайно ли, но, во всяком случае, с приездом Распутина наследник стал поправляться и вера в Распутина с этого момента стала безграничной.

Благотворительный базар императрицы

Императрица, много занимавшаяся благотворительностью, пожелала в 1910 г. устроить большой благотворительный базар в пользу тех учреждений, покровительницей которых она была. Однажды уже она устроила такой базар в Эрмитаже, одном из красивейших дворцов Петербурга. К сожалению, столько было тогда попорчено посетителями этого базара редких вещей времен императрицы Екатерины II, которыми были украшены залы Эрмитажа, что было решено никогда более там таких базаров не устраивать. Ввиду же того что министр Двора не хотел предоставить для этой цели ни одного из других дворцов, можно было лицезреть, как супруга величайшего в мире властителя была занята поисками подходящего для базара помещения. Обращались по этому поводу ко многим министрам, но каждый старался освободиться от подобных хлопот. Во время одного разговора с императрицей Николай II вспомнил, что, будучи еще наследником, он посещал мой дом во время балов и приемов. Он вспомнил, что обедал в большом зале, в котором помещалось много столов. Меня посетила княгиня Голицына, тогдашняя обер-гофмейстерина императрицы, и попросила у меня фотографические снимки моей квартиры, чтобы предъявить их Государю, а несколько дней спустя императрица обратилась ко мне с просьбой устроить у меня базар. Это событие имело для меня неприятные последствия. Оно создало вокруг меня много завистников, видевших в просьбе императрицы милость ко мне, чего на самом деле не было. В течение недели все углы моего дома были полны дам-патронесс, их помощниц и их прислуги. Каждая великая княгиня имела свой стол, ее кавалеры и дамы ссорились из-за мест; меня делали за все ответственной. Все артисты предложили свои услуги на эти вечера, и мои залы имели честь принимать Сару Бернар, великую Сару, находившуюся тогда в Петербурге. Мы окружили ее большим почетом. Граф Александр Зубов, потомок знаменитого фаворита Екатерины Великой, заехал за ней в гостиницу в сопровождении одетого в красную ливрею придворного лакея. Ей была сделана при ее появлении у нас большая овация. Все руки протянулись к ней навстречу, ей аплодировали и кричали: «Ура, Сара Бернар!» На следующий день она была принята в Царском Селе, так как императрица хотела лично выразить ей свою благодарность. Я не знаю, какое впечатление произвело это посещение на Сару Бернар, — я ее никогда после этого не встречала.

Лично я мало знала Государыню. За всю мою жизнь я только имела у нее три аудиенции — одну, между прочим, после базара. Часто я ее видела на театральных представлениях в Эрмитаже и в Зимнем дворце. Между прочим, великий князь Константин Константинович играл там Гамлета, прекрасно им переведенного на русский язык. Дочь моя играла Офелию. Царица приходила часто на репетиции. Всегда холодная и равнодушная, она, казалось, была только тем занята, чтобы в шекспировском тексте не было ничего, могущего показаться ей оскорбительным. Ни к кому не обращалась она с приветливым словом. Как лед, распространяла она вокруг себя холод. Император, наоборот, был очень приветлив и очень интересовался игрой артистов, всех ему известных гвардейских офицеров. Постановка «Гамлета» стала почти официальным событием, на нее была потрачена большая сумма денег из личных средств Государя. Трудно описать роскошь этой постановки. Я уверена, что ни мать Гамлета, ни король, ее супруг, никогда не имели такой блестящей свиты, какую им устроил русский двор. Даже пажи королевы были настоящие пажи императрицы, сыновья лучших русских фамилий.

Этот спектакль был повторен три раза: в первый раз он был дан для двора и для дипломатического корпуса, во второй — для родственников исполнителей и в третий — великий князь Константин Константинович, бывший прекрасным артистом, получил разрешение выступить в роли Гамлета перед артистами императорских театров, русского, французского и итальянского. Я хотела бы подчеркнуть, что ни при каком режиме искусство и артисты не пользовались таким почетом и не играли такой роли, как во времена монархии. Кроме госпожи Вольнис, так часто бывавшей у великой княгини Елены, Шарль Андриэ, Петри, госпожа Паска и многие другие были для всех желанными гостями[87].

Я часто встречала Государыню у великого князя Константина в его прекрасном дворце в Павловске, в те вечера, когда его дети устраивали концерты и живые картины. Она сидела, держа все время на своих коленях наследника, молчаливая, грустная, совершенно равнодушная к происходящему вокруг нее. Время от времени она ласкала своего сына, сдерживая его подвижность. Затем вдруг вставала, говоря Государю: «Ники, теперь время уходить». Государь старался ее удержать, но обыкновенно это кончалось тем, что он следовал за ней. Доказательством тому, как мало Государыня понимала психологию людей, может служить то, что она добровольно отказалась от права раздавать молодым девушкам царский шифр, предоставив это своей теще, вдовствующей императрице. Шифр для фрейлин считался большим отличием, дающим чин, равный чину супруги генерал-майора.

Не любившая общества, часто болевшая, императрица после волнений, перенесенных ею во время первой революции, прекратила совершенно давать балы. Вследствие этого многие совершенно утратили интерес ко Двору, так как не могли более давать волю своему честолюбию, которое ранее питали, и искали приглашения на придворные торжества. Одни в этих приглашениях доискивались материальных благ, другие — отличий и орденов. Нет боли сильнее боли уязвленного самолюбия. Кто часто встречается с людьми, кто многих принимает, в особенности женщина, имеющая людный салон, знает, сколько низости проявляется перед ее званым вечером, сколько злобы шипит после него. Многие записались в либералы лишь потому, что им не на что было уже надеяться, ввиду невозможности попасть в список приглашенных ко Двору.

Царицу порицали повсюду, в особенности там, где ее не видели. Ее отношение к Распутину, которое, по моему мнению, носило совершенно невинный характер и было лишь последствием страха за состояние здоровья наследника, ей ставили в укор и раздули в нечто подобное истории с колье Марии-Антуанетты[88]. Антипатия и даже ненависть к Государыне росли. Распространялись слухи, что через этого фаворита-мужика можно при дворе всего достигнуть. Ходили по рукам безграмотные записки Распутина, в которых он просил то за одного, то за другого. Все были возмущены, но никому не приходило в голову, что протекция Распутина имела лишь потому успех, что те, к кому с ней обращались, желая угодить высшим сферам, малодушно исполняли его просьбы. Я знаю, в этом смысле два исключения: Александр Григорьевич Булыгин и граф Фредерикс не приняли посланных к ним с рекомендацией Распутина и оставили его просьбу без внимания. Ни Государь, ни Государыня не выразили этим двум государственным деятелям своего неудовольствия, а напротив, остались к ним всегда благосклонными. Списки с циничных писем, которые будто бы царица писала Распутину, ходили по рукам в салонах, а также и в низших слоях общества. Эти письма были вымышленными, но когда это стало известным, они уже сделали свое дело и цель была достигнута. Немецкое происхождение императрицы также служило причиной для недружелюбного к ней отношения, хотя она, подобно погибшей от руки убийц на Урале сестры ее Елизаветы, получила совершенно английское воспитание. Она гордилась тем, что она внучка королевы Виктории, и говорила постоянно с мужем и детьми по-английски.

Будь она замужем за англичанином, она была бы счастлива и уважаема всеми. Но судьба, на ее и других несчастье, посадила ее на величайший в мире трон именно в то время, когда трон этот стал шататься. Повторяю, я знала Государыню очень мало. Моя же невестка, графиня Клейнмихель, и ее дочери пользовались благосклонностью императрицы; племянницы мои бывали часто в Крыму и в Царском Селе у великих княжон и говорили мне, что они никогда не видели Распутина. Это доказывает ложность слухов, будто Распутин имел доступ даже в опочивальни великих княжен и что он постоянно бывал во дворце.

Царица в роли сестры милосердия

Когда разгорелась война, Государыня вся отдалась работе в лазаретах, но и тут сказалось отсутствие у нее психологической чуткости. Вместо того чтобы управлять лазаретами и быть императрицей-благотворительницей, она стала сестрой милосердия, простой сестрой, делающей перевязки раненым, умывающей их и собственными руками обрезающей ногти на ногах офицеров. Простой народ в своем примитивном представлении рисует царицу, окруженной ореолом и блеском, в короне с красной мантией на плечах. Такой он ее любит и такой она ему нравится. Когда же русский солдат видел царицу простой сестрой милосердия, не отличающейся ничем от других сестер, ее, эту царицу, которую он себе представлял сказочной королевой, он думал: «Как, это все? Ну, тогда нет никакой разницы между ней и нашими женами».

Вспоминаю забавный случай. Когда греческий король Георг был впервые в Петербурге, куда он приехал для своего обручения с великой княжной Ольгой, ныне вдовствующей королевой Греческой, в его свите находился восьмидесятилетний герой освободительных войн Хадьи Петрос, которого описал Эдмонд Абу в своем романе «Старый горец».

Мой кухонный мужик, недавно прибывший из деревни, рассказывал мне с оживлением и крестясь, что Бог послал ему большое счастье видеть императора Александра II, короля Греческого и его мать, королеву, которая сияла в золотом одеянии, с белой накидкой и в красных туфлях, сидя верхом на прекрасной лошади. «Совсем как святая», — повторял он, делая крестное знамение. «Как, королеву?» — спросила я в изумлении. «Королева не была верхом, а ехала в экипаже, запряженном четверкой лошадей». «Говорю Вам, она проехала мимо меня, я ее видал вблизи, она была в вышитой золотом куртке, и была так прекрасна, что я хотел пред ней упасть на колени». Он принял Хадьи Петроса за греческую королеву! Он так был ослеплен вышитой золотом курткой и красной феской, что даже не заметил седых усов старого героя. Не характерно ли это для русского народа?

Простота обращения Государыни и великих княжон с ранеными офицерами повредила ореолу царской семьи. Один француз сказал: «Для лакеев нет великих людей». Ходили по рукам фотографические снимки великих княжон, сидевших на постелях раненых, — эти снимки были сделаны одним из раненых офицеров. При настроении, царившем повсюду после 1915 года, все было направлено против этой несчастной семьи, желавшей только добра, совесть которой была значительно чище совести ее врагов.

Думаю, что вследствие того, что мы обратили наши виллы и дома в лазареты, давно уже дремлющая в душах вооруженных мужиков зависть стала расти. Ничем уже не удовлетворялись защитники отечества. Мы ломали головы, чем им угодить, и часто льстили им, вместо того, чтобы их питать и лечить. Соревнование и желание обратить на себя внимание играли большую роль в организациях лазаретов. В то время как обращенные в лазареты дворцы аристократов представляли образец гигиены, порядка и уюта, городские лазареты и находившиеся в ведении Военного министерства оставляли желать многого. Неравномерность в роскоши труднее переносится, чем сходство в нужде, и чувства зависти и ненависти охватили сердца солдат, лежавших в военных госпиталях, в то время как чувство благодарности отсутствовало у тех, которые нашли приют и уход во дворцах. Они сравнивали свои душные, темные избы и хаты с хорошо проветренными, прекрасно освещенными, украшенными картинами и зеркалами залами. Когда им давали хорошую пищу, они вспоминали о своей жалкой деревенской еде и говорили себе: «Для того чтобы господа могли так жить в своих дворцах, так хорошо есть, мы должны работать десять часов в день на фабриках и полях». По вечерам сестры милосердия водили выздоравливавших в театр. Днем с ними совершали прогулки в экипаже или в автомобиле. Часто приглашались для их увеселения певицы, артисты, фокусники. Иногда и дамы общества устраивали для их развлечения характерные танцы. Не переставали им льстить. Великий князь Николай Николаевич расточал им похвалы в своих приказах, написанных особенным для этой цели изобретенным льстивым языком: он называл их «богатырями», «чудо-богатырями» и «сверхчудобогатырями».

Солдат, бывший еще в 1914 году, когда дисциплина не была подорвана, добродушным, скромным, терпеливым и послушным малым, стал постепенно требовательным, недовольным и непослушным. Ужасная военная неудача на польском фронте и тайная скрытая пропаганда, уже тогда делавшая свою разрушительную работу в войсках, послужили этому причиной. Я могла делать лично наблюдения, так как немедленно после объявления войны я предоставила вдовствующей императрице мою дачу на островах, в которой она устроила лазарет на двести кроватей, в котором работали японские врачи и сестры милосердия.

Я не могу выразить, как я восторгалась этими японскими врачами и сестрами: мне кажется, что нельзя быть совершеннее их в знаниях, ловкости и уходе. Японский посол барон Мотоно и его жена уделяли много времени и внимания этому лазарету. Барон Мотоно, ставший впоследствии министром иностранных дел и ныне уже умерший, был высокообразованный и умный человек. Он был тонким ценителем искусства, и я с удовольствием с ним беседовала, интересуясь духом Японии, буддизмом и вообще верованиями Дальнего Востока, имевшими для меня всегда большую притягательную силу. Эти возвышенные этические понятия восточных философов, проповедующих самосовершенствование, были постоянными темами наших бесед. Отозванных на родину японцев заменили в лазарете датчане, остававшиеся там до самой революции.

Когда началась революция, наши любимые, избалованные раненые в мгновение ока превратились в наших врагов, немедленно соединились с революционными бандами с тем, чтобы пойти грабить те дворцы, в которых им было так хорошо. В это время Государыня находилась в Царском Селе, где она ухаживала за своими больными корью детьми. Говорят, что от Государыни скрывали происходящее в Петербурге, чтобы ее не волновать. Министр внутренних дел Протопопов ничего ей не говорил о происходящем. Лишь когда запылали дома и озверелая толпа солдат и рабочих врывалась в частные дома, грабя и убивая, великий князь Павел отправился к императрице и сообщил ей обо всем.

8 марта 1917 года по приказу Совета министров генерал Корнилов арестовал императрицу.

Несколько дней спустя несчастный Государь был доставлен в Царское Село. Описание их ареста можно найти в сообщениях графа Бенкендорфа.

Имела ли я политический салон?

Имела ли я политический салон? Я утверждаю, что не имела! Одни поздравляли меня с этим салоном, будто пользовавшимся европейской славой, другие говорили о нем с возмущением. На самом же деле этого салона никогда не существовало, существовал он только в воображении тех, которые у меня не бывали и лишь читали в газетах о моих приемах, где перечислялись среди других моих гостей послы и министры. Они считали эти чисто светские приемы политическими. Летом совершалось много поездок на острова. Многие на обратном пути заезжали ко мне на чашку чая и на партию бриджа. Призываю в свидетели всех бывавших у меня государственных деятелей — я уверена, что они при чтении этих строк вспомнят, что они у меня чрезвычайно редко слышали разговоры на политические темы. Во всяком случае, они могут засвидетельствовать, что я никогда не старалась повлиять на кого-либо, навязывать ему мое мнение, разузнавать о ком-либо.

Эти слухи о моем «политическом» салоне главным образом базировались на том, что непосвященным кажется, что каждый министр или посол, посещающий частное лицо, обязательно имеет в кармане какой-нибудь тайный документ, содержание которого он должен сообщить с глазу на глаз где-либо в уголке, военный же атташе, играющий с какой-нибудь дамой в бридж, посвящает ее между двумя робэрами в план мобилизации.

Когда граф Григорий Бобринский, адъютант военного министра Ванновского, привел ко мне депутацию офицеров Скотс Грейс[89], к которым он был прикомандирован и которые принадлежали к полку, почетным шефом которого был Николай II, и я была рада преподнести этим офицерам по бокалу шампанского; а также и тогда, когда датский посол Скавениус привел ко мне своего кузена, министра иностранных дел, и когда турецкий посол Туркан-паша просил меня пригласить к себе гостившего у него великого визиря, находились, вероятно, люди, думавшие, что с одним из вышеназванных я заключала военный договор, с другим подписывала тайный трактат, с третьим обсуждала государственную тайну.

Когда моторная лодка Столыпина стояла у окон моей столовой, когда экипаж Извольского останавливался у моих ворот, люди, проезжавшие мимо в лодках, вероятно, говорили: «Здесь совещаются министры за и против Государственной Думы!» Один договор действительно имел место: договор между глупостью и злобой людей, распространявших подобные слухи.

В прелестном дворце принцессы Елены Альтенбургской на Каменноостровском жили также военный министр и начальник штаба. Министр иностранных дел, министр финансов и председатель Совета Министров жили на Елагином острове. Министр внутренних дел жил на Аптекарском острове. Все эти сановники жили на дачах, предоставленных им Двором. Все были знакомы и посещали друг друга. Любя общество и привыкнув видеть у себя много гостей, я принимала сердечно также и моих соседей, не заботясь о политических взглядах того или другого и об их ориентации (слово, неизвестное у нас до войны). Моя стоявшая на берегу Невы, окруженная красивым садом дача была на виду у всех проходящих и гуляющих. Я жила словно в стеклянном доме, и так как мне нечего было скрывать, мне не приходило в голову отделиться от мира каменной стеной. Но зависть и недоброжелательство сделали свое дело.

В более молодые годы я страстно любила верховую езду, проводила много часов на лошади, ездила по соседним паркам и рощам, и моими спутниками последовательно были: три австрийских посла — граф Кальноки, граф Волкенштейн и барон фон Эренталь, затем лорд Дюферин со своим сыном лордом Кландибоем, потом сэр Роберт Морис, Жан Полемин, Луи де Монтебелло и многие другие. На этих прогулках со мной постоянно были мои дочери с молодыми Сашей и Грицко Витгенштейнами, их кузеном Димой Волконским, Петром Клейнмихелем и Андреем Крейцем. Увы, из всей этой молодежи теперь никого не осталось! Тогда никто не упрекал меня в занятиях политикой, и конечно, не политикой занимались мы, галопируя на лошадях, обедая в Шувалове или в Озерках, куда я заблаговременно посылала моего повара. Хотя я абсолютно не принимала никакого участия в восстановлении бразильского престола, несмотря на то, что Дон Луи и Дон Антонио Орлеанский Браганца мне оказывали честь, обедая у меня, и ничуть не поддерживала карлистов в их заговоре против правительства Альфонса XIII, невзирая на то, что дон Хаиме Бурбонский у меня ужинал, нашлись газеты, имевшие смелость печатать всякий вздор обо мне.

Не могу припомнить, чтобы хоть раз создавались в моем доме положения, которые можно было бы назвать «политическими», по крайней мере, я лично об этом ничего не знаю.

Между прочим, вспоминается мне интересная случайная встреча. Однажды у меня на обеде были сэр Артур Никольсон[90], его супруга и сэр Дональд Мекензи Валлас; английский посол между прочим сказал, что он, к величайшему сожалению, никогда не встречался с бывшим посланником в Константинополе Николаем Игнатьевым. Он занимал разные посты в Китае и в Турции, но их дороги никогда не скрещивались. Я сказала английскому послу, что он, должно быть, никогда не увидит Игнатьева, так как этот последний несколько лет назад уединился в деревню и никогда не бывает в Петербурге. Он стар, утомлен политикой и живет в кругу своей семьи. После обеда мы перешли в гостиную, где были приготовлены столы для бриджа, и вдруг мне показалось, что я брежу, когда увидела пред собой даму в черной вуали, и узнала графиню Игнатьеву, а рядом с ней и графа.

Они прибыли утром того же дня, совершили прогулку на острова, подышать свежим воздухом и, увидев свет в окнах моей дачи, зашли ко мне. Граф и английский посол провели весь вечер вместе, мы не слыхали, о чем они говорили, но может быть, что в этот вечер политика не была исключена из моего салона. Но и на этот раз я стояла совершенно в стороне. Это была моя последняя встреча с графом Игнатьевым. Он умер задолго до войны. Что касается сэра Никольсона и его жены, то я их видела впоследствии в Лондоне, где бывала в их гостеприимном доме.

Костюмированный бал

1914 год моя невестка, графиня Клейнмихель, провела в Петербурге, чтобы ввести в свет своих дочерей. В честь моих племянниц я устроила у себя костюмированный вечер, который стал происшествием в петербургском большом свете. Александр Половцов вызвался мне помочь и внес, как и в каждое дело, за которое он брался, много умения, энергии и такта в устройство этого вечера. Была устроена кадриль, в которой участвовали мои три племянницы и молодая княжна Гантакузен, внучка великого князя Николая Николаевича старшего (Верховного главнокомандующего в Русско-турецкую кампанию 1877–1878 гг.). Затем ими же был исполнен классический менуэт под прелестную музыку Моцарта. Известная своим умением танцевать графиня Марианна Зарнекау[91], дочь графини Палей, исполнила «египетский танец» с лейтенантом Владимиром Лазаревым. Баронесса Врангель и ее подруга m-lle Охотникова, сестра красивой графини Игнатьевой, ныне супруги генерала Половцова, танцевала имевший огромный успех венгерский танец, ее партнерами были граф Роман Потони и Жак дес Лалайг. Князь Константин Багратион, зять великого князя Константина Константиновича, исполнял кавказские танцы, а княжна Кочубей и брат ее Виктор, граф Мусин-Пушкин и Григорий Шебеко танцевали малороссийскую кадриль. Наконец великая княгиня Виктория Федоровна, супруга великого князя Кирилла Владимировича, вместе с великим князем Борисом Владимировичем стала во главе восточной кадрили. Всех красивейших, изящнейших женщин Петербурга великая княгиня просила принять участие в этом танце. Среди них назову княжну Ольгу Орлову, графиню Майю Кутузову, мисс Муриель Бьюкенен, княгиню Наталию Горчакову, мистрисс Джаспер Ридлей (дочь нашего посла в Париже графа Бенкендорфа) и многих других. Супруги Франсис де Круасе не могли быть ввиду необходимости уехать в Париж. Из мужчин были принц Александр Батенбергский, несколько молодых секретарей английского посольства, офицеры Кавалергардского и Конного гвардейских полков, много красивой молодежи, ныне уже погибшей то в Карпатах, то на литовских равнинах, то жертвой озверевших солдат.

Приглашений на этот бал очень доискивались. Я разослала более 300 приглашений — большее количество гостей не вместилось бы в моих залах, но ввиду того что по русскому обычаю каждый ждет ужина и каждый должен иметь свое место, то в этом смысле и кухня моя не могла бы удовлетворить большее количество приглашенных. Меня засыпали просьбами. Интерес, возбужденный царской кадрилью, был чрезвычаен. Но так как я, при всем моем желании, не была в силах раздвинуть стены моего помещения, я не могла удовлетворить желания всех. Каждый оставлявший у меня свою визитную карточку рассчитывал на приглашение и, не получив такового, становился моим врагом. Кроме того, по крайней мере, 100 человек просили через знакомых допустить их в качестве зрителей на лестницу, посмотреть царскую кадриль. Не хотели понимать, что это было для меня совершенно невозможным, и такая толпа людей нарушила бы красоту этого вечера.

Произошел случай, казавшийся тогда незначительным, но имевший для меня трагические последствия и едва не стоивший мне жизни. Каждый знал в Петербурге Павла Владимировича Родзянко, брата председателя Государственной Думы. Он был женат на княгине Марии Голицыной, умной и доброй женщине, бывшей с юности подругой моей, сестры моей и брата. У Родзянко было пять сыновей; один из них был моряк, двое других — талантливыми кавалерийскими генералами и двое младших — офицерами; единственная дочь княгини Маруся Трубецкая была очень дружна с моей второй дочерью. Этот Павел Родзянко был видный мужчина, бывший кавалергард, всегда находившийся навеселе. Он был известен своими скандалами во всех ресторанах. Это был настоящий самодур. Он вел процесс со своей женой, бывшей ему преданнейшей супругой, процесс, имевший денежную подкладку. Он публично оскорблял своих сыновей, рыцарски державших сторону матери. Сыновья были совершенно беззащитны перед ним и должны были молча переносить все его оскорбления. Наконец, суд чести Кавалергардского полка был вынужден закрыть Павлу Родзянке вход в военное собрание. У него было также столкновение с павшим на войне князем Багратионом. Багратион вызвал Родзянко на дуэль, и Родзянко попросил графа Фредерикса довести об этом до сведения Государя и получить от него разрешение на этот поединок. Граф Фредерикс, смеясь, говорил нам в тот же день, что он сказал Родзянко: «Ввиду того что Вы лично вызваны на поединок, Вы должны самостоятельно решить — как велит Вам ваша совесть в данном случае поступить. Но обращаться через министра двора с официальной просьбой к царю по меньшей мере странно». И дуэль не состоялась.

Со всех сторон мне сообщали, что Родзянко повсюду говорит, что он хочет воспользоваться моим костюмированным балом для того, чтобы сыновья его принимали участие в кадрили, а также чтобы иметь возможность публично оскорбить Багратиона. При этих условиях, зная, что он способен на самые невероятные вещи, я решила не допустить его на мой вечер, тем более, что ко мне взволнованно прибыла Олимпиада Андреевна, секретарь одного благотворительного учреждения, и сообщила, что Родзянко в то же утро, входя в зал комитета благотворительного общества имени Св. Сергия, членом которого и я состояла, в резких выражениях поклялся перед всем комитетом, что он рано или поздно мне отомстит и заставит меня проливать кровавые слезы, если я посмею его оскорбить, не прислав ему приглашения или вычеркнув его имя из списка приглашенных.

Олимпиада Андреевна заплакала при мысли, что меня ожидает, так как она была большого мнения о сильных связях Родзянко. В тот же день живущий в моем доме князь Куракин хлопотал у меня за Родзянко. Я объяснила ему причину моего отказа, и Куракин сказал мне в присутствии своей жены: «Берегитесь, он грозит Вам большим скандалом, если Вы его не пригласите». «Теперь или позже, — ответила я, — он мне сделает скандал, но я предпочитаю его именно теперь не иметь. Из двух зол я выбираю наименьшее». Вечер мой прошел без малейших неприятностей. На следующий день такой же бал был повторен супругой великого князя Владимира Александровича, а несколько дней спустя я покинула Петербург, уехала в Рим и не думала больше о Родзянко. Все это происходило в последних числах января 1914 года.

19 июля 1914 г

Вспыхнула война. Я находилась на моей даче, на островах, когда мой знакомый привел ко мне корреспондента «Русского слова»[92] Руманова. Руманов мне сообщил, что Павел Родзянко уже в течение 24 часов телефонирует по редакциям всех газет с вопросом: «Вы тоже слыхали, что графиня Клейнмихель послала императору Вильгельму в коробке от шоколада план мобилизации, и что она была арестована и теперь уже повешена?»

Это, конечно, делалось с целью меня дискредитировать, и Родзянко, не утверждая, а лишь вопрошая, совершенно не боялся привлечения к обвинению в клевете.

Руманов, доброжелательный и умный человек, счел своим долгом меня об этом предупредить и предотвратить грозившую мне опасность и вместе со мной искал способ прекратить эту злостную клевету. А вот она, месть Родзянки! Он выбрал подходящий момент. Сознаюсь, я сразу не оценила могущих из этого произойти последствий, тем более что у меня не было ни мужа, ни сына, ни брата, которые могли бы выступить на мою защиту. История с пересылкой в коробке от шоколада казалась мне смешной, так как я не знала психологию масс того времени, когда разум смолк и бушевали только страсти. Во время нашего разговора раздавались непрерывные запросы по телефону: «Дома ли я?» Друзья, знакомые, редакции газет и совершенно незнакомые люди справлялись обо мне. Эти слухи приняли такие размеры, что даже в присутствии одного англичанина, мистера Р., в кругу его знакомых один жандармский полковник рассказывал со всеми подробностями, что он лично в качестве правительственного делегата присутствовал на моей казни, а также и на казни генерала Драчевского (столь ненавидимого и впутанного в эту фантастическую историю Родзянкой). «Я должен, — сказал этот жандармский полковник, — отдать справедливость графине Клейнмихель, что она очень храбро умирала, в то время как Драчевский дрожал от страха и молил о пощаде».

На следующее утро об этом сообщалось во многих газетах, и за утренним кофе я имела странное ощущение, читая подробности моего трагического конца и казни моего соучастника генерала Драчевского (которого я почти не знала), обвиненного в том, что он помогал мне при упаковке мобилизационного плана в коробку от шоколада. В тот же день отправилась я в Зимний дворец, как и все остальные, и присутствовала, когда царь произносил перед народом свою речь по поводу объявления войны. Площадь перед Зимним дворцом была полна народа, и когда царь появился на балконе, вся толпа опустилась на колени и запела: «Боже Царя храни!» Те, кто это видел, никогда не забудут этой торжественной картины. Тогда казалось, что Царь и народ слились в нечто одно. И думали ли, что спустя два года эта же, казалось, столь преданная царю толпа враждебной лавиной сметет и монархию, и алтари, и самого царя со всей его семьей!

Проходя мимо меня, Государь взглянул на меня тем добрым взглядом, который он унаследовал от своей матери и который многих очаровывал, и подал мне руку. Итак, нельзя было уже сомневаться, что я жива и здорова. Случайно приблизилась я к помощнику Фредерикса генералу Максимовичу. Он беседовал с профессором Раухфусом. Когда он меня увидел, он сделал такое изумленное лицо, будто пред ним стояло привидение, и сказал мне: «Профессор только что мне рассказывал, что Вас вчера повесили». На следующий день несколько моих друзей меня пригласили к Кюба на обед, и я имела случай слышать собственными ушами, как не заметивший меня Родзянко, подойдя к столу генерала Серебрякова, спросил: «Слыхал ли ты, что графиня Клейнмихель послала в коробке от шоколада план нашей мобилизации германскому императору и вчера повешена?» Серебряков ему ответил: «Перестань молоть вздор» — и повернулся к нему спиной. Родзянко растерянно от него отошел. Когда он меня увидел в кругу моих друзей, он изменился в лице и исчез из ресторана.

Если к этим слухам в Петербурге относились с недоверием, то они тем не менее проникли за границу в самые отдаленные места. Даже шах персидский обратился с телеграфным запросом по этому поводу к своему послу. Во всяком случае, я не должна питать никакой благодарности Родзянке за то, что я на самом деле осталась жива.

Однажды лакей мне доложил, что Павел Владимирович Родзянко перед своим отъездом на войну, откуда он, быть может, и не вернется, спрашивает графиню Клейнмихель, когда она может его принять. Очевидно, он убедился, что он играл смешную роль, хотел со мною объясниться и сделать попытку к примирению. Я почти никогда не говорю по телефону, но на этот раз я сама подошла к аппарату и лично ответила, что после того, как меня повесили, я чувствую себя очень усталой, такой усталой, что боюсь, что я никогда не буду в состоянии отдохнуть настолько, чтобы иметь честь принять у себя полковника Родзянко. Так окончилось это происшествие, но в нем можно найти причину того, что чернь в начале революции хотела меня арестовать.

Павел Владимирович Родзянко

Я не могу не упомянуть о той роли, которую сыграл Павел Родзянко некоторое время спустя во взятии немцами островов Эзель и Даго. Он командовал дружиной в Пернове, маленьком городе, находящемся на границе Эстляндии и Лифляндии. Ввиду того, что он горел нетерпением быть увенчанным военными лаврами, он принял потопленные в гавани для закрытия доступа немецкому флоту старые барки за немецкий флот. Он встревожил весь спавший город; солдаты его бросились грабить дом предводителя дворянства барона фон Пилара, разбили его прекрасную коллекцию фарфора и уничтожили всю его прекрасную обстановку. После этого Родзянко приказал своим солдатам поджечь находившиеся в Пилау большие склады дров и затем побросать в море огромное множество мешков с солью, потеря которых была затем очень чувствительной для нашей Северной армии. Все это было сделано под тем предлогом, чтобы ничего из всех запасов не попало в руки неприятеля. После этого как разумный начальник он отступил от Пилау на 12 верст, предпочитая неравному бою спасение своих людей. С рассветом патрули его стали с большой осторожностью приближаться к городу, с тем чтобы высмотреть неприятеля, но не нашли никого в этом разрушенном по приказу их начальника маленьком мирном городке. Родзянко не думал скрывать своего поступка, а наоборот, имел даже смелость телеграфировать своему брату председателю Государственной Думы, что им одержана большая победа над немцами. Михаил Родзянко с доверием прочитал перед членами Думы это лживое сообщение своего брата, вызвавшее бурю аплодисментов.

Приехавшие в тот же день из Ревеля и Пернау описывали происшедшее в его действительном виде, но столичные газеты уже успели распространить радостную весть о великой победе, и затем уже было невозможно осветить истину.

Должна сказать, что комендант порта в Ревеле адмирал Герасимов был достаточно смел, чтобы выразить свое возмущение по поводу этой лжи, могущей принести вред русской армии. Он издал приказ, в котором он категорически уличал Родзянко во лжи.

С Родзянко я никогда более не встречалась, знаю лишь, что он показывал моему знакомому графу де Е., как последний мне сам рассказывал, усыпанную алмазами саблю, подаренную ему, по его словам, царем за одержанную им при Пилау победу. Не надо прибавлять, что Родзянко сам приобрел этот «знак отличия».

Генерал Жилинский

Варшавский генерал-губернатор генерал Жилинский командовал в начале войны армией, которая должна была вести наступление на Восточную Пруссию. По его словам, в скором времени после объявления войны пришел к нему генерал Б., находившийся в штабе генерала Ренненкампфа. Он привез Жилинскому договор, заключенный между генералом Ренненкампфом и поставщиком мяса для армии, и просил генерала Жилинского этот договор подписать.

Генерал Ренненкампф давно уже пользовался дурной славой, и его насилия в Китае и Маньчжурии были давно всем известны. Балтийские дворяне хотели его даже исключить из своего списка, но граф Пален уговорил их представителей этого не делать, несмотря на то, что и он сам не питал к Ренненкампфу особого уважения, так как не следует изобличать во время войны хорошего военачальника.

Полковник X., командующий Гусарским полком, рассказывал мне, что генерал Ренненкампф приказал, будучи в Восточной Пруссии, разграбить один из находившихся там дворцов и дал приказ Гусарскому полку послать к нему восемь унтер-офицеров с ящиками для упаковки вещей. Полковник X. потребовал письменного приказа у Ренненкампфа, чтобы обеспечить себя на будущее время от всевозможных упреков. Последствием этого было то, что Ренненкампф лишил его командования полком.

Конец генерала Ренненкампфа был очень трагичен. Он был лишен своим прежним покровителем великим князем Николаем Николаевичем[93] своего поста и погиб впоследствии от руки убийцы.

Но вернемся к генералу Жилинскому. Он был очень взволнован и колебался давать свою подпись, боясь последствий. Он сказал генералу Б., чтобы он оставил у него для расследования эти документы. Но посланный сказал, что генералу Ренненкампфу важно получить эти документы как можно скорее обратно с подписью Жилинского. «Но я не могу брать на себя ответственность за такую большую сумму», — возразил Жилинский. Генерал Б., волнуясь, сказал, что Ренненкампф сочтет этот отказ за личную обиду, и намекнул на то, что и великий князь Николай Николаевич будет недоволен. «Я был возмущен тоном генерала, — сказал мне генерал Жилинский, — он меня покинул, и в его последних словах звучала угроза по моему адресу. 24 часа спустя я по телеграмме великого князя Николая Николаевича был смещен. Я передал командование другому лицу и уехал в Петербург. Этот случай со мною нашумел, и как обыкновенно бывает, меня стали избегать как впавшего в немилость. Единственным оставшимся по отношению ко мне любезным и предупредительным был граф Фредерикс. Я просил через него аудиенции у Государя. Когда Государь меня принял, он имел смущенный вид. Я просил у него разрешения доложить ему о происшедшем и развернул перед ним контракт, который я не решился подписать.

Государь сказал: «Вы поступили правильно, но я прошу Вас иметь терпение. В настоящий момент все должно быть подчинено высшему командованию. Я не могу выступить против великого князя Николая Николаевича, но подождите немного, мы еще вместе с Вами послужим России». С этими словами Государь меня обнял. Я был и тронут, и опечален слабостью воли нашего монарха. Я перенес тяжелую зиму. Был очень одинок, но когда Государь решил принять на себя командование армией[94] и Николай Николаевич был послан на Кавказ, я в тот же день получил приказ явиться в Ставку Государя, где я был им принят тепло и любезно. Он назначил меня своим представителем во французский штаб. Я был принят во Франции с большим почетом, но несколько месяцев спустя у меня произошло разногласие с генералом Жоффром, который позволил себе со мной так же, как и с английским генералом, говорить в начальническом тоне, на что я ему заметил, чтобы он не забывал того, что я являюсь представителем русского императора. Вскоре после этого генерал Жоффр потребовал, чтобы я был отозван.

Беседы с графом Фредериксом

Когда я читала захватывающие описания Пьера Жильяра[95], много грустных воспоминаний проснулось во мне. Я вспомнила длинные осенние вечера 1918 года, которые провела у графа Фредерикса. Он страдал бессонницей и охотно рассказывал обо всех событиях своей тернистой жизни. Граф Фредерикс, этот рыцарь без страха и упрека, был одним из самых честных и преданных слуг Николая II; почему-то многие считали его недалеким человеком. Но чуткость его была настолько велика, что он сердцем своим воспринимал то, что другие с трудом схватывали разумом. Вспоминается мне один мало известный случай. Как-то в 1904 году я пошла в гости к Фредериксу, чтобы пообедать с ним в кругу его семьи. «Как я счастлив, — сказал мне граф, — что живу в своем собственном доме, а не на казенной квартире, ибо сегодня все равно я должен был бы покинуть ее, так как с завтрашнего дня я не буду больше министром Двора». После этого он рассказал мне, как Государь по просьбе одного из членов императорской фамилии согласился своими личными средствами принять участие в предприятии какого-то общества, которое должно было получить большие концессии в Японии на Ялу[96]. Фредерикс сказал Государю: «Я узнал, что дипломатические сношения между Россией и Японией весьма натянуты. Вероятно, будет война. Нужно избежать того, чтобы кто-нибудь посмел сказать, что Ваше величество лично заинтересованы финансовыми вопросами в Японии, и потому я позволяю себе умолять Вас отказаться от данного мне приказания». Государь смущенно ответил ему: «Я не могу изменить своему слову». На это Фредерикс сказал: «А я, Ваше величество, министр Вашего двора и Ваш верный слуга, не подпишу документа, которым смогут воспользоваться Ваши недруги, и потому я прошу Ваше величество избавить меня от моих обязанностей».

Государь опустил голову и ничего не ответил. Через два дня после этого я опять пришла к Фредериксам. Графа не было дома, но графиня рассказала мне, что муж ее остается на своем посту, так как Государь уступил. Но волнение это так подействовало на старика, что он взял месячный отпуск и уехал в свое имение Сиверское. Министерством во время его отсутствия управлял его помощник генерал Максимович. По возвращении своем граф узнал, что трудности все были устранены. Кабинет официально не вступал акционером в общество эксплуатирования концессий на Ялу, однако у Государя удалось добиться того, что он обещанную сумму потребовал для своих личных расходов, и деньги эти передал адмиралу Абаза и Безобразову, стоявшим во главе этого предприятия. Случай этот впоследствии приобрел известность, японская пресса и другие иностранные газеты часто намекали на то, что одной из причин войны было желание окружающих Государя разбогатеть и что сам Государь отчасти посвящен был в это дело. Вспоминаю я также конец одного разговора между графом Фредериксом и генералом Татищевым (трагическая гибель которого также описана Жильяром). Разговор этот я слышала во время своего короткого пребывания у Фредериксов в их прекрасном, теперь разрушенном имении — Сиверском. Татищев приехал из Берлина, где он состоял при особе императора Вильгельма. Этот пост, бывший как бы последним следом Священного союза, начавшегося в 1813 году с целью теснее объединить династии Романовых, Гогенцоллернов и Габсбургов, казался аномалией в исторический момент, полного изменения политического и умственного облика Европы. Осыпанный милостями императора Вильгельма, избалованный двором и городом Берлином Татищев лично не мог жаловаться ни на что, но все немецкое надоело ему, и потому он говорил о германском императоре, его жене и всех лицах, с которыми ему пришлось соприкасаться, враждебным тоном и не старался скрывать этого. Мы были за столом, когда Фредерикс, прослушав несколько его злостных анекдотов, сказал ему:

— Знаете, Татищев, то, что Вы сейчас делаете, неблагородно. Ваш пост имел своей целью сохранение добрых отношений между обоими монархами. Прежде всего это был пост посреднический. Теперь же Вы делаете все, чтобы вооружить нашего Государя против его кузена, и создаете у Государя и у Государыни враждебное отношение, которое, наоборот, Вам бы следовало умерить.

— Что делать, Ваше сиятельство, я всегда не любил немцев.

— В таком случае, — сказал Фредерикс, — природная порядочность должна была бы Вас заставить оставить столь мало вашим симпатиям соответствующий пост!

Татищев закусил губу, но, как я убедилась впоследствии, этот разговор его ни в чем не убедил. В начале революции бедная 82-летняя графиня Фредерикс была больна воспалением легких. Банды солдат — кавалергардов того полка, которым командовал Фредерикс и для которого он каждое лето устраивал в своем замке на Сиверской вечер, на котором как офицеры, так и солдаты были так хорошо приняты, а солдаты даже получали подарки, — банды этих солдат ворвались в его дом с тем, чтобы, как они говорили, поджечь жилище этого немца-предателя, этого шпиона, продавшего Россию. Несчастную графиню, закутав наскоро в два одеяла, верный слуга перенес в квартиру госпожи фон Гартман, урожденной княжны Белосельской, подруги ее дочерей. Но госпожа Гартман, терроризированная солдатами и своей прислугой, не могла ее принять: она лежала парализованной в постели.

Бедная Эмма Фредерикс, сопровождавшая пешком свою мать, решилась, будучи сама слабой и больной, сопровождать и далее, в английский госпиталь свою несомую на руках лакеем больную мать. Когда они туда прибыли, главный врач велел положить больную на постель в приемной, а сам по телефону снесся со своим послом. Сэр Джордж Бьюкенен сказал ему: «Ни в коем случае не принимайте ни графиню Фредерикс, ни кого-либо из членов ее семьи. Я не хочу иметь дело ни с кем, принадлежащим к старому режиму». Но врач, высоко порядочный человек, настаивал на приеме, говоря, что графиня находится в таком тяжелом состоянии, что отказ в приеме ее и отправка обратно в 20-градусный мороз были бы равносильны убийству. Посол ответил: «Никаких объяснений, я знаю, что говорю». И с этими словами прервал разговор.

И бедная Эмма решилась перенести свою дрожащую от холода мать к своему учителю музыки итальянцу Капри, принявшему их с большим радушием. Оставив мать у него, Эмма тщетно искала какую-нибудь комнату для матери, но никто не хотел их принимать. Каждый их избегал, каждый делал вид, что он их не знает. Драгоценности графини находились в сейфе у нее дома. Этот сейф был доставлен в Государственную Думу, вскрыт там, освидетельствован, но никогда не возвращен его владетельнице. Кто знает, какую политическую партию обогатили эти бриллианты и жемчуга графини Фредерикс.

Когда Государь по совету Государыни решил в 1915 году взять на себя командование армией, Фредерикс имел смелость ему сказать:

— Умоляю, Ваше величество, этого не делать. Лавры, которых Вы доискиваетесь, обратятся вскоре в шипы.

— Вы считаете меня, следовательно, неспособным? — спросил Государь обиженным тоном школьника, которому сказали, что он еще не настолько вырос, чтобы понимать то или другое.

— Скажу Вам откровенно, Ваше величество, военное искусство надо долго изучать. Вы же командовали всего одним эскадроном гвардейских гусар. Вы должны были взять на себя это командование при вступлении на престол, но этого недостаточно для того, чтобы командовать армиями, особенно в военное время.

— Вы забываете, — возразил Государь, — что я постоянно присутствовал на маневрах, и между прочим, при мне будет постоянно находиться генерал Рузский, авторитет и военные познания которого вне всяких сомнений.

— Разрешите мне как старому слуге Вашему, — сказал Фредерикс, — снова Вас умолять: не принимайте этот ответственный пост, назначьте на него этого самого генерала Рузского или генерала Алексеева, или кого хотите. Не покидайте Петербурга, Вашей столицы. Не лишайте себя возможности критиковать других и не ставьте себя в положение критикуемого. Как главнокомандующий Вы будете ответственны за все Ваши поражения, а Бог ведает, что нас ожидает.

— Меня любят народ и армия, — сказал Государь, — и я чувствую, что среди армии я буду в полной безопасности. Впрочем, мое решение непоколебимо.

— Два часа спустя, — рассказывал мне Фредерикс, — я был призван к Государыне. Она сказала мне недовольным тоном:

— Государь сообщил мне свой разговор с Вами. К чему было его волновать именно в то время, когда он должен был собрать всю свою энергию, все свои силы?

— Я сказал ему то, что моя преданность и моя совесть заставили меня сказать. Я считаю его решение быть командующим войсками унижающим его царское достоинство, его неприкосновенность.

— Вы, может быть, предпочли бы, — продолжала императрица, — чтобы Николай Николаевич и далее по частям забирал у него власть под тем предлогом, что это требование главной квартиры, которым все должно быть подчинено. Великий князь требует, чтобы министры поехали в Барановичи для совместной с ним работы. Он постепенно устраняет императора от какой бы то ни было власти, и министры, прекрасно это видя, часто отвечают Государю на его приказы, что они предварительно должны посоветоваться с великим князем Николаем Николаевичем. Такое положение нестерпимо. Государь в действительности устранен от дел, и я вижу приближение того дня, когда Николай Николаевич займет его место.

— Но ведь я никогда не отсоветовал Государю удалить Николая Николаевича и назначить на его место кого-либо другого, например: Алексеева, Рузского, Брусилова.

— Вы ведь знаете, — возразила императрица, — что при его характере это неисполнимо. Он, к несчастью, боится своего дяди и не был бы в силах бороться с ним. Единственным исходом для него является взять на себя главное командование. Верьте мне, я все это хорошо обдумала и провела не одну бессонную ночь. Кроме того, разлука с Государем для меня нелегка. Если к нам отнесутся несочувственно в обществе и в среде высшего командования, т. е. среди креатур великого князя, то я положительно знаю, что солдаты и народ будут на нашей стороне. Некоторое время спустя граф Фредерикс узнал, что Николай Николаевич и начальник его штаба генерал Янушкевич вне себя от решения Государя составили следующий план: французский военный агент маркиз де Ла Гиш, очень преданный великому князю, убедил своих бельгийских и английских коллег отправиться к Сазонову и через него передать протест от имени союзников по поводу отозвания Николая Николаевича, выдающегося военачальника, к которому Франция, Англия, Бельгия и Италия преисполнены доверия. Маркиз де Ла Гиш предусмотрительно запасся на этот случай письмом маршала Жоффра.

Граф Фредерикс поручил генералу графу Ностицу доложить об этом бельгийскому послу графу де Бюссере, которому ничего по этому поводу не было известно. Видно, французский и английский послы не ставили его ни во что и не передали ему о происшедшем. Оскорбленный этим небрежным отношением к нему, он тем не менее обещал графу Ностицу свое содействие. Он объяснил бельгийскому генералу Рикелю, что совершенно невозможно препятствовать монарху в его желании командовать армией, что нельзя обращаться с русским царем, как с вассалом, и что он в случае, если великий князь не откажется от своего плана, вынужден будет телеграфировать королю Альберту о немедленном отозвании им генерала Рикеля. Генерал, будучи на стороне Николая Николаевича, проявил некоторое колебание, и граф Бюссере отправился к Палеологу, после чего Рикель должен был беспрекословно исполнить желание де Бюссере. Что касается английского генерала, то говорят, что он с трудом присоединился к этому делу. Государь не простил этого поступка маркизу де Ла Гишу. Под тем предлогом, что этот штаб-офицер заслуживает повышения, Государь устроил так, что три месяца спустя маркиз де Ла Гиш был отозван во Францию, где получил пост бригадного командира. Его заместителем был сыгравший впоследствии большую роль в гибели адмирала Колчака генерал Жанен.

Когда бедному Фредериксу после его мытарств по лазаретам, не в качестве больного, а в качестве государственного преступника, было, наконец, разрешено вернуться к своей семье, он нам рассказал несколько подробностей отречения Николая II от престола. Он рассказывал, что Государь колебался и противился и что подпись под отречением была у него вырвана насильно грубым обращением с ним генерала Рузского, схватившего его за руку и, держа свою руку на манифесте об отречении, грубо ему повторявшего: «Подпишите, подпишите же. Разве Вы не видите, что Вам ничего другого не остается делать. Если Вы не подпишите — я не отвечаю за Вашу жизнь»[97].

— Я попробовал вмешаться, — рассказывал Фредерикс, — но Рузский мне нагло заметил: «Я не с Вами разговариваю. Вам больше нет здесь места. Царь должен был бы давно окружить себя русскими людьми, а не остзейскими баронами». Государь был подавлен и смущенно смотрел вокруг… Затем Гучков и Шульгин пожелали остаться с царем наедине. Государь сделал мне знак удалиться. Когда, спустя час, меня позвали, Государь сказал мне нерешительным тоном и как всегда потупив глаза: «Эти господа требуют, чтобы мы с Вами были разлучены. Они утверждают, что нам опасно быть вместе».

«Опасно? Но для кого, Ваше величество? Если это опасно для Вас, то я готов немедленно Вас покинуть, если же для меня, то умоляю Вас разрешить мне остаться с Вами», — и, объятый непосредственным, глубоким сочувствием, я схватил и поцеловал его руку. «Опасность угрожает мне», — тихо промолвил император. «Да хранит Бог Ваше величество», — сказал я, низко кланяясь.

«Давно была пора расстаться!», — воскликнул Рузский.

«Мне более никогда не разрешили увидать Государя», — прибавил Фредерикс.

Во время одной из продолжительных бесед, которую я вела с Фредериксом вместе с впоследствии застреленным Безаком, бывшим постоянным посетителем несчастной семьи Фредерикса, о войне и той роли, которую сыграли в ней Te и другие, он нам рассказывал, что Николай II был сначала очень миролюбиво настроен, но постепенно стал поддаваться убеждениям Сухомлинова и Янушкевича в грядущей блестящей славе и победе. Николай Николаевич тоже в этом смысле склонял его к войне. Сазонов же дал решительный толчок, убедив его, что война с Германией является единственным средством спасти свою жизнь и сохранить наследнику трон.

«Когда граф Пурталес пришел ко мне и со слезами на глазах умолял меня еще раз попытаться убедить Государя отменить приказ о мобилизации, я направился к императрице и объяснил ей всю серьезность этого непоправимого шага. «Вы правы, — сказала она, — надо во что бы то ни стало предотвратить это страшное несчастье. Впрочем, здесь вкралось некоторое недоразумение — мобилизация объявлена не против Германии, а против Австрии. Государь говорил мне об этом несколько раз, и Вильгельм либо плохо осведомлен, либо прикидывается таковым». Мы пошли вместе к Государю, у него уже находился Сазонов. Я говорил с полным убеждением, искренно и сердечно, как мне диктовала моя глубокая симпатия к царю. Я умолял его не брать на себя эту огромную ответственность перед историей и пред всем человечеством. Государыня меня поддерживала, говорила сначала по-французски, затем по-английски. Она думала, что я не понимаю этого языка, но я хорошо понял следующую ее фразу: «Ники, ты называешь его часто помешанным стариком, но он вовсе не помешанный, он предан тебе более других. Дай приказ о демобилизации, сделай это!» Государь задумался. Сазонов, повернувшись в мою сторону, сказал: «А я имею храбрость взять на себя ответственность за эту войну. Война эта неизбежна. Она сделает Россию еще сильнее и могущественнее. И Вы, министр двора, которому подобает соблюдать интересы Государя, Вы хотите, чтобы он подписал свой смертный приговор, оттого что Россия никогда не простит ему тех унижений, которые Вы ему навязываете!» Государь, до этой минуты колебавшийся, казалось, сразу предпринял какое-то решение и приказал, прекратив разговор с Сазоновым и мной, призвать к нему немедленно Сухомлинова и великого князя Николая Николаевича.

На следующий день была объявлена война!..

Семь месяцев заключения Государя в Царском Селе

Долголетний обер-гофмаршал императорского двора граф Бенкендорф умер в 1921 году вблизи Ревеля в Кварантене. Перестало биться благородное сердце. Погиб один из редких, верных слуг монархии!

Если когда-либо будет восстановлен в России трон, будущему монарху будет недоставать такой опоры, такого стража монархических традиций, каким был покойный Бенкендорф, так как такие люди все более и более исчезают там, где некогда была Россия. Часто я себе задаю вопрос: кем будет окружен этот неизвестный будущий монарх? Наше поколение исчезает. Но я не думаю, чтобы приверженцы царского престола перестали существовать. Мне говорят: «Короли исчезнут». Они будут существовать, пока будет существовать мир. Только Людовик XIV не был бы доволен нынешними царедворцами — вместо герцога Сен-Симона ныне разбогатевший купец, приехавший из-за моря, почти негр, но зато имеющий деньги для того, чтобы давать обеды у Ритца[98].

Когда я в конце 1918 года покинула Петербург, я оставила там графа Бенкендорфа больным, он лежал в постели, с опухшими от недоедания ногами, казалось, его глаза скоро закроются навеки. С тех пор как Государя перевели в Тобольск, я видалась почти ежедневно с Бенкендорфом. Мы жили по соседству — я в моей маленькой квартире у князя Лобанова, на углу Миллионной и Мойки (после того, как у меня забрали мой дом), Бенкендорфы же несколько шагов дальше, в доме великого князя Николая Михайловича, где они наняли несколько комнат. Их очень преследовали большевики, которые под разными предлогами почти каждую ночь производили у них обыски, забирая решительно все: стулья, диваны, одеяла, белье, платья и т. д. Каждый день встречала меня графиня со слезами на глазах; граф же держался спокойно, но, по-видимому, страдал за жену. Он чувствовал, что он уже недолговечен. Младший сын графини князь Василий Долгорукий был вместе с царем отправлен в Сибирь. Второй сын, князь Александр, моряк, жил у своих родителей и был арестован подобно тому, как и мы все один за другим без всякого повода, без предъявления какого бы то ни было обвинения. Шесть недель спустя он был освобожден, затем через 8 дней снова арестован, и на этот раз окончательно. Пока представители нейтральных держав находились еще в Петербурге, граф Бенкендорф мог бы еще бежать, но его, быть может, преувеличенное самолюбие не позволило ему этого сделать — он не хотел покидать Россию в то время, как сыновья его жены находились в смертельной опасности. Он все надеялся помочь одному из них, находившемуся в Петропавловской крепости, помочь или самому умереть. Он часто приходил ко мне, так как потребность в общении была у нас велика. Желание сообщить новость, поделиться впечатлениями, забыть на мгновение муки голода, холода, отсутствие освещения, все это побуждало нас, несмотря на затруднения и опасность таких посещений, ходить друг к другу — так велико было у нас желание встретиться и провести несколько часов вместе. Замученные голодом, изобретали мы всевозможные блюда, конечно, не утолявшие голода, — мы делали сухари из кофейной гущи, из картофельной шелухи, смешанной с небольшим количеством муки с песком, делали лепешки из тертых бураков. Счастливы были те, у кого имелось какао или черствый французский военный сухарь, который надо было размягчать в воде и делать из него похлебку. Нейтральные и союзники делали для нас все, что могли, и часто даже более того. Я хочу здесь выразить свою благодарность итальянскому офицеру графу Руджиэри, сыну генерала того же имени. Он в те тяжелые дни был братом для молодых и сыном для старых. Американский генерал Юдзон был нами тоже очень любим, мы очень ценили беспристрастность его суждений, его ум, его отзывчивость.

Когда военные миссии уехали, призрак голода охватил нас своими костлявыми объятиями, и наши муки стали невыносимыми! Голод мучил графа Бенкендорфа, привыкшего много есть, настолько, что он однажды полумертвый поднялся с постели и притащился ко мне, так как он слышал, что обещанный мне Скавениусом шоколад прибыл утром из Дании и что я угощу каждого из моих гостей чашкой шоколада.

Помню я этот вечер. Мы сидели за столом, на котором блистал случайно не похищенный у меня канделябр в стиле Людовика XII и стояло серебряное блюдо с необычайной роскошью — купленными за большие деньги рябчиками, привлекавшими жадные взоры присутствующих. С помощью бутылки пунша, преподнесенной мне шведским морским атташе капитаном Клаасеном, сделала я напиток, состоявший из небольшого количества пунша, воды и двух лимонов. Лимоны мне достала моя прислуга и заплатила за них такие деньги, на которые можно было бы приобрести какую-нибудь драгоценность. Почти все сидевшие у меня тогда за столом умерли насильственной смертью. Трепов, некогда глава консерваторов, был застрелен, Бутурлин — застрелен, последний киевский губернатор Суковкин — застрелен, убит был также наш друг — умный высокообразованный человек Николай Безак. Светлейший князь Мингрельский умер при ужасных условиях в тюрьме, гофмаршал великого князя Кирилла Константин Гартунг скончался также в тюрьме; последний рижский губернатор Звегинцев умер в ссылке.

Сестре моей удалось бежать годом ранее меня. Скавениусы, сделавшие нам столько добра, и генерал Брандштрем, которому я обязана моей жизнью и свободой, были вместе с вышеупомянутыми постоянно с нами.

Часто, очень часто проводила я вечера у Бенкендорфов, и они мне не раз подтверждали то, о чем мне говорил Фредерикс, которого я также часто видала. Фредерикс должен был в день отречения покинуть Государя. Бенкендорф и его жена разделяли с их величествами их арест в Царском Селе до их перевода в Тобольск. Страдая вместе с ними, они были свидетелями их «Голгофы»[99]. Всегда ровный, беспристрастный, граф Бенкендорф держался всегда спокойно.

В его сообщениях просвечивало менее теплоты и симпатии, чем в сообщениях Фредерикса; в них не замечалось нежности старика к ребенку, но зато они отличались беспристрастной обрисовкой личностей царя и царицы. Он говорил о том, как Николай II покорился своей судьбе во время своего ареста, как терпеливо он переносил все унижения, даже ругань, как он продолжал любить свой народ, который он не считал ни за что ответственным и которому он до конца прощал все происшедшее с ним. В течение семи месяцев ни одной минуты гнева или жалоб! Вежливый со своими тюремщиками, благодарный нам, собственно, лишь исполнявшим наш долг, он ни разу не обмолвился словом упрека по адресу покинувших его! Иногда можно было подумать, что он не отдает себе ясного отчета в своем положении — так как невозможно было понять то христианское совершенство, которое он достиг с того дня, как он должен был отказаться от жизненных благ. Государыня была менее симпатичной, но держалась холодно, молчаливо и с большим достоинством. Она старалась скрывать свои чувства, но видно было, что в ней бушевала гроза. Приведу пример: однажды один гвардейский офицер старого режима находился со своим отрядом во дворце в карауле. Каждое утро при смене караула царская семья должна была собираться в одном из залов и подвергаться тщательному осмотру. Государя называли просто полковник Романов, государыню — Александра Федоровна, жена полковника Романова. После осмотра Государь подходил к офицерам, частью недостойным предателям, частью же попавшим против их воли в эти тягостные условия, любезно подавал им руку, расспрашивал об их службе и приглашал их к обеду.

Однажды в карауле находился молодой полковник гвардейского Стрелкового полка, бывшего особенно любимым нашим монархом. После обеда, во время которого этот молодой человек держал себя враждебно, сухо, Государь подал ему руку. Молодой полковник не принял протянутой руки.

«За что?» — с дрожью в голосе спросил император и покраснел. «Мои воззрения, полковник, не соответствуют Вашим», — сухо ответил тот. Императрица, сжав губы, сказала Государю: «Как часто я тебе говорила, что не следует подавать руки. Ты видишь — я была права»[100]. С этих пор Николай II перестал подавать руку офицерам. Он беседовал только с теми, кого он ранее знал и в которых не сомневался. Комендантом в Царском Селе был уланский ротмистр имени Ее величества полка Коцебу. Когда Гучков был назначен военным министром, он взял Коцебу к себе в качестве адъютанта. Это был светский, воспитанный человек, который, как я могу засвидетельствовать, делал все от него зависящее, чтобы облегчить положение царской семьи. Он высказывал постоянно свое глубокое почтение перед императором, которого, несмотря на запрещение, он называл «Ваше величество». Коцебу был прекрасным музыкантом, принимал участие во всех наших маленьких музыкальных собраниях, устраиваемых у впоследствии подвергшейся аресту Нарышкиной. На этих собраниях всегда присутствовал Государь с великими княжнами; императрица, часто болевшая, бывала редко, но иногда играла с Коцебу в четыре руки.

Коцебу часто приносил книги, конфеты, фрукты. Но Керенский, узнавши об этом, заменил его вскоре другим офицером, и несколько дней спустя бедный Коцебу был арестован и должен был за свое человеческое отношение заплатить долговременным сидением в тюрьме.

— Во дворце был введен строгий режим, — продолжал Бенкендорф. — Наши прогулки по парку были нам разрешены на очень небольшом пространстве. Особенно тяжело было для заключенных то, что для их прогулок был назначен преимущественно двор, выходящий на улицу, так что все проходившие могли видеть царскую семью из-за решетки забора и ворот. Число любопытствующих было огромно, особенно по воскресеньям и праздникам, когда поезда привозили из Петербурга и окрестностей массу людей. Стража показывала заключенных за деньги народу. Царская семья была обречена на выслушивание часами фанатических, полных ненависти замечаний, разжигаемого пропагандой плебса. Дома заключенных ожидали другие мучения. Когда великие княжны или Государыня приближались к окнам, стража позволяла себе на их глазах держать себя неприлично, вызывая этим смех своих товарищей.

Доктор Боткин обратился к князю Долгорукому с просьбой держать наготове лодку маленькой флотилии, стоявшей на большом озере в парке дворца, на тот случай, если бы любившие грести наследник и его сестры захотели покататься по озеру. Но такая прогулка была ими совершена только один раз: на следующий день лодка была до того загажена и покрыта неприличными надписями, что ею нельзя было больше пользоваться. И это совершили матросы императорской яхты «Штандарт», на которой совершала свои прогулки императорская семья, так их баловавшая.

Прошли месяцы, месяцы страха, в течение которых мы были совершенно отрезаны от внешнего мира и черпали сведения лишь из революционных правительственных листков. M-me Нарышкина, обер-гофмейстерина двора, не выдержав однообразия нашей жизни, заболела и просила разрешения уехать к себе домой лечиться, что ей и было разрешено. Ее сын, товарищ детства, а затем первый адъютант Николая II, в первые же дни революции подал в отставку, что сделали и многие другие. Большинство же бывших царедворцев разбежалось, как крысы с парохода.

Самое замечательное происшествие, которое надо отметить, был визит Керенского в Царское Село. Керенский приехал в царском поезде, окруженный блестящим штабом. Великолепный автомобиль, выписанный Государем до войны из Англии, ожидал Керенского на вокзале и доставил его во дворец. Его визит имел целью убедиться лично, все ли меры приняты к воспрепятствованию побега царя и его семьи. Маленький, захолустный адвокат, одевавшийся ранее фабричным рабочим и носивший кожаную куртку на плохо вымытой сорочке, был теперь одет в английскую форму, носил френч, сшитый у первоклассного портного, а на ногах — сапоги из желтой кожи со шпорами. Он держал себя важно, вызывающе и надменно. Прежде всего он осмотрел охрану, обошел залы дворца и крикнул солдатам: «Следите зорко, товарищи, следите зорко!» Затем, повернувшись ко мне, он сказал повелительным тоном: «Скажите полковнику Романову, что я здесь и хочу его видеть». Государь просил его войти. Керенский первый протянул ему руку. Император держался спокойно, с достоинством, и ничто не выдавало состояния его духа. Керенский сделал мне знак удалиться. Я сделал вид, будто не вижу этого, и обратил свои взоры на царя, ожидая его приказания... «Оставьте меня одного с Александром Федоровичем», — сказал он спокойно. Полчаса спустя Государь приказал своему камердинеру меня позвать. «Александр Федорович хочет видеть императрицу. Не будете ли Вы так любезны его проводить». Я поклонился и последовал за Керенским, который шел впереди меня. Обернувшись ко мне, он сказал: «Да, я желаю увидеть Александру Феодоровну, так как ее личность, о которой так много говорят, меня интересует. Я хочу с ней поговорить наедине. Я ее никогда ранее не видел». Я ему ничего не ответил, велел доложить о нем Государыне. «Пусть войдет, ведь эта чаша меня не минует», — был ее ответ на переданное мной требование Керенского. Он оставался около часа у Государыни. Когда он вышел, я обратил внимание на происшедшую у него перемену в выражении лица. Его взгляд стал мягче, и вся его осанка стала менее театральной: «Я ее себе представлял совершенно другой, — сказал он, — она очень симпатична и, по-видимому, примерная мать. Какое достоинство, какая сила воли, какой разум! И как она хороша». Затем он снова вернулся к Государю, у которого пробыл еще четверть часа. После его отъезда, к моему искреннему изумленно, Государь сказал мне и Долгорукому, довольным тоном: «Вы знаете, царица произвела на Керенского прекрасное впечатление. Он несколько раз мне повторил: «Какая она у Вас умная!»

— Не стану от Вас скрывать, — продолжал Бенкендорф, — на меня произвело неприятное впечатление, что царь был доволен по поводу похвалы Керенским его супруги. Не знаю, что Государыня рассказывала Государю по поводу этого разговора, — в нашем присутствии она никогда не говорила об этом посещении.

Николай II много читал, чаще всего книги о Французской революции. Он был мало знаком с этой эпохой и увлекся историей жирондистов Ламартина. Он неоднократно пробовал читать из этой книги Государыне, но нервы ее были в таком состоянии, что рассказы о Марии-Антуанетте, судьбу которой она впоследствии разделила, ей было невмоготу слушать. Из этой книги царь черпал силы подчиниться безропотно воле Божьей. Он сравнивал свою жизнь с жизнью Людовика XVI и находил, что он менее несчастен, чем этот французский король, так как при нем оставили его семью.

Когда после посещения Керенским Временное правительство ограничило царский обед, состоявший из пяти блюд, тремя и великие княжны стали выражать неудовольствие по этому поводу, Государь прочитал им места из жизни французского монарха и сказал: «Дети, не жалуйтесь, могло бы быть еще хуже».

В августе Керенский снова приехал в Царское Село. Он направился прямо в комнату императора и сообщил ему, что Временное правительство решило для их безопасности перевести его со всей семьей в другое место и что отъезд должен немедленно последовать. «Куда повезут нас?» — спросил Государь. «Вы это в пути узнаете», — ответил Керенский. Николай II обладал непоколебимым оптимизмом, и так как тон Керенского показался ему дружественным, то он был уверен, что их повезут в Крым, что ему было очень желательно.

Керенский дал нам всем очень мало времени для упаковки вещей и вообще для дорожных приготовлений. Я, конечно, решил сопутствовать Государю, но он сказал мне со своей природной добротой и чуткостью: «Не может быть, конечно, и речи о том, чтобы Вы с нами ехали, мой милый Бенкендорф. Ваша жена слишком больна, и Вы не можете ее оставить. Я возьму с собой вашего пасынка — князя Василия Долгорукова, генерала Татищева, доктора Боткина и m-er Жильяра. Для начала будет достаточно. Когда супруга Ваша поправится, Вы, конечно, можете к нам приехать».

Волнение прислуги было велико. Я должен заметить, что оставшиеся при царской семье слуги были ей очень преданы, и никто из них не отказывался следовать за императором и его семьей. Другие же слуги вели себя недостойно, и под предлогом любви к отечеству и либеральным идеям они покинули свою службу у императора.

Час отъезда был назначен Керенским на 3 часа утра. С половины третьего были уже все в сборе в зале дворца, где священник совершал молебен. Бедные дети особенно радовались предстоящей перемене. Наследник был очень оживлен и шаловлив. Все были убеждены, что цель их поездки — Ливадия в Крыму.

Пробило 3 часа. Прошло затем четверть часа, затем полчаса, три четверти, час. Керенский не появлялся. Наконец Государь послал офицера разыскать диктатора, находившегося все это время во дворце. Офицер вернулся и сообщил, что диктатор спит и никто не имеет права его будить. Все были давно готовы. Государь был уже в фуражке, в перчатках. Нетерпение и нервность возрастали, и мы все глубоко чувствовали то унижение, которое выпало на долю того, кто еще вчера был всесильным властителем. Наконец, после того, как мы прождали два часа, появился Керенский — свежий, отдохнувший. Он не сказал ни слова в извинение и лишь произнес, будто желая этим сделать всем удовольствие: «Я прекрасно выспался. Теперь можем ехать».

В руках такого человека находилась судьба России!

Мое заключение

Власть все более и более левела. Родзянко перестал быть народным божеством; народный трибун Керенский стал диктатором.

Однажды после завтрака у меня в квартире появились 33 матроса с державшимся пассивно дрожащим морским офицером. Они пришли меня арестовать. Начальником их был студент. На этот раз они мне предъявили приказ, подписанный Советом рабочих и солдатских депутатов. Гостившая у меня сестра моя не знала, когда мы вновь увидимся, была очень огорчена разлукой со мной.

— За что вы меня арестовали, — спросила я, — какое обвинение вы мне предъявляете?

— Вы — враг народа, — последовало в ответ.

Бывший при этом матрос, унтер-офицер, сказал мне грубо:

— Мы требуем, чтобы Вы нас кормили и платили нам за охрану по три рубля в день. Это мы получаем от всех иностранных посольств.

— Господин офицер, — обратилась я к лейтенанту, — объясните вашим людям, что в данном случае они этого не могут требовать — я вас не приглашала. Вы исполняете вашу очень для меня тягостную обязанность, и я не обязана ни кормить вас, ни платить вам.

— Я советую Вам для Вашей безопасности исполнить их требование, — сказал он мне тихо и пошел за студентом, расставлявшим караулы.

Вместе со мной была арестована вся моя прислуга. Дочь моей экономки, служившая в банке, находившаяся тогда в гостях у своей матери, несмотря на все ее просьбы, была арестована, и когда ее освободили, она потеряла свое место. Моя секретарша, англичанка мисс Плинке не захотела меня покидать, и ее присутствие, спокойствие, самопожертвование мне очень облегчали гнет этих долгих мучительных дней.

Нам объяснили, что мы все находимся под тайным арестом и ни с кем сноситься не имеем права. Мне разрешалось писать только министру юстиции Бессарабову[101] и председателю Совета солдатских депутатов; письма эти просматривались каждый раз дежурным матросом, и это было смешно, так как эти господа были безграмотны и читать не умели.

«Снимите телефонный аппарат, находящийся в спальне графини: каждое утро она по телефону предает Россию, ведя переговоры с немецким послом и с Вильгельмом!», — крикнул студент. Велико было удивление, когда моя прислуга объяснила, что не только у кровати графини, но и во всем этаже нет телефонного аппарата, и что графиня, в молодости которой еще не существовали телефоны, никак не могла к ним привыкнуть и никогда лично не пользовалась ими, но когда надо было вести тайные политические разговоры, она поручала говорить по телефону своему швейцару и слугам. На второй день моего ареста матросы вошли в мою комнату, когда я еще лежала в постели. Унтер-офицер сообщил мне, что он слыхал, что я хорошо играю на бильярде, и потребовал, чтобы я встала и с каждым из них сыграла по партии. (Ввиду того что я вследствие бронхита должна была много месяцев сидеть дома, врач предписал мне как гимнастику игру на бильярде, и я научилась довольно хорошо играть.) Я ответила матросу: «Вы привыкли к выборам, соберитесь в коридоре и выберите трех делегатов. С ними я сыграю три партии, а не тридцать три». Эта мысль им понравилась. Целый час они совещались и все не приходили к решению. Наконец были выбраны трое из них. За это время я успела одеться, и мы пошли в библиотеку, где я сыграла с ними три партии на бильярде, и все три выиграла. «На сегодня довольно, — сказала я. — Завтра я буду играть с охраной, которая вас сменит». В сущности, я была довольна, проделав полезный для меня моцион. Но эта игра на бильярде не могла более продолжаться, так как уходя «представители флота» украли все бильярдные шары.

Дни тянулись. Томила полная неизвестность. Я получала газеты, в которых мне часто попадались враждебные статьи по моему адресу. Печать продолжала возбуждать против меня народные страсти, приписывая мне всевозможные преступления. Матросы сменялись ежедневно. Они были часто пьяны, но не так от алкоголя, как от сознания своей свободы и важности возложенной на них обязанности. Их отношение ко мне было очень неодинаково: были между ними спокойные люди, ничего не понимающие из того, что вокруг них происходило; эти проводили все дни за рассматриванием моих картин, слушанием граммофона и питьем; они также просили меня рисовать с них портреты, говоря, что они их отошлют домой, в деревню. Им очень нравилась их спокойная, уютная жизнь у меня. Иногда я им говорила, что стыдно, когда 33 огромных молодца охраняют меня, старую 70-летнюю женщину, в то время как они теперь так нужны для полевых работ. «Старуха права», — сказал кто-то из них. «Тебя не спрашивают, — крикнул на него унтер-офицер, — если нас здесь так много, то, видно, Совет рабочих депутатов считает ее очень опасной».

Иногда они просили, чтобы я показала им свои руки, которые они рассматривали, трогали, спокойно обсуждая в моем присутствии, могла ли я такими руками стрелять из пулемета по народу, и приходили к заключению, что это невозможно. Между ними нашелся и такой смелый, который выразил свое сомнение в том, мог ли видеть император Вильгельм те знаки, которые я ему подавала с крыши моего дома.

Следующий пример характеризует их психологию. Однажды я спросила молодого матроса с добродушным симпатичным лицом, знает ли он лейтенанта Воронова.

— Воронова! — воскликнул он, и лицо его радостно засияло. — Еще бы, ведь, он был моим начальником на императорской яхте. Мы его очень любили. Не правда ли? — обратился он с вопросом к своим товарищам.

— Конечно, он был хорошим офицером и хорошим начальником, — подтвердили они, — и мы были счастливы, когда узнали, что он еще до революции отпросился в отпуск, так как в противном случае мы должны были бы его убить наравне с другими.

— Как, — воскликнула я, — его убить? Вы же говорите, что он был хорошим офицером и вы все его любили!

— Ну да, мы его очень любили, но все-таки мы бы его убили: он значился в списке. Было решено. Мы не могли бы иначе поступить.

Симпатичный матрос мне стал рассказывать, и лицо его приняло при этом жестокое выражение, что существуют две категории офицеров, такие, которых просто убивают, и такие, которым перед тем, как их убить, отрезают носы.

— Какой ужас! — воскликнула я. — Но почему?

— Это имеет свое основание: были офицеры, которые во время учебной стрельбы имели привычку запускать палец в дуло ружья и затем держать его у нашего носа, и если на пальце оказывались следы сажи, нас наказывали. Именно у таких офицеров было решено отрезать носы.

— Значит, вы чувствовали себя настолько обиженными, что решились мстить таким страшным способом?

— Нет, ответил ой просто, — тогда это никого не обижало, об этом и не думали. Но после, — продолжал он, приняв гордую осанку, — мы поняли, что это было оскорблением нашего человеческого достоинства.

— Да, да, — подхватили матросы, — оскорблением человеческого достоинства.

Они произнесли это как заученный урок.

Нашли, что 33 человека недостаточно для охраны моей личности, к ним прибавили еще 15 солдат Волынского полка. Волынский полк один из первых под предводительством вольноопределяющегося Кирпичникова стал заниматься грабежами. Этот Кирпичников убил выстрелом из револьвера командира полка, не пожелавшего перейти на сторону восставших, за этот геройский поступок Керенский наградил его Георгиевским крестом[102].

Матросы были недовольны вновь пришедшими, и стороны вступили в пререкания, перешедшие в драку. Некоторое время спустя была ими установлена нейтральная зона, которой служила моя спальня. Солдаты Волынского полка были значительно менее культурны, чем матросы, это были настоящие животные. Они устроили на лестнице призовую стрельбу в цель, причем целью избрали исторические портреты членов семьи Романовых. Они втыкали в глаза портрета императрицы Елизаветы горящие окурки и вырезали нос на портрете Екатерины Великой. Они уничтожили портрет прекрасной работы Штейбена императора Николая I, который он подарил моему тестю, и вообще разрушили все, что возможно. Ночью наше положение между армией справа и флотом слева было довольно критическим. Я обыкновенно запиралась на ключ в своей комнате вместе с мисс Плинке и двумя горничными и устраивала у дверей баррикаду из стульев и столов. Мы то тушили, то вновь зажигали электричество; мы слышали крадущиеся шаги, шепчущие голоса, глухой стук ружейных прикладов о замок нашей двери и думали, что настает наш последний час. Окно во двор было широко открыто, и мы решили все выброситься из него, если бы эти люди ворвались в нашу комнату. Я имела при себе на этот крайний случай яд. Этот яд являлся для меня жизненным эликсиром, так как он мне давал спокойное сознание того, что я во всякое время могу избегнуть тех страданий, которые выпали на долю многих и привели их к гибели.

Однажды ночью мое сердце все-таки не выдержало всех этих волнений, и я получила тяжелый припадок angina pectorius[103], так что даже матросы испугались. Унтер-офицер телефонировал министру юстиции Переверзеву, и тот мне прислал врача.

Во время моего заключения я писала Керенскому и просила его об одном: судить меня, поставить меня перед трибуналом или следователем, дабы я могла оправдаться и ответить на все предъявленные мне обвинения, так как до сих пор никакого официального обвинения мне не предъявлено. Ни на одно из моих пяти писем, посланных Керенскому, я от него ответа не получила! Надвигался праздник мира, Пасха, а мы все еще находились в заключении. Моя утомленная долгим арестом прислуга стала заметным образом изменять свое отношение к нам, этому содействовали речи агитаторов, произносимые в моем зале в присутствии моих слуг. Эти слуги были у меня уже много лет. Одних из них я повыдавала замуж, крестила у других детей, третьих воспитывала, и они образовывали со мной одну дружественную семью, узы которой, казалось, были неразрывны. Тем не менее, утомленные долгим затворничеством, они были раздражены и требовали большего денежного вознаграждения. Было печально и смешно в то же время, когда они мне прислуживали за столом, в своих ливреях, украшенных красными лентами, и делились своими революционными познаниями. Один из них сказал мне, что он хочет всеобщего мира без аннексий и контрибуций. Когда я его спросила, что это обозначает, он мне ответил с убеждением, что это два отдаленных, бесплодных острова, населенных немцами. На них ни рожь, ни что другое произрастать не может, и потому они совершенно не нужны России. Взамен их союзники дадут нам Константинополь, каждый получит даром участок плодородной земли. Я невольно вспомнила слова Шиллера: «С глупостью даже боги тщетно борются», — слова, вложенные им в уста англичанина лорда Тальбота, имевшего счастье вскоре после произнесения их умереть. Мы же должны были жить в обществе матросов и солдат Волынского полка!

В Пасхальную ночь, когда мы с мисс Плинке собирались уже ложиться спать, два матроса внесли ко мне в комнату огромную корзину цветов (белых роз) с визитной карточкой Скирмунта, нынешнего польского посла в Риме, бывшего моим частым желанным гостем. Этот рыцарски-смелый поступок оставил навсегда след в моем сердце. Красивые, душистые розы доставили мне огромное наслаждение.

Воспользовавшись настроением, какое вызвали у матросов пасхальные праздники и приготовленные моим поваром блюда, прелестной маленькой Маги, сестре мисс Плинке, удалось к нам пробраться. Она внесла свежую струю воздуха и несколько чрезвычайно интересных новостей. Она видела мою добрую, так грустившую сестру, сестра моя видела Сазонова, Сазонов — Милюкова, Милюков — Керенского, и оказалось, что все знали о моей невиновности и мой арест состоялся лишь для успокоения плебса. Она сказала, что едва правительство встанет на твердые ноги, я буду освобождена, если только до этого меня не убьют.

Наконец, после семинедельного моего ареста ко мне явился комиссар нашего участка социал-революционер Рыбаков и сообщил мне, что я свободна. Моей многочисленной охране он дал приказ оставить мой дом, что она очень неохотно исполнила, чувствуя себя у меня прекрасно.

Несколько часов спустя пришла меня навестить моя сестра; затем пришло много моих добрых знакомых, из которых назову шведского и датского послов — моих дорогих, незабвенных друзей; пришли граф Шамбрун и граф де Робиен, затем маркиз де Виллацинда; добрый, преданный Исаак Кан, барон де Свертс (нидерландский посланник), две сестры Елена Олив и Наташа Горчакова с их мужьями, и еще много других.

Ввиду того что Керенский мне не ответил ни на одно из моих писем, мне пришла мысль обратиться с просьбой к Набокову. Он был тогда членом Думы; я была с ним мало знакома, но его отец был в дружеских отношениях с моей семьей. Я просила Набокова передать диктатору мое прошение, в котором я у него как милости просила назначить строгое следствие (в чем не отказывают ни одному преступнику) по моему делу. Я знала, что это следствие послужит лучшим ответом моим клеветникам. Следствие было произведено, но меня ни разу не пригласили на него. Всю же мою прислугу, как мужскую, так и женскую, призывали и допрашивали. Мои управляющие должны были дать отчет в моих средствах. Мой нотариус должен был принести с собой свои книги. Были также допрошены несколько из лиц, посещавших мой дом.

К большому огорчению следователя, выяснилось, что я никогда ни копейки не получала из-за границы, а, наоборот, каждые три месяца посылала деньги моей дочери в Италию и моему зятю во Францию. Выяснилось также, что я, не в пример другим соотечественникам, не имела ни одной марки из Германии, и что я не вела же самой невинной переписки с враждебными странами. Следователем ставились забавные вопросы: так, например, графа Л.М. спросили, знает ли он, почему король Португальский Мануэль[104] у меня обедал, и не думает ли он, что это может служить доказательством тому, что я симпатизирую португальским контрреволюционерам. Мисс Плинке, которую хотели считать немкой, оказалась, к величайшему разочарованию следователя, чистокровной англичанкой. Ее допрашивали — не было ли в течение тех 16 лет, что она у меня жила, уязвлено ее национальное чувство. «Ни в коем случае, — ответила она, — мы с графиней постоянно читали английские книги, и графиня любила очень много людей, с которыми она познакомилась в Англии и которые были англичанами». Наконец, очень неохотно было констатировано, что никакого обвинения против меня не может быть предъявлено, в чем мне было выдано свидетельство. Я хотела предать его гласности, но газеты, так охотно помещавшие на своих полосах клеветнические обвинения по моему адресу, этого свидетельства поместить не пожелали.

Представитель прессы в Думе был, безусловно, прав.

Большевики и женский батальон

Немецкий Генеральный штаб весной 1917 года разрешил отправку через Финляндию в Россию в пломбированном вагоне будущих представителей советской власти.

Тогда немцы были нашими врагами и послали на нас большевиков так же, как они посылали на нас танки и удушливые газы. Все воюющие страны считали себя в праве применять все свои силы и средства на уничтожение неприятеля. Все они тратили на это огромные суммы, и никакую из стран нельзя было упрекнуть в отсутствии воли и рвения. Но разве контрразведка всех стран, поглотившая, к сожалению, так много из нашей обедневшей молодежи, не опаснее и не ядовитее всяких газов? Она, разрушавшая душу, еще более, чем газ, тело! Эти организации, неизбежные во время войны, отвратительны в мирное время. Чтобы не потерять службы, контрразведка часто за отсутствием фактов вводит в заблуждение тех, кому она служит. Еще в прошлом году я в этом могла убедиться. Я жила уже год в Бадене в кругу моих друзей беженцев, как вдруг в один прекрасный день во многих газетах появилось интервью со мной, в котором приводились будто бы мои слова, сказанные мной в беседе с журналистом в Юрьеве (Дерпте), где я никогда в жизни не была, о сформировании мной белой армии. Тогда продукты питания в Германии были очень ограничены, и я должна была кормить и одевать армию, в то время как я долго колебалась, съесть ли мне баранью котлету или бутерброд с ветчиной, купить ли себе перчатки или отложить этот расход на будущий месяц! Молодой офицер, давший в газете это сведение обо мне, бесспорно, хотел польстить моему самолюбию, преувеличить мои силы, но в то же время он обокрал заплатившее ему за эти сведения правительство.

Часть населения столицы встретила большевиков восторженно, с музыкой. Ленин немедленно занял особняк балерины Кшесинской (ныне супруги великого князя Андрея Владимировича) против Петропавловской крепости и находящуюся на берегу Невы прекрасную дачу Дурново. Он поместил в доме Кшесинской свой штаб, и здесь начала действовать под благосклонными взорами Керенского и других таких же бессильных и слепых, как он, приведшая Россию к несчастию, пропаганда. Кшесинская и Дурново при помощи энергичного адвоката Хессина приняли все меры к тому, чтобы министр юстиции социал-революционер Переверзев признал, что в России пока еще не отменено право собственности и что пока никто не имеет права занимать чужие помещения. Тем не менее конечным результатом этого не было выселение Ленина, что было бы, казалось, вполне логичным, а — отставка Переверзева! Как теперь ясно видно: буржуазное Временное правительство 1917 года не препятствовало большевистской пропаганде. Приказом № 1, подписанным Стекловым и Чхеидзе, и особенно установлением «прав солдата», выработанных бывшим военным министром изменником Поливановым, большевизм проник в русскую армию и сделал в ней свое губительное дело разрушения и деморализации.

Немцы никогда бы не достигли таких результатов, если бы кадеты и социал-революционеры не содействовали бы этому. В моих сообщениях о революции мне поневоле приходилось приводить столько странных, бесчеловечных фактов, что я счастлива отметить в рядах наших врагов-революционеров людей искренних, храбрых, и это преимущественно среди русских женщин, более чутких и сердечных, чем мужчины. Русская женщина не раз доказывала свою храбрость и готовность на самопожертвование в боях войск Временного правительства с большевиками. Это было в ночь 25 октября 1917 года. Как хорошо я помню эту ночь! Сестра моя попросила графа Руджиери из итальянской миссии меня проведать. Он, рискуя жизнью, под градом пуль пробрался ко мне на угол Мойки близ Зимнего дворца, где я временно приютилась. Это было как раз тогда, когда большевики атаковали войска Керенского. Слышалась беспрерывная ружейная стрельба и щелканье пулеметов, в то же время гром пушечных выстрелов потрясал все здание. Моя прислуга, вся дрожа от страха, скрылась в погребе, в то время как преданная мисс Плинке и я, привыкшие за восемь месяцев к таким ужасам, почти равнодушно глядели смерти в глаза.

Керенский доверил защиту Зимнего дворца и его особы женскому батальону и юнкерам, т. е. юношам и молодым девушкам, принадлежащим преимущественно к интеллигенции — среди них было много курсисток. Женский батальон тщетно давал пример исполнения долга и презрения к смерти своим товарищам юнкерам. Знаменоносцем батальона была дочь адмирала Скрыдлова[105], героя 1877 года. Она была очень красива и принадлежала к уважаемой известной семье. Юнкера были уже некоторым образом разложены, и вместо того, чтобы исполнять приказы, они занимались рассуждениями, вместо того, чтобы вступать в бой — выборами; они первые выбросили белый флаг и сдались большевикам. Женщины же, число которых доходило до тысячи, были все убиты или ранены, и когда красные банды ворвались в Зимний дворец, они потащили несчастных, дрожащих женщин в казармы, где насиловали их и издевались над ними всяческим образом.

В то время, как эти молодые женщины умирали геройской смертью за Керенского, этот диктатор, не думая об их участи, бежал. Для меня как для женщины — это самая черная страница в истории Керенского. Должна прибавить, что этот женский батальон, в котором до последнего дня царили дисциплина и геройский дух, не имел ничего общего с многочисленными женщинами, служившими в большевистских полках наряду с мужчинами и несшими кроме военных и другие менее почетные обязанности. Многих из них привлекали на военную службу хорошее жалованье, пища и свободное поведение… Но и здесь, как и везде, существовали исключения; обыкновенно же женщины отличались лишь распутством и жестокостью.

Испанский посол

Давно уже моим заветным желанием было увидеть Испанию. Маркиз де Парадос, с которым я встретилась в Бадене, пригласил меня в Севилью, герцогиня же де Найера и госпожа Мануэль д'Итурбе, с которыми я познакомилась во время коронации в Москве, просили меня посетить их в Мадриде. Я была очень дружна с m-me Мануэль д'Итурбе, которую я ежегодно видела в Париже. Я любила ее за ее ум и образованность, а ее дочь, прелестную Пьеретту — за ее обаятельность и музыкальный талант. Сестра д'Итурбе, маркиза д'Иванрай, была также со мной в дружбе, и мне «улыбнулась» возможность посетить ее.

Наша родина находится так далеко от Испании, что я предпочитала ездить в Биарриц[106] и не решалась на дальний путь, тем более что многие бывшие в Биаррице испанцы мне говорили, что я в Мадриде найду картины Веласкеса, но не друзей, так как все испанцы в это время года уезжают в Сан-Себастьяно[107] или в Париж. Я отложила мою поездку на другое время года, но проходили годы, а я все не решалась ехать. И теперь на закате долгой жизни моей я думаю только о моем последнем путешествии в неведомое. До сих пор я сожалею, что мне не пришлось быть в Испании. Все испанцы, которых я знала, мне были очень симпатичны. Мне нравился сохранившийся у них дух рыцарства. Официальные представители Испании — посол и представители Красного Креста во время войны и революции в России выказали много благородства, человеколюбия и самопожертвования, чем вызвали у каждого из нас чувство уважения и благодарности.

Укажу прежде всего на последнего испанского посла в Петербурге маркиза де Билассинда, с опасностью для жизни спасшего от красных банд укрывшихся в его доме офицеров и их жен.

Его предшественником был граф Ганнибал де Картагена, высокообразованный, очаровательный человек. До него же испанским послом был прекрасный дипломат и политик, знаток России, граф де ла Винаца, имя которого было известно также и в литературе. При нем испанское посольство в Петербурге было поставлено на блестящую ногу, подобно посольству графа Пурталеса. Добродушная, умная, простая в обращении графиня де ла Винаца приобрела себе много друзей в Петербурге. Летом она жила в Биаррице и в своей прелестной вилле «Trois Fontaines» продолжала гостеприимно принимать своих добрых знакомых. Я имела удовольствие прожить с ними вместе в санатории Денглера в Бадене. Это пребывание еще более усилило наши симпатии друг к другу и обратило их в долголетнюю дружбу.

В 1904 году я собралась в Париж, и тогдашний испанский посол в Петербурге просил меня предоставить ему мой дом на время моего отсутствия. Таким образом, испанский флаг развевался в течение года над моим домом, и посол князь Пио ди Савойя устроился у меня с особенным блеском. Ввиду моего отсутствия я редко встречалась с князем и княгиней Пио. Впрочем, княгиня очень недолго пробыла в Петербурге. Князь же, полуитальянский-полуиспанский вельможа (Пио де Савойя звали его в Италии и маркиз де Кастелл Родрило — в Испании) приобрел себе много друзей в нашем обществе. Одним из любимейших испанских послов был граф де ла Вилла Гонзало, отличавшийся большим гостеприимством и роскошью своих приемов. Если эти страницы попадут случайно в его руки, он, конечно, вспомнит о своем путешествии по российским равнинам, которое он совершил с целью посетить меня, бывшую тогда в имении в Курской губернии. Его сопровождали его сын Фернандо Малдонато, ныне маркиз де ла Скала, Сергей Набоков (последний губернатор Курляндии) и Федор Безак, тогда еще бравый поручик-кавалергард, впоследствии член Государственной Думы, последний киевский предводитель дворянства. Прибытие моего высокопоставленного гостя в имение, где испанских послов так же знали, как белых сиамских слонов, произвело всеобщее волнение. Мое имение в то время отстояло очень далеко от железной дороги, верст шестьдесят от станции Клейнмихелево. На каждой из четырех остановок сельские власти выходили приветствовать графа де Вилла Гонзало, мужики выходили ему навстречу с хлебом-солью, женщины подносили ему корзины и платки с яйцами, урядник с верховыми сопутствовал ему до моего имения. Один из моих арендаторов превзошел всех — он поднес графу раскрашенную в цвета Испании — красный и золотой — живую курицу. Граф принял этот знак внимания с большим удовольствием, и в то время как произносились торжественные речи, курица, которую граф держал в руках, хлопала крыльями, стремясь освободиться. «Эта курица — лучший день моей жизни», — сказал он по-французски. Крестьяне, не понявшие его слов, были ими все-таки очень тронуты. В церкви, в одной отдаленной деревушке, священник принял графа за самого короля испанского. Альфонсу XIII было тогда лет двенадцать-тринадцать. Священник, называя графа Ваше величество, выразил ему свою необычайную радость видеть у себя властителя Испании. Испанские национальные флаги украшали путь графа. Но на следующий день, должна к стыду моему признаться, все эти флаги были раскрадены. Много лет спустя еще можно было видеть женщин и девушек из соседних деревень, одетых в красные и желтые цвета. Вся соседняя знать устраивала в честь графа охоту на волков и лисиц, и ввиду того что в моем дворце был недавно пожар, я могла принимать гостей лишь в скромной квартире моего управляющего.

Фернандо, сын посла, конечно, помнит долгие прогулки верхом с моей дочерью, моей бедной, так рано умершей маленькой Марией, и с ее друзьями. Празднества, иллюминация, бега в мешках следовали одни за другими.

Денно и нощно ждали крестьяне появление посла, желая его приветствовать. Как сердечны были тогда наши отношения с крестьянами! И не верится мне, что те самые крестьяне и их дети потом разрушали наши леса и посевы и грабили наше имущество, то имущество, которым мы по-братски с ними делились; мы были всегда готовы после пожаров отстраивать их избы и хаты и во время неурожая снабжать их хлебом. Мы содержали их школы и больницы и платили лечившим их врачам.

Мы все оттуда уехали в Крым, и граф Вилла Гонзало был удивлен, когда мой арендатор, у которого он переночевал, принес ему в 7 часов утра бокал шампанского, полагая, что такая высокопоставленная особа не может пить более обыкновенного напитка.

Во время пребывания посла в Петербурге мы имели удовольствие встретить у него сестру герцогиню де Сан Карлос и его двух племянников — маркиза де Санта Крус и графа де л'Унион с их сестрой, ныне супругой князя Меттерниха. Впоследствии приехала туда инфанта Евлалия для того, чтобы повидать великую княгиню[108], супругу великого князя Владимира Александровича, с которой она была очень дружна. Она привела в восторг все общество своим присутствием. Ее своеобразный ум производил на всех большое впечатление. Старая бурбонская кровь не мешала современности ее воззрений. Все добивались чести принять ее у себя. От меня она охотно приняла приглашение на обед и на поездку на тройке по окрестностям столицы. Поездка эта, к сожалению, была испорчена плохой погодой.

При перечислении испанских послов я не должна упустить графа Кампо Саградо. Он был большим охотником и игроком, человеком симпатичным, но очень безалаберным в своих денежных делах. И если он оставил в Петербурге много друзей, то кредиторов не менее. Рассказывают, что он послал своему зятю свою фотографическую карточку, на которой он был изображен закутанным с ног до головы в шубу. Под карточкой он подписал: «Так выгляжу я в Петербурге». В ответ он получил от своего зятя фотографию, где зять этот был снят совершенно голым, с подписью: «А так мы, представь себе, выглядим в Мадриде!»

Самым первым испанским послом, которого я могу вспомнить, был Герцог д'Оссуна, которого называли «Don Magnifiro». Он жил в знаменитом дворце Зубова против Исаакиевского собора, где ныне находится народный университет. Он был женат на очень красивой особе, бывшей значительно моложе его и вышедшей замуж после его смерти за герцога де Круа.

Я извиняюсь перед испанцами. В одном я никак не могла с ними сойтись — это в вопросе о бое быков. Это жестокое зрелище надрывало мое сердце, и чувство жалости к несчастным лошадям с распоротыми животами и к обреченному заранее на смерть быку было у меня сильнее интереса к этому зрелищу и даже к геройскому духу тореадоров и матадоров. Еще раз прошу у испанцев прощения.

Мое бегство из Советской России

В конце 1918 года жизнь в Петрограде стала настолько невыносимой, что я начала искать возможности покинуть Совдепию. Большевистское правительство опубликовало условия, необходимые для получения разрешения на отъезд, и мне казалось, что я сделаю хорошо, если исполню все необходимые формальности и требования и, конечно, тогда получу официальное разрешение.

Прежде всего я должна была обратиться в комитет для неимущих. Этот комитет был недавно учрежден, и сидевшие в нем новые господа наблюдали за буржуазией. Затем надо было обратиться в Совет рабочих депутатов, потом получить разрешение от Советов солдатских и матросских депутатов. Все это поглотило у меня много дней и денег, так как извозчики, которых тогда уже было очень немного, требовали за конец сто рублей. Я возвращалась домой необычайно усталой, чтобы на следующий день начать заново мои хлопоты. После того как я переходила из одного комиссариата в другой и была там чрезвычайно грубо принята не только комиссарами, но и стенотипистками, большей частью враждебными, нахальными, державшимися более надменно и гордо, чем председатель Комитета министров при старом режиме, более надменно даже, чем председатели Государственной Думы, которые отличались необычайной важностью!

После всего этого я достигла, как мне казалось, последнего акта: врачебного осмотра.

Все хлопотавшие о разрешении на выезд подлежали осмотру в комиссии большевистских врачей. Свидетельствам знаменитых профессоров и специалистов не придавали никакого значения. Пять дней сряду ходила я безуспешно в этот новый комиссариат, все не попадая в очередь. Нас было очень много, и я должна была приучаться к терпению, так необходимому теперь тем несчастным, которые переживают в России эру свободы. В тесных комнатах был спертый, удушливый, вероятно, полный всевозможных бацилл воздух, нередко выносились оттуда тяжелые, заразные болезни. На малейший вопрос большевистская бюрократия отвечала руганью. Я уже совершенно пала духом, как вдруг дверь растворилась и я с пятью другими очутилась перед ареопагом из пяти советских врачей. Один «товарищ» с длинными грязными волосами, в очках на носу, выдававшем его семитское происхождение, сидевший за отдельным столом, очевидно комиссар, сказал нам резким тоном: «Раздевайтесь!», как будто мы были новобранцами. Мы расстегнули наши платья, и каждую из нас стал свидетельствовать отдельный врач: смотрели пульс, выслушивали сердце, выстукивали. Должна отдать справедливость всем свидетельствовавшим нас пяти врачам — они выказали по отношению к нам большое сочувствие и, видимо, тяготились навязанной им ролью. Они выслушивали нас очень добросовестно, но комиссар все время их подгонял. Врач нашел у меня всевозможные болезни, даже такие, о которых я бы боялась подумать, и дал мне в этом свидетельство, по которому мне оставалось жить еще только несколько месяцев. Несмотря на это, я ушла от него в почти радостном настроении — несомненно, я получу разрешение на отъезд!

На следующий день отправилась я в Комиссариат по иностранным делам. После долгого ожидания и толкания в густой толпе народа меня, наконец, принял комиссар по иностранным делам[109], молодой грузин Лоркипанидзе, человек атлетического сложения. Он сухо сказал мне, что просмотрит мои бумаги. Этот Лоркипанидзе несколько дней тому назад нанес удар кулаком в грудь княгине Палей, обратившейся к нему по какому-то делу. Это были новые приемы русской дипломатии: вместо осторожных, обдуманных фраз дипломатов — удар кулаком, способ короткий, ясный и не допускающий никаких недоразумений.

Несколько дней спустя в 7 ч. вечера красноармеец принес мне бумажонку, на которой был нацарапан приказ явиться к Урицкому на Гороховую для получения паспорта. Урицкий был председателем чего-то вроде «Comite de salut public»[110]. Имя его заставляло нас дрожать так же, как несчастной памяти французских аристократов имя Фукье Тенвиля. Несмотря на это, я обрадовалась этой бумажонке, так как в ней было ясно сказано, что меня призывали для того, чтобы вручить мне паспорта. Меня все-таки встревожило одно обстоятельство: я должна была, как гласила полученная мной бумажка, быть в 12 часов дня, а получила это приглашение только в 7 часов вечера того же дня. Это произошло не по моей вине, но так как у нас пользуются всяким поводом для обвинения высших, это опоздание меня очень встревожило. Долго до назначенного времени отправилась я на следующий день на Гороховую, но она была закрыта для публики, много красноармейцев оцепило здание, где жил Урицкий.

Урицкий был убит. Никто не сожалел об этом более, чем я, так как я сразу поняла, что террор станет все усиливаться и моя поездка за границу может не состояться. На следующий день были арестованы наши друзья, князь и княгиня Меликовы, оттого что убийца Урицкого, социал-революционер, студент-еврей Каннегиссер, как-то случайно заходил в дом, где они жили. Я сама видела, как взвод солдат вел в тюрьму толпу женщин, среди которых я узнала несчастную княгиню Меликову, несшую в руках сверток со своим бельем. Несколько дней спустя мне повстречалась другая группа арестованных, среди которых я увидела наших частых партнеров в бридж полковника графа Лорис-Меликова и генерала графа Татищева, жена которого, дочь обер-гофмейстера Нарышкина, шла с плачем за этим печальным шествием. Вскоре после этого граф Татищев был расстрелян, что касается графа Лорис-Меликова, то, как говорят, он поныне томится в одной из московских тюрем. Мгновение я думала, что настал мой последний час, как оба они, узнав меня, приостановились на мгновение, позвали меня по имени и громко воскликнули: «Ведут в тюрьму, сделайте все для нашего освобождения!» Солдаты погрозили мне прикладами, но, спеша, прошли далее. Это произошло в двух шагах от моей квартиры на Миллионной. Я поспешила в датское посольство, где жил наш ангел-утешитель, добрые дела которого перечислить невозможно, госпожа Скавениус, и ее супруг тотчас же предпринял необходимые шаги для того, чтобы попробовать спасти этих несчастных.

Неделю спустя решилась я снова с имеющейся у меня бумажонкой отправиться узнать о моей судьбе. После многих усилий и расспросов в различных местах добилась я, наконец, права стать в очередь с остальными, причем мне сказали, что когда очередь дойдет до меня, я буду принята помощником Урицкого товарищем Иоселевичем. Меня повели в зал, где я часто играла в бридж у княгини Оболенской. Этот когда-то элегантный зал, в котором собирался цвет петербургского общества, был обращен теперь в клоаку, паркет был так заплеван, что нельзя было найти места, куда поставить ногу. Запыленная, разбитая мебель являлась верным символом теперешней России. Единственный свидетель прошлого — старый, голодный курьер узнал меня и прошептал горестно: «Что за время, Боже мой, что за время!»

В течение многих часов ожидания, проведенных мной с другими, относившимися крайне подозрительно друг к другу, я видела много арестованных, окруженных красноармейцами, проводившими их через зал и награждавшими их толчками и ударами прикладов. Я не знала, откуда шли эти люди и куда их вели. Я была поражена, почти не видя среди них интеллигенции. Это были все люди из народа: преимущественно кухарки, разносчики, крестьяне. Шум стоял ужасный, так как все они одновременно кричали, отвечая руганью на расточаемые им пинки. Я могла себе объяснить этот арест простонародия лишь доносами, очень любимыми и поощряемыми советским правительством. Так, ссора между двумя извозчиками или торговками, кончавшаяся раньше по большей части только бранью, теперь обыкновенно кончалась доносом. Иногда оба ссорившиеся доносили друг на друга и оба бывали арестованы или освобождены, часто же и расстреляны — это зависело от случая и счастья. Наконец спустя четыре часа подошел ко мне красноармеец и сказал: «Теперь Ваша очередь. Товарищ Иоселевич Вас примет». Мне было известно, что Иоселевич имел на своей совести несколько тысяч смертных приговоров, и я не могла побороть в себе волнения при мысли, что я сейчас увижу эту жестокую личность.

Я вошла в так хорошо мне знакомый бывший кабинет княгини Оболенской. За письменным столом сидел худощавый юноша в синей шелковой рубашке, перетянутой кожаным поясом. Он сидел ко мне спиной и рылся в каких-то бумагах. Я узнала свои прошение и свидетельство. Он повернулся ко мне лицом, и я увидела молодого, довольно красивого еврея, лет 17–18, с умным, циничным лицом. Впоследствии я узнала, что ему было 20 лет. Не успела я подумать над тем, что у большевиков состоят на службе едва ли не мальчики, как, развалившись в кресле, юноша указал мне величественным жестом — сесть возле него.

— Вы — бывшая графиня Клейнмихель? — спросил он меня.

— Да, — ответила я, — а Вы кто такой?

— Я — товарищ Иоселевич. С какой целью хотите Вы ехать за границу? — продолжал он.

— Все причины обозначены в моем прошении, находящемся у Вас в руках. С 1913 года я не имела возможности провести за границей лечение, в котором я очень нуждаюсь.

— Сколько Вам лет?

— Как Вам легко убедиться по моему метрическому свидетельству, мне 72 года.

Он некрасиво засмеялся: — Как, Вам 72 года и Вы все еще хотите жить? Вы уже и так живете на этом свете лишние два года. Стыдно для женщины желать жить долее 70 лет.

Ничего не отвечая, я встала и направилась к дверям. Он меня окликнул:

— Не хотите ли еще присесть на минуту, я хочу сделать Вам одно предложение: есть для Вас возможность получить столь желаемый Вами паспорт.

— Каким образом? — спросила я. — Мне кажется, я все исполнила, что потребовало ваше правительство.

— Сообщите мне адрес госпожи Вырубовой, подруги царицы; как нам известно, она прячется здесь, в Петрограде, и мы ее никак не можем отыскать, и тогда я Вам обещаю не препятствовать вашему отъезду и Вы немедленно получите паспорт. Это единственное средство для Вас, если Вы желаете уехать.

— Яне намерена покупать мой паспорт ценой такой низости, — ответила я и, встав, пошла, не оглядываясь, к двери.

— Низость, что за громкие слова, — сказал он. — Вы должны знать, что все Ваши знакомые купили себе паспорта такой ценой.

— Я не хочу этому верить, — ответила я, — и во всяком случае, я не желаю увеличивать их числа.

— Как Вам угодно, Вырубову мы найдем и без Вас, но если с Вами случится какая-либо неприятность — пеняйте на себя, я Вас предупредил!.. У нас найдется для Вас место, — возразил он мне. Еще поныне звучит в моих ушах его звенящий угрозой голос.

Покинув этот очаг слез, я направилась в шведское посольство отыскать барона фон Коскула и передать ему обо всем происшедшем. Я его просила предупредить госпожу Вырубову о грозящей ей опасности.

Несколько дней спустя из Швеции возвратился генерал Брандстрем и сказал мне, что он попробует вырвать меня из рук большевиков!.. Две недели спустя его хлопоты увенчались успехом: канцелярский служащий, господин Дундберг, принес мне мой подписанный страшным Иоселевичем паспорт. В тот же день я на маленьком шведском пароходе покинула Россию с тем, чтобы ее, вероятно, уже более никогда не увидеть. Иоселевич, не предвидя, что я в тот же день уеду, вечером того же дня направил ко мне отряд красноармейцев с тем, чтобы меня арестовать и посадить в тюрьму, где я ввиду моих лет и слабого здоровья кончила бы скоро мои земные дни. Это рассказала мне моя секретарша мисс Плинке. Несколько месяцев спустя она тогда после моего отъезда хотела привести в порядок все мои бумаги и лишь благодаря тому, что она англичанка, избежала ареста.

Тетка моя, мой племянник граф Александр Келлер и его прелестная маленькая жена бежали через Финляндию за месяц до моего отъезда. Их также хотели в день отъезда арестовать. Когда красноармейцы не нашли их дома, они разгромили всю квартиру. Они были так озлоблены, найдя клетку пустой, что поднялись этажом выше, где застали старого артиллерийского генерала Щербова-Нефедовича, жившего с тремя сыновьями, из которых двое были женаты, и арестовали всю семью. Неделю спустя генерал и его три сына были расстреляны. Это были искупительные жертвы за убийство Урицкого.

Охота в Нейдеке. Император Вильгельм II

После того как я в апреле 1919 года бежала из Петербурга и провела затем несколько месяцев в Стокгольме, я получила разрешение на въезд в Германию и была счастлива в первый же день моего приезда в Берлин встретить мою соотечественницу, добрую, преданную мне княгиню Нину фон Доннерсмарк.

Необычайная чуткость, самопожертвование и сочувствие к чужим страданиям — отличительные черты этой исключительной женщины, все мысли которой направлены на оказание помощи ближним. Каждый час ее жизни был часом самозабвения и самопожертвования. Это хрупкое, болезненное существо, которое, казалось, сломилось бы от дуновения ветерка, обладает мужской силой воли в перенесении страданий и не боится смерти. Ввиду того что она знала всех тех, кого я знала, и так же, как я, судила о вещах и людях без предубеждения, без предвзятости, для меня было большим утешением поделиться с ней всеми нашими мучительными переживаниями и нарисовать ей картину наших бедствий. Тяжелое чувство охватило меня, когда я не увидела рядом с ней выдающегося человека, для которого она была ангелом-хранителем, — графа Гвидо фон Доннерсмарк, этого убежденного друга России. Его сыновья, которых я знала с детства, приняли меня очень сердечно. Граф Гвидо унаследовал не только титул и имущество своего отца, но и сходство в чертах лица, в звуках голоса, во всем своем облике. Граф Крафт остался все тем же красивым, рослым юношей, которого мы все так любили; полные лишений и физических и моральных страданий годы войны наложили на него отпечаток грусти.

Я застала у Нины большой круг друзей, о которых я ничего не слыхала в течение всех пяти лет, пока продолжалась война. Встретила я здесь барона фон Штума, бывшего посланника в Мадриде, знакомого мне около сорока лет, человека с большим умом и познаниями, что признавалось и другом, и недругом его; но мне кажется, что я неправильно выразилась: невозможно, чтобы этот доброжелательный, всеми любимый человек имел недругов. Его дочь, графиня Мария Гауфельд — исключительно гармоничная натура; я ее знала еще ребенком в Гольцгаузене, одном из красивейших имений в Германии; затем я ее видела молодой девушкой в прелестной вилле Русциано и была искренно рада встретиться с ней в прошлом году в Бадене[111]. Ее муж, князь Гацфельд-Вильденбург, — также сын моих старых друзей. Назову еще Гвидо фон Нимпш — интересного собеседника, много видавшего в жизни; затем графа фон Рантцау, барона фон Рейхшаха и его супругу, урожденную принцессу Ратибор, графа и графиню Август фон Эйленберг, их дочь и зятя Вильгельма фон Швейниц, сына посла, друга моего детства, бывшего отцом четырех детей. Все приняли меня чрезвычайно сердечно, но беседа наша заключалась преимущественно в передаче друг другу о перенесенных каждым страданий.

Два года до войны была я приглашена Доннерсмарками в их замок Нейдек в Силезии.

Замок этот окружен большим парком и обставлен с царской роскошью: богатство конюшен, ливрей, изысканность блюд соответствуют огромным средствам владельца замка. Император Вильгельм приехал с большой свитой на охоту. Он был весело настроен, казался всем доволен и производил впечатление человека, пользующегося своими каникулами. Кроме их высокого гостя и его свиты Доннерсмарки пригласили еще следующих лиц: герцога фон Ратибора, князя и княгиню Отто Витгенштейн, графа Герца, князя Гогенлоэ-Кохентин, господ фон Майстер, графа и графиню Сирсдорф и меня. Князь Витгенштейн и граф Герц были друзьями детства императора Вильгельма, причем воспитателем всех троих был господин Гинцпетер.

Княгиня Лори Витгенштейн — одна из известнейших дам европейского общества. Обаятельность общения с ней обратилась в поговорку. Фон Мейстер был губернским советником в Висбадене; жена его, приветливая американка, обладала прекрасным голосом, сама себе аккомпанировала на гитаре и пела по вечерам французские и немецкие романсы, а также негритянские песенки, так называемые «minstrels». Все ее окружали, и Вильгельм ей подпевал. Спать ложились рано, так как охота была назначена на следующий день в очень ранний час. За обедом Вильгельм обыкновенно обращался к хозяйке дома, русской подданной, с тостом за здоровье своего кузена, нашего императора. Однажды император Вильгельм стал жаловаться на то, что о нем распространяется столько злых небылиц. Он приводил слова, ему приписываемые, известные не только в Германии, но и за границей. Повсюду говорили, что он ограничивал деятельность женщин кухней, церковью, детьми и платьями (vier К — Kuche, Kirche, Kinder und Kleider).

«Как мог я, сын моей матери, столько сделавшей для образования, развития и эмансипации женщин в Германии, сказать такую глупость?» — взволнованно говорил Вильгельм II.

Кульминационным пунктом приема у Доннерсмарков было приглашение хозяевами в виде сюрприза для германского императора французской артистки Режан, очаровавшей всех своим выдающимся талантом[112]. После ее выступления Вильгельм долго с ней беседовал. Это было в последний раз, что я видела императора Вильгельма. Прежде во время моего пребывания проездом в Берлине я бывала не раз и в Берлине, и в Потсдаме на обеде у их величеств. Знавшие меня давно император и императрица германские были со мной чрезвычайно любезны. Граф Остен-Сакен, очень ценимый Вильгельмом, и генерал фон Вердер были постоянно на этих обедах. Император был очень разговорчив. После обеда все садились вокруг круглого стола и рассматривали фотографии, гравюры и картины. Заглядывая в фотографии, Вильгельм вспоминал о многочисленных своих поездках и посещениях иностранных дворов и делился с нами этими воспоминаниями. На одном из таких обедов среди присутствующих находилась вдова ректора Боннского университета, которую Вильгельм знал, будучи еще студентом. Встретив ее случайно на улице, он тут же запросто пригласил ее к обеду. Эта дама все еще видела в германском императоре студента-корпоранта, каким он был в Бонне, и, слушая ее разговор, казалось, что время остановилось. Вильгельм был к ней очень внимателен, она же обращалась с ним с нежностью, будто ему все еще было только 18 лет; она ставила ему такие вопросы, которые никто из нас не посмел бы поставить, и на которые он ей просто и с удовольствием отвечал. Так, например, она его спросила: «Также ли сын ваш любит студенческую жизнь, как Вы ее любили?» «Нет, — ответил император, — может быть, я и жена моя в этом виноваты. Мои родители отдали меня в гимназию в Кассель, и 15-летним юношей мечтал я, как и все мои товарищи, об университете, и мне казалось, что гораздо важнее быть студентом, чем фельдмаршалом. Сын же мой посещал кадетский корпус, и для него, когда ему минуло 15 лет, офицер играл такую же роль, как для меня студент». Императрица, улыбаясь, слушала рассказ Вильгельма, вставляла иногда слово, но оставалась всегда императрицей, в то время как любивший особенную торжественность в официальных случаях император у себя дома держался совершенно просто. Оба они обожали свою дочь, постоянно присутствовавшую на этих обедах, такую же оживленную, как и ее отец.

Она рассказывала об одной охоте, в которой она впервые принимала участие, с таким оживлением, что я была ей совершенно очарована. В 16 лет в ней осталось еще много детского. Она была счастливее Юлии, так как вышла замуж за своего Ромео и таким образом примирила Монтекки с Капулетти.

Я была бы неблагодарной, если бы не упомянула княгиню и князя Лихновских. Князь предвидел и предсказал многое из того, что ныне происходит; княгиня же была оригинальной писательницей и тем не менее хорошей хозяйкой. В своей книге о Египте она оживила своим талантом египетскую цивилизацию, известную нам лишь по саркофагам и мумиям.

Дом графини Редерн, невестки княгини Лихновской, давал также много моему сердцу и уму. Граф Редерн был германским посланником в Петербурге и нашим общим другом. Его четыре дочери, княгиня Линар и ее сестры, вместе с их матерью оживляли все вокруг себя в их дворце на Алзенштрассе!

Очень гостеприимен салон госпожи фон Фридлендер-Фульд, в ее прекрасном дворце на Парижской площади собирались всегда верхи общества и дипломатии. Ее дочь, интересная оригинальная женщина, госпожа фон Кюлман, для нас, русских, представляет особенную притягательную силу: она говорит свободно по-русски, ей хорошо знакома наша литература, наши художественные произведения, наша история. Нельзя не упомянуть о том содействии, которое оказывали она и ее мать в деле благотворительности русским в Берлине, устройством в их пользу базара.

За обедом у госпожи фон Фридлендер моим частым соседом бывал Павел Вайтц, чем я была довольна, так как он считается во всех дипломатических салонах не только лучшим знатоком Востока, но также одним из интереснейших людей Берлина и по праву называется «ami des ambassades»[113].

Хотелось бы мне упомянуть еще и о красивой графине Ведель, вдове обер-шталмейстера графа Эрнста Веделя, этого рыцаря из исчезнувших времен. У графини трое очень симпатичных красивых сыновей, и когда они появляются все втроем в салоне, все женщины завидуют их матери.

Для меня также было большой радостью встретить здесь милого, умного Вилли Радовица, с матерью которого, прелестной Надиной Радовиц, урожденной Озеровой, я была в большой дружбе. Вилли был другом моих детей. Он занимал пост посланника в Париже и Вашингтоне и считается одним из лучших людей Германии. Ныне он занимается адвокатурой и имеет большую практику в Берлине. Его прелестная жена, урожденная графиня Матушко, и он приняли меня как свою старую родственницу, и я чувствовала себя прекрасно в их доме.

Начало революции

Это было 27 февраля 1917 года. У меня было за ужином несколько моих хороших друзей: князь и княгиня Куракины, жившие в течение 25 лет в первом этаже моего дома и бывавшие очень часто у меня; князь Мингрельский; оба барона Пилара, отец и сын; последний рижский губернатор Звегинцев; Николай Безак; наш общий друг Губастов и фон Строльнич — вице-президент Русского исторического общества[114], впоследствии расстрелянный большевиками. Князь Мингрельский и Губастов погибли от холода, голода и от других лишений.

Мой дворецкий, старик Андрей, доложил, что кушать подано. Он распахнул широко дверь, и мы вошли в столовую, как вдруг резкие крики, вопли отчаяния и ужаса донеслись до наших ушей. В то же мгновение ворвались к нам в столовую лакеи, кухонные мужики, повара в белых фартуках, поварята, горничные и истерически кричали: «Бегите, бегите! Вооруженные банды ворвались черным ходом и ранили двух хотевших их остановить дворников; они сейчас сюда нахлынут. Бегите, бегите!»

Фон Пилар схватился за саблю, желая оказать сопротивление. Но было ясно, что он был бы убит и его кровь принесла бы нам всем погибель. Я схватила его за руку, умоляя слушать меня и помочь моему бегству. Мы ринулись вместе со всеми остальными приглашенными по широкой парадной лестнице и успели спастись. Опоздай мы на несколько секунд, мы все были бы умерщвлены. С непокрытой головой без пальто в ажурных чулках и туфлях бежали мы по глубокому снегу при 15-градусном морозе в противоположный дом, в котором занимал квартиру барон Пилар с сыном. Несколько мгновений спустя мы увидели свет в окнах моей квартиры, где в бальном зале горели не горевшие с начала войны большие люстры. Толпа, вооруженная топорами, ружьями, палками бегала по всем комнатам, срывала гардины с окон, тянула столы на середину комнаты, так как, очевидно, этим непрошеным гостям не хватало столов, находящихся в столовой. Некоторое время спустя мы увидели, как мой дворецкий разносил им блюда. Солдаты и матросы тащили много супных ваз и бутылок. Чокались с моей прислугой. Приносили все новые бутылки из моего винного погреба. До поздней ночи наблюдали мы эту оргию, от которой не были в силах оторвать глаз.

Можно подумать, что я передаю сцену из Французской революции. Увы, к сожалению, наша революция, восторженно встреченная как у нас в России, так и за границей, революция, названная кадетами «бескровной», намного превзошла Французскую революцию своими кровавыми ужасами и продолжительностью. Один мой французский друг, граф де Робиэн, как-то мне сказал: «Разница между вашей и Французской революцией заключается в том, что Франция имела «Вандею», Людовик XVI — свою охрану, царская семья[115] — Филиппа Эгалитэ[116]. В России же не было «Вандеи», Николай II не имел охраны, а ваша царская семья имела много Филиппов Эгалитэ».

Под утро мы разошлись, и Пилары уступили мне диван, на котором я прилегла на пару часов, но уснуть не могла. Днем мы увидели, что мой дом превратился в цитадель, в которой продолжала хозяйничать грязная банда красноармейцев. Над квартирой Пиларов жил член Государственной Думы, хороший, уважаемый человек, М. Крупенский, бывший крупным землевладельцем в Бессарабии. Я просила его гостеприимства и была чрезвычайно сердечно принята его семьей. Когда мы сидели за чаем, боязливо делясь впечатлениями, сотни грузовиков с вооруженными людьми проезжали по Сергиевской, проходила масса солдат под предводительством офицеров с сорванными погонами и с красными бантами в петлицах. Большинство из этих офицеров напоминало мне баранов, ведомых на заклание.

Под вечер ворвались к нам, в квартиру Крупенских, где находились кроме семьи Крупенских княгиня Кантакузен и я, банды солдат. Крупенский был арестован. Княгиня Кантакузен мне шепнула: «Бежим в китайское посольство, я знакома с посланником, я уверена, что мы можем там скрыться». Сквозь кричащую толпу людей, под звуки выстрелов, неизвестно куда и кем направляемых, бежали мы в китайское посольство, находящееся на той же улице.

Китайский посол принял нас чрезвычайно тепло. Его жена и прелестные дети окружили нас трогательными знаками внимания. До смерти сохраню я к этим благородным людям чувство глубокой благодарности. Ввиду того что я не имела с собой ни платья, ни белья, китаец-слуга, получив разрешение на вход в мой дом, достал постепенно у моей домоправительницы необходимые мне вещи. Через него я узнавала о происходящем у меня дома: всевозможные солдаты и женщины, которых было несколько сот человек, спали во всех моих салонах и коридорах; они грабили и уничтожали все, что им попадалось в руки; мои слуги выглядели полупомешанными, и некоторые из них от страха и волнения заболели. Что касается двух раненых дворников, то один из них был до того тяжело ранен, что его отправили в больницу.

На третий день моего бегства, когда мы, т. е. семья посла, княгиня Кантакузен и я, сидели за обедом, двери были взломаны ударами прикладов, и приблизительно 15 солдат во главе с вольноопределяющимся ворвались к нам в столовую. Посланник и его первый секретарь пытались им объяснить, что они не имеют права врываться в здание посольства. Несмотря на то что эти слова были произнесены на прекрасном русском языке, ворвавшаяся банда делала вид, что с ней говорят по-китайски. Они заявили, что они пришли арестовать графиню Клейнмихель за то, что она стреляла собственноручно из пулемета в народ.

Затем отец одного парикмахера и жена швейцара (оказавшаяся прислугой графини Лили Ностиц) утверждали, что они собственными глазами видели, что я, по совершении такого преступления, полезла на крышу моего дома и этими моими руками в течение часа сигнализировала германскому императору Вильгельму с целью предать русскую армию.

Китайский посол тотчас же обратился к бывшему всесильным английскому посланнику, прося его влияния и помощи; он сообщил ему, не называя моего имени, что у него ищут спасения две дамы. Сэр Джорж Бьюкенен ответил, что он обещал Милюкову не вмешиваться во внутренние дела России, что он отказался от права защиты и что эту роль взяли на себя Палеолог и маркиз Карлотти. Китайский посол не хотел меня выдавать и был готов защищать меня собственной особой. Но когда я увидела, какой оборот приняло дело, я боялась, что эти добрые китайцы и их прелестные дети могут благодаря мне пострадать от дикой солдатской орды, и сказала пришедшим, что готова за ними следовать, куда им угодно. Графиня Кантакузен поступила так же, как и я, но ей, как более молодой и подвижной, удалось на улице, смешавшись с толпой, скрыться. Сопровождавшие меня солдаты все время приказывали мне идти вперед, говоря, что они должны доставить меня в Государственную Думу, где председатель Думы Родзянко велит меня повесить. Я им на это ответила: «Я не могу идти так быстро, как вы», и когда они заметили, как тяжело я дышу, один из них, не без добродушия, сказал: «Ты права. Ты слишком стара, чтобы проделать этот длинный путь пешком. Мы поищем для тебя автомобиль».

— Пусть старуха идет пешком, она продала армию Вильгельму.

— Видно, ты ей помогал, что так хорошо об этом знаешь, — возразил ему первый.

— Ах ты, негодяй, ты ее защищаешь? Вас обоих повесят за это, — и между ними возгорелась ссора.

Не будь мне 72 лет, мне было бы легко скрыться, так заняты были они оба своей ссорой. В это мгновение к нам приблизился автомобиль, в котором сидели пять офицеров. Солдаты его задержали, приказав офицерам сойти и уступить свое место графине Клейнмихель, которую они должны доставить в Государственную Думу, так как она предала Россию и стреляла в русский народ. Офицеры были очень удивлены и сперва отказались уступать свои места. Но, когда солдаты начали давать волю рукам и пустили в ход ружейные приклады, эти пять вооруженных с ног до головы офицеров, вместо того, чтобы защищаться, смиренно и беспрекословно уступили мне свои места. Потянув меня за собой, солдаты полезли в автомобиль и вскарабкались на сиденье шофера. Два солдата держали меня за руки, двое других за ноги, и вероятно, ввиду той страшной опасности, какую я для них представляла, их начальник вольноопределяющийся держал у самого моего виска дуло револьвера. Ой был сильно пьян, рука его дрожала, и я видела, что вот-вот может раздаться выстрел, так как дуло револьвера то скользило по моему виску, то касалось моего носа. «Господин вольноопределяющийся, — сказала я. — Вы, как я вижу, человек интеллигентный и, вероятно, поэтому нервный. Не думаете ли Вы, что Вы сделали бы лучше, спрятав ваш револьвер в кобуру? Вы можете случайно убить одного из солдата или самого себя, а это было бы потерей для отечества. Я обещаю Вам не применять по отношению к Вам никаких насилий».

Он, казалось, был очень польщен тем, что я назвала его интеллигентом: «Вы правы, я действительно интеллигентный и нервный человек». Положив револьвер в кобуру, он стал мне рассказывать о своих неудачах на службе, о семейных неурядицах, о том, насколько он выше своих товарищей. Он считал себя ими непонятым. Когда мы подъехали к зданию Государственной Думы, он помог мне сойти и дружески пожал мою руку. Каково же было мое удивление, когда он важным тоном заявил караулу, что он привез председателю важную политическую преступницу.

Я забыла сказать, что по пути я расспрашивала его и солдат, каким образом они узнали место моего пребывания. Они мне сказали, что от моих людей им ничего не удалось узнать, и назвали мне открывшего им мое убежище. С болью в душе услыхала я имя меня предавшего, я считала его в течение многих лет моим другом. В течение 40 лет мы находились в самых лучших отношениях, с женой его я была, как с сестрой, и нежно любила его дочь.

С тех пор этот человек стал преследовать меня своей ненавистью. По словам окружавших его, он распространял про меня клевету, которая, если бы дошла до фанатически настроенной, безумствующей толпы, несомненно послужила бы поводом к позорному лишению меня жизни. Случайно, помимо его ведома, я услыхала из уст его выражение обо мне, подтвердившее то, что мне со всех сторон о нем говорили.

Двор Государственной Думы был полон людей, и солдаты могли с трудом пробивать себе дорогу. Но вольноопределяющийся кричал во весь голос: «Место для политической преступницы!», и нас впустили в одну из комнат. Я была тотчас же окружена несколькими знакомыми членами Думы, которые с удивлением меня расспрашивали — зачем я сюда пришла и кого я здесь ищу.

— Я пришла, потому что меня арестовали, — ответила я.

— Кто Вас арестовал? — расспрашивали меня со всех сторон.

Начали повсюду наводить справки, и выяснилось, что никто не давал такого распоряжения, и один из присутствующих стал наивно упрекать меня в том, что я позволила себя арестовать без предъявления мне ордера об аресте. Хотела бы я видеть, как бы он рассуждал с 15 пьяными солдатами! Стали искать приведших меня солдат, хотели получить от них объяснение, но они исчезли, и вместе с ними вольноопределяющийся!

Беспрерывно подъезжали автомобили с арестованными министрами, сановниками и генералами. Огромный зал Таврического дворца, где некогда «великолепный» Потемкин устраивал столько празднеств в честь Северной Семирамиды[117], этот зал видел в последний раз в своих стенах собранным все, что столица имела из знати, высокопоставленных лиц, виднейших и штатских и военных сановников.

Стены зала, звучавшего хвалебными гимнами абсолютизму, слыхали ныне лишь вздохи и рыдания. Арестованный генерал без сил опустился на соседний стул. Несколько членов Думы любезно предложили мне чашку чая. Потрясенный до глубины души генерал говорил, волнуясь: «Графиня, мы присутствуем при гибели великой страны!»

Беспрерывно проводили мимо меня арестованных знакомых. Вдруг в одном из соседних зал раздался страшный шум. Через полуоткрытое окно врывались с улицы крики. Кто-то сказал: «Войска требуют, чтобы им выдали генерала Сухомлинова для растерзания», и в это же мгновение в зал втолкнули бывшего военного министра. Мундир на нем был изодран, ордена похищены, погоны и аксельбанты срезаны. Юноши, почти мальчики, в офицерской форме хватали его за руки и толкали, что, конечно, позорило делавших это более, чем их жертву. Виновный или невиновный, в этот момент Сухомлинов был, безусловно, жертвой.

Рев толпы все время возрастал, и депутаты думали успокоить толпу тем, что они, окружив Сухомлинова тесным кольцом, в виде охраны проведут его мимо солдат. Это была первая уступка истерически-безумствующей толпе; увы, это было лишь началом! Это был первый акт того, что впоследствии вылилось в большевизм.

Многие депутаты советовали мне не возвращаться домой, ввиду того что на улицах грабят, и предложили мне остаться в помещении Государственной Думы, пока не будет учрежден кабинет охраны жителей. Мне указали на угол большого зала, частью еще занятый стенотипистками, которым какой-то юный, носатый Демосфен диктовал текст своей речи, одной из тех речей, которые своим бесстыдством разжигали фанатически настроенную толпу. Эта речь должна была на следующий день появиться в газетах.

Я провела ночь в кресле, не раздеваясь. Ночью приносили много раненых и клали их на диваны. На следующее утро я вышла узнать, что происходит. Я узнала новости, радостные для одних и горестные для других; я слыхала много речей, и когда я увидела во главе Гвардейского экипажа великого князя Кирилла Владимировича, революционная осанка которого восхищала солдат, я поняла, что династии нанесен тяжелый удар. Впоследствии говорили, что великому князю посоветовал так поступить английский посол. Я уверена, что Кирилл не раз впоследствии в этом раскаивался. Все эти переживания были очень грустны, но тем не менее преисполнены такого болезненного любопытства, что мне кажется, я едва бы заметила, если бы меня тогда убили. Я обедала вместе с сестрами милосердия и стенотипистками. Обед состоял из черного хлеба с сыром и стакана чая.

Представитель прессы

В этот вечер число получивших увечья в уличной давке, из которого часть являлась жертвой личной мести, другая же пострадала от несчастного случая, было так велико, что не хватало сестер милосердия. Я предложила свои услуги и помогала им по мере сил моих. Принесли толстого господина, с ним случился сердечный припадок, и он выглядел умирающим. Глаза его вылезли из орбит, и он хрипел, задыхаясь: «Воздуха, побольше воздуха». Я расстегнула ему сорочку, влила ему в рот несколько капель какого-то лекарства, поданного мне очень занятой другим больным сестрой; сняла ботинки с его опухших ног и обвевала его сложенным в виде веера газетным листом. Он глубоко вздохнул и пришел в себя. «Спасибо, — сказал он мне, — спасибо. Мне казалось, что я умираю, теперь стало легче!» Он поцеловал мне руку.

— Назовите мне Ваше имя, я хотел бы знать, к кому я должен сохранить благодарную память.

— Я — графиня Клейнмихель.

Он приподнялся.

— Как, Вы, Вы графиня Клейнмихель? Вы меня спасли? Меня, написавшего столько статей о Вас, которые, быть может, повлекут за собой Вашу смерть?

Левая и национальная пресса предприняли против меня поход. Статьи обо мне, помещенные в них, одна другой бессмысленнее были полны уличений меня во всевозможных преступлениях, между прочим — в понижении русского рубля. Часто в этих статьях мое имя соединялось с именами лиц, никогда мной не виданных; сообщались слова, произнесенные мной, каких я никогда не произносила, места, посещаемые мной, где я никогда в жизни не была.

— Почему же Вы совершали такую низость? — спросила я его.

— Я корреспондент «Петербургской газеты»[118], «Копейки»[119], газеты Бориса Суворина[120] и многих других периодических изданий. Наша профессия — некрасивая профессия. Я должен был повиноваться тем указаниям, которые мне делали люди, от которых я завишу, а кроме того, чем больше сенсация, тем больше гонорар.

— Но Вы, конечно, опровергнете эту ложь. Я считаю себя вправе ожидать, что Вы отныне станете меня защищать от возведенной на меня клеветы.

Он ответил, вздохнув:

— Я сделал бы это с удовольствием, но я не могу этого сделать. В настоящее время ни одна газета не поместит опровержения, касающегося Вас. Верьте мне, я Вас искренне жалею. Большая разница — преследовать человека, которого не знаешь и никогда не увидишь и который, таким образом, является лишь абстрактной идеей, или же, видя его и чувствуя его дружескую руку на своем горячем лбу. Помните Верещагина в «Войне и Мире», этого ни в чем не повинного человека, которого выдал толпе граф Ростопчин? Наше беспокойное время требует жертв. Вы — тот кусок мяса, который бросают разъяренным зверям. Вы этим платите за то, что Вас все знают. Кто желает прожить счастливо, тот пусть живет в неизвестности. Вас уже никто не может спасти: тысячи газет печатают завтра на своих страницах то, что мы сегодня о Вас выдумываем. Он говорил так взволнованно, что с ним повторился его сердечный припадок. Он не хотел называть своего имени. Я была очень расстроена после этого разговора. Вечером я почувствовала себя такой усталой, что, постелив пальто на диване, с которого только что убрали скончавшегося солдата, совершенно разбитая, растянулась и тотчас же заснула. Под утро я была разбужена стуком нескольких пишущих машин, заглушаемым громким голосом какого-то полковника Генерального штаба, диктовавшего с пафосом Манифест об отречении Государя императора Николая II. Итак, все было кончено! Я не могла удержать слез и вспомнила слова, произнесенные больным генералом: «Мы присутствуем при гибели великой страны». Сколько ошибок, но вместе с тем и сколько славы, сколько мощи схоронено сегодня! Как и все умеренные в своих воззрениях люди, я никогда никому не сумела угодить: одни меня считали слишком либеральной, другие — слишком реакционной. Я часто порицала противозакония, совершавшиеся во имя абсолютизма, но тем не менее мне всегда казалось, что лишь единая власть была бы в силах соединить в одно такие различные в их привычках, стремлениях и духовном развитии народности, как населяющие нашу обширную территорию: греки, поляки, немцы, евреи, мусульмане и даже огнепоклонники.

Выпив стакан чая, я покинула комнату, видя, что мое подавленное настроение раздражает всех этих ликующих и обнимающихся стенотиписток, сестер, студентов и офицеров. Первое, что мне бросилось в глаза, едва я вышла в коридор, это большая группа офицеров царского конвоя: это были кавказцы, о преданности которых я слыхала всю мою жизнь. Эти офицеры не удовольствовались красными бантами в петлицах, но надели еще широкие красные ленты через плечо. Они были окружены депутатами, пожимавшими им с благодарностью руки. Да, секретарь французского посольства, граф де Робьен, был прав: Николай II не имел не только швейцарской, но даже и своей охраны! Беспрерывно прибывали все новые депутации. Двор и площадь перед зданием Государственной Думы были переполнены солдатами.

Ежеминутно Родзянко появлялся на балконе, и эти появления сопровождались неописуемыми восторженными овациями. Крики восторга вырывались у тех же людей, которые несколько месяцев тому назад кричали восторженно «ура!» Николаю II. С удовольствием передавали друг другу в думских кулуарах, что городовые, быть может, единственные оставшиеся верными своему долгу, слуги отечества, были самым жестоким образом умерщвлены. Одних сожгли на сорной куче, других утопили, третьих истязали на разные лады. Министерство юстиции было сожжено. Арсенал разгромлен, а два находившихся в нем в то время генерала были убиты. Двери всех тюрем были открыты, и все политические и уголовные преступники были выпущены на свободу. На всех дворцах и домах развевались красные флаги. На третий день вечером решилась я вернуться домой. Несколько депутатов составили мне свидетельство, которое должно было послужить мне пропуском. На углу одной из улиц я встретила великого князя Николая Михайловича, идущего, как и я, пешком. Он меня остановил, расспрашивал о моем аресте, сказал, что многие мои друзья думали, что я нахожусь в Петропавловской крепости, и прибавил, что я найду в его мемуарах статью о солидарности высших кругов общества, написанную им вчера, и что в этой статье он говорит и обо мне. Он сказал мне, что он вчера обедал у графини Д. Я могла рассчитывать на самые лучшие чувства ко мне со стороны этой молодой особы, бывшей с раннего детства так тепло и дружественно принятой в моей семье. И вот эта молодая особа, по словам великого князя, клеветала на меня во время обеда, утверждая, что у меня нашли переписку с генералом Сухомлиновым, доказывающую мое предательство. Ее в этом поддерживал тот «друг», о котором я уже упоминала в предыдущей главе. Прибавлю, что это заявление графини Д. впоследствии подтвердила бывшая на том же обеде тетка графини, баронесса фон М. Николай Михайлович рассказывал об этом многим членам Яхт-клуба.

Вернувшись домой, я застала мою квартиру почти всю разгромленной, многое было похищено, много мебели попорчено. Кроме того, комиссар устроил в моем доме продовольственный пункт для солдат из окрестностей Петербурга, потерявших связь со своими частями. Эти господа, беспрепятственно сновавшие повсюду, обратили мой дом в большой трактир, в котором студенты и курсистки варили им обеды не только на кухне, но и в салонах. Студенты и курсистки держали речи, пели революционные песни и под звуки рояля предавались какой-то безумной пляске.

Тотчас после моего возвращения меня заставили в знак моего принудительного гостеприимства внести 5000 рублей. Две недели провела я в этом отвратительном соседстве. Мне предоставили две комнаты, моей же прислуге — восемь.

Я никогда более не увижу Италии… Никогда! Сколько грусти заключается в этих словах! Мои скромные средства не позволяют мне согреваться лучами солнца Италии, любоваться прелестными пейзажами римской Кампаньи, которую я там любила, которой я так восторгалась; не увижу я более и музеи, и церкви, в которых я проводила столько часов, и произведения искусства, бывшие моими старыми друзьями! Никогда более не смогу я посетить милые художественные ателье на Биа-Маргута, где я под руководством моего друга Пьетро Габрини сама немного занималась живописью.

Рим! Как много говорит это слово сердцу чуткого, образованного человека! Сколько жизни заключается в этих старых руинах, кажущихся более живыми, чем все памятники нового времени! Какой-то французский писатель сказал, что каждый в Риме находит то, что он туда принес в своей душе. Как это верно! Немало вечеров проводила я на севере в обществе Гете, Ранке, Гервинуса, Тэна, Сенкевича, Марии Корелли и других знаменитостей; назову еще Мориса Палеолога, который в своей прекрасной книге, посвященной описанию Рима, раскрывает все сокровища своих глубоких познаний; затем — Поля Бурже. Всем им я должна быть благодарной за то, что каждый угол, каждый камень в Риме имеет для меня свое значение.

В молодости я бывала в Риме, но из всех тех, кого я часто там видела, теперь уже никого нет в живых. Мой старый друг Сольмс жил в палаццо Каффарелли, ныне уже не существующем. Граф Ревертера, бывший австрийский посол при Ватикане; барон фон Брук — в Квиринале; барон фон Икскюль жил в здании русского посольства, в паллаццо Чиги. Извольский тогда еще был молодым, блестящим советником посольства и лишь впоследствии был призван возобновить добрые отношения между Россией и Священным престолом. Затем назову еще умнейшего из наших дипломатов, барона Эрнста Мейендорфа; мою старую тетку, графиню Ржевусскую; княгиню Паллавичини, графа Сомаглиа; моего двоюродного брата Талатеска. Их всех уже нет на свете!..

Я часто приезжала в Рим, так как дочь моя была замужем за русским посланником, бароном Модестом фон Корфом, и стала настоящей итальянкой. Оба они прожили в Риме 15 лет. И брат мой, граф Александр фон Келлер, долго служивший в посольстве, стал настоящим римлянином. На Бие Систине старый граф Григорий Строганов, этот известный коллекционер, устроил в своем доме прекрасный музей, который я с удовольствием посещала. Много интересных часов провела я в обществе старого графа и его друга скульптора д'Эпинай, прекрасного художника и блестящего человека общества.

Судьба сжалилась над графом Строгановым: он умер, не узнав, что его дочь, красивая княгиня Щербатова, с внучкой и внуком его, а также и с невестками год тому назад были умерщвлены большевиками в их замке Немирове (близ принадлежавшего им города).

Вилла «Мальта» была построена графом Леоном Бобринским и его супругой, оказавшей столько внимания мне и моему брату. Граф Бобринский имел красивейшие в мире розы, которые он поливал бульоном, роскошь, которую и Ротшильд не мог бы себе позволить. У них я встретила донну Лауру Мингетти и донну Франческу Кассели. Первую я встречала впоследствии часто на вилле «Мальта», когда эта роскошная вилла перешла во владение князя Бюлова.

У Бюловых я также проводила прелестные вечера в обществе князя и обеих выдающихся женщин, окружавших его таким вниманием и любовью. Князь Бюлов, как известно, не только большой государственный деятель и блестящий, остроумный собеседник. Картины людских отношений, которые он рисовал перед нашими глазами, благодаря его большой наблюдательности и познаниям доставляли огромное наслаждение интимному кругу его друзей в тихом уюте его римского дома.

В палаццо Кафарелли жила вдова моего брата урожденная княжна Шаховская, вышедшая затем замуж за немецкого посланника Флотова. Я очень любила мою невестку и очень уважала ее за ее прямой, откровенный характер. Она была блестящей светской дамой. Еще недавно поместила она в «Revue Contemporaine»[121] воспоминания о своем пребывании на Кавказе во время господства там большевиков, жертвой издевательств которых пришлось ей быть и спастись от них каким-то чудом.

Красивый палаццо Венеция, местопребывание австрийского посольства при Ватикане, был занят принцем Шенбургом и его женой, урожденной принцессой фон Эттинген. Их квартира была произведением искусства времен Ренессанса; их приемы, которым присутствие кардиналов придавало особый блеск, отличались роскошью, достойной представителей обоих больших домов — Шенбург и Эттинген. Я познакомилась с принцем Шенбургом в Петербурге, когда он был секретарем у своего дяди, принца Франца Лихтеншейна, этого рыцарского вида аристократа, любителя и знатока искусства, так уважаемого всеми нами.

Боюсь, что, к моему искреннему сожалению, я также никогда более не встречусь с Крупенским, этим жизнерадостным, сердечным человеком. Крупенские были милыми, гостеприимными людьми[122]. Она так умела побеждать свои телесные недуги в угоду своим обязанностям, как жена посланника.

Назову еще дом княгини Бишет Радзивилл, этот гостеприимный дом, где все были так дружески принимаемы. Гостеприимство было старым обычаем этого дома. Мать княгини, графиня Браницкая, славилась роскошью своих приемов в Ницце, Париже, Варшаве и на Украине, недавно умершая, в то время как петлюровские солдаты разоряли ее историческое поместье в Белой Церкви!

Я не должна забыть упомянуть донну Марию Мацолени, сиявшую во время моего первого пребывания в Риме своей красотой и приветливостью, которыми любовалась Европа и которые я нашла неизменными во время моего последнего посещения ее в ее доме.

Помню я также хорошо бельгийского посла Лео Джайта и его супругу, чей салон был долгое время одним из самых посещаемых в Риме. Мадам Лео Джайт находилась тогда в Париже, чтобы ухаживать за своим больным мужем, бывшим посланником в Петербурге и в Париже.

Вспоминаю я также супругов Вурц, собравших сокровища всего мира в один из красивейших дворцов старого Рима, в котором они так сердечно принимали своих друзей. Их коллекция парчи и старинного серебра, приобретенная ими в России, несомненно, единственная на свете. Госпожа Вурц была сестрой Шарлемана Товера, посла Соединенных Штатов в Петербурге, а затем в Берлине. Я его часто видела у себя в Петербурге, а затем на моей даче, на островах. Он был прекрасным писателем и автором, быть может, самого лучшего исторического изыскания о Лафайете. В Петербурге, как и в Берлине, он был очень ценим в высшем обществе.

Один из последующих за ним послов мистер Ленгерке Мацер жил в течение одной зимы в моем доме, когда я повезла больную дочь за границу, и как впоследствии испанский флаг, так веял тогда над моим домом на Сергеевской полосатый со звездами в углу флаг Соединенных Штатов. К сожалению, этот флаг не принес мне спасения, а наоборот, лишь привлек на мой дом внимание красных банд.

Но вернемся к Риму. Мои мысли направляются теперь к прелестному парку вокруг дома fuori mura[123], в котором жили Абамелик-Лазаревы, и я с любовью вспоминаю прелестную, обворожительную Монну, хореографический талант которой восхищал всю Европу. В прелестных чертах ее лица отражалась ее душевная доброта. С грустью вспоминаю я ее мужа, которого я в последний раз видела при страшных обстоятельствах. Это было вскоре после объявления войны. Я совершала прогулку по Елагину острову и вдруг увидела среди поляны сидевшего и набрасывавшего что-то в альбом с натуры художника. Я подошла к нему, чтобы взглянуть на его работу, и он оказался князем Абамеликом. Он сказал мне, что переписывает свое завещание, и тут же посвятил меня в подробности его. Он хотел основать в Риме нечто вроде академии русского искусства, наподобие французской Виллы Медичи. «Я пришел сюда, чтобы мне никто не мешал», — сказал он мне. Я сочла это за упрек и решила удалиться. Но он сказал, что свою работу окончил, и, приведя бумаги в порядок, проводил меня домой, где я предложила ему чашку чая. «Я понимаю, что можно умереть без завещания, — сказал он, — но не могу понять, как можно и день прожить, не приведя в порядок свое завещание».

На следующий день я уехала в Крым, и неделю спустя мы получили известие, что князь Абамелик умер от расширения сердца.

Я не могу обойти молчанием также и несравненного Джованни Боргезе, преданного друга моего брата Александра. Я знала его цветущим юношей и встречала его снова после его страшного падения с лошади, обезобразившего его черты, но не умалившего очарования его личности. Жена его, урожденная принцесса Алиса Караман, теперь уже вдова. В прекрасной обстановке палаццо Боргезе я часто встречала княгиню Вигиано, одну из виднейших римских дам, с которой в течение многих лет меня связывала искренняя симпатия и к которой я сохранила сердечную признательность.

Маркиза Лео ди Рудини была бы удивлена, если бы я о ней не вспомнила; и она была бы права — сколько симпатии и расположения она мне выказывала!

Last but not least[124], обе королевы. Мои отношения к королеве Маргарите начались давно: в 1870 или 1871 году я сопровождала великую княгиню, супругу великого князя Константина в Монцу, когда королева Маргарита была еще принцессой Пьемонтской. Неудивительно, что я помню эту встречу, но поразительно, как она после стольких лет не забыла меня. При каждом моем приезде она меня удостаивала долгой аудиенцией. Не стану я говорить об очаровании ее личности, о ее душевной красоте — это давно всем известно. Но на что я особенно обратила мое внимание, это на ее основательные познания всего того, что касалось России.

Что касается королевы Елены, то меня приводила в изумление своеобразно любезная манера ее приемов. На эти приемы разрешалось появляться два раза в неделю иностранцам, высшим провинциальным служащим и находящимся проездом в Риме генералам. Чай и печенья разносились придворными дамами и кавалерами. Носители стариннейших имен Италии, из которых каждый в отдельности олицетворял целую историческую эпоху, помогали прелестной королеве в ее хозяйских заботах. Она переходила от одной группы к другой; просила то того, то другого сесть с ней рядом и поговорить. Главной темой ее разговора были ее дети — видно было, что она особенно заинтересована их воспитанием. Со мною она говорила преимущественно о жившей у нее ее племяннице, сербской принцессе Елене, и я могла с убеждением ей передать, как ценима и любима была у нас в России эта принцесса, вышедшая замуж за погибшего ныне страшной смертью от рук большевиков великого князя Иоанна Константиновича[125].

Уезжая в последний раз в 1914 году (несколько месяцев до начала войны) из Рима, я не забыла, придерживаясь старинной саги, бросить монету (солдо) в Fontana Trevi. Боюсь, что ныне это поверье утратило свою силу и что я уже никогда снова не увижу прекрасной Италии.

Великий князь Павел Александрович

В начале 1919 года в Стокгольме распространился слух об убийстве великого князя Павла Александровича. Я знала, что в Финляндии образовался союз спасения великих князей, но знала я также, что среди членов этого союза были пылкие молодые люди, быть может, недостаточно осторожные, и в глубине души я давно боялась — чем окончатся их страдания.

Молодой, восемнадцатилетний, бежавший из советской России вольноопределяющийся дал нам подробные сведения о происшедшем. Под страхом расстрела, покинув свой караульный пост, пробрался он в тюремную камеру к великому князю Павлу Александровичу и предложил ему свой план бегства, но великий князь не согласился бежать.

«Думал ли он, что здесь кроется какая-нибудь ловушка? Считал ли он этот шаг слишком рискованным? Имел ли он что-либо другое в виду? Я этого не знал, и сердце мое при мысли о нем болезненно сжималось. Мои опасения скоро оправдались. В попавшейся мне в руки большевистской газете я прочел правительственное извещение со списком расстрелянных контрреволюционеров, среди которых были названы имена четырех великих князей: Павла Александровича, Николая Михайловича, Дмитрия Константиновича и Георгия Михайловича. Никакого пояснения за этим не следовало. Напечатанные мелким шрифтом, эти имена ярким пламенем горели перед моими глазами. Мысль о возможности такого ужасного преступления меня приводила в содрогание. Благородный сын Александра II, этого царя-освободителя, не пал на поле битвы и не был сражен пулей заговорщика, но пал жертвой убийц, старающихся облечь в законную форму свои зверства.

Люди, не признающие права, прикрываясь какими-то «законами», приговорили к расстрелу этого невинного и много других. Я слыхал, что Ленин за несколько дней до совершения этого преступления собирался выдать приказ об освобождении великих князей. Этот приказ должен был быть в то же утро доставлен Максимом Горьким в Петербург.

Большевик Петерс телеграфировал председательнице ужасной, кровавой комиссии для борьбы с контрреволюцией Яковлевой[126]: «Приказ об освобождении великих князей подписан. Примите надлежащие меры». Эта двусмысленная телеграмма была истолкована Яковлевой на свой лад, и думается, что и Петерс послал не без задней мысли такую телеграмму. В морозную январскую ночь четверо великих князей были переведены из тюрьмы в Петропавловскую крепость и там расстреляны».

Граф да Сент-Совер взял на себя тяжелую обязанность сообщить об этом страшном деле несчастной княгине Палей[127].

В первый раз в жизни увидала я великого князя Павла в Ницце. Он был тогда прелестным пяти-шестилетним ребенком. Мои родители и я были приглашены к императрице Марии Александровне. Она занимала виллу Вермонт, где в том же году умер ее сын, цесаревич Николай[128]. Маленький великий князь Сергей и его сестра Марта Александровна, впоследствии герцогиня Эдинбургская, сидели уже за столом. Маленький Павел пришел уже после обеда. Он был так миловиден, что у меня явилось желание его расцеловать, чего я, конечно, не посмела сделать. На нем была белая шелковая рубашка, а на ногах — сапоги с красными отворотами. Императрица, казалось, угадала мое желание: «Посмотрите, как мой маленький Кот в сапогах на Вас смотрит. Поцелуйте же его!» Я покраснела от удовольствия, получив такое разрешение. Впоследствии, будучи фрейлиной, я часто встречала в Мраморном дворце великого князя Павла. Его тетка, великая княгиня, супруга великого князя Константина Николаевича, обожала его так же, как и его двоюродные братья, Константин и Дмитрий, бывшие его лучшими друзьями. После я встречала его в гусарской форме при дворе и в обществе. Он был ловким танцором, талантливым, выдающимся драматическим артистом, и не будь он принцем царской крови, он достиг бы громкой славы. Все русское общество хорошо помнит так же, как и я, постановку «Бориса Годунова» Алексея Толстого в театре Эрмитажа. Великий князь Сергей, командовавший тогда Преображенским полком и бывший впоследствии московским генерал-губернатором, играл Феодора, сына Бориса Годунова, играл весьма посредственно, но зато роль молодого датского принца Христиана, жениха Ксении, отравленного националистами того времени, была блестяще с большим темпераментом исполнена великим князем Павлом. Находившийся тогда в Петербурге великий итальянский трагик Сальвини[129] был также приглашен на этот парадный спектакль. Он сидел рядом со мной и сказал мне: «Как жаль, что такой большой талант погибает для сцены!»

Впоследствии стала я свидетельницей как великих испытаний, выпавших на долю великого князя, так и счастья, дарованного ему судьбой. «Подруга моих тяжелых дней», — называл он меня в разговоре. Когда снова настали для него ясные дни, друзья его стали многочисленными, и я затерялась в их толпе. Тем не менее мы часто встречались то в Шлангенбаде, где великий князь и великая княгиня (тогда еще графиня фон Гогенфельзен) жили, как они говорили, в своем «красивом зеленом уединении», то в Мюнхене, то в Биаррице, Париже или Царском Селе.

Все знавшие великого князя могли убедиться в его благородстве. Это была исключительно гармоничная натура. Чрезвычайно вежливый с окружающими, скромный, доброжелательный, он, тем не менее, всегда сохранял благородство осанки и, как бы ни был он прост в отношениях с людьми, нельзя было на минуту забыть, что пред вами великий князь. Он был большим семьянином, и его любимым занятием было чтение. Вместе со своим братом Сергеем он получил под руководством адмирала Арсеньева очень тщательное образование. Преподавателями его были лучшие ученые силы столицы. У него были особенные способности к языкам.

Сколько приятных вечеров мы провели на его прекрасной вилле в Булони! Я часто встречала там супругов Жан де Реске, Райнальда Гана, Поля Бурже с женой, принца и принцессу Мюрат, прелестную графиню Роберт де Фиц Джемс, графиню Пурталес, леди де Грей и многих других.

На больших обедах, а также на интимных приемах душой этого гостеприимного дома была графиня Палей. Как мне не вспомнить милой, доброй герцогини де Роган, герцогини де Каместра, графини Веры де Галлейран, оригинальной принцессы Марии Мюрат? Как много из них уже умерло!

Я так любила ее сына, бедного Володю Палей, обладавшего большим лирическим талантом и так же хорошо писавшего по-французски, как и по-русски. Если бы он так рано не умер, он, наверное, занял бы выдающееся место среди русских поэтов[130]. Дорогого, горячо любимого великого князя Павла я видела в последний раз осенью 1918 года в Царском Селе. Обе его маленькие дочери встретили меня на вокзале. При них не было ни гувернантки, ни слуги, проводившего их. Несчастье, постигшее их, сделало их самостоятельными, и они сами пробили себе дорогу через толпу на вокзал. Вместо дорогого лимузина, отвозившего раньше гостей, нас извозчик подвез на маленькую дачу, которую они занимали после того, как у них отняли их великолепный дворец. Я нашла великого князя очень изменившимся. Сохранив все еще свою осанку, свое благородство, он все-таки выглядел исхудавшим, осунувшимся. Как всегда любезный и приветливый, он казался почти счастливым и даже улыбался. Когда его супруга была возле него, ему, казалось, ничего более не надо было: в ее нежности, которой она его окружала, в ее взгляде для него заключался весь мир. Семейная жизнь их была очень трогательной. Они получили письма от сына, сосланного вместе со своими кузенами на Урал. Княгиня Палей читала мне эти письма, эти стихотворения в прозе, в которых бедный юноша изливал в возвышенных чувствах свою душу так, что слезы выступили на моих глазах. И этот юноша с такого чистой душой умер смертью мученика[131]. Его вместе с великим князем Сергеем Михайловичем, сестрой Государыни и князьями Иоанном, Константином и Игорем большевики бросили в яму и зверски убили градом камней.

Княгиня Палей, эта несчастная мать, письма, посланные ею ее сыну, не знаю каким образом получила после его смерти обратно. Эти письма были найдены в его кармане.

Благородные люди собрали останки этих погибших мученической смертью и привезли их в гробах в Китай, где они ныне покоятся. Бренные останки великой княгини, супруги великого князя Сергея, стараниями ее сестры, принцессы Батгенбергской, были перевезены в Иерусалим и похоронены на Священной земле.

Последняя неаполитанская королева

Мирабо сказал: «Единственный мужчина среди приближенных Людовика XVI — это Мария-Антуанетта»[132]. Эти слова подходят также и к королеве Неаполитанской Марии.

Моя кузина и подруга графиня Леонтина фон Кенигсмарк, принявшая меня так сердечно в прошлом году в Мюнхене, передала мне через несколько дней после моего приезда приглашение от королевы Неаполитанской. Глубоко тронутая, направилась я во дворец эрцгерцога Карла Теодора, чтобы увидеть принцессу, о которой я в юности так много мечтала. Нынешнее поколение не знает, как ценили современники неаполитанскую королеву Марию-Софию. Я относилась к ней с любопытством и глубоким почтением.

Вид этой 83-летней старухи, черты лица которой сохранили следы былой красоты, ее гордая осанка, плавные движения, весь ее вид и занимательная беседа с ней перенесли меня в давно прошедшее время моей молодости.

И если я ей, быть может, показалась невнимательной и рассеянной, то это лишь оттого, что я мысленно переживала славное прошлое, как ярким лучом на мгновение озарившее темное царствование последних Бурбонов в Сицилии[133].

Пятнадцать лет тому назад, во время моего пребывания в Неаполе, совершила я нечто вроде паломничества, съездив в автомобиле в Гаету.

Владелец гостиницы, где я остановилась, рассказывал мне, что его отец принимал участие в защите Гаеты от пьемонтских войск. Гаета — маленький городок с 15 000 жителей — находится в десяти километрах от Капуи и в пятнадцати от Неаполя.

В Гаете по приказу Марка Антония был убит Цицерон. Там показывают туристам руины под названием Торе д'Орланде и гробницу Цицерона.

В столовой висел большой портрет восемнадцатилетней королевы в белой накидке и калабрийской шляпе. Я еще в Минске, будучи ребенком, любовалась этим портретом, копии с которого проникли в отдаленнейшие углы России. Королева была сестрой австрийской императрицы, а также графини Трани, несчастной герцогини Алонсонской и принцессы фон Турн унд Таксис. Она принесла с собой свежую струю воздуха баварских гор в удушливую атмосферу неаполитанского двора, где были в порядке вещей деспотизм и ханжество и где все опиралось на полицию и на грабеж.

Молодая баварская принцесса оказалась весьма зоркой королевой. Она сделала попытку уговорить своего супруга дать народу требуемые им реформы, но эта попытка встретила враждебное отношение со стороны священника короля Франца III, патера Борелли. «Какая каналья этот патер Борелли! — восклицал, потрясая кулаком, хозяин нашей гостиницы. — Сколько зла принес он нашей родине. Если бы не он, несомненно, были бы мы в союзе с «Regalantuomo»». Ввиду того что отец его принимал участие в защите Гаеты, он стал мне рассказывать некоторые подробности. Как оказывается, туринский кабинет действительно сделал такое предложение. То, чего Франц III не хотел отдать добровольно, было у него отнято силой совершенно так, как когда-то у Людовика XVI и затем у Николая II, у которых силой было взято то, что они должны были бы отдать добровольно. Но король Неаполитанский слишком долго колебался, и его запоздалые уступки требованиям народа уже не были в силах удержать победоносного шествия Гарибальди.

Если королеве Марии-Софии не удалось спасти трон своего супруга, то она все-таки сумела пасть величаво и с блеском, и пятимесячная осада Гаеты, начавшаяся и кончившаяся тринадцатого числа, останется навсегда блестящей страницей в военной истории всех народов. Если генерал Боско был главой этой геройской защиты, то королева была ее душой. День и ночь она бывала в траншеях, ободряла офицеров и солдат, разделяла с ними их лишения, опасности, ухаживала за ранеными, помогала хоронить убитых.

Учителя истории до революции в России говорили своим ученикам, что георгиевские кавалеры должны были гордиться, имея в своем числе неаполитанскую королеву.

«Tack sa Mycket!»[134]

«Tack sa Mycket!» С этими словами покинула я шведский пароход, привезший меня из большевистского ада в гавань Стокгольма, где я, наконец, вздохнула полной грудью.

«Tack sa Mycket!» были слова, произнесенные мной, когда я покидала эту гостеприимную страну. Прежде всего вспоминаю я при этом шведского посла в Петербурге генерала Брандстрема, моего старого, верного, спасшего мне жизнь друга.

«Tack sa Mycket!» — слова, которые я хотела бы сказать каждому шведу. В каждом шведе вижу я друга и спасителя моего.

Когда мне было восемь лет, я получила рождественский подарок — несколько книг; среди них были и исторические рассказы, начинавшиеся рассказом о Густаве Вазе, этом борце за независимость Швеции. Эта книга возбудила у меня впервые интерес к Швеции.

Некоторое время спустя, когда я прочла жизнеописание Марии-Антуанетты, я восторгалась графом Ферзеном, этим молчаливым, преданным обожателем несчастной королевы. Когда я в Петербурге встречала среди гвардейских офицеров молодых финнов шведского происхождения, я часто думала найти среди этих белокурых, молчаливых офицеров нового Ферзена или Густава Вазу. Значительно позже увлекалась я историческими повестями Вернера фон Гейденштама[135].

За несколько лет до войны познакомилась я с другим Гейденштамом, отцом моего друга Карла фон Гейденштама, бывшим долгое время секретарем шведского посольства в Петербурге; я говорю об известном, талантливом писателе, которым написаны на французском языке сочинения: «Конец одной династии» и «Королева София Ульрика». Обе книги удостоились премии Французской академии наук и считаются по их захватывающему содержанию и красоте стиля одними из лучших исторических сочинений.

Недавно фон Гейденштам выпустил в свет найденную им в секретных документах переписку Марии-Антуанетты с Ферзеном[136].

Окна моей комнаты в Гранд-Отеле в Стокгольме выходили на большую площадь. На этой площади, как говорят, был убит граф Ферзен. Со дня смерти французской королевы никогда улыбка не озаряла его лица. Убит он был при следующих обстоятельствах: он собирался отправиться на похороны датского принца, наследника шведского престола. Холодный и высокомерный, с обер-церемониймейстерским жезлом в руке, в пудреном парике, с орденом Св. Серафима сидел он в раззолоченной карете, когда толпа набросилась на его карету, извлекла его оттуда и тут же на площади жесточайшим образом убила. Его политические враги, желая его погубить, распространили о нем слух, что он отравил наследника. Возле теперешнего Гранд-Отеля находился старый дворец графини Пипер, сестры графа Ферзена. Теперь этот дворец обращен в матросский клуб.

Шведов называют северными парижанами, и действительно, знать и высшие сановники этой страны в XVIII веке сильно увлекались всем французским. Их литература, искусство, привычки, воспитание находились под сильным влиянием Версаля. Оригинальным является тот факт, что это французское влияние должно быть приписано главным образом королеве Луизе Ульрике, сестре Фридриха Великого[137]. Она приказала выстроить свой дворец Дротнисгольм в стиле Людовика XV и ввела при дворе французский язык и французские моды. Вся шведская молодежь того времени ездила в Париж. Молодые шведские аристократы служили там в шведском королевском полку, молодые художники, скульпторы, архитекторы работали в парижских художественных мастерских.

Я уже упоминала о Розлине, написавшем много портретов членов семьи Романовых. Его ставят рядом с Ван Лоо и Натие. Назову также знаменитого художника Густава Лундберга, писавшего пастелью, выдающегося мастера, бывшего профессора Стокгольмской академии художеств; затем Таравала и скульптора Бухардона.

Луиза Ульрика выписала труппу французских артисток, ставивших в Стокгольме пьесы Мольера и драмы Расина и Корнейля.

В моей молодости я страстно увлекалась оккультизмом, так распространенным в свое время в Швеции. Приверженцы Сведеборга[138] произвели на меня глубокое впечатление, и я находила связь между влиянием госпожи фон Крюденер на императора Александра I и шведскими сектами XVIII века. Орден Розового Креста[139], бывший в Швеции, напоминает мне по созвучию Красный Крест. Нельзя забыть исключительную любовь к ближнему, оказанную во время войны шведским Красным Крестом, во главе которого стоял брат короля, благородный, бывший образцом настоящего христианина принц Карл. Случайно секретарем у принца был мой племянник Эрик фон Стьернстед, которого я к искренней моей радости встретила в Стокгольме так же, как и его братьев и сестру, прелестную Марику. Я, к сожалению, не владея шведским языком, не могла читать ее романов.

В России шведский Красный Крест находился, конечно, под покровительством шведского посла, встретившего в своей дочери Эльзе Брандштрем энергичного, способного на самоотверженность, неутомимого помощника.

Эта молодая белокурая девушка, имя которой и весь облик напоминают Эльзу из «Лоэнгрина»[140], не побоялась провести годы в Сибири, где она едва не умерла от тифа. Она спасла своей неутомимой деятельностью жизнь многим тысячам людей. При ней находился целый штаб сестер милосердия и людей, преданных ее делу; назову госпожу фон Гейденштам и графа Гергарта Стенбока. Из русских сопровождали ее князь Павел Ливен, муж одной из моих племянниц, человек чистой души, верующий христианин, готовящийся к своей миссии еще на полях сражения в Маньчжурии.

Не могу закончить эту статью[141], не упомянув о графе и графине Вахтмайстер, урожденной графине Рейтерн-Нолкен; я очень любила ее отца, и в их доме я всегда встречала дружеское участие и отдыхала у них душой.

Хотела бы я еще сказать о приятном доме госпожи фон Рейтерскиолд, муж которой был долгое время шведским послом в Петербурге. Их милого сына и его прелестную супругу встретила я снова в шведском посольстве в Берлине. Затем — дом церемониймейстера фон Сагера, жена которого урожденная графиня Мольтке. Их квартира — образец французского вкуса и изящества. Их сын Леон фон Сагер был особенно предупредителен к нам, русским, и оказал большие услуги многим беженцам.

Я также с удовольствием встретилась с бывшим советником шведского посольства в Петербурге бароном Коскулом, с морским атташе Лильегеком и многими другими.

Я заканчиваю эту главу, в которой я собрала бесчисленные, случайные мои воспоминания, с выражением моей благодарности послу Эссену и его супруге, в чьем гостеприимном доме в Берлине я была так радушно принята. Им, как и всем другим моим друзьям, говорю я: «Tack sa Mycket!»

Цветок на могилу Насти

Бедная Настя! Какой поэтический образ встает перед моим духовным взором. Эта нежная, хрупкая девушка с детским лицом, казавшаяся такой слабой, обладала душой героини.

Графиня Настя Гендрикова, фрейлина императрицы Александры Федоровны, последовала за царской семьей в Сибирь, но в пути была с ними разлучена и вместе с сербской принцессой Еленой Петровной (супругой Иоанна) и госпожой Шнейдер, гоф-лектриссой императрицы, заключена в тюрьму.

Однажды ночью заключенные были грубо разбужены красноармейцами, приказавшими молодой фрейлине и госпоже Шнейдер за ними следовать. Некоторое время спустя сербская принцесса услыхала два выстрела и последовавший за ними душераздирающий крик.

На следующий день ей рассказали, что комиссар, тронутый Настиной молодостью и красотой, обещал даровать ей жизнь, если она покинет императрицу. «Моя последняя мысль будет о ней!» — воскликнула Настя и тут же была расстреляна[142].

Другая придворная дама, баронесса Иза фон Буксгевден, питавшая такую же привязанность к несчастной императрице, не могла вследствие болезни ей сопутствовать в ее место изгнания. Но едва она оправилась, она предприняла тяжелое, опасное путешествие в Тобольск, зная, какую радость доставит она царской семье своим приездом. Но бедные великие княжны, так нежно любившие Изу Буксгевден и ожидавшие ее с таким нетерпением, жестокостью тюремщиков были лишены этой радости. Изу Буксгевден не допустили к царской семье. Тем не менее она не покидала Сибири все время, пока в ней находилась царская семья. Она с жадностью собирала все сведения о заключенных и жила только надеждой на их освобождение. Она вернулась к своему отцу, послу в Копенгагене, лишь после того, как свершилось ужасное преступление. И можно считать чудом ее избавление от гибели.

Генерал Татищев, князь Василий Долгоруков и лейб-медик Боткин, брат известного дипломата, предвидели, уезжая, свою судьбу. Они доказали своей кровью преданность императорской фамилии. Генерал Татищев и князь Долгоруков были известны как очень нежные сыновья. Мать Татищева умерла до его смерти. Бог спас ее от страданий за гибель сына. Мать Василия Долгорукова, вышедшая вторым браком за графа Бенкендорфа, жива поныне и оплакивает смерть своих двух сыновей. Старший из них, князь Александр, также был убит большевиками. Графиня Бенкендорф похоронила своего мужа в Нарве после того, как она его спасла от советской России.

Я встретила ее недавно, когда она была проездом в Берлине. Сердце мое обливалось кровью при виде ее невыразимых страданий.

Заключение

Я вызвала много теней прошлого. Сама только — тень, стану я скоро такой же бестелесной, как и все эти исчезнувшие лица.

Почти все мои современники уже покинули этот свет, и теперь найдутся едва ли более трех-четырех таких, к кому я могу обратиться со словами: «Помните ли Вы?..»

Здесь я кончаю свои воспоминания. Рассеянные по всей Европе одной и той же катастрофой, мы потеряли друг друга из виду. Пусть эти страницы послужат моим приветом издалека всем тем, которые в течение моей долгой жизни относились ко мне благожелательно и дружески. Я вспоминаю о них с чувством глубокой благодарности и мысленно ищу их повсюду. К счастью, число тех, кто в эти страшные, жестокие дни, дни разнузданных, диких страстей распускали обо мне самые позорные, противные здравому смыслу слухи, чрезвычайно ограничено, и к ним я отношусь большей частью равнодушно.

Но есть среди тех, кто занял враждебную позицию по отношению ко мне, и такие, которых я очень любила, которым оказывала много услуг и на доброе отношение (которых я могла рассчитывать, пусть)[143] в их душу закрадется сожаление, что причинили мне много страданий. Я с ними никогда более не увижусь, но я уверена, что если они когда-нибудь, пробегая газету, найдут в ней эти скромные строки: «Старая графиня Клейнмихель умерла в Бадене от …», в их душу закрадется сожаление, а сердце, быть может, будет охвачено угрызениями совести. Этим я хотела бы уже теперь сказать: «Никакой злобы я не унесла с собой в могилу».

Именной аннотированный список

Абаза Александр Агеевич (1821–1895) — российский государственный деятель, почетный член Петербургской академии наук (1876). Примыкал к группе «либеральных бюрократов». С 1866 г. член Государственного совета. В 1880–1881 гг. — министр финансов, провел отмену соляного акциза. Вышел в отставку в знак протеста против «либеральных бюрократов» издания манифеста императора Александра III «О незыблемости самодержавия».

Абаза Алексей Михайлович (1853–1915) — российский контр-адмирал, политический деятель. Из дворянского рода молдавского происхождения. Его отец — Абаза Михаил Агеевич (1825–1859) был убит на дуэли. Мать — Золотарева Александра Алексеевна (с 1866 г. вторично замужем за графом Львом Алексеевичем Бобринским). Племянник министра финансов России А. А. Абазы. Владимир Иосифович Гурко, современник A. M. Абазы, так характеризует его: «Будучи моряком, по роду службы попал нечаянно в руководители внешней политики России и смело брал на себя разрешение крайне сложных и щекотливых международных вопросов, без малейшей к тому подготовки, опираясь лишь на возможность непосредственных сношений с Царским Селом…»

Адлерберг Александр Васильевич (1860–1915) — граф, действительный статский советник, пятнадцатый губернатор Пензы. Окончил Пажеский корпус, служил в лейб-гвардии Кавалергардском полку, был губернатором в Уфе. 3 января 1898 г. назначен губернатором в Пензу «с оставлением его в придворном звании» камергера Высочайшего Двора. В Пензе оставил о себе добрую память: при его участии в селе Маровке Мокшанского уезда был открыт памятник А. В. Суворову, построены здания Народного театра на территории Верхнего гулянья и Первой женской гимназии, создана Пензенская ученая архивная комиссия, установлена казенная винная монополия. В его губернаторство состоялись чествование памяти В. Г. Белинского в связи с 50-летием со дня смерти и торжества, посвященные 100-летию со дня рождения А. С. Пушкина. Жена губернатора Е. Н. Адлерберг развернула широкую благотворительную и просветительскую деятельность. В 1899 г. она была назначена директором отделения Русского музыкального общества. В 1903 г. граф Адлерберг был переведен губернатором в Псков, а в 1911 г. назначен губернатором Санкт-Петербурга.

Адлерберг Владимир Федорович (1791–1884) — адъютант наследника престола великого князя Николая Павловича (с 1817 г.) и его ближайший друг в течение всего царствования; с 1828 г. генерал-адъютант, с 1847 г. граф; в 1842–1857 гг. главноначальствующий почтовым департаментом; при нем впервые в России введены почтовые марки; в 1852−1870 гг. министр императорского двора и уделов.

Александр, король Сербский (1876–1903) — единственный сын князя Милана IV Обреновича (впоследствии короля Милана I) и его жены Наталии, урожденной Кешко. Когда между Миланом и Наталией произошел разрыв, последняя взяла сына с собой в Висбаден. Прусская полиция по требованию Милана захватила его и выдала отцу. 6 марта 1889 г. Милан отрекся от власти, и Александр вступил на престол под регентством Ристича, Протича и Белимарковича. В ночь на 2 апреля 1893 г. Александр, руководимый Миланом, арестовал регентов и министров и провозгласил себя совершеннолетним. С этого началась серия государственных переворотов, причем Александр действовал не самостоятельно, а руководимый Миланом, вначале из-за границы, потом непосредственно. Король не интересовался государственными делами, а, настроенный отцом против матери, относился к ней с полным равнодушием. Международное положение Сербии Александр старался укрепить посещениями иностранных дворов. 9 июля 1900 г. он неожиданно обручился с фрейлиной своей матери Драгой, которая была старше его на 10 лет, и в августе 1900 г. женился на ней. В результате заговора офицеров белградского гарнизона против Александра в ночь на 29 мая 1903 г. король и королева были убиты во дворце заговорщиками.

Александра Федоровна (1798–1860) — российская императрица, супруга императора Николая I, дочь прусского короля Фридриха Вильгельма III, Фредерика Луиза Шарлотта Вильгельмина, вступила в брак с великим князем Николаем Павловичем 20 июня 1817 г. Став императрицей, развернула широкую благотворительную деятельность, тратила на эти цели значительную часть своих личных средств; ею основано несколько благотворительных учреждений, в том числе за границей.

Алексей Александрович (1850–1908) — великий князь, с 1860 г. проходил морскую практику на различных кораблях под руководством своего воспитателя, адмирала Посьета. В 1870 г. совершил путешествие по водной системе из Петербурга в Архангельск, откуда вернулся морем в Кронштадт в должности вахтенного начальника на корвете «Варяг». В 1871–1873 гг. совершил дальнее плавание на фрегате «Светлана» в Северную Америку, Японию и Китай и вернулся сухим путем через Сибирь. С 1873 г. командовал Гвардейским экипажем. Как член кораблестроительного и артиллерийского отделения Морского технического комитета принимал участие в деятельности морского ведомства. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. был назначен начальником морских команд на Дунае. 9 января 1878 г. награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. В 1880 г. назначен генерал-адъютантом. В 1882 г., после восшествия на престол Александра III поставлен во главе флота и морского ведомства вместо великого князя Константина Николаевича. В 1883 г. был возведен в чин генерал-адмирала, став последним генерал-адмиралом русского флота. Больших военных способностей не имел. Член Государственного совета. Во время Русско-японской войны 2 июня 1905 года уволен в отставку.

Альберт I (1875–1934) — король Бельгии в 1909–1934 гг. До вступления на престол был наследником титула графа Фландрии. Его демократические взгляды сделали его очень популярным представителем правящего дома. Он много путешествовал и изучал политику и экономику. В 1898 и 1919 гг. посетил США, в 1900 г. совершил обширную поездку по Бельгийскому Конго и по возвращении в Бельгию настаивал на необходимости развития железной дороги и реформирования отношений с конголезами. Когда стал королем, ввел много улучшений в управление этой колонией. Во время визита в Берлин в 1913 г. был проинформирован о германских планах войны императором Вильгельмом II. Сразу же предупредил Францию и 3 июля 1914 г. отправил личное письмо германскому императору, извещающее о нейтралитете Бельгии. Когда письмо было проигнорировано и германские войска вторглись на территорию Бельгии, Альберт принял активное участие в командовании своей армией и провел успешные действия по сдерживанию вражеского вторжения. Он оставался со своими войсками всю войну. После окончания Первой мировой войны играл важную роль в восстановлении страны. Поддерживал индустриальную экспансию и развитие сильного торгового флота, видя в этом наилучший способ национального возрождения. В 1934 г. погиб в результате падения во время занятия альпинизмом.

Альфонс XIII де Бурбон (1886–1941) — король Испании в 1886–1931 гг., дед ныне царствующего короля Хуана Карлоса I. В отличие от большинства монархов мира Альфонс царствовал с самого рождения (он родился после смерти своего отца Альфонса XII 17 мая 1886 г. и был немедленно провозглашен королем), но не до самой смерти (он был изгнан из страны революцией 1931 г.). Был женат с 1906 г. на принцессе Виктории Евгении Баттенбергской, внучке королевы Виктории. Во время свадьбы на новобрачных было произведено покушение. Виктория Евгения, как и ее бабка, была носительницей гемофилии. Из четырех сыновей короля старший, инфант Альфонс, и самый младший, Гонсало, страдали этой болезнью, и оба погибли после несчастных случаев, не дожив до 30 лет. Второй сын короля Хайме (Яков) был глухонемым. Незадолго до смерти Альфонс XIII формально отрекся от испанского престола (чего он не сделал при изгнании) в пользу единственного здорового сына — Хуана, графа Барселонского (сыновей-гемофиликов к этому времени уже не было в живых).

Анастасия Николаевна (1867–1935) — великая княгиня, дочь черногорского князя Негоша (короля Николая I). В детском возрасте приехала в Россию, окончила Смольный институт. С 1889 г. супруга герцога Георгия (Юрия) Максимилиановича Лейхтенбергского, князя Романовского; в разводе с 1906 г. От брака имела двоих детей: Сергея (род. в 1890 г.) и Елену (род. в 1892 г.). Затем (с 1907) — супруга великого князя Николая Николаевича (младшего). Во время Первой мировой войны (1914–1915) жила в Киеве, а затем вместе с мужем на Кавказе. После революции вместе с другими Романовыми находилась в Крыму, а позднее в эмиграции. Скончалась в Риме.

Перезахоронена была в 1951 г. в русской церкви в Каннах рядом с могилой своего мужа, великого князя Николая Николаевича.

Андрей Владимирович (1879–1956) — великий князь, внук императора Александра II, младший сын великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны (старшей), двоюродный брат императора Николая II. Окончил Михайловское артиллерийское училище (1902) и Александровскую военно-юридическую академию (1905). В службу вступил 25 ноября 1895 г., флигель-адъютант (1899), почетный член Александровской военно-юридической академии. Состоял почетным членом Императорского Российского пожарного общества. Участник Первой мировой войны. С сентября 1914 г. состоял при штабе Северо-Западного фронта. Генерал-майор свиты императора Николая II (1915). С 7 мая 1915 г. командующий лейб-гвардии Конной артиллерией. В 1916 г. сенатор (не присутствующий). В дни Февральской революции находился на отдыхе в Кисловодске, где некоторое время был под домашним арестом Временного правительства. В 1918 г. подвергался аресту красногвардейцами, но был освобожден. В феврале 1920 г. покинул Россию. Поселился на юге Франции в Кап д'Ай. В 1921 г. в Каннах женился на известной балерине М. Ф. Кшесинской, получившей титул светлейшей княгини Романовской-Красинской. С 1929 г. семья переехала в Париж. Состоял председателем Историко-генеалогического общества и председателем Общества бывших офицеров гвардии, почетным председателем объединения лейб-гвардии Измайловского полка «Союз измайловцев», почетным председателем Общества взаимопомощи офицеров лейб-гвардии Конной артиллерии в Париже. Принимал участие в монархическом движении. Похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Анненков Михаил Николаевич (1835–1899) — российский генерал, строитель Закаспийской железной дороги. Образование получил в Пажеском корпусе и Академии Генерального штаба. В 1863 г. принимал участие в усмирении польского мятежа, а затем в разных комиссиях и комитетах, учрежденных под председательством Н. А. Милютина и князя В. А. Черкасского, по преобразованию Привислинского края. В 1871 г. во время франко-прусской войны находился в прусской армии, возвратившись, написал «Заметки и впечатления русского офицера». С 1869 по 1875 г. состоял заведующим делами Комитета по передвижению войск железной дорогой и водой. Во время войны 1877–1878 гг. и позже был членом временного исполнительного комитета по передвижению войск, а затем назначен начальником военных сообщений Закаспийского края. В 1880 г. был ранен и вынужден оставить свой пост. В 1886–1887 гг. заведовал постройкой Самаркандского участка Закаспийской железной дороги, которая была открыта летом 1888 г. В том же году был назначен управляющим Закаспийской железной дорогой. В 1891–1892 гг. возглавил Особое управление общественными работами для помощи населению, пострадавшему от неурожая. Последние годы жизни состоял членом военного совета.

Багратион-Мухранский Константин Александрович (1889–1915) — князь, корнет Кавалергардского полка, флигель-адъютант, поручик Кавалергардского императрицы Марии Федоровны полка. Был женат с 24 августа 1911 г. на княгине императорской крови Татьяне Константиновне (1890–1979). Имел сына Теймураза (1912–1992) и дочь Наталью (1914–1984). В начале Первой мировой войны находился в 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии и служил в Кавалергардском полку, затем был прикомандирован к 13-му лейб-гренадерскому Эриванскому полку. Кавалер Георгиевского оружия, флигель-адъютант свиты императора (1913). 19 мая 1915 г. погиб в бою на фронте под Львовом, командуя ротой. 20 мая состоялась панихида в церкви Павловского дворца, на которую приехали их величества с великими княжнами. Похоронен на Кавказе в старинном грузинском соборе в Мцхете.

Бальзак Оноре де (1799–1850) — французский писатель. Его отец происходил из крестьянской семьи, став чиновником, изменил фамилию. В юности считал своим призванием философию. Испытал сильное влияние материализма французских просветителей. Дважды потерпел неудачу на выборах во Французскую академию (январь 1849). В 1822–1825 гг. опубликовал под разными псевдонимами восемь романов. Сочетая романтическую образность, символику и яркую живописность с трезвым анализом, хорошо передал атмосферу Парижа после 1830 г. Написанные в конце 1830–1840-х гг. работы объединил в цикл «Человеческая комедия», куда вошли 90 произведений, среди которых известные романы «Гобсек» (1830), «Евгения Гранде» (1833), «Банкирский дом Нусингена» (1838), «Крестьяне» (1844) и др. Является автором пяти пьес. В России его творчество известно с начала 1830-х гг.

Безак Федор Николаевич (1865–1940) — российский государственный деятель. Из дворян, православный, землевладелец, имел 3818 десятин в Киевской и Полтавской губерниях, два дома в Петербурге, член правления товарищества Юзефовско-Николаевского свеклосахарного и рафинадного завода. Обучался в Нижегородском кадетском корпусе, затем прикомандирован к Пажескому корпусу. В 1885–1901 гг. служил в лейб-гвардии Кавалергардском императрицы Марии Федоровны полку; уволен со службы в чине полковника. В 1901 г. был произведен в звание камергера, в 1911 г. назначен на должность шталмейстера Двора Его Императорского Величества. Являлся депутатом III и IV Государственной Думы от Киевской губернии. С 30 января 1912 г. избран киевским губернским предводителем дворянства. В июне 1917 г. был участником монархического съезда в Киеве, на котором избран главой монархического блока. В 1918 г. участник монархического «Особого политического бюро на Украине». В разное время состоял членом марковской тайной организации «Великая единая Россия», членом Главного совета Всероссийского национального союза. После 1918 г. жил в эмиграции.

Безобразов Владимир Михайлович (1857–1932) — участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Состоял генерал-адъютантом свиты императора Николая II (1914), генерал от кавалерии (1913). Командир Гвардейского корпуса до июля 1915 г., кавалер Георгиевского оружия, затем командующий соединенного гвардейского отряда. С 2 июня 1916 г. командующий войсками гвардии. В конце июля 1916 г. после неудачных боев под Ковелем был отстранен от командования. В первые дни Февральской революции посещал Александровский дворец в Царском Селе. В эмиграции проживал в Дании и Франции.

Бенкендорф Александр Христофорович (1783–1844) — военный и государственный деятель. В 1798 г. начал службу унтер-офицером в лейб-гвардии Семеновском полку. В 1803 г. воевал на Кавказе. В 1809 г. в турецкую кампанию выполнял самые трудные и опасные поручения, отличился в битве под Рущуком. В Отечественной войне 1812 г. и заграничном походе проявил выдающиеся качества боевого генерала, находясь в авангарде при наступлении и арьергарде при отходе. Был комендантом Москвы. Преследуя наполеоновскую армию до Немана, взял в плен трех генералов и 6 тыс. разных чинов. Дрался под Лейпцигом, в Голландии, Бельгии. Награжден орденом Св. Анны I ст. В 1821 г. по собственному почину подал Александру I докладную записку, в которой со знанием дела изложил собранные им сведения о «Союзе благоденствия» и высказался за срочные и действенные меры. Усердие Бенкендорфа оценил Николай I, назначив его главой созданного нм III Отделения собственной Его императорского величества канцелярии — могущественной карательной организации. В 1832 г. был пожалован титулом графа, а в 1834 г. награжден высшим орденом Российской империи — Андрея Первозванного. Личный друг Николая I, сопровождал императора в его путешествиях по России и за границей и до последнего дня добросовестно нес свои обязанности.

Бенкендорф Павел Константинович (1853–1921) — граф, генерал-адъютант свиты императора, генерал от кавалерии (1907), обер-гофмаршал (1912), заведующий гофмаршальской частью Императорского Двора, член Государственного совета. Принадлежал к ближайшему окружению царской семьи. После Февральской революции до отправки Романовых в ссылку в Тобольск разделял их участь в Александровском дворце Царского Села. После октября 1917 г. в эмиграции. Умер в 1921 г. под Таллином. Автор воспоминаний «Последние дни Царского Села» (Лондон, 1927, на англ. яз.).

Бернар Сара (1844–1923) — французская актриса. Окончила драматический класс Парижской консерватории (1862). Работала в театрах «Комеди Франсез», «Жимназ», «Порт-Сен-Мартен», «Одеон». В 1893 г. приобрела театр «Ренессанс», в 1898 г. — театр на площади Шатле, который получил название «Театр Сары Бернар». Многие выдающиеся деятели театра, например К. С. Станиславский, считали ее искусство образцом технического совершенства. Среди ее лучших ролей: донья Соль («Эрнани» Гюго), Маргарита Готье («Дама с камелиями» Дюма-сына), Теодора (одноименная пьеса Сарду), принцесса Греза, герцог Рейхштадтский (в одноименной пьесе и «Орленке» Ростана), Гамлет (одноименная трагедия Шекспира), Лоренцаччо (одноименная пьеса Мюссе). С 1880-х гг. гастролировала во многих странах Европы и Америки, выступала в России (1881, 1892, 1908–1909). В 1922 г. оставила сценическую деятельность. Автор мемуаров, которые в 1908 г. были изданы в Петербурге на русском языке.

Бибиков Дмитрий Гаврилович (1792–1870) — киевский, волынский, подольский генерал-губернатор, с 1852 по 1855 г. министр внутренних дел. С 1808 г. началась его военная служба; участвовал в войнах с Турцией и Францией. Во время войны 1812 г. в сражении под Бородино лишился левой руки, которую оторвало ядром. В 1819 г. был уволен из армии по состоянию здоровья, и его карьера продолжалась уже на гражданском поприще. Пятнадцать лет являлся генерал-губернатором, затем управлял Военным министерством; генерал от инфантерии, генерал-адъютант, член Государственного совета.

Бисмарк Отто Эдуард Леопольд фон Шенхаузен (1815–1898) — князь, германский государственный деятель. В 1851–1859 гг. был представителем Пруссии в бундестаге во Франкфурте-на-Майне, в 1859–1862 гг. прусский посланник в России, в 1862 г. — во Франции. С 1862 г. министр-президент и министр иностранных дел Пруссии. Вопреки конституционным нормам, не считаясь с бюджетными правами ландтага, провел в 1860-х гг. военную реформу, что значительно укрепило военную мощь Пруссии. Был инициатором конвенции 1863 г. с правительством царской России о возможных мерах по совместному подавлению восстания в Польше. Опираясь на мощь прусской армии, в результате датской войны 1864 г., австро-прусской войны 1866 г. и франко-прусской войны 1870–1871 гг. осуществил объединение Германии «сверху» на прусско-милитаристской основе. В 1871 г. оказал активную помощь правительству Тьера против Парижской коммуны.

После создания в 1867 г. Северо-Германского союза стал бундесканцлером. В 1871–1890 гг. рейхсканцлер Германской империи, в которой господствующую роль играла Пруссия. Обладая весьма широкими правами, энергично укреплял господство в стране юнкерско-буржуазного блока. Проводил борьбу с польским национально-освободительным движением на польских землях, входивших в состав Германии, политику онемечивания польского населения. Во внешней политике считал важнейшей задачей предупреждение реванша со стороны Франции и подготовку против нее новой войны еще до восстановления французской военной мощи после поражения во франко-прусской войне. Всемерно стремился предотвратить возможность создания антигерманской коалиции. Явился инициатором русско-австрийско-германского соглашения 1873 г. («Союз трех императоров»). В 1879 г. добился заключения союза с Австро-Венгрией, а в 1882 г. — Тройственного союза (Германия, Австро-Венгрия, Италия), направленного против Франции и России. Однако стремясь предотвратить возможность войны на два фронта, пошел в 1881 и 1884 гг. на возобновление «Союза трех императоров», а в 1887 г. заключил с Россией «договор перестраховки». В конце 1880-х гг. выступал против намерения германских военных кругов начать превентивную войну с Россией. Германское проникновение на Балканы, поддержка там Австро-Венгрии, мероприятия против русского экспорта и другие ухудшали отношения Германии с Россией. Не учитывал глубины англо-германских противоречий и пытался добиться сближения с Англией. Однако проводившаяся им политика колониальной экспансии привела к обострению англо-германских отношений. Вышел в отставку в марте 1890 г.

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873–1955) — государственный и политический деятель, доктор исторических наук. В революционном движении с середины 1880-х гг. Организатор ряда большевистских газет и издательств. В 1917–1920 гг. управляющий делами Совета народных комиссаров РСФСР. С 1933 г. директор Государственного литературного музея в Москве, с 1945 г. директор Музея истории религии и атеизма в Ленинграде. Имеет труды по истории революционных, религиозно-общественных движений в России, воспоминания.

Борис Владимирович (1877–1943) — великий князь, внук императора Александра II, сын великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны (старшей), двоюродный брат императора Николая II. В службу вступил 20 ноября 1893 г. Окончил Николаевское кавалерийское училище (1896). Участник Русско-японской и Первой мировой войн. Командир лейб-гвардейского Атаманского полка (20 марта 1914 г. — 17 сентября 1915 г.). Генерал-майор (1914) свиты императора Николая II. С 17 сентября 1915 г. походный атаман Всевеликого казачьего войска при Верховном главнокомандующем. После Февральской революции некоторое время находился под домашним арестом в своем дворце в Павловске. С 7 августа 1917 г. в отставке. Уехал к матери и младшему брату Андрею в Кисловодск. С 1919 г. в эмиграции. В эмиграции жил во Франции и Италии. Скончался в Париже, похоронен рядом с могилой матери великой княгиней Марией Павловной в небольшой часовне курортного городка Контрексевилле департамента Вогезе на востоке Франции.

Боткин Евгений Сергеевич (1865–1918) — лейб-медик. В 1889 г. окончил Военно-медицинскую академию, удостоившись звания лекаря с отличием. Работал в Мариинской больнице для бедных. Во время заграничной командировки прошел стажировку в лучших клиниках Европы. Вернувшись в Россию, защитил докторскую диссертацию. В мае 1897 г. стал приват-доцентом Военно-медицинской академии. Во время Русско-японской войны добровольно отправился на фронт, где был назначен заведующим медицинской частью Красного Креста в Маньчжурской армии. Часто находился в полевом лазарете, на передовой. Был награжден офицерским боевым орденом Св. Владимира IV и III степени с мечами. Доктор медицины. С 6 мая 1905 г. являлся фактическим домашним врачом царской семьи; член Главного управления Российского общества Красного Креста. После Февральской революции добровольно разделил участь царской семьи в ссылке и в заключении. Расстрелян вместе с Романовыми в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в Ипатьевском доме в Екатеринбурге. Его дочь Татьяна, проживавшая с ним в Тобольске, позднее написала книгу: Мельник (Боткина) Т. Е. Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции (Белград, 1921; М., 1993).

Буксгевден Софья Карловна (Иза) (1884–1956) — баронесса, фрейлина императрицы Александры Федоровны. В дни Февральской революции находилась в Александровском дворце в Царском Селе. После болезни добровольно последовала в конце 1917 г. за царской семьей в ссылку в Тобольск, но не была допущена к ней и жила отдельно. Сопровождала царских детей в Екатеринбург, где была с ними разлучена и отправлена в Тюмень. После расстрела Романовых привлекалась белогвардейским следователем Н. А. Соколовым в качестве свидетеля по этому делу. Позднее эмигрировала. Умерла 26 ноября 1956 г. в Лондоне. Автор мемуаров.

Булыгин Александр Григорьевич (1851–1919) — видный царский сановник, крайний реакционер. Проделал карьеру от судебного следователя до министра внутренних дел. В 1902 г. был помощником московского генерал-губернатора. В этой должности Булыгин явился сторонником деятельности начальника московской охранки Зубатова. В 1905 г. был назначен членом Государственного совета, а 20 января 1905 г. — министром внутренних дел на место слишком мягкого Святополк-Мирского. После Манифеста 18 февраля 1905 г. и рескрипта от того же числа Булыгиным было выработано первое положение о Государственной Думе, которое было опубликовано 6 августа 1905 года, но в действие так и не вошло. В министерство С. Ю. Витте Булыгин не вошел (его заменил Дурново). Впоследствии Булыгин потерял всякое влияние.

Бьюкенен Джордж Уильям (1854–1924) — английский дипломат, посол в России в 1910−1918 гг. В годы Первой мировой войны был связан с кадетами и октябристами. Поддерживал Временное правительство, один из организаторов антисоветских заговоров.

Бюлов Бернхард (1849–1929) — князь, германский государственный деятель. В 1888−1893 гг. посланник в Румынии, в 1893–1897 гг. посол в Италии, в 1897–1900 гг. имперский статс-секретарь иностранных дел, в 1900–1909 гг. рейхсканцлер и министр-президент Пруссии. В борьбе против усиливавшегося рабочего движения прибегал к введению осадного положения (в 1903 г. — в Криммичау, Саксония) и посылке войск в районы забастовок. Требовал для Германии «места под солнцем», добивался всемерного увеличения германской военной мощи (особенно строительства сильного военно-морского флота) с целью подготовки войны за передел мира. Проводил политику колониальной экспансии (строительство Багдадской железной дороги, захват территорий в Китае и на Тихом океане). Политика правительства Бюлова способствовала обострению противоречий Германии с Великобританией, Россией и Францией. В 1907 г. Бюлов добился создания на выборах в рейхстаг юнкерско-буржуазного так называемого «готтентотского блока». В 1914–1915 гг. чрезвычайный посол в Риме.

Валуев Петр Александрович (1815–1890) — граф, курляндский гражданский губернатор в 1853–1858 гг., директор двух департаментов Министерства государственных имуществ в 1858–1861 гг., министр внутренних дел в 1861–1868 гг., министр государственных имуществ в 1872–1879 гг., председатель Комитета министров в 1879–1881 гг.

Ванновский Петр Семенович (1822–1904) — военный и государственный деятель, генерал от инфантерии (1883), генерал-адъютант (1878). Службу начал в 1840 г., участвовал в Венгерском походе (1849), Крымской войне (1853–1856). Отличился при осаде турецкой крепости Силистрия (1854). В Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. — начальник штаба, позже командующий Рущукского отряда. С 22 мая 1881 г. управляющий Военным министерством. С 1 января 1882 г. по 1 января 1898 г. военный министр. При нем были сооружены новые крепости на западном направлении, построен ряд железных дорог стратегического значения. С 1898 г. член Государственного совета. С 1901 г. министр народного просвещения. С 1902 г. в отставке.

Васильчиков Борис Александрович (1860–1931) — князь, землевладелец. В 1890–1900 гг. новгородский губернский предводитель дворянства, шталмейстер (1899), псковский губернатор (1900–1903). С февраля 1904 г. (во время Русско-японской войны) главноуполномоченный Российского общества Красного Креста в Маньчжурии; с 1906 г. председатель Главного управления Общества Красного Креста. В 1906–1908 гг. главноуправляющий землеустройством и земледелием (в ранге министра). Поддерживал Столыпинскую аграрную реформу. Член Государственного совета (с 1906 по 1917 г.). Один из организаторов Всероссийского национального клуба. Первый председатель Совета старейшин (1910). В 1918 г. находился под арестом. В эмиграции проживал во Франции. Председатель учредительного комитета Свято-Сергиевского подворья в Париже. В 1920-е гг. член приходского совета церкви преподобного Сергия Радонежского на Свято-Сергиевском подворье в Париже. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Васильчиков Илларион Илларионович (ум. 1863) — князь, русский государственный деятель. Будучи в 1855–1862 гг. киевским, подольским и волынским военным генерал-губернатором, неоднократно делал представления правительству о необходимости смягчить правовые условия еврейской жизни. В 1858 г. решительно выступил против меры «разбора» евреев на «полезных» и «бесполезных», предлагая совершенно отказаться от нее. Благодаря ему ограничения в отношении жительства евреев в Киеве были значительно смягчены.

Велепольский Александр (1803–1877) — польский государственный деятель, благодаря его ближайшему содействию права евреев Царства Польского были значительно расширены в начале 1860-х гг.

Виктория Федоровна (1876–1936) — урожденная принцесса Виктория-Мелита Саксен-Кобург-Готская, внучка императора Александра II, дочь герцога Саксен-Кобург-Готского и великой княгини Марии Александровны, двоюродная сестра императора Николая II. Первым браком с 1894 г. была за братом императрицы Александры Федоровны великим герцогом Гессен-Дармштадтским Эрнстом-Людвигом. После развода с 25 сентября 1905 г. супруга великого князя Кирилла Владимировича. Этот брак не имел разрешения императора Николая II и по церковным православным канонам (между двоюродными братом и сестрой) был противозаконным. Брак был признан императорской фамилией в России только в 1907 г. От брака с Кириллом Владимировичем имела двух дочерей и сына. Во время Первой мировой войны участвовала в организации полевых госпиталей. После революции с семьей жила в эмиграции.

Вердер Бернгард-Франц-Вильгельм фон (1823–1907) — генерал-лейтенант германской армии, военный уполномоченный в Петербурге (1869–1886), посол в России (1892–1895). Был в дружеских отношениях с царским двором и императорской семьей.

Вильгельм II Гогенцоллерн (1859–1941) — германский император (кайзер) и король Пруссии с 1888 г., прусский генерал-фельдмаршал (1905), германский гросс-адмирал (1901), русский адмирал, австрийский фельдмаршал (1901), английский фельдмаршал (1901). При нем получила развитие возникшая незадолго до его вступления на престол обширная колониальная империя Германии. Поддержка Вильгельмом экспансионистского курса своей главной союзницы, Австро-Венгерской монархии, на Балканах и его покровительство Османской империи вызвали серьезное ухудшение отношений с Россией. Противоречия между европейскими державами привели, несмотря на теплые личные и родственные отношения Вильгельма с монархами Великобритании и России, к Первой мировой войне. Поражение в войне (ноябрь 1918) было синхронно с революцией в Германии, после которой Вильгельм отрекся и покинул страну, поселившись в нейтральных Нидерландах, где проживал до конца своих дней. Во время его правления были проведены социальные реформы: запрет работы по воскресеньям, ночные работы для женщин и детей, работы для женщин в последние месяцы беременности и ограничение труда детей моложе 14 лет, что положительно повлияло на развитие экономики страны. Автор мемуаров «События и люди 1878–1918» (1928), в которых изложил свое видение тогдашней мировой истории.

Виктория (1819–1901) — королева Великобритании (1837–1901), императрица Индии с 1876 г., последний представитель Ганноверской династии. Пробыла на троне свыше 63 лет — больше, чем любой другой британский монарх. Викторианская эпоха совпала с промышленной революцией и периодом наибольшего расцвета Британской империи. Многочисленные династические браки ее детей и внуков укрепили связи между королевскими династиями Европы и усилили влияние Великобритании на континенте. Ее день рождения по-прежнему отмечается как праздник в Канаде.

Витгенштейн Петр Христианович (1768–1843) — светлейший князь, генерал-фельдмаршал, начал службу в 1781 г. в лейб-гвардии Семеновском полку, боевое крещение принял в 1795 г. в войне с Польшей, к началу войны 1812 г. уже командовал 1-м пехотным корпусом. После смерти М. И. Кутузова в 1813 г. был назначен главнокомандующим соединенных русско-прусских войск, но неудачные для союзников бои при Люцене и Бауцене выяснили несоответствие его этому месту. Сдав командование армией Барклаю-де-Толли, Витгенштейн остался при армии, командуя отдельными частями ее в сражениях при Дрездене и Лейпциге. Тяжело раненный при Бар-сюр-Об, Витгенштейн уехал лечиться и присоединился к армии уже по взятии Парижа. В 1818 г. он был назначен главнокомандующим 2-й армией; в 1826 г. произведен в фельдмаршалы и в 1828 г. назначен главнокомандующим войсками в Турции. Последние годы своей жизни Витгенштейн прожил в своем имении Каменки Подольской губернии.

Витте Сергей Юльевич (1849–1915) — граф, русский государственный деятель, министр финансов России (1892–1903), председатель Комитета министров, председатель Совета министров Российской империи (1905–1906). Под его руководством был составлен императорский Манифест 17 октября 1905 г., даровавший гражданские свободы, проведены государственные реформы, включая создание Государственной Думы, преобразование Государственного совета, введение избирательного законодательства и редактирование основных государственных законов Российской империи. Он активно содействовал сооружению Транссибирской магистрали и КВЖД, провел денежную реформу 1897 г. по введению золотого стандарта рубля, разработал программу реформ, воплощенную в жизнь П. А. Столыпиным, провел реформу налогообложения промышленности. Был сторонником ускоренного развития промышленности и капитализма в России. Проявил незаурядные дипломатические способности (при нем заключены Союзный договор с Китаем, Портсмутский мир с Японией, торговый договор с Германией, Россия получила крупные займы у Франции, будущей союзницы по Антанте). Проводил политику привлечения буржуазии к сотрудничеству с царским правительством. Скончался в Петрограде. Посмертно были опубликованы его мемуары «Воспоминания» (М., 1960. Т. 1–3).

Владимир Александрович (1847–1909) — великий князь, третий сын императора Александра II, дядя императора Николая II. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в должности командира 12-го армейского корпуса, награжден орденом Св. Георгия 3-й ст. и золотым оружием с бриллиантами (1878). Генерал от инфантерии (1880), генерал-адъютант свиты императора. В 1881–1905 гг. главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа. Член Государственного совета, сенатор, член Комитета министров. Товарищ президента (1869–1876) и с 1876 г. президент Академии художеств.

Воронцов-Дашков Илларион Иванович (1837–1916) — граф, государственный деятель, генерал от кавалерии (1890), генерал-адъютант (1875). Участник Кавказской войны 1817−1864 гг. С 1861 г. адъютант великого князя Александра Александровича (будущего императора Александра III). В 1865 г. командирован контролером в Туркестан, где принимал участие в военных действиях, с 1866 г. помощник губернатора Туркестанской области. С 1874 г. начальник штаба гвардейского корпуса и одновременно член Главного комитета по устройству и образованию войск и совета Главного управления государственного казначейства. В Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. начальник кавалерии Рушукского отряда. С 1881 г. главноуправляющий государственным коннозаводством, одновременно министр Императорского двора и уделов; провел реформу деятельности ведомства: превращение удельных капиталов в земельную собственность, попытка создания фермерских хозяйств посредством сдачи в аренду земельных участков. Член Государственного совета с 1897 г. В 1904–1905 гг. председатель Российского общества Красного Креста, лично жертвовал значительные средства на благотворительные цели. С 1905 г. наместник на Кавказе, главнокомандующий войсками Кавказского военного округа и войсковой наказной атаман Кавказских казачьих войск. При нем был отменен закон о секвестре имущества Армяно-григорианской церкви и закрытии армянских школ. Инициатор принятия законов 1912, 1913 гг., по которым прекращались временнообязанные отношения в Закавказском крае. Выдвинул законопроект по землеустройству государственных крестьян (1909), в котором предусматривалось предоставление в частную собственность отводимых крестьянам наделов. Намечалась широкая программа реформ на Кавказе: развитие предпринимательства и железнодорожного строительства, введение земских учреждений, создание высших учебных заведений. В начале Первой мировой войны назначен главнокомандующим Кавказской армией, однако по состоянию здоровья не принимал участия в руководстве военными действиями, передав свои функции генералу Н. Н. Юденичу; был назначен состоять при особе Его Императорского Величества.

Вырубова (Танеева) Анна Александровна (1884–1964) — дочь обер-гофмейстера и главноуправляющего Собственной Его Императорского Величества канцелярией А. С. Танеева. Доверенное лицо членов царской семьи: с 1904 г. фрейлина императрицы Александры Федоровны. В 1907 г. вышла замуж за старшего лейтенанта А. В. Вырубова, но брак оказался недолговечным. Официальный развод состоялся только в 1917 г. 2 января 1915 г. пострадала от катастрофы на Царскосельской железной дороге. Врачи считали ее положение безнадежным. Только благодаря вмешательству Г. Е. Распутина она выжила, но осталась инвалидом (ей ампутировали часть ступни) и долгое время передвигалась лишь на костылях. В дни Февральской революции, тяжело больная корью, пребывала в Александровском дворце Царского Села. По доносу 21 марта 1917 г. подверглась аресту Временного правительства и была заключена в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где находилась на грани гибели. Обвинялась в принадлежности к «темным силам» и шпионажу в пользу Германии. Однако в конце июля 1917 г. была освобождена постановлением Чрезвычайной следственной комиссии (ЧСК) из-за отсутствия состава преступления. 24 августа по решению Временного правительства как контрреволюционерка подлежала высылке из России, но на границе была арестована и попала в Свеаборгскую крепость. По ходатайству родственников перед Л. Д. Троцким (как представителем Петросовета, являвшегося реальной властью) 27 сентября была освобождена. Находясь на свободе, установила связь с царской семьей и оказывала ей посильную помощь. В 1919 г. подлежала очередному аресту, но по счастливой случайности ей удалось скрыться с помощью друзей. В декабре 1920 г. вместе со своей матерью бежала из Петрограда по льду Финского залива за границу. Позднее приняла монашество с именем Мария. Проживала и умерла в Гельсингфорсе (Финляндия). Похоронена в Хельсинки на православном кладбище. Автор воспоминаний «Страницы из моей жизни» (Париж, 1922).

Гартман Лев Николаевич (1850–1908) — политический деятель, народоволец. Известен «инцидент Гартмана» 1880 г., который был вызван обращением российского правительства к Франции с требованием выдать народовольца Л. Н. Гартмана. В результате протестов европейской общественности, подготовленных при участии русской революционной эмиграции, французское правительство ответило отказом и выслало Гартмана в Великобританию. Инцидент временно ухудшил русско-французские отношения.

Гарибальди Джузеппе (1807–1882) — народный герой Италии, один из вождей революционно-демократического крыла в национально-освободительном движении, боровшегося за объединение Италии. Уроженец Ниццы, сын моряка, с ранних лет начал самостоятельную жизнь юнгой. В освободительную борьбу вступил в 1833 г. В 1834 г. участвовал в Савойской экспедиции мадзинистов, боровшихся за освобождение и национальное объединение Италии. Заочно приговоренный к смертной казни, эмигрировал в Южную Америку, где свыше 10 лет сражался за независимость республик Рио-Гранде и Уругвай. Вернулся на родину в начале национально-освободительной борьбы в Италии 1848–1949 гг., участвовал во главе организованного им отряда добровольцев в австро-итальянской войне, был одним из руководящих деятелей Римской Республики (провозглашенной 9 февраля 1849 г.) по его предложению и организатором обороны Рима. После падения республики с 4-тысячным отрядом совершил героический поход на помощь революционной Венеции. Потерпев поражение и преследуемый австрийскими, французскими, испанскими и неаполитанскими войсками, Гарибальди удалось добраться до Пьемонта, где его арестовали и выслали из страны. В 1850 г. оказался в Нью-Йорке, где работал на свечном заводе, позднее плавал на торговом судне в Южную Америку и Китай. В 1854 г. вернулся на родину. В 1859 г. командовал отрядом добровольцев в войне Пьемонта против Австрии. В мае 1860 г. во главе добровольцев отправился на двух кораблях из Генуи к берегам Сицилии, где началось восстание против Франциска II и была установлена власть повстанцев. В августе 1860 г. отряды Гарибальди переправились на Апеннинский полуостров и захватили Неаполь. В результате завоеванных территорий возникло новое Итальянское государство. В 1866 г. Гарибальди сыграл большую роль в победоносных сражениях с австрийцами, что привело к присоединению к Италии Венецианской области. Его последней военной акцией было добровольное участие в войне Франции против Пруссии в 1870 г. Некоторое время он был членом парламента Италии, но затем отошел от общественно-политической жизни. В последние годы написал мемуары и несколько исторических романов, направленных против папства. Самоотверженная борьба Гарибальди за свободу принесла ему любовь не только итальянского народа, но и народов всего мира и оказала огромное влияние на освободительное движение во многих странах.

Гендрикова Анастасия Васильевна (1886–1918) — графиня, фрейлина императрицы Александры Федоровны. Добровольно осталась под арестом в Александровском дворце, а затем последовала в тобольскую ссылку с царской семьей. Сопровождала царских детей при переезде из Тобольска в Екатеринбург, где по распоряжению Уральского облисполкома была арестована и отправлена в тюрьму. После убийства царской семьи была переведена в Пермь и 4 сентября 1918 г. вместе с гофлектрисой Е. А. Шнейдер и группой заложников расстреляна чекистами. Их трупы 7 мая 1919 г. были обнаружены белогвардейцами и захоронены на местном кладбище по христианскому обряду.

Георг V (1865–1936) — король Великобритании, второй сын принца и принцессы Уэльских (позже Эдуарда VII и королевы Александры). В 1892 г. преждевременная смерть старшего брата, герцога Кларенса, сделала его наследником престола. Королева Виктория нарекла его герцогом Йоркским. В июле 1893 г. он женился на принцессе Виктории Марии Текской, которая ранее была помолвлена с его старшим братом. Во время Первой мировой войны Георг V отказался от всех личных и семейных германских титулов и изменил название королевского дома с Саксен-Кобург-Готского на Виндзорский.

Горемыкин Иван Логгинович (1839–1917) — ученый-правовед, действительный тайный советник, министр внутренних дел в 1895–1899 гг. После длительной отставки — председатель Совета министров (апрель — июль 1906 г.; январь 1914 г. — январь 1916 г.). Инициатор роспуска I Государственной Думы; противник IV Государственной Думы и «Прогрессивного блока». В ходе Февральской революции был арестован и после освобождения летом 1917 г. уехал в свое имение под Сочи, где был убит в декабре 1917 г.

Горький Максим (псевдоним; настоящие фамилия, имя, отчество — Пешков Алексей Максимович) (1868–1936) — русский писатель, драматург, родоначальник советской литературы. Родился в Нижнем Новгороде, работал грузчиком, пекарем, занимался самообразованием, участвовал в нелегальных народнических кружках, вел пропаганду среди рабочих и крестьян. Первый рассказ опубликовал в 1892 г. Его «Очерки и рассказы» 1898–1899 гг. вызвали небывалый отклик в России и за рубежом. Являлся выразителем революционного подъема рабочего класса. Получили известность его пьесы «На дне», «Враги» и др. Активно участвовал в Первой русской революции. В романе «Мать» (1906) впервые в литературе изобразил борьбу пролетариата под руководством партии за социализм. В 1906–1913 гг. жил в Италии, на о. Капри. После возвращения в Россию сотрудничал в большевистских газетах «Звезда» и «Правда», в журнале «Просвещение». В 1918–1921 гг. участвовал в культурном строительстве в советской России, помогал борьбе с голодом, беспризорностью, заботился об охране художественно-исторических ценностей, быте ученых. В 1921–1931 гг. проживал за границей (Германия, Чехословакия, Италия (Сорренто). В 1931 г. возвратился на родину и развернул широкую литературно-общественную деятельность. В 1930-е гг. написал пьесы «Егор Булычев и другие», «Достигаев и другие», «Васса Железнова». Крупнейшим произведением является его роман-эпопея «Жизнь Клима Самгина», последняя, 4-я часть которого осталась незавершенной. Похоронен в Москве на Красной площади у Кремлевской стены.

Гучков Александр Иванович (1862–1936) — русский промышленник, лидер октябристов; депутат и с 1910 г. председатель Государственной Думы III созыва. В 1915–1917 гг. председатель Центрального военно-промышленного комитета. После Февральской революции первый военный и морской министр Временного правительства. После Октябрьской революции в эмиграции.

Дагмара-Мария-София-Фредерика (1847–1928) — дочь Кристиана, принца Глюксбургского, впоследствии Кристиана IX, короля Дании, принцесса Датская (в православии Мария Федоровна), российская императрица, супруга императора Александра III (с 28 октября 1866 г.), мать Николая II. Родной сестрой Марии Федоровны была Александра, жена британского короля Эдуарда VII; их сыновья Николай II и Георг V были очень похожи внешне. Первоначально была невестой цесаревича Николая Александровича, старшего сына Александра II, умершего в 1865 г.

Девонширский Уильям герцог, граф Бэрлингтон (1808–1891) — попечитель Кембриджского университета, меценат.

Долгорукий (правильно Долгоруков) Василий Александрович (1868–1918) — князь, генерал-майор свиты императора Николая II, гофмаршал высочайшего двора; во время Первой мировой войны находился в Ставке при Николае II. В дни Февральской революции один из немногих остался верен присяге, разделил участь царской семьи, находясь при ней под арестом в Александровском дворце и в ссылке в Тобольске. При переводе царской семьи из Тобольска в Екатеринбург был обвинен в хранении оружия и подготовке побега Романовых, заключен в тюрьму вместе с графом И. Л. Татищевым и вскоре был расстрелян чекистами недалеко от тюрьмы. Позднее их трупы были обнаружены белогвардейцами. В 1981 г. был канонизирован Русской зарубежной церковью под именем святого мученика воина Василия.

Долгорукая Ольга — княжна, одна из дочерей светлейшей княгини Юрьевской, с которой Александр II после смерти своей жены обвенчался морганатическим браком. После смерти монарха придворные развязали травлю «дерзкой наложницы», и она была вынуждена покинуть Россию.

Долгорукова Екатерина Михайловна (1847–1922) — княжна, с 1880 г. светлейшая княгиня Юрьевская; вторая, морганатическая супруга императора Александра II; до того его любовница. 13 июля 1866 г. они впервые встретились в Бельведерском замке близ Петергофа, после чего продолжали свидания. В то время императрица Мария Александровна была уже больна чахоткой и не вставала с постели. Эта связь вызвала острое неудовольствие многих Романовых, и прежде всего цесаревича Александра, будущего монарха. Родила от Александра II троих детей (четвертый ребенок умер в младенчестве). Императрица была еще жива, когда Александр поселил Екатерину с детьми в Зимнем дворце, что существенно обострило неприязненное к ней отношение многих Романовых. Двор разделился на две партии: сторонников Долгоруковой и сторонников наследника Александра Александровича. После смерти императрицы 22 мая 1880 г., еще до истечения срока протокольного траура, в военной часовне Царскосельского дворца состоялось венчание, совершенное протопресвитером Ксенофонтом Никольским; на церемонии отсутствовал цесаревич. Указом от 5 декабря 1880 г. ей был пожалован титул светлейшей княгини Юрьевской, что соотносилось с одним из фамильных имен бояр Романовых; их дети (все рожденные вне брака, но узаконенные задним числом) получали фамилию Юрьевские. Неприязнь к княгине была столь сильна, что после похорон Александра II она вместе с детьми эмигрировала в Ниццу, где умерла в 1922 г. После себя оставила книгу воспоминаний, изданных ею в Европе сразу после гибели мужа, под псевдонимом Виктор Лаферте.

Дундуков-Корсаков Александр Михайлович (1820–1893) — князь, сын вице-президента Петербургской академии наук князя М. А. Дундукова-Корсакова; командовал Нижегородским драгунским полком, генерал-лейтенант (1861), начальник штаба Войска Донского, генерал-адъютант (1878), Императорский Российский Комиссар в Болгарии. Своей деятельностью на этом посту заслужил уважение болгарского народа. В его честь в городе Пловдиве названа улица. С 1882 г. командующий Кавказским военным округом и главноуправляющий гражданской частью на Кавказе. В 1988–1889 гг. киевский, подольский и волынский генерал-губернатор.

Дурново Петр Николаевич (1845–1915) — русский государственный деятель, реакционер. С 1872 г. по окончании Военно-юридической академии служил в ведомстве Министерства юстиции. В 1881 г. перешел в Министерство внутренних дел. В 1884–1893 гг. директор департамента полиции. С 1893 г. сенатор. С 1900 г. товарищ министра, а с октября 1905 г. по апрель 1906 г. министр внутренних дел в кабинете С. Ю. Витте. В борьбе против революции 1905–1907 гг. применял жесточайшие репрессии. В 1906 г. приговорен эсерами к смерти, но приговор не удалось осуществить. С 1906 г. член Государственного совета. В международных вопросах придерживался германской ориентации.

Екатерина II (1729–1796) — российская императрица (1762–1796). Урожденная Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская. Происходила из бедного немецкого княжеского рода. В 1745 г. была выдана замуж за наследника российского престола, будущего Петра III. Обладая выдающимися способностями, волей и трудолюбием, изучила русский язык, много читала, приобрела обширные познания. Вскоре после воцарения непопулярного среди родовитого дворянства Петра III, опираясь на гвардейские полки, свергла его. Проводившаяся во время ее правления внутренняя и внешняя политика была отмечена важными законодательными актами, значительными территориальными присоединениями. Императрица активно участвовала в государственной жизни. Проводила политику на предоставление всевозможных привилегий дворянскому сословию, получившую название «просвещенного абсолютизма». Эту же цель преследовали оживленные сношения ее с Вольтером и французскими энциклопедистами и щедрые денежные подношения им. В 1767 г. созвала Комиссию об Уложении и составила для нее «Наказ», широко заимствуя идеи передовых западных мыслителей, но ее работа была прервана в 1768 г. под предлогом войны с Турцией. В интересах дворянства было учреждено Вольное экономическое общество (1765); начато Генеральное межевание (1766) для упорядочения помещичьего землевладения, ряд указов укреплял помещичью власть над крестьянами. В годы правления Екатерины II процветал фаворитизм. Фавориты щедро награждались землями, крестьянами, деньгами. Главными актами, принятыми в годы ее правления, были Учреждение для управления губерний (1775), укрепившее бюрократический аппарат власти на местах, и Жалованная грамота дворянству (1785), оформившая сословные привилегии дворянства. Основными объектами русской внешней политики были степное Причерноморье с Крымом и Северном Кавказом — области турецкого господства и Речь Посполитая, включавшая западные украинские, белорусские и литовские земли. Проявившая большое дипломатическое искусство, императрица провела две войны с Турцией, отмеченные крупными победами, утверждением России на Черном море. Освоение новых районов на Юге России закреплялось активной переселенческой политикой. Вмешательство в польские дела завершилось тремя разделами Речи Посполитой (1772, 1793 и 1795), сопровождавшимися переходом к России значительной части западноукраинских земель, большей части Белоруссии и Литвы. В период Великой французской революции Россия включилась в коалицию европейских реакционных государств против Франции.

Елена Павловна (Фредерика-Шарлотта-Мария) (1806–1873) — великая княгиня, дочь вюртембергского принца Павла. Воспитывалась в Париже, в пансионе известной писательницы госпожи Кампан. Самостоятельно с помощью учебников изучила русский язык. Избранная в невесты великого князя Михаила Павловича, прибыла в Россию в 1823 г. и в первый же день своего приезда каждому из 200 представленных ей лиц сумела сказать несколько приветливых слов: Карамзину заметила, что читала его историю в подлиннике, с Шишковым говорила о славянском языке, с генералами — о сражениях и походах. Большую часть своих средств отдавала на благотворительность, но также заботилась и о представительстве, свойственном ее сану. Бракосочетание с великим князем Михаилом Павловичем состоялось в 1824 г. В 1828 г., согласно завещанию императрицы Марии Федоровны, в ее заведование поступили институты Мариинский и Повивальный. Поддерживала русских литераторов, дружила с И. С. Тургеневым, по некоторым сведениям имела доверительные отношения с А. С. Пушкиным. В 1849 г. овдовела. В 1854 г. во время Крымской войны основала Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия, которая явилась предшественницей Общества Красного Креста, и обнародовала воззвание ко всем русским женщинам, не связанным семейными обязанностями, о помощи больным и раненым; в Севастополь был ею снаряжен отряд врачей во главе с Н. И. Пироговым. 1 февраля 1859 г. были высочайше утверждены правила об устройстве крестьян в ее имении Карловке (в Полтавской губернии), которые были положены в основу Положения 19 февраля 1861 г. об освобождении крестьян от крепостной зависимости. При ее покровительстве и деятельном участии возникло Русское музыкальное общество. В ее дворце в 1858 г. открылись первые классы Консерватории, возглавляемые А. Г. Рубинштейном. В последние годы жизни намеревалась создать лечебно-благотворительное и научно-учебное учреждение, однако подобное заведение, Клинический институт великой княгини Елены Павловны, был открыт лишь после ее смерти в 1885 г. Похоронена в императорской усыпальнице в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга рядом со своим супругом и дочерьми Александрой и Анной.

Елена Петровна (1884–1962) — княгиня, дочь короля Сербии Петра I; с 1911 г. жена князя императорской крови Иоанна Константиновича (1886–1918). У них родилось двое детей: сын Всеволод и дочь Екатерина. Занималась благотворительностью, оказывала помощь сербам, попавшим в Россию во время Первой мировой войны. В начале 1918 г. последовала за мужем в ссылку в Екатеринбург, а затем в Алапаевск. В начале июля она решила поехать в Петроград и навестить детей, но узнав в Екатеринбурге об ужесточении режима заключения мужа, пожелала вернуться к нему. Была арестована чекистами и после казни мужа в Алапаевске находилась в пермской и московской тюрьмах до конца 1918 г. Только благодаря вмешательству иностранных дипломатов была освобождена и в 1919 г. выехала за пределы России. Автор воспоминаний на сербском языке.

Елизавета (Амалия Евгения Елизавета) (1837–1898) — императрица Австро-Венгрии.

Родилась в замке Поссенгофен близ Мюнхена; дочь известного своей эксцентричностью баварского герцога Максимилиана Иосифа. В 1854 г. вышла замуж за Франца Иосифа I, правителя из дома Габсбургов, имела четверых детей. Строгий этикет австрийского двора, деспотизм свекрови и педантизм мужа были невыносимы для пылкой и чуждой условностей императрицы, которая настояла на своем праве проводить ежегодно несколько месяцев за пределами страны. С конца 1870-х гг. она много времени проводила в путешествиях, почти не бывая дома. Не скрывала своих симпатий к умеренно-либеральным идеям, искала сближения с учеными и писателями, открыто выражала свое преклонение перед Гейне, которому воздвигла прекрасный памятник в своей вилле на о-ве Корфу. Выучила трудный венгерский язык, участвовала в подготовке Компромисса 1867 г., в соответствии с которым Венгрия приобрела равный с Австрией статус в рамках империи. После самоубийства сына Рудольфа, трагической гибели ее кузена Людвига II Баварского, а также смерти во время пожара сестры Софии императрица стала страдать от приступов депрессии. Убита итальянским анархистом Луиджи Луккени в Женеве 10 сентября 1898 г.

Елизавета Маврикиевна (1865–1927) — великая княгиня, урожденная принцесса Элизабета-Августа Саксен-Альтенбургская, герцогиня Саксонская. С 15 апреля 1884 г. жена великого князя Константина Константиновича, в православие не перешла. В 1918 г. вместе с внуками покинула Россию. В эмиграции проживала в Швеции и Бельгии. Скончалась в Германии и была похоронена в Альтенбурге.

Елизавета Федоровна (1864–1918) — великая княгиня, с 1884 г. супруга великого князя Сергея Александровича, урожденная принцесса Елизавета-Александра-Луиза Гессен-Дармштадтская. Дочь великого герцога Людвига IV. В 1891 г. приняла православие. Отличалась глубокой религиозностью, была учредителем и попечителем благотворительных организаций и комитетов сначала в Санкт-Петербурге, а затем в Москве, куда в 1891 г. был направлен на службу ее муж. Во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. на свои средства оборудовала несколько санитарных поездов, ежедневно посещала госпитали, заботилась о вдовах и сиротах погибших в боях воинов. После гибели 4 февраля 1905 г. мужа посещала в тюрьме его убийцу И. П. Каляева, пытаясь обратить его душу к Богу и раскаянию, но безуспешно. Ходатайствовала перед императором Николаем II о помиловании преступника. Елизавета Федоровна была основательницей и настоятельницей Марфо-Мариинской обители милосердия в Москве в 1908 г., включавшую больницу, амбулаторию, аптеку, приют для девочек, библиотеку, домовый храм. Она отрицательно относилась к Г. Е. Распутину, что вносило некоторую холодность во взаимоотношения ее с младшей своей сестрой — императрицей Александрой Федоровной. В апреле 1918 г. по распоряжению ВЧК была арестована и выслана сначала в Пермь, а затем в Екатеринбург. 20 мая 1918 г. Елизавета Федоровна и ряд князей Романовых получили предписание властей на поселение в Алапаевске. В ночь с 17 на 18 июля (через сутки после расстрела царской семьи) она вместе с великим князем Сергеем Михайловичем, князьями Иоанном, Константином, Игорем Константиновичами Романовыми, В. П. Палеем и их приближенными была сброшена чекистами в шахту, где все погибли мученической смертью. Место их гибели было позднее обнаружено белогвардейцами. Канонизирована Архиерейским собором Русской православной церкви в апреле 1992 г. В храме равноапостольной Марии Магдалины у подножия Елеонской горы в Иерусалиме покоятся ее мощи. На территории Марфо-Мариинской обители в Москве 17 августа 1990 г. Патриархом Алексием II был открыт памятник (скульптор В. М. Клыков) великой княгине Елизавете Федоровне.

Жанен Пьер Тибо Шарль Морис (1862–1946) — французский военный деятель и дипломат, участник Гражданской войны в России. Родился в Лотарингии в семье военного врача. Окончил Версальскую гимназию. Начал военную службу в 1880 г. Учился в Военной академии в Сен-Сире. Окончил Французскую академию Генерального штаба (1892). Дивизионный генерал (1916). Служил в пехоте, артиллерии, штабе армии. В 1891−1892 и в 1910–1911 гг. стажировался в России, причем второй раз при Николаевской академии Генерального штаба. Во время Первой мировой войны командовал пехотным полком 135-й бригады, 55-й пехотной бригадой, был помощником заместителя начальника Генерального штаба. С весны 1916 г. возглавлял чрезвычайную Французскую военную миссию в России при Ставке Верховного главнокомандующего русской армии. В конце 1917 г. отозван во Францию. 24 августа 1918 г. назначен командующим войсками Антанты в России. Основной его задачей была эвакуация войск Чехословацкого корпуса во Владивосток и отправка их в Европу для пополнения сил союзников на Западном фронте. С ноября 1918 г. начальник Французской военной миссии при Российском правительстве адмирала А. В. Колчака, главнокомандующий чехословацкими войсками в России. 16 декабря 1918 г. прибыл в Омск. С января 1919 г. представитель Высшего межсоюзного командования и главнокомандующий союзными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке. Занимал неблагожелательную, а затем и резко враждебную позицию по отношению к адмиралу А. В. Колчаку и белому движению в целом. В декабре 1919 г. поддержал восстание против колчаковского правительства в Иркутске. Санкционировал выдачу Колчака эсеровскому Политическому центру, что впоследствии привело к казни Колчака. В 1920 г. вернулся во Францию.

Жилинский Яков Григорьевич (1853–1918) окончил Николаевское кавалерийское училище (1876) и Николаевскую академию Генштаба (1883). Начальник Генерального штаба (1911–1914). С 4 марта 1914 г. состоял в должности варшавского генерал-губернатора и командующего войсками Варшавского военного округа. В начале Первой мировой войны главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта (19 июля — 3 сентября 1914 г.). Генерал от инфантерии (март 1915). Из-за неудачного исхода Восточно-Прусской операции 3 сентября 1914 г. был снят с должности и находился в распоряжении военного министра. Впоследствии представлял русское Верховное командование в Союзном совете в Париже (1915–1916). С 18 сентября 1917 г. в отставке. После Октябрьской революции пытался уехать за границу, но был арестован и расстрелян.

Жильяр Пьер (1879–1962) — швейцарский гражданин, гувернер и преподаватель французского языка цесаревича Алексея Николаевича. Последовал вместе с царской семьей в ссылку в Тобольск, при переводе Романовых в Екатеринбург был отделен от них и отправлен в Тюмень. В 1922 г. в Женеве женился на няне царских детей А. А. Теглевой. Автор ряда воспоминаний (Жильяр П. Император Николай II и его семья. Петергоф, сентябрь 1915 — Екатеринбург, май 1918 г. Вена, 1921; Он же. Трагическая судьба русской императорской фамилии. Ревель, 1921).

Жоффр Жозеф Жак (1852–1931) — французский маршал, генералиссимус; в 1911–1914 гг. начальник Генерального штаба. В Первой мировой войне был главнокомандующим французской армией (1914–1916), добился победы в Марнском сражении (1914).

Зичи Франц (1811-?) — граф, австрийский дипломат, австрийский посол в Турции (1874−1879).

Игнатьев Николай Павлович (1832–1908) — граф, известный российский дипломат. В 1849 г. окончил Пажеский корпус и начал службу корнетом лейб-гвардии Гусарского полка. В 1851 г. окончил Академию Генерального штаба. С ноября 1852 г. состоял при главнокомандующем гвардейским и гренадерским корпусами. В июне 1856 г. назначен военным агентом в Лондоне, в том же году командирован в Париж к послу П. Д. Киселеву и участвовал в работе Парижской мирной конференции. В октябре 1857 г. возглавил дипломатическую миссию, направленную в Хиву и Бухару. В 1859–1861 гг. выполнял особое дипломатическое поручение в Китае с целью добиться ратификации Айгунского договора 1858 г., определить русско-китайскую границу в Приморье и создать условия для развития русской торговли на территории Китая. Добился подписания Пекинского договора 1860 г., определившего восточную и наметившего западную русско-китайскую границу, урегулировавшего русско-китайские торговые отношения. В августе 1861 — июне 1864 гг. являлся директором Азиатского департамента Министерства иностранных дел. С 1864 г. чрезвычайный посланник и полномочный министр, в 1867–1877 гг. посол в Константинополе. В феврале — марте 1877 г. направлен в Берлин, Вену, Париж и Лондон с целью обеспечить нейтралитет европейских держав во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Состоял в свите императора Александра II во время его пребывания в действующей армии в мае — ноябре 1877 г. В 1877 г. возведен в графское достоинство, с декабря член Государственного совета. В январе 1878 г. командирован в качестве 1-го уполномоченного на переговоры в Турции, руководил российской делегацией при подписании Сан-Стефанского мира 1878 г. В том же году произведен в генералы от инфантерии. В марте 1881 г. был назначен министром внутренних дел. Проводил укрепление административно-полицейского аппарата, восстановил независимость жандармерии от губернских властей. Ввел в действие «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». В мае 1882 г. вышел в отставку. В 1883 г. избран председателем Общества для содействия развитию русской промышленности и торговли. С 1888 г. являлся председателем Славянского благотворительного общества, почетным членом Вольного экономического общества с 1894 г., Русского географического общества с 1882 г., Николаевской академии Генерального штаба с 1897 г.

Извольский Александр Петрович (1856–1919) — министр иностранных дел России (1856−1919), государственный деятель, дипломат. В 1894–1897 гг. министр-президент в Ватикане, в 1897 г. посланник в Белграде, в 1897–1899 гг. в Мюнхене, в 1899–1903 гг. в Токио и в 1903–1906 гг. в Копенгагене. В 1906–1910 гг. министр иностранных дел. При его участии были заключены: русско-английское соглашение 1907 г. и русско-японское соглашение 1907 г., австро-русское соглашение в Бухлау 1908 г. и итало-русское соглашение в Раккониджи 1909 г. В 1910–1917 гг. посол в Париже. Сыграл видную роль в консолидации Антанты и подготовке Первой мировой войны 1914–1918 гг. В мае 1917 г. вышел в отставку и впоследствии, находясь во Франции, поддерживал военную интервенцию против Советской России. Автор мемуаров.

Имеретинский Александр Константинович (1837–1900) — светлейший князь, генерал-адъютант, генерал от инфантерии, член Государственного совета, уроженец Московской губернии, учился в Пажеском корпусе и Николаевской академии Генерального штаба (1862); службу начал в лейб-гвардии Конно-пионерном дивизионе в 1855 г. Участвовал в боевых действиях на Кавказе, подавлении Польского восстания в 1863 г. Занимал должности начальника штаба командующего войсками в Варшаве (1867), начальника штаба Варшавского военного округа (1873). В 1877 г. назначен командиром 2-й пехотной дивизии, с которой отличался при взятии Ловчи (вместе с генералом Скобелевым). При штурме Плевны командовал резервами левого фланга и за отличие был произведен в генерал-лейтенанты. В 1879 г. назначен начальником штаба Санкт-Петербургского военного округа, с 1881 по 1891 г. начальник Главного военно-судного управления и главный военный прокурор. С 1895 г. варшавский генерал-губернатор.

Иоанн Константинович (1886–1918) — князь крови императорской, старший сын великого князя Константина Константиновича и великой княгини Елизаветы Маврикиевны, правнук императора Николая I. Женат был с 1911 г. на княгине Елене Петровне (1884–1962), урожденной принцессе Сербской, дочери сербского короля Петра I. От брака имел двоих детей. Флигель-адъютант свиты императора Николая II, штабс-ротмистр лейб-гвардии Конного полка. Находился на фронте, затем при Ставке Верховного главнокомандующего. После Февральской революции по распоряжению Временного правительства находился в отставке. Большевиками в начале 1918 г. был выслан в ссылку на Урал. Убит тайно чекистами в ночь с 17 на 18 июля 1918 г. под Алапаевском на Урале. Похоронен белогвардейцами при Свято-Серафимовском храме в Пекине.

Кальноки Густав-Зигмунд — граф, австро-венгерский политический деятель (1832–1898), родом из Моравии, с 1874 г. посланник в Копенгагене, с 1880 г. в Санкт-Петербурге, в 1881–1895 гг. общеимперский министр иностранных дел; был противником России, в особенности на Балканском полуострове.

Канегиссер (Каннегисер) Леонид Иоакимович (Акимович) (1896–1918) — начинающий петербургский поэт, член партии народных социалистов, дружил с С. А. Есениным, М. Л. Цветаевой, 30 августа 1918 г. выстрелом из револьвера убил председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого. Расстрелян. Кроме него было расстреляно в Петрограде 900 заложников. В 1928 г. в Париже его друзья выпустили книгу его стихов и воспоминаний.

Керенский Александр Федорович (1881–1970) — адвокат, депутат IV Государственной Думы по списку трудовиков, товарищ председателя Петросовета (1917). Один из руководителей российского масонства, член Верховного совета масонов России. Во время Февральской революции член Временного комитета Государственной Думы, товарищ председателя исполкома Петросовета. С марта 1917 г. в партии эсеров. Министр юстиции во Временном правительстве (2 марта — 5 мая 1917 г.). В 1-м и 2-м коалиционном правительствах (май — сентябрь 1917 г.) военный и морской министр. С 8 июля по 25 октября 1917 г. министр-председатель Временного правительства, с 30 августа одновременно Верховный главнокомандующий. Практически разрушил армию, сделав ее небоеспособной. Дальнейшее развитие событий не предвидел и не был к ним готов. После Октябрьской революции организатор (вместе с генералом П. Н. Красновым) антибольшевистского выступления 26–31 октября (8–13 ноября). С 1918 г. во Франции, с 1940 г. — в США. Один из организаторов «Лиги борьбы за народную свободу». Автор мемуаров, исторических исследований, составитель и редактор документальных публикаций по истории русской революции: «Дело Корнилова» (1918), «Гатчина» (1922), «Издалека» (1922) и др.

Кирилл Владимирович (1876–1938) — великий князь, внук императора Александра II, второй сын великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны, двоюродный брат императора Николая II. В первые дни войны был назначен в Военно-морское управление адмирала Русина при Ставке Верховного главнокомандующего. Контр-адмирал (1915). Командир гвардейского экипажа (февраль 1915 г. — март 1917 г.), который в дни Февральской революции он привел к Государственной Думе и одним из первых великих князей поддержал ее. С июня 1917 г. в Финляндии, с 1920 г. — в эмиграции. 31 августа (13 сентября) 1924 г. провозгласил себя императором Кириллом I. Эта акция была неоднозначно воспринята русской эмиграцией, в том числе членами Дома Романовых; многими из них предпочтение отдавалось великому князю Николаю Николаевичу. Скончался в Париже 12 октября 1938 г. Автор воспоминаний «Моя жизнь на службе России» (СПб., 1996).

Кирпичников Тимофей Иванович (1892–1917) родился в крестьянской семье в Саранском уезде Пензенской губернии. Служил старшим унтер-офицером учебной команды запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка. Утром 27 февраля 1917 г., убив начальника команды штабс-капитана И. С. Лашкевича выстрелом в спину, возглавил мятежников, к которым присоединились другие части Петроградского гарнизона. Временное правительство чествовало его как «первого солдата, поднявшего оружие против царского строя». Он был произведен в подпрапорщики, награжден Георгиевским крестом 4-й степени, избран в состав Петроградского совета от Волынского полка. В апреле 1917 г. во время выступлений против Временного правительства организовал солдат на демонстрацию в его поддержку, что привело к падению авторитета Кирпичникова. Во время Октябрьской революции безуспешно пытался поднять солдат на поддержку антибольшевистского похода генерала П. Н. Краснова на Петроград. Пытался примкнуть к формируемой генералом Л. Г. Корниловым Добровольческой армии. 27 февраля 1918 г. был задержан добровольцами и по приказу командира Преображенского полка полковника А. П. Кутепова расстрелян.

Колчак Александр Васильевич (1873–1920) окончил Морской корпус (1894). Участвовал в полярных экспедициях, занимался научными исследованиями. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. К началу Первой мировой войны состоял в чине капитана 1-го ранга и командовал эскадренным миноносцем «Пограничник». Позднее был произведен в контр-адмиралы и назначен начальником минной дивизии Балтийского моря. Кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени. В 1917 г. после ухода адмирала А. А. Эбергарда назначен командующим морскими силами Черноморского флота с производством в вице-адмиралы. Временным правительством был направлен с дипломатической миссией в Северную Америку. После Октябрьской революции активно боролся с советской властью, был объявлен Верховным правителем России с администрацией в Омске (1918–1920). Казнен большевиками в Иркутске по приговору ревтрибунала 7 февраля 1920 г.

Константин Константинович (1858–1915) — великий князь, внук Николая I, генерал-адъютант, генерал от инфантерии по гвардейской пехоте и по Оренбургскому казачьему войску, присутствующий правительствующего Сената, президент Императорской Академии наук (с 1889), поэт (стихи подписывал инициалами К.Р.). Командир лейб-гвардии Преображенского полка (1891–1900), главный начальник военно-учебных заведений (1900–1910), генерал-инспектор военно-учебных заведений (с 1910), почетный президент Академии наук, известный поэт, писавший под инициалами К.Р. С 1884 г. женат на принцессе Саксен-Альтенбургской (в православии Елизавете Маврикиевне), от брака с которой имел 9 детей (трое из них убиты большевиками в Алапаевске, один погиб на войне).

Константин Николаевич (1827–1892) — великий князь, второй сын императора Николая I, командир брига «Улисс» (1844), фрегата «Паллада» (1846); участник Венгерского похода (1849); возглавлял Комитет для пересмотра и дополнения Общего свода морских уставов, член Государственного совета и Совета военно-учебных заведений. Участвовал в защите Кронштадта от нападения англо-французского флота во время Крымской войны; адмирал (1855). Придерживался либеральных ценностей; в 1857 г. был избран председателем Комитета по освобождению крестьян от крепостной зависимости, разработавшего известный манифест. Большую роль сыграл также в других крупных реформах Александра II — судебной реформе и уничтожении телесных наказаний в армии. Наместник Польши с июня 1862 г. до октября 1863 г. Его наместничество пришлось на период Польского восстания. В Варшаве на него было совершено покушение, во время которого был легко ранен. По различным причинам политика его не имела успеха, и в октябре 1863 г. был уволен от должности наместника. Председатель Государственного совета (1865–1881). Состоял почетным членом Императорской Академии наук; Петербургского, Дерптского и Казанского университетов; одесского общества истории и древностей; Императорской медико-хирургической академии; Лондонского географического общества; председателем Императорского Русского географического общества, Русского археологического общества, Альтенбургского общества естествоиспытателей, Русского музыкального общества. В 1848 г. в Петербурге женился на Александре Фридерике Генриетте Паулине Марианне Элизабете, пятой дочери герцога Саксен-Альтенбургского Иосифа (в православии Александра Иосифовна); имел детей: Николай Константинович (1850–1918), Ольга Константиновна Королева Эллинов (1851–1926); Вера Константиновна (1854–1912, замужем за герцогом Вюртембергским Вильгельмом Евгением), Константин Константинович (1858–1915), Дмитрий Константинович (1860–1919), Вячеслав Константинович (1862–1879). Ветвь потомков великого князя Константина Николаевича в XX в. получила полуофициальное название «Константиновичи». По мужской линии ветвь пресеклась в 1973 г., а по женской в 2007 г.

Константин Павлович (1779–1831) — великий князь, второй сын императора Павла I. Воспитывался совместно с братом Александром, под наблюдением бабки, императрицы Екатерины II, и выбранных ею учителей, среди которых самое видное место занимал Лагари. Во время увлечения Екатерины II греческим проектом Потемкина Константин предназначался на престол будущей Константинопольской империи, которая должна была образоваться с изгнанием турок из Европы; его даже подготовляли к этой роли. В царствование Павла I Константин участвовал в Итальянском походе Суворова. При Александре I он принимал участие в войнах против Наполеона; при Аустерлице, равно как в кампании 1812–1813 гг., командовал гвардией. Со времени Аустерлицкого поражения Константин Павлович принадлежал к сторонникам мира с Наполеоном или к так называемой французской партии. В начале кампании 1812 г. он находился при армии, но затем был отослан в Петербург Барклаем-де-Толли, с которым у него были постоянные и резкие столкновения. С образованием Царства Польского Константин Павлович был назначен в 1816 г. главным предводителем польских войск. Немало усилий было приложено Константином Павловичем для организации польской армии, но он не успел привязать эту армию к себе и восстановил против себя и сеймовых депутатов, и вообще население царства. В 1820 г. он развелся с первой своей женой, герцогиней Саксен-Кобургской Анной, и женился на Иоанне Грудзинской, которой император Александр I дал титул княгини Лович. Вследствие этого брака великий князь отказался от права наследования престола, предоставляя его следующему брату, великому князю Николаю Павловичу. Тайна, в которой сохранялось это отречение при жизни Александра I, дала повод к возникновению смуты после кончины императора, но Константин остался верен своему отречению. По вступлении на престол императора Николая I у него завязалась оживленная переписка с Константином Павловичем, в которой затрагивались важные вопросы внешней и внутренней политики. Во время восстания в Варшаве, в ноябре 1830 г., поляки напали на загородный дворец Бельведер, в котором жил Константин Павлович; предупрежденный вовремя великий князь успел спастись и, став во главе русских войск, отвел их на границу Царства Польского. При усмирении восстания Константин Павлович, находясь под начальством генерала Дибича, командовал русским резервным корпусом. 15 июня 1831 г. он умер от холеры в Витебске.

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) — русский военный и политический деятель. Сын коллежского секретаря, окончил Сибирский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1892), военную академию (1898). Участник Русско-японской и Первой мировой войн. Генерал от инфантерии. Бежал из австрийского плена. В дни Февральской революции командующий Петроградским военным округом, принимал участие в аресте императрицы Александры Федоровны в Царском Селе. В июле — августе 1917 г. Верховный главнокомандующий. В конце августа поднял мятеж и двинул войска на Петроград с целью установления военной диктатуры. 29 августа отстранен от должности и предан судебному следствию. Находился под арестом в Быховской тюрьме, откуда бежал в Новочеркасск, где вместе с генералом М. В. Алексеевым возглавил Добровольческую армию. Убит взрывной волной 31 марта (13 апреля) 1918 г. во время 1-го Кубанского похода под Екатеринодаром. Позднее его труп был выкопан красноармейцами и уничтожен.

Коцебу Павел Павлович — бывший офицер лейб-гвардии Уланского Ее Императорского Величества полка, участник Первой мировой войны, штабс-ротмистр. В результате доноса об ослаблении режима изоляции царской семьи по распоряжению А. Ф. Керенского 21 марта 1917 г. был отстранен от должности коменданта Александровского дворца в Царском Селе. Эмигрировал из России.

Кочубей Дарья Евгеньевна (1870–1937) — дочь герцога Е. М. Лейхтенбергского, жена князя Л. М. Кочубея (с 1893). В 1896 г. французский живописец Франсуа Фламенг написал известный портрет петербургской красавицы княгини Д. Кочубей. Вторым браком в 1912 г. была за бароном В. Е. Гревеницем, капитаном 1-го ранга, но брак вскоре распался. В начале Первой мировой войны поступила на курсы сестер милосердия. Разведенная и овдовевшая взяла свою девичью фамилию и титул графини Богарне. В январе 1917 г. графиня Д. Е. Богарне на свои средства организовала отряд милосердия и поехала на русско-австрийский фронт, где узнала о революции. На фронте пробыла до октября 1917 г., затем отправилась в Баварию, где приняла баварское подданство и вернулась в Россию под именем Доры Евгеньевны Лейхтенберг. В 1927 г. Дора Лейхтенберг приняла советское гражданство. Работала библиотекарем. Сотрудничала с A. M. Горьким. Жила с гражданским мужем В. А. Маркезетти, подданным Австрии, вплоть до их одновременного ареста 10 сентября 1937 г. 29 октября 1937 г. Особым совещанием Д. Е. Лейхтенберг была приговорена к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение 5 ноября.

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) — генерал от инфантерии (1900), генерал-адъютант (1902) свиты императора Николая II, военный министр (1898–1904). Во время Русско-японской войны — командующий Маньчжурской армией, а затем главнокомандующий вооруженными силами на Дальнем Востоке. После неудачного Мукденского сражения с японцами в марте 1905 г. был смещен с поста главнокомандующего, понижен в командовании, получив лишь одну из армий. Участник Первой мировой войны. Командир гренадерского корпуса (12 сентября 1915 — 6 февраля 1916). В конце января 1916 г. получил назначение на пост командующего 5-й армией Северного фронта. Короткое время командовал Северным фронтом (6 февраля — 22 июля 1916), затем Туркестанский генерал-губернатор (1916–1917). С мая 1917 г. жил в своем имении в Псковской губернии. Работал сельским учителем. Убит бандитами.

Кшесинская Матильда (Мария) Феликсовна (1872–1971) — русская артистка балета. Родилась в семье танцовщика Ф. И. Кшесинского. В 1890 г. окончила балетное отделение Петербургского театрального училища. Имела непродолжительный роман с наследником российского престола цесаревичем Николаем Александровичем, пользовалась успехом у августейших особ (великий князь Сергей Михайлович в течение долгих лет опекал ее, одновременно состояла в близких отношениях с великим князем Андреем Владимировичем, в 1902 г. родила сына Владимира, которого оба великих князя считали своим). В 1890–1917 гг. танцевала в Мариинском театре. Прославилась в ролях Авроры («Спящая красавица», 1893), Эсмеральды (1899), Терезы («Привал кавалерии») и др. Ее танец отличали яркая артистичность, жизнерадостность. В начале 1900-х годов была участницей балетов М. М. Фокина: «Евника», «Шопениана», «Эрос», в 1911–1912 гг. выступала в труппе «Русский балет Дягилева». В марте 1917 г. после Февральской революции вынуждена была покинуть свой особняк, который занял Петроградский комитет большевиков. В 1920 г. эмигрировала из России. В 1921 г. вступила в брак с великим князем Андреем Владимировичем, с которым до того прожила в гражданском браке 20 лет, стала светлейшей княгиней Романовой-Красинской. В 1929 г. открыла свою студию в Париже. У Кшесинской брали уроки классического танца такие знаменитые танцовщицы, как И. Шовире и М. Фонтейн. В 1992 г. в России вышла книга ее воспоминаний.

Ла Гиш де — маркиз, военный атташе в России, во время Первой мировой войны состоял при Ставке Верховного главнокомандующего (до мая 1916 г.).

Лажечников Иван Иванович (1792–1869) — русский писатель, родился в купеческой семье, получил разностороннее домашнее образование. В 1813–1815 гг. был в действующей армии (автор «Походных записок русского офицера»). Является одним из зачинателей русского исторического романа. Лучшее его произведение — «Ледяной дом» (1835), в котором описано время правления императрицы Анны Иоанновны, показан произвол временщика Э. Бирона.

Ламанский Евгений Иванович (1825–1902) — известный российский финансист. После окончания Царскосельского лицея (1845) служил в Государственной канцелярии, в Собственной Его Императорского Величества канцелярии, в Министерстве финансов. В 1857–1858 гг. изучал за границей деятельность западноевропейских центральных банков. В 1859 г. член особой комиссии для рассмотрения финансовой стороны крестьянской реформы. В 1860 г. был назначен товарищем управляющего Государственным банком, в 1867 г. — управляющим. Считается основателем этого кредитного учреждения, автором его первого устава (1860). Занимал пост управляющего Государственным банком до 1881 г. По существу, определял банковскую политику в России в 1860–1870-х гг.

Способствовал образованию и распространению акционерных коммерческих банков, явился инициатором создания первого в России Общества взаимного кредита (1864), оказывал содействие многим частным банкам.

Ламартин, Альфонс Мари Луи де (1790–1869) — французский поэт и государственный деятель. Посвятивший многие годы дипломатической службе, Ламартин оставил ее после революции 1830 г. Его заочно избрали в палату депутатов. Своей «Историей жирондистов» (1847) способствовал формированию общественных настроений, которые привели к революции 1848 г. Недолго был министром иностранных дел и главой Временного правительства. Переворот Луи Бонапарта положил конец его политической карьере. Ему принадлежат поэмы «Жоселен» (1836) и «Падение ангела» (1838), автобиографические романы «Рафаэль» (1849) и «Грациелла» (1852), книги воспоминаний, труды по истории и литературе.

Ланской Сергей Степанович (1787–1862) — русский государственный деятель, министр внутренних дел Российской империи (1855–1861), граф (с 1861), известный деятель крестьянской реформы.

Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (1870–1924) — основатель партии большевиков и советского государства. Один из основоположников теории классовой борьбы и социально-экономического учения марксизма-ленинизма. Идейный вдохновитель и организатор Великой Октябрьской социалистической революции в России. Возглавлял Центральный комитет Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков) — Российскую коммунистическую партию (большевиков), Совет народных комиссаров РСФСР и Совет рабочей и крестьянской обороны.

Лобанов-Ростовский Алексей Борисович (1824–1896) — князь, потомок старинной и знатной фамилии, давшей России ряд государственных деятелей, родился в Москве и воспитывался в Императорском Александровском лицее. В 1844 г. поступил на службу в Департамент хозяйственного и счетного управления при Министерстве иностранных дел, в следующем году получил место второго секретаря, а с 1847 г. занял должность первого секретаря в канцелярии министра иностранных дел. В 1850 г. назначен младшим советником российской миссии в Берлине, а оттуда переведен в Константинополь, где с 1859 по 1863 г. состоял чрезвычайным посланником. Недолго занимал должность орловского губернатора (1866), затем состоял товарищем министра внутренних дел (1867−1878) и принимал участие в разработке законодательных вопросов, например, по переустройству губернских и уездных учреждений, по составлению городового положения и по делам раскола, причем пожалован в звание сенатора и статс-секретаря. По окончании Русско-турецкой войны был чрезвычайным и полномочным послом в Константинополе (1878), Лондоне (1879–1882), Вене (1882–1895) и Берлине (январь 1895). 26 февраля 1895 г. был назначен министром иностранных дел и занимал этот пост до своей кончины.

Лорис-Меликов Михаил Тариэлович (1825–1888) — генерал от кавалерии (1875), член Государственного совета, окончил Лазаревский институт (Москва) и школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (Петербург). Участвовал в военных действиях против Шамиля (с конца 40-х гг.) и турок на Кавказском театре Крымской войны (1853−1856). Занимал ряд военно-административных должностей на Кавказе: военного начальника Южного Дагестана, градоначальника Дербента (1861–1863), начальника Терской области (1863–1875). В период Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. командовал корпусом, практически возглавлял военные действия на Кавказском театре. В 1879 г. — астраханский, саратовский, самарский, затем харьковский генерал-губернатор. Ведя борьбу с революционным движением, в отличие от других генерал-губернаторов пытался привлечь на свою сторону оппозиционную часть общества. После взрыва в Зимнем дворце, произведенного С. Н. Халтуриным в феврале 1880 г., был назначен начальником Верховной распорядительной комиссии и стал фактическим диктатором. После ее упразднения — министр внутренних дел и шеф жандармов. В 1881 г. представил Александру II доклад, в котором ставил вопрос о проведении ряда экономических реформ. После убийства Александра II вышел в отставку. Автор ряда статей, в том числе «Записка, составленная из рассказов и показаний Хаджи-Мурата» («Русская старина» 1881. Т. 30).

Лоркипанидзе Г. И. — комиссар в Петрограде после Октябрьской революции, член партии левых эсеров.

Людвиг II Баварский (1845–1886) — король Баварии с 1864 по 1886 г., из династии Виттельсбахов, внук баварского короля Людвига I. Во время царствования Людвига Бавария стала частью Германской империи (1871), сохраняя, как и другие немецкие монархии, значительную степень автономии и собственную правящую династию. Вошел в историю как меценат великого композитора Рихарда Вагнера и своими архитектурными проектами. В частности, он пытался создать в баварских горах точную копию Версаля — дворец Херренкимзее. Современники короля единодушно осуждали его за безумную растрату средств, однако созданный Людвигом замок Нойшванштайн является в наше время одним из крупнейших туристических центров Баварии и важным источником ее дохода. В 1880-е гг. король жил почти в полной изоляции от общества, и 10 июня 1886 г. консилиум врачей признал его сумасшедшим, а еще через два дня Людвиг утонул в озере. Обстоятельства гибели короля (и его лечащего врача, найденного утонувшим вместе с ним) до сих пор окончательно не выяснены.

Людвиг-Христофор фон Келлер (ум. в 1837 г.) — прусский посланник в Санкт-Петербурге и Вене, получил графский титул в Пруссии, внук швейцарского подданного Фридриха-Генриха Келлера, умершего в 1732 г.

Людовик XII (1462–1515) — французский король с 1498 г., из Орлеанской ветви династии Валуа. Принял участие в мятеже против правительства в 1488 г. Сам Людовик был пленен и освобожден королем в 1491 г. Вступил на французский престол под именем Людовика XII после смерти Карла VIII и пресечения основной линии династии Валуа. Добился от Римского Папы разрешения на развод с первой супругой и женился на вдове Карла VIII герцогине Анне Бретонской, что продлило личную унию Франции с Бретанью. Походом 1499 г. Людовик XII возобновил Итальянские войны 1494–1559 гг., но к концу жизни потерял все завоеванные в Италии земли. Нуждаясь в сильной армии и укреплении своего положения во Франции, он провел ряд реформ по реорганизации войска, упорядочению суда, налогообложения, монетной системы.

Людовик XIV (1638–1715) — французский король с 1643 г., из династии Бурбонов. Его правление — апогей французского абсолютизма (легенда приписывает Людовику XIV изречение «Государство — это я»). Опираясь на министра финансов Ж. Б. Кольбера, добивался максимальной эффективности в проведении политики меркантилизма. В годы его правления был создан крупный военный флот, заложены основы французской колониальной империи (в Канаде, Луизиане и Вест-Индии). С целью установления гегемонии Франции в Европе Людовик XIV вел многочисленные войны. Большие расходы королевского двора, высокие налоги неоднократно вызывали в годы его правления народные восстания.

Людовик XVI (1754–1793) — французский король (в 1774–1792 гг.), из династии Бурбонов. В годы его правления господство двух высших сословий, дворянства и духовенства, вызывало в растущей буржуазии (так называемое третье сословие) острое недовольство. Под все растущим влиянием этой оппозиции Людовик XVI решил прибегнуть к крайнему средству — созыву Генеральных штатов, которые не созывались в течение 175 лет. Право выборов было дано всем французам, достигшим 25-летнего возраста платившим определенную сумму налога. Генеральные штаты были открыты 5 мая 1789 г. в Версале. Третье сословие предлагало совместные заседания и голосования, привилегированные сословия на это не соглашались. 17 июня третье сословие объявляет себя представителем французского народа — Национальным собранием. 23 июня 1792 г. Людовик XVI приказывает восстановить старый порядок и голосование производить по сословиям. Национальное собрание отказывается подчиниться. После восстания 14 июля, закончившегося взятием Бастилии, Людовик XVI утверждает декрет Национального собрания об уничтожении феодальных порядков. С этого времени он уже фактически не правит. 21 сентября в Париже открывается Национальный конвент, объявивший Францию Республикой. Людовик XVI признается виновным в заговоре против свободы нации и общественной безопасности и в январе 1783 г. был обезглавлен на гильотине, установленной на площади Революции.

Максимович Константин Клавдиевич (1849–1919) окончил Пажеский корпус и Николаевскую академию Генштаба. Генерал-адъютант (1904) свиты императора, генерал от кавалерии (1906), генерал-губернатор Варшавы с февраля по август 1905 г., командующий войсками Варшавского военного округа (1905–1908). Помощник командующего Императорской главной конторой (с 18 декабря 1915 г.), член Особого комитета по усилению военного флота на добровольные пожертвования (1917).

Мануэль II (1889–1932) — король Португалии, стал королем в возрасте 19 лет. Свергнут революцией 1910 г. Затем жил в Великобритании. Умер в возрасте 43 лет.

Мария Александровна (1824–1880) — императрица, супруга императора Александра II, дочь великого герцога Гессенского Людовика II, в девичестве Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария. 16 апреля 1841 г. состоялось ее бракосочетание с наследником престола. Известна своей широкой деятельностью по благотворительности. Ее заслугой является организация Общества Красного Креста, на расширение деятельности которого во время Русско-турецкой войны она положила много труда и расходов. Она дала начало новому периоду женского образования в России учреждением открытых, всесословных женских гимназий. По ее инициативе стали возникать женские епархиальные училища. Ее покровительству обязаны своим развитием общества «восстановления христианства на Кавказе», «распространения духовно-нравственных книг», «российское миссионерское», «братолюбивое в Москве» и другие благотворительные учреждения, попечительства императрицы Марии Александровны о слепых, глухонемых и т. п.

Мария-Антуанетта (1755–1793) — жена французского короля Людовика XVI, дочь австрийской эрцгерцогини Марии Терезии и Франца I, императора Священной Римской империи. Казнена во время Великой французской революции.

Мария Павловна (1854–1920) — великая княгиня, супруга великого князя Владимира Александровича (брата Александра III), урожденная принцесса Мария-Александрина-Елизавета-Элеонора Мекленбург-Шверинская. Мария Павловна, выйдя замуж в 1874 г. за великого князя, долгое время оставалась протестанткой, приняла православие только 10 апреля 1908 г. С 1909 г. президент Академии художеств. В соответствии с дворцовой иерархией была третьей дамой в Российской империи после обеих императриц. В годы Первой мировой войны возглавляла Комитет по снабжению одеждой нижних чинов, увольняемых на родину из всех лечебных заведений империи. Организовывала госпиталя и санитарные поезда для раненых. Вместе с великим князем Николаем Михайловичем стояла во главе великокняжеской оппозиции по отношению к императору Николаю II и его жене Александре Федоровне. Салон великой княгини группировал вокруг себя великосветские и иностранные дипломатические круги общества столицы. В случае монархического переворота и смены династической ветви власти она по старшинству рода могла перейти к ее сыновьям. После Февральской революции некоторое время находилась под домашним арестом в Кисловодске. В феврале 1920 г. эмигрировала.

Мария София Амелия де Виттельсбах (1841–1925) — королева Неаполитанская (Обеих Сицилий), сестра австрийской императрицы.

Марокетти — барон, итальянский посол в России (1889–1894).

Менгден Георгий Георгиевич (1861–1917) — граф, окончил Пажеский Его Императорского Величества корпус. Генерал-майор (1908) с зачислением в свиту императора. Командир лейб-гвардии Кавалергардского полка (1908–1912). Командир 2-й бригады 2-й гвардейской кавалерийской дивизии (1912–1913). Во время Первой мировой войны генерал-адъютант свиты Николая II.

Милан I (1854–1901) — король Сербский, сначала князь, правивший под именем Милана IV Обреновича; внучатный племянник князя Милоша Обреновича, по матери (Мария Катарджи) происходивший из богатого молдавского рода. Десяти лет в 1864 году он был послан учиться в Париж, в лицей Людовика Великого. Признанный в 1872 г. совершеннолетним был коронован. В 1875 г. женился на Наталии Кешко. Как и его предшественники, он держался русофильской политики. Когда в 1875 г. на Балканском полуострове началось славянское движение, Милан I сначала решительно не желал содействовать ему, но скоро, вынужденный общественным мнением, объявил войну Турции (июль 1876). Стремился к абсолютизму, нарушая конституцию, подтасовывая результаты выборов и производя давление на скупщину. Значительную долю влияния на дела управления он предоставлял своим часто сменявшимся фавориткам. В 1978 г. после Берлинского конгресса, подтвердившего независимость Черногории, Сербии и Румынии, Милан I сменил русофильство на австрофильство. В этом же году посетил Вену, Берлин, Петербург; результатом поездки явилось вторичное провозглашение Сербии королевством (1882), на этот раз увенчавшееся успехом. В 1883 г. заключил тайный договор с Австрией, по которому обязался навсегда отказаться от Боснии и Герцеговины, за что Австрия гарантировала неприкосновенность границ Сербии и предоставила ей свободу действий в неавстрийских областях Балканского полуострова. Опираясь на этот договор, начал войну с Болгарией, но потерпел поражение. 6 марта 1889 г. он должен был отречься от престола в пользу своего сына, малолетнего Александра. Ему было назначено от имени его сына ежегодное содержание в размере 300 тыс. франков, но при его расточительности, в особенности при его склонности к азартной игре, этих денег не хватало. Он постоянно обращался к сербскому правительству с требованием денежных субсидий, угрожая в случае отказа приездом в Сербию. В 1892 г. скупщина выдала ему 1 млн франков (из которых, впрочем, на значительную часть было наложено запрещение за долги), за что Милан I подписал отречение от родительских прав на сына и от сербского подданства. Несмотря на это, он продолжал вмешиваться в сербские политические дела; два государственных переворота в 1893 и 1894 гг. были устроены королем Александром по его указаниям, равно как и последующие перемены в составе министерств. В 1893 г. Милан I примирился с женой, и в следующем году синод признал расторжение их брака недействительным. В 1894 г. Милан I вопреки принятым обязательствам вернулся в Сербию и с тех пор приезжал туда беспрепятственно, по своему желанию, хотя предпочитал жить в Париже или Вене, и время от времени получал новые субсидии от правительства. Скончался внезапно в Вене, на 46-м году жизни.

Милица Николаевна — великая княгиня, жена великого князя Петра Николаевича, сестра великой княгини Анастасии Николаевны. Во время Первой мировой войны сестра милосердия в Комитете помощи раненым, больным и выздоравливающим офицерам и нижним чинам.

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) — политический деятель, историк, публицист. Один из создателей в 1905 г. Конституционно-демократической партии, ее теоретик и лидер, ведущий публицист. В 1917 г. министр иностранных дел Временного правительства 1-го состава. После октября 1917 г. в эмиграции.

Милютин Дмитрий Алексеевич (1816–1912) — крупный государственный деятель, генерал-фельдмаршал, военный министр (1861–1881), осуществил ряд важных военных реформ: путем реорганизации Военного министерства и введения военно-окружной системы управления сухопутными войсками в центре и на местах было создано новое военное управление (в стране было образовано 15 военных округов, непосредственно подчиненных военному министру); в 1867 г. был принят новый военно-судебный устав, построенный на принципах судебной реформы 1864 г.: проведена реформа военно-учебных заведений (образованы новые военные академии для подготовки высшего командного состава, введены юнкерские училища и военные гимназии для подготовки младшего офицерского состава); введена новая система комплектования войск — прежняя рекрутчина заменялась всесословной воинской повинностью, началось перевооружение армии; в 1878 г. за проведение военных реформ и реорганизацию вооруженных сил возведен в графское достоинство.

Михаил Михайлович (1961–1891) — великий князь, с 1881 г. проходил службу в лейб-гвардии Егерском полку и вскоре принял от государя чин полковника. Спустя год его назначили флигель-адъютантом. В 1891 г. без разрешения императора Александра III, известного строгой привязанностью к долгу равнородного брака в царской семье, Михаил Михайлович женился на графине Софье Меренберг, в результате чего тотчас был уволен с государственной службы и лишен всех прав. Ему также был воспрещен въезд в Россию. Впоследствии вместе с супругой жил во Франции и Англии, встречаясь со своими августейшими родственниками только за границей. В 1908 г. он написал на английском языке автобиографический роман под названием «Не унывай». В своем произведении он осудил действовавшие в России правила бракосочетания высокопоставленных лиц, которые фактически исключали возможность заключения брака по любви. Распространение этого романа в России было запрещено.

Михаил Николаевич (1832–1929) — великий князь, четвертый сын императора Николая I. В 1854 г. участвовал в военных действиях под Севастополем, являлся вице-председателем комиссии, учрежденной для улучшений по военной части, и членом Комитета об учреждении кавалерийской академии (1856), членом Комитета для рассмотрения состояния укреплений Балтийского и Черного морей (1859), главным начальником военно-учебных заведений (1860). С 1863 по 1881 г. состоял наместником Кавказа и главнокомандующим кавказской армией. При нем окончательно были усмирены Чечня, Дагестан, Предкавказье и Западный Кавказ, учреждены: Сухумский отдел из абхазских земель (1866), Черноморский округ (1867), Елизаветпольская губерния (из частей Тифлисской и Бакинской губерний, 1868), Карская и Батумская области (1879). В войну 1877–1978 гг. был главнокомандующим кавказской армией и на Аладжинских высотах принудил к сдаче большую часть армии Мухтар-паши. По окончании войны произведен в генерал-фельдмаршалы и награжден орденом Георгия 1-й степени. С 1881 по 1905 г. состоял председателем Государственного совета. Был также председателем Александровского комитета о раненых.

Монтебелло Луи Гюстав Ланн де (1838–1907) — маркиз (граф), французский посол в России (1891–1903).

Набоков Владимир Дмитриевич (1869–1922) — русский криминалист и политический деятель. Окончив юридический факультет Петербургского университета (1890), служил в государственной канцелярии. В 1896–1904 гг. профессор уголовного права в училище правоведения, редактор буржуазно-либеральных юридических изданий «Право» и «Вестник права», сотрудник журнала «Освобождение». За выступления на процессах в защиту обвиняемых царским судом в 1904 г. был лишен придворного звания камергера. Участник земских съездов 1904–1905 гг. и «Союза освобождения». Один из основателей Конституционно-демократической партии, товарищ председателя ее ЦК, редактор-издатель ее органа «Вестник партии народной свободы» и газеты «Речь». Депутат I Государственной Думы, подписал Выборгское воззвание. За корреспонденции по делу М. Бейлиса в 1913 г. был привлечен к суду. После Февральской революции 1917 г. управляющий делами буржуазного Временного правительства. После Октябрьской революции по декрету советского правительства от 28 ноября (11 декабря) в отношении лидеров партии кадетов подлежал аресту, но скрылся в Гаспре (Крым); в 1919 г. министр юстиции буржуазно-националистического Крымского краевого правительства. С 1920 г. в эмиграции, где примкнул к правому крылу кадетов; совместно с И. В. Гессеном издавал в Берлине газету «Руль». Убит эмигрантом-монархистом. Оставил воспоминания о Временном правительстве (переизданы в Москве в 1924 г.).

Набоков Сергей Дмитриевич (1868–1940) родился в аристократической дворянской семье, сын министра юстиции и члена Государственного совета Д. Н. Набокова и Марии Фердинандовны Набоковой (урожденной Корф), прокурор Варшавской палаты, последний губернатор Курляндии (1911–1915). Во время Первой мировой войны — представитель при Особой армии. Дядя писателя В. В. Набокова. С 1919 г. в эмиграции, проживал в Афинах (Греция). В 1921 г. был избран заместителем секретаря Союза русских православных христиан в Греции. Нарышкина Елизавета Алексеевна (1838–1928) — урожденная княгиня Куракина, обер-гофмейстерина императрицы Александры Федоровны, статс-и кавалер-дама Высочайшего Двора, вдова князя А. Д. Нарышкина. Являлась председателем Петроградского дамского благотворительного тюремного комитета, Убежища имени принца Ольденбургского для женщин, отбывавших наказание в местах заключения, Общества попечения о семьях ссыльных-каторжан и приюта для арестантских детей. Разделяла с царской семьей тяготы заключения в Александровском дворце Царского Села. Подробно записала свои впечатления об этом периоде в своем дневнике. После перевоза царской семьи в Тобольск из-за болезни и в связи с преклонным возрастом осталась в Петрограде и вела с ней переписку.

Нейдгардт Алексей Борисович (1863–1918) — нижегородский губернский предводитель дворянства (1897–1917), шурин П. А. Столыпина (брат его жены), действительный статский советник, екатеринославский губернатор (1905–1906), проявил большую жесткость при подавлении революционного движения в Екатеринославской губернии. Причислен к МВД. Член Государственного совета с 1906 г., возглавлял группу правого центра, ставшую опорой правительства Столыпина в верхней палате. Один из организаторов Всероссийского национального клуба (1909). Гофмейстер, почетный опекун. Щедро жертвовал на нужды и постройку православных церквей Нижегородской губернии. В годы Первой мировой войны председатель Комитета Ее Императорского Высочества Великой княжны Татьяны Николаевны для оказания временной помощи пострадавшим от военных бедствий. В августе 1918 г. вместе с епископом Лаврентием (Князевым) и настоятелем Нижегородского кафедрального собора священником А. Порфирьевым подписал воззвание к пастве от имени съезда духовенства, призывающее протестовать против закрытия православных храмов, монастырей и конфискации церковного имущества. В ноябре 1918 г. вместе с другими подписантами, а также сыном и дочерью был расстрелян латышскими стрелками по приговору ЧК.

Нигра Константин (1827-?) — граф, итальянский политический деятель. В 1827 г., будучи студентом юридического факультета в Турине, поступил добровольцем в армию и в войне 1848 г. с австрийцами был ранен. Служил в Министерстве иностранных дел в качестве секретаря министра Кавура, сопровождал его на Парижский конгресс 1856 г.; в 1859 г. принимал участие в переговорах о заключении мира; итальянский посланник во Франции до 1876 г., в России (1876–1882), Англии (1882–1885), а также в Австрии; сенатор (1890), автор нескольких работ о диалектах итальянского языка и народных песнях.

Николай Михайлович (1859–1919) — великий князь, внук императора Николая I, старший сын великого князя Михаила Николаевича и великой княгини Ольги Федоровны, двоюродный дядя Николая II. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Окончил Николаевскую военную академию. Генерал-адъютант свиты императора Николая II (1903), генерал от инфантерии по гвардейской пехоте. С 1884 по 1903 г. находился на различных командных должностях в армии. Историк и энтомолог. Председатель Императорского Русского географического (с 1892) и Императорского Русского исторического (с 1910) обществ. Доктор философии Берлинского университета (1910−1914), доктор русской истории Московского университета (с 1915). Занимался изучением эпохи императора Александра I, автор работ по истории России и международных отношений конца XVIII — начала XIX в. В годы Первой мировой войны находился при Верховном главнокомандующем и выполнял отдельные поручения. Приветствовал Февральскую революцию. Поддерживал тесные отношения с А. Ф. Керенским. Расстрелян большевиками в Петропавловской крепости 28 января 1919 г.

Николай Константинович (1850–1918) — великий князь, выпускник Академии Генерального штаба, в которую он поступил по собственной инициативе в 1868 г., и является первым из Романовых, окончившим высшее учебное заведение, причем с серебряной медалью. Военную службу начал в лейб-гвардии Конном полку и вскоре стал командиром эскадрона. На одном из балов-маскарадов познакомился с американской танцовщицей и авантюристской Фанни Лир, с которой имел бурный роман. В 1873 г. отправился в составе русского экспедиционного корпуса под командованием генерала Скобелева в поход на Хиву. За участие в Хивинском походе был награжден орденом Святого Владимира. После возвращения из Средней Азии принимал участие в работе Русского географического общества, почетным членом которого был избран. В связи с семейным скандалом и обвинением в причастности к краже бриллиантов своей матери объявлен невменяемым и выслан из столицы осенью 1874 г. До места постоянного жительства в Ташкенте, куда он прибыл летом 1881 г., сменил около 10 мест проживания. В Туркестане жил сначала под именем полковника Волынского, позже стал называть себя Искандером. Женился на Дарье Часовитиновой, 15-летней дочери ташкентского горожанина, принадлежавшего к казацкому сословию. Получив от императора 300 тыс. руб. на постройку дворца, пустил эти деньги на строительство в Ташкенте театра. Учредил 10 стипендий для выходцев из Туркестана, которые не имели возможности оплатить учебу в главных учебных заведениях России. Был владельцем ряда предприятий: мыловаренного завода, фотографических мастерских, бильярдных, организовал производство и продажу кваса, переработку риса, мыловаренные и хлопковые мануфактуры. На деньги, получаемые от предпринимательской деятельности, построил первый в Ташкенте кинотеатр «Хива», занимался прокладкой оросительных каналов в Голодной степи. Одним из первых обратился к наиболее доходной тогда области промышленности в Туркестанском крае — строительству и эксплуатации хлопкоочистительных заводов, используя самые передовые технические идеи своего времени. Уже своими первыми ирригационными работами снискал большую популярность у населения. На орошенных землях построены 12 крупных русских поселков. Падение самодержавия воспринял с восторгом, подняв красный флаг над своим домом и отправив приветственную телеграмму Временному правительству. 14 января 1918 г. скончался на даче под Ташкентом от воспаления легких; похоронен у ограды военного собора в Ташкенте. В ряде поздних публикаций указывалось, что он был расстрелян большевиками, однако данные газетных публикаций 1918 г. и архивов этого не подтверждают.

Николай Николаевич (старший) (1831–1891) — великий князь, генерал-фельдмаршал (1877), третий сын Николая I. С самого рождения был записан в Саперный батальон лейб-гвардии, стал шефом лейб-гвардейского Уланского полка. В возрасте 8 лет был зачислен в 1-й Кадетский корпус. Всю жизнь посвятил военной карьере, прошел путь от звания капитана до генерал-фельдмаршала русской армии. Был удостоен ордена Святого Георгия II степени и ордена Св. Георгия I степени (1877). В 1880 г. отошел от службы по причине болезни. В 1856 г. женился на Александре Фридерике Вильгельмине, старшей дочери герцога Ольденбургского Константина Фридриха Петра (в православии Александра Петровна) и имел с ней двух детей — Николая и Петра. Кроме того, долгое время состоял в связи с балериной Екатериной Числовой, которая родила от него пятерых детей, получивших фамилию Николаевы. Умер в Крыму, в Алупке.

Николай Николаевич (1856–1929) — великий князь, внук императора Николая I, старший сын великого князя Николая Николаевича (старшего) и великой княгини Александры Петровны Ольденбургской, двоюродный дядя Николая II. Генерал-адъютант свиты императора (1894), генерал от кавалерии (1901), председатель Совета государственной обороны (1905–1908), командующий войсками гвардии и Петербургского военного округа (1905–1914). В начале Первой мировой войны и после отречения от престола Николая II являлся Верховным главнокомандующим (20 июля 1914 г. — 23 августа 1915 г.; 2–11 марта 1917 г.), награжден орденом Св. Георгия 3-й ст. (за взятие Львова в 1914 г.) и орденом Св. Георгия 2-й ст. (за взятие Перемышля в 1915 г.). Смещен с поста Верховного главнокомандующего Николаем II в связи с рядом неудач на фронте.

Главнокомандующий Кавказской армией и наместник царя на Кавказе (24 августа 1915 г. — 1 марта 1917 г.). После Февральской революции находился в ссылке в имении Дюльбер (Крым). В 1919 г. эмигрировал. Жил в Италии, Франции. С декабря 1924 г. принял от барона П. Н. Врангеля руководство над всеми русскими военными зарубежными организациями, которые к этому времени оформились в Русский общевойсковой союз (РОВС). Среди части белой эмиграции считался главным претендентом на престол. Скончался 5 января 1929 г. в Антибе (Франция), похоронен в русской церкви г. Канны.

Ностиц Григорий Иванович (1862–1926) — граф, генерал-инспектор кавалерии, военный агент в Париже (1908–1912), начальник штаба Гвардейского корпуса (1912–1914), во время Первой мировой войны находился в распоряжении начальника Генерального штаба (1915–1916), его супруга подозревалась в шпионаже в пользу Германии.

Ольга Константиновна (1851–1926) — королева эллинов, урожденная великая княжна, внучка императора Николая I, старшая дочь великого князя Константина Николаевича и великой княгини Александры Иосифовны, двоюродная тетя императора Николая II. С 1867 г. была замужем за греческим королем Георгом I Глюксбургом, братом императрицы Марии Федоровны. Занималась благотворительностью, во время Русско-турецкой войны по желанию королевы были открыты курсы сестер милосердия, которые посещала и сама королева; во время Первой мировой войны на свои средства устроила и опекала лазарет в Павловске. Имела детей: Константина (1868–1923), Георга (1869–1957), Александра (1870–1891), Николая (1872–1938), Марию (1876–1940), Андрея (1882–1944) и Христофора (1888–1940). С 1913 г. вдова. Занималась благотворительностью. Умерла в Риме.

Ольденбургский Александр Петрович (1844–1932) — принц, второй сын Петра и Терезии Ольденбургских. Получил домашнее образование, затем прослушал полный курс в Училище правоведения. В 1870–1876 гг. служил в лейб-гвардии Преображенском полку. В 1876–1880 гг. командовал 1-й бригадой 1-й гвардейской дивизии, а в 1885–1889 гг. — гвардейским корпусом. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в чине генерал-майора. С 1895 г. генерал от инфантерии и генерал-адъютант свиты Его Императорского Величества. С 1896 г. сенатор, член Государственного совета. Награжден орденами Св. Георгия 4-й степени, Св. Владимира 2-й степени с мечами и золотой саблей с надписью «За храбрость». В 1897 г. стал председателем Противочумной комиссии. Занимался просветительской деятельностью. Организатор абхазского курорта Гагра. Создатель и попечитель Императорского института экспериментальной медицины. С 3 сентября 1914 г. занимал должность верховного начальника санитарной и эвакуационной части. Организовывал санитарное дело в действующей армии, привлекая к работе неправительственные организации. 25 декабря 1916 г. получил почетную государственную награду — соединенные портреты Александра II, Александра III и Николая II, украшенные бриллиантами и носимые на груди. После революции в феврале 1917 г., будучи родственником Романовых, 22 марта 1917 г. был уволен от службы Временным правительством. Осенью 1917 г. эмигрировал во Францию, где поселился в Биаррице.

Орлов Владимир Николаевич (Влади) (1868–1927) — князь, из старинного дворянского рода; генерал-лейтенант, флигель-адъютант. В 1901–1906 гг. помощник начальника, в 1906–1915 гг. начальник военно-походной канцелярии императора, генерал-майор свиты Николая II (1909). Входил в ближайшее окружение императора. Через его руки проходили телеграммы с фронтов, фактически выполнял обязанности личного доверенного секретаря Николая II по военным делам. Уволен от должности под влиянием Г. Распутина. С 27 апреля 1915 г. в распоряжении наместника на Кавказе, с 16 ноября — его помощник по гражданской части. После Февральской революции поселился в Крыму вместе с великим князем Николаем Николаевичем. Позднее в эмиграции, проживал и скончался в Париже.

Павел I (1754–1801) — российский император (1796–1801). Сын Петра III и Екатерины II. Имел сыновей Александра (будущий император Александр I), Константина, Николая (будущий император Николай I), Михаила и шесть дочерей. В начале царствования изменил многие екатерининские порядки, однако по существу внутренняя политика продолжала курс Екатерины II. Напуганный Великой французской революцией, проводил политику крайней реакции. Им была введена строжайшая цензура, закрыты частные типографии (1797), запрещен ввоз иностранных книг (1800), приняты чрезвычайные полицейские меры для преследования передовой общественной мысли. Отстаивал интересы помещиков-крепостников, раздал им более 600 тыс. крестьян. В борьбе против крестьянских выступлений использовал карательные экспедиции и некоторые законодательные акты, якобы ограничивавшие подневольный труд крестьянства, такие, как указ 1797 г. о трехдневной барщине. Ввел централизацию и мелочную регламентацию во всех звеньях государственного аппарата. Провел реформы в армии по прусскому образцу, вызвавшие недовольство многих офицеров и генералов.

Участвовал в коалиционных войнах против Франции. Под давлением союзников — австрийцев и англичан — поставил во главе русской армии А. В. Суворова, под командованием которого были совершены героические Итальянский и Швейцарский походы 1799 г. Однако распри с союзниками привели к сближению с Францией. Мелкая придирчивость и неуравновешенность характера вызывали недовольство среди придворных. Оно усилилось в связи с изменением внешнеполитического курса, нарушавшего торговые связи с Англией. В среде гвардейских офицеров созрел заговор. В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. убит в Михайловском замке заговорщиками.

Павел Александрович (1860–1919) — великий князь, младший, шестой, сын императора Александра II, дядя Николая II. Обладал незаурядными способностями к искусству, в том числе актерскими данными. Командовал лейб-гвардии Гусарским полком, а затем лейб-гвардии Конным полком (1890–1896), командир Гвардейского корпуса (1898–1902). Генерал-адъютант свиты императора Николая II (1897), генерал от кавалерии (1913). Являлся почетным председателем Русского общества охраны народного здоровья и покровителем коннозаводских учреждений в России. С 4 июня 1889 г. состоял в браке с греческой принцессой, великой княгиней Александрой Георгиевной (1870–1891), которая приходилась ему двоюродной племянницей. От брака имел дочь Марию и сына Дмитрия. После смерти супруги, скончавшейся при рождении сына, вступил в 1902 г. в морганатический брак с Ольгой Валерьяновной Пистолькорс (урожденной Карпович, позднее в 1915 г. получившей титул княгини Палей). В связи с самовольным браком вынужден был жить за границей. Был уволен со всех должностей, лишен званий, над его детьми от первого брака взята опека императором. Однако перед Первой мировой войной с разрешения царя вернулся с семьей в Россию, находился на фронте. 28 мая 1916 г. был назначен командиром 1-го гвардейского корпуса, позже — генерал-инспектором гвардейских частей. За боевые заслуги в 1916 г. отмечен орденом Св. Георгия 4-й ст. В дни Февральской революции посещал Александровский дворец, пытался найти политический компромисс принятием «Манифеста великих князей», в котором предусматривалась уступка некоторых политических прав в пользу оппозиции. Однако документ запоздал и не смог спасти монархию. После революции вел частную жизнь. Летом 1918 г. вместе с рядом великих князей был посажен в казематы Петропавловской крепости в Петрограде, где 14/27 января 1919 г. расстрелян.

Пален (фон дер) Константин Иванович (1833–1912) — граф, член Государственного совета, псковский губернатор (1864), министр юстиции (1867–1878). С 1878 г. в отставке. Статс-секретарь, окончил курс Санкт-Петербургского университета по юридическому факультету со степенью кандидата прав в 1853 г. С 1855 г. состоял на службе в канцелярии Государственного совета. В 1879 г. являлся членом Особой комиссии для предварительного соображения дела о введении мировых судебных установлений в Прибалтийских губерниях; в этом же году участвовал в трудах Комиссии при Государственном совете по вопросу о тюремном преобразовании; в 1883 г. назначен председателем Комиссии, учрежденной для пересмотра действующих о евреях в империи законов; в 1884 г. был назначен членом особой комиссии для составления проектов местного управления. Состоял верховным церемониймейстером во время коронования императоров Александра III и Николая II.

Палеолог Морис Жорж (1859–1944) — французский дипломат, публицист. Принимал активное участие в подготовке Первой мировой войны, французский посол в России (1913–1917). После Октябрьской революции активно выступал за интервенцию в Россию. С 1920 г. генеральный секретарь французского МИДа, в 1928 г. избран членом Французской академии. Автор мемуаров «Царская Россия во время Мировой войны» и «Царская Россия накануне революции» (русский перевод 1923 г.).

Панчулидзев Сергей Алексеевич (1855–1917) — землевладелец из дворян Пензенской губернии (на 1891 г. у семьи имелось 3375 десятин). Окончил Николаевское кавалерийское училище, в службу вступил в 1874 г. в Кавалергардский полк корнетом. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Окончил Николаевскую академию Генерального штаба в 1881 г., после чего вернулся в полк. В 1884 г. уволен в отставку ротмистром. В 1889 г. причислен к Министерству двора, при этом получил соизволение императора на сохранение военного чина и мундира, в дальнейшем состоял на гражданской службе, именовался до конца своих дней отставным гвардии ротмистром. В 1903 г. переведен в Государственную канцелярию, где до 1917 г. возглавлял архив Государственного совета. Известный военный историк, автор многотомной «Истории кавалергардов».

Переверзев Павел Николаевич (1871–1944) — министр юстиции в первом коалиционном буржуазном Временном правительстве, генерал-прокурор (май — июль 1917 г.). После окончания Петербургского университета служил в ведомстве Министерства юстиции. В 1901 г. перешел в Петербургскую адвокатуру, где вскоре заслужил признание как один из лучших столичных защитников. Примыкал к трудовикам, активно участвовал и в масонских ложах, свой профессиональный опыт сосредоточил на защите лиц, обвинявшихся властями в политических преступлениях, в связи с письмом-протестом по делу Бейлиса угодил в тюрьму на восемь месяцев, обладал ораторским талантом, благодаря которому выигрывал почти безнадежные дела. После Февральской революции 1917 г. одним из первых адвокатов получил предложение от Временного правительства занять ответственный пост. Став министром, круто изменил свою политическую ориентацию. Бывший защитником большевиков на многих политических процессах, теперь примкнул к их основным гонителям. С его подачи были преданы гласности поступившие из контрразведки материалы о связи В. И. Ленина и большевиков с немцами.

Вследствие разразившегося после этого случая скандала вынужден был покинуть пост министра юстиции и генерал-прокурора (6 июля 1917 г.). После Октябрьской революции эмигрировал, проживал в Париже, где активно участвовал в масонских ложах «Северная звезда» и «Свободная Россия». В конце 1930-х гг., когда в Париже появилось теневое масонское правительство, возглавляемое Н. Д. Авксентьевым, занял в нем ответственный пост.

Петерс Яков Христофорович (1886–1938) — советский партийный и государственный деятель, участник Октябрьской революции, член Петроградского военно-революционного комитета. С 1917 г. член коллегии ВЧК, председатель Революционного трибунала. В 1920–1922 гг. представитель ВЧК в Туркестане. С 1923 г. член коллегии ОГПУ. В 1930−1934 гг. — председатель МКК ВКП(б), член ВЦИК.

Пий IX, в мире граф Мастаи-Ферретти (1792–1878) — в 1823 г. был миссионером в Чили, с 1840 г. кардинал, с 1846 г. Папа; начал правление в духе политического либерализма. В 1848 г. дал Риму муниципальную конституцию, но высказался против борьбы с Австрией, бежал в Гаэту, вернулся в Рим в 1850 г. по занятии его французскими войсками, вел реакционную политику, в 1859 г. потерял Романью, в 1860 г. после поражения папских войск при Кастельфидардо — Умбрию и Мархию и удержался только с помощью французского гарнизона. В 1854 г. без участия Собора провозгласил догмат о беспорочном зачатии Девы Марии, в 1869 г. созвал Ватиканский собор, установивший в 1870 г. новый догмат о непогрешимости Папы, в 1871 г. не признал закона о гарантиях, ограничившего владетельные права Папы Ватиканом, в 1871 г. начал «культуркампф» с Германией.

Победоносцев Константин Петрович (1827–1907) — русский государственный деятель, юрист, обер-прокурор Синода. Сын профессора Московского университета. Окончил училище правоведения (1846). Служил чиновником в департаментах Сената; в 1860–1865 гг. профессор кафедры гражданского права в Московском университете; с 1868 г. сенатор, с 1872 г. член Государственного совета, в 1880–1905 гг. обер-прокурор Синода. Преподавал законоведение великим князьям, в том числе будущим императорам Александру III и Николаю II, на которых имел большое влияние. Автор Манифеста 29 апреля 1881 г. об укреплении самодержавия. Вдохновитель крайней реакции. Противник западноевропейской культуры и буржуазных форм общественной жизни. На посту обер-прокурора Синода подвергал преследованиям раскольников, сектантов. Притеснял земскую школу и насаждал церковную. После издания Манифеста 17 октября 1905 г. вышел в отставку.

Посьет Константин Николаевич (1819–1899) — русский адмирал, мореплаватель, видный государственный деятель, потомок древнейшего французского рода, переселившегося в Россию еще при Петре I. Член Государственного совета России. Председатель Особого совещания по обсуждению вопроса о Российском национальном флаге. Именно К. Н. Посьет был одним из ярых защитников при утверждении варианта бело-сине-красного флага, принятого 9 апреля 1896 г. Длительное время был министром. В 1886 г. по случаю 50-летия служения в офицерских чинах и в знак признательности за его работу по развитию города Перми был удостоен звания «Почетный гражданин города Перми».

Протопопов Александр Дмитриевич (1866–1918) — русский государственный деятель, крупный помещик и промышленник. Член партии октябристов, депутат III и IV Государственных Дум (с 1914 г. — товарищ председателя Думы), входил в «Прогрессивный блок». С 1916 г. председатель Совета съездов представителей металлообрабатывающей промышленности. В сентябре 1916 г. при помощи Г. Е. Распутина стал министром внутренних дел, проводил реакционную политику. Был одним из наиболее доверенных лиц императора Николая II. Пытался вооруженной силой подавить Февральскую революцию 1917 г. После Октябрьской революции 1917 г. активно боролся против советской власти, расстрелян по приговору ВЧК.

Пущин Михаил Иванович (1800–1869) — декабрист, капитан, командир лейб-гвардии Конно-пионерного эскадрона. Членом тайных обществ не был (член преддекабристской организации «Священная артель»), но знал о существовании Северного общества, был на совещаниях членов общества у К. Ф. Рылеева накануне восстания. Был арестован 15 декабря 1825 г. и доставлен в Зимний дворец, затем на гауптвахту Петропавловской крепости. Осужден по X разряду и приговорен к лишению чинов и дворянства с отдачей в солдаты до выслуги. Определен в Красноярский гарнизонный батальон — 26 июня 1826 г., прибыл туда, но через несколько месяцев переведен на Кавказ. Являлся участником Русско-персидской и Русско-турецкой войн. В 1829 г. встречался во Владикавказе с А. С. Пушкиным. По высочайшему разрешению из поручиков Кавказского саперного батальона уволен от службы в 1831 г. с условием состоять под строжайшим тайным надзором и с запрещением въезда в Петербург. По высочайшему разрешению разрешено вступить на гражданскую службу в Минскую или Витебскую губернии, но по особому ходатайству псковского губернатора определен к нему чиновником особых поручений с переименованием в коллежские секретари. Был попечителем псковских богоугодных заведений, вышел в отставку в 1835 г. и поселился в имении отца в местечке Паричах Бобруйского уезда Минской губернии. По ходатайству кн. А. А. Суворова разрешен въезд в Петербург с условием являться в III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии для определения срока пребывания. По амнистии 1856 г. освобожден от надзора, представил в 1857 г. Александру II автобиографическую записку об участии в войне 1828–1829 гг. и после личного с ним объяснения указом Сенату от 27 июня 1857 г., принимая «во внимание к отличной выслуге и безукоризненному поведению», был возвращен ему прежний чин гвардии капитана. В качестве члена Московского губернского комитета принимал деятельное участие в подготовке отмены крепостного права. Впоследствии действительный статский советник, генерал-майор, был назначен комендантом Бобруйской крепости 5 мая 1865 г.

Пурталес Фридрих (1853–1928) — граф, германский дипломат, в 1907–1914 гг. германский посол в России. Пытался помешать сближению России с Францией и Великобританией, 19 июля (1 августа) 1914 г. вручил русскому министру иностранных дел С. Д. Сазонову ноту об объявлении Германией войны России. В 1914–1918 гг. советник Министерства иностранных дел. С июля 1918 г. в отставке.

Распутин (с 1906 г. Распутин-Новых) Григорий Ефимович (1869–1916) — крестьянин из села Покровского Тюменского уезда Тобольской губернии, «старец-проповедник» и молитвенник, имевший большое влияние на царскую семью. Был осужден в молодости за конокрадство, но впоследствии обратился к религиозно-мистическим учениям (одно время его подозревали в принадлежности к секте хлыстов) и, сделавшись «старцем», пешком обошел многие святые места. Весной 1911 г. совершил путешествие в Иерусалим и затем вместе с большим числом паломников — в Саров. С помощью своих покровителей из высшего света был допущен в царский дворец. В качестве «провидца» и «исцелителя» приобрел значительное влияние на императрицу Александру Федоровну, сумев внушить ей, что сможет спасти больного гемофилией цесаревича Алексея. Обладал даром останавливать кровотечение. Он неоднократно облегчал приступы болезни наследника престола, что не удавалось делать многим опытным врачам. Однако порочное и вызывающее поведение Распутина за пределами дворца роняло в общественном мнении репутацию царской семьи, что использовалось левой прессой и политическими оппозиционными деятелями в борьбе за власть. Среди агентов охранки условная кличка Распутина была Темный. В убийстве Григория Распутина в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. были замешаны несколько человек, в том числе родственники царя — князь Ф. Ф. Юсупов (младший) и великий князь Дмитрий Павлович, которые считали, что этим актом они спасают монархию. Распутин временно был захоронен вне пределов кладбища, на участке А. А. Вырубовой, около Царскосельского парка. В дальнейшем предполагалось перенести его останки на его родину в село Покровское Тобольской губернии. В дни Февральской революции это захоронение было уничтожено восставшими солдатами, а труп Распутина сожжен.

Режан Габриель (настоящее имя и фамилия Шарлотта Режю) (1856–1920) — французская актриса. После окончания Консерватории драматического искусства в Париже в 1875 г. дебютировала в театре. С 1906 г. возглавляла Театр Режан, в котором выступала до конца жизни. Ее творчество было близко реалистическим исканиям современных ей драматургов; актриса создавала образы, отмеченные человечностью, утонченной грацией. Играла роли Норы («Кукольный дом» Ибсена), Клотильды («Парижанка» Бека), Жермини («Жермини Ласерте» братьев Гонкур) и др. Гастролировала во многих странах Европы (в 1897, 1899, 1901 и 1910 г. — в России), Южной и Северной Америки.

Ренненкампф Павел-Георг Карлович фон (1854–1918) — российский военный деятель. Окончил Гельсингфорсское пехотное юнкерское училище (1873) и Николаевскую академию Генштаба (1882). Генерал-адъютант (1912), генерал от кавалерии (1910). В начале Первой мировой войны командовал 1-й армией Северо-Западного фронта (19 июля — 18 ноября 1914 г.), с которой принял участие в Восточно-Прусской операции. После неудач под Лодзью в ноябре 1914 г. был отстранен от командования, отчислен в распоряжение военного министерства. 3 октября 1915 г. уволен со службы. После Февральской революции был арестован и отправлен в Петропавловскую крепость. После Октябрьской революции освобожден и уехал в Таганрог. Там 12 апреля 1918 г. был зарублен за отказ вступить на службу в Красную армию.

Ржевуский Адам — представитель польского дворянского рода, давшего Польше ряд общественных деятелей и писателей, а в России Ржевуские занимали видные военные посты.

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) — российский общественный деятель, один из лидеров партии октябристов, монархист, крупный помещик, депутат III и IV Государственных Дум. В 1905 г. был одним из основателей партии «Союз 17 октября», стремившейся оказать поддержку реформам правительства, направленным к созданию конституционной монархии, действующей в союзе с Государственной Думой. С 1911 г. председатель I Государственной Думы, депутат, затем председатель III и IV Государственной Думы, выступал в поддержку реформ П. А. Столыпина, являлся непримиримым противником Г. Е. Распутина. В 1915 г. был инициатором создания Прогрессивного блока, считая, что для победы в Первой мировой войне необходим союз сил, способных войти в правительство для проведения минимума либеральных реформ и предотвращения революционного хаоса. Безрезультатно пытался повлиять на Николая II, умоляя создать правительство «народного доверия». Во время Февральской революции возглавил Временный комитет Государственной Думы и стремился сохранить монархию после отречения Николая II. После Октябрьской революции уехал на Дон, где находился при армиях Л. Г. Корнилова и А. П. Деникина, безуспешно пытаясь создать Совещание членов Государственной Думы всех созывов. В 1920 г. эмигрировал в Югославию. Автор мемуаров «Крушение империи» (Л., 1929).

Розен Роман Романович (1847–1922) — барон, гофмейстер (1903); после 1917 г. эмигрировал в США, где при невыясненных обстоятельствах погиб в Нью-Йорке (попал под автобус).

Рослин Александр (1718–1793) — шведский художник-портретист французского происхождения. Жил и работал в России в середине XVIII в., его кисти принадлежит ряд портретов русских государственных деятелей: Ивана Ивановича Бецкого, Ивана Ивановича Шувалова и др.

Рузский Николай Владимирович (1854–1918) — российский военный деятель. Окончил 2-е Константиновское училище (1870) и Николаевскую академию Генштаба (1881). Принимал участие в Русско-турецкой, Русско-японской войнах. Член Военного совета; генерал от инфантерии (1909), генерал-адъютант свиты императора (1914). В Первую мировую войну командующий 3-й армией Юго-Западного фронта (19 июля — 3 сентября 1914 г.), Северо-Западным фронтом (3 сентября 1914 г. — 17 марта 1915 г.), 6-й армией (30 июня — 18 августа 1915 г.) и Северным фронтом (18 августа — 6 декабря 1915 г.; 1 августа 1916 — 25 апреля 1917 г.). Кавалер ордена Св. Георгия 2-й, 3-й и 4-й степеней, в том числе за взятие Львова. В Ставке генерала Рузского в Пскове императором Николаем II был подписан акт об отречении от престола, что было осуществлено под непосредственным давлением военных деятелей. Обстоятельства этих событий Рузским были поведаны своему бывшему подчиненному по Северо-Западному фронту великому князю Андрею Владимировичу, который их записал в своем дневнике. После начала проведения в жизнь выборного начала армии в апреле 1917 г. Рузский подал в отставку и уехал на лечение на Северный Кавказ. 19 октября 1918 г. он был зарублен красногвардейцами (среди заложников) в Пятигорске.

Рубинштейн Антон Григорьевич (1829–1894) — русский композитор и пианист. Родился в Подольской губернии, начальное музыкальное образование получил под руководством матери. В возрасте десяти лет дал свой первый публичный концерт в Москве, затем неоднократно выступал в крупнейших городах Европы. Занимался композицией с немецким теоретиком З. В. Деном в Берлине. В 1854 г. вернулся на концертные подмостки и в течение последующих четырех десятилетий давал множество концертов как в России, так и в европейских странах и США. Вскоре приобрел славу одного из величайших пианистов эпохи. Занимался вопросами музыкального образования в России и стал основателем и директором первой русской консерватории в Санкт-Петербурге (1862); с успехом выступал и как дирижер, был замечательным педагогом. Хотя известность Рубинштейна-пианиста затмевала его композиторские достижения, был талантливым автором, работавшим в оперном, симфоническом, ораториальном, камерно-инструментальном, романсовом и других жанрах; для фортепиано им создано пять концертов, несколько сонат и до двух сотен отдельных пьес.

Рудольф Габсбургский (1858–1889) — наследный принц Австро-Венгрии. Единственный сын императора Франца Иосифа I и Елизаветы Баварской родился в Лаксенбурге близ Вены; получил образование, предписанное строгими семейными традициями, проявлял живой интерес к естественным и экономическим наукам, имел способности к языкам, много путешествовал. Наследник поддерживал дружественные, хотя и не афишируемые отношения с журналистами и писал статьи в печатные издания, подвергал острой критике аристократическое общество, симпатизировал Франции, выступал за более мягкую политику в отношении чехов и хорватов. Отец часто осуждал Рудольфа и не допускал его к общественным делам, что сильно задевало чувствительного молодого человека. В 1881 г. Рудольф женился на бельгийской принцессе Стефании, но их брак оказался неудачным. Эрцгерцог проводил время в тайных романах, последним его увлечением стала румынская баронесса Мария Вечера. 30 января 1889 г. его вместе с возлюбленной нашли мертвыми в уединенном охотничьем замке Майерлинг в 40 км к юго-западу от Вены; предполагают, что Рудольф застрелил свою любовницу, а затем и себя.

Рязанов Давид Борисович (настоящая фамилия Гольдендах) (1870–1938) — политический деятель, академик АН СССР (1929). В социал-демократическом движении с 1889 г., участник революции 1905–1907 гг. В 1918–1920 гг. возглавлял Главархив, участвовал в создании Социалистической академии, Общества историков-марксистов и Института К. Маркса и Ф. Энгельса (в 1921–1931 гг. его директор), редактор собраний сочинений Маркса и Энгельса, Г. В. Ф. Гегеля, Г. В. Плеханова и др. В 1931 г. арестован и сослан в Саратов. Труды по истории социалистической мысли в Западной Европе и России, рабочего и профсоюзного движения.

Сазонов Сергей Дмитриевич (1860–1927) начал дипломатическую карьеру с должности секретаря посольства в Лондоне, затем был российским посланником в Ватикане. В 1909 г. П. А. Столыпин назначил его товарищем министра иностранных дел, а в 1910 г. — министром. На этом посту он усиленно старался проводить политику сближения с Англией. В 1916 г. получил отставку и был назначен присутствующим членом Государственного совета. 12 января 1917 г. был поставлен царским послом в Лондон. Этот пост ему помешала занять Февральская революция. После Октябрьской революции становится активным деятелем белогвардейской контрреволюции. В 1919 г. был включен в состав Особого совещания при главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России А. И. Деникине, а затем назначен министром иностранных дел правительства Колчака. С 1920 г. в эмиграции. Член Русского политического совещания в Париже. Умер в Ницце.

Сведенборг Эмануэль (1688–1772) — шведский ученый, философ и теолог. Родился в Стокгольме в семье профессора теологии. Учился в Упсальском университете, много путешествовал по Европе. В своих космогонических теориях и в области механики Сведенборг значительно опередил свое время и предсказал множество позднейших открытий; его теория туманностей предвосхитила гипотезы Канта и Лапласа. Он выдвинул также молекулярную теорию, развивал теорию космических атомов, основал науку кристаллографии, предложил способ определения географической долготы в открытом море по звездам, изобрел слуховой рожок для глухих, разработал механизм для транспортировки судов по земле, создал проекты пулемета, подводной лодки и летательного аппарата. В 1743 г. ушел в мистицизм. В 1745 г. опубликовал трактат «Почитание Бога и любовь Бога», а в 1749 г. завершил восьмитомный труд «Небесные тайны». Наиболее известны его труды «Объяснение Апокалипсиса», «О небе, аде и мире духов» (1758) и др. Умер в Лондоне. В 1908 г. его останки были торжественно перенесены в Швецию и захоронены в кафедральном соборе Упсалы.

Селитренников Андрей Митрофанович (1882–1957) — русский писатель. Родился в Кутаиси, окончил Новороссийский университет в Одессе. В 1912 г. переехал в С. Петербург, где стал сотрудником и редактором отдела «Внутренние новости» в газете «Новое время», издаваемой А. С. Сувориным. Под псевдонимом Ренников регулярно печатал в газете фельетоны, рассказы и очерки. Быстро стал популярным фельетонистом. С 1912 г. стали выходить одна за другой его книги: сатирические романы «Сеятели вечного», «Тихая заводь» и «Разденься, человек», очерки «Самостийные украинцы», «Золото Рейна» и «В стране чудес: правда о прибалтийских немцах», сборник рассказов «Спириты, или Другие юмористические рассказы». Стал известен всей читающей России, но по достоинству оценен не был. Причину этого некоторые его современники видели в его работе в газете «Новое время». Его любила широкая публика, но ненавидела либеральная пресса и обходила критика. Октябрьскую революцию и приход к власти большевиков Ренников воспринял как катастрофу и уехал из Петрограда на юг. В годы Гражданской войны вместе с группой сотрудников газеты «Новое время» работал в Ростове-на-Дону редактором газеты «Заря России», которая поддерживала Добровольческую армию. В марте 1920 г., после поражений Вооруженных сил на Юге России, он выехал из Новороссийска через Варну в Белград, ярко описав свое превращение в эмигранта в воспоминаниях «Первые годы в эмиграции». В Белграде он помогал М. А. и А. С. Сувориным в организации и издании газеты «Новое время», которая выходила в 1921–1926 гг. Задачу газеты он видел в поддержке среди эмигрантов уверенности в том, что «недолго продлится трагическое лихолетье и скоро пробьет желанный час возвращения». После неудачных попыток перенести издание газеты «Новое время» в Париж в 1926 г. переехал сам во французскую столицу, где стал постоянным сотрудником эмигрантской газеты «Возрождение». Во время Второй мировой войны жил на юге Франции. Умер после изнурительной болезни в Пастеровском госпитале в Ницце.

Сергей Александрович (1857–1905) — великий князь, четвертый сын императора Александра II и Марии Александровны, дядя императора Николая II, флигель-адъютант свиты императора (1876), генерал-адъютант свиты императора (1891), генерал от инфантерии, генерал-лейтенант (1896), член Государственного совета. С 3 июня 1884 г. женат на великой княгине Елизавете Федоровне (урожденная принцесса Элизабет-Александра Гессен-Дармштадтская), старшей сестре императрицы Александры Федоровны. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. в чине капитана, награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (1877). Командир лейб-гвардии Преображенского полка (1887–1891). 26 февраля 1891 г. был назначен московским генерал-губернатором и одновременно с 1896 г. был командующим Московским военным округом. 4 февраля 1905 г. убит эсером И. П. Каляевым в Москве на территории Кремля взрывом бомбы около Никольских ворот, похоронен в Чудовом монастыре. Великий князь был организатором и председателем императорского Православного Палестинского общества (1882). Усилиями великокняжеской четы в Палестине на горе Елеонской была основана русская церковь, посвященная памяти императрицы Марии Александровны. В 1996 г. останки его перенесены в усыпальницу бояр Романовых в Ново-Спасском монастыре в Москве.

Скавениус Харальд — датский посланник в Петрограде в 1917 г. В 1918 г. предпринимал попытки организовать побег царской семьи, за что был выслан из РСФСР. В 1917 г. его брат Эрик Юлиус Кристиан, датский государственный деятель, отказался принять бывшего императора Николая II, заявив, что события в России являются ее внутренним делом.

Скалой Георгий Антонович (1847–1914) — генерал от кавалерии с 1906 г. В 1905–1914 гг. был генерал-губернатором и командующим войсками Варшавского военного округа.

Скобелев Михаил Дмитриевич (1843–1882) — русский военачальник, генерал от инфантерии (1881), генерал-адъютант (1878). Участник Среднеазиатских завоеваний Российской империи и Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Имел прозвище «белый генерал» из-за его участия в сражениях в белой форме и на белом коне. Будучи начальником штаба Сводной казачьей дивизии, фактически командовал Кавказской казачьей бригадой во время 2-го штурма Плевны (Плевена) в июле и отдельным отрядом при овладении Ловчей (Ловечем) в августе 1877 г. Во время 3-го штурма Плевны (август 1877 г.) успешно руководил действиями левофлангового отряда, который прорвался к Плевне, но не получил своевременной поддержки от командования. Командуя 16-й пехотной дивизией, участвовал в блокаде Плевны и зимнем переходе через Балканы (через Имитлийский перевал), сыграв решающую роль в сражении под Шейново. В феврале 1878 г. занял Сан-Стефано под Стамбулом. Был сторонником смелых и решительных действий, обладал глубокими и всесторонними знаниями в военном деле. Владел английским, французским, немецким и узбекскими языками. Хорошо обходился с солдатами, был другом художника В. В. Верещагина и, по некоторым данным, симпатизировал «Народной воле». Успешные действия Скобелева создали ему большую популярность в России и Болгарии, где его именем были названы улицы, площади и парки во многих городах.

Стеклов (Нахамкис) Юрий Михайлович (1873–1941) — российский политический деятель, историк, публицист, социал-демократ (большевик). В 1917 г. член исполкома Петроградского совета. С 1917 г. редактор газеты «Известия Петроградского Совета» и других изданий. Имел труды по истории марксизма, революционного движения. Репрессирован; реабилитирован посмертно.

Стефания Клотида Луиза (1864–1945) — принцесса Бельгийская, герцогиня Саксонская, принцесса Саксен-Кобург-Готская, в 1881 г. вышла замуж за Рудольфа, кронпринца Австрии.

Столыпин Петр Аркадьевич (1862–1911) — российский государственный деятель, известный реформатор. В 1903–1906 гг. саратовский губернатор, руководил подавлением крестьянских волнений в крае в ходе Первой русской революции. С 1906 г. министр внутренних дел и председатель Совета министров. Инициатор применения военно-полевых судов для борьбы с революционным движением («скорострельная юстиция»). В 1907–1911 гг. определял правительственную политику, начал проведение аграрной реформы. Под руководством Столыпина разработан ряд важных законопроектов, в том числе по реформе местного самоуправления, введению всеобщего начального образования, о веротерпимости. В 1907 г. добился роспуска 2-й Государственной Думы и провел новый избирательный закон, существенно усиливший в Думе позиции правых партий. Был смертельно ранен помощником присяжного поверенного сыном богатого киевского домовладельца Дмитрием (Мордко) Гершовичем Богровым.

Суворов Александр Аркадьевич (1804–1882) — генерал-губернатор Лифляндии, Курляндии и Эстляндии, внук генералиссимуса А. В. Суворова-Рымникского, участвовал в Персидской кампании. Флигель-адъютант императора Николая I, участник Русско-турецкой войны 1828–1829 гг., при подавлении Польского восстания отличился в ряде боев, в том числе в штурме Варшавы. В 1847–1848 гг. костромской губернатор, в 1848−1861 гг. генерал-губернатор Лифляндии, Эстляндии и Курляндии; с 23 апреля 1861 г. являлся членом Государственного совета, а с 18 октября 1861 г. санкт-петербургским генерал-губернатором; в 1866 г. назначен генерал-инспектором всей русской пехоты и в этой должности оставался до самой кончины. На государственных должностях проявил себя как либеральный политик, что создало ему популярность среди студенческой молодежи, но вместе с тем приобрел и видных противников в среде высшей администрации. В 1863 г. награжден орденом Святого Андрея Первозванного, а в 1868 г. высочайше пожалован бриллиантовыми знаками к ордену — высшему знаку отличия в Российской империи. В последний период жизни был президентом Вольного экономического общества, Председателем Попечительского совета заведений общественного призрения, почетным членом Демидовского дома трудящихся, почетным членом Академии наук, действительным членом Императорского человеколюбивого общества, председателем Российского общества покровительства животных и пр. Был почетным гражданином городов Рыбинска, Тихвина, Новой Ладоги, Боровичей и почетным мировым судьей Петергофского и Московского уездов.

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) — российский военный и государственный деятель, окончил Николаевское кавалерийское училище (1867) и Николаевскую академию Генштаба (1874). Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., кавалер ордена Св. Георгия 4-й ст., имел ранения, награжден именным оружием за храбрость. Генерал от кавалерии (1906), генерал-адъютант свиты императора (1912). Командующий войсками Киевского военного округа; киевский, подольский и волынский генерал-губернатор (1905–1908). Подвергался покушению революционеров-террористов. Член Государственного совета (1911). Начальник Генерального штаба (1908–1909). Военный министр (11 марта 1909 г. — 13 июня 1915 г.). Общественное мнение считало его главным виновником военных неудач в начале Первой мировой войны. 13 июня 1915 г. был уволен от должности министра, а затем обвинен в ряде должностных преступлений, вплоть до государственной измены. В марте 1916 г. арестован, содержался в Петропавловской крепости. С октября 1916 г. переведен под домашний арест. В дни Февральской революции вновь арестован Временным правительством и осужден за государственную измену и преступления по должности к бессрочной каторге. 1 мая 1918 г. амнистирован большевиками по возрасту и состоянию здоровья. После освобождения эмигрировал. Скончался в Берлине. Автор «Воспоминаний» (Берлин, 1924).

Татищев Илья Леонидович (1859–1918) — граф, генерал-адъютант свиты императора Николая II; генерал-лейтенант, числился по гвардейской кавалерии. В 1905–1914 гг. являлся представителем Российского двора в свите германского императора Вильгельма II. После ареста царской семьи добровольно разделил ее участь: сначала последовал с ней в ссылку в Тобольск, а после перевода царской семьи в Екатеринбург 23 мая 1918 г. был арестован и вместе с князем В. А. Долгоруковым 10 июня расстрелян. Канонизирован в 1981 г. Русской зарубежной церковью под именем святого мученика воина Ильи.

Тимашев Александр Егорович (1818–1893) — российский государственный деятель, генерал-адъютант, член Государственного совета с 1867 г. В 1856–1861 гг. управляющий III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярией. В 1861–1864 гг. временный генерал-губернатор Казанской, Вятской и Пермской губерний. В 1867–1868 гг. министр почт и телеграфов, в 1868–1878 гг. министр внутренних дел. Был противником буржуазных преобразований в России, одним из организаторов борьбы с революционным движением.

Толстой Дмитрий Андреевич (1823–1889) — граф, российский государственный деятель, член Государственного совета (1866). Окончил Царскосельский лицей (1843). С 1853 г. директор канцелярии Морского министерства. В 1865–1880 гг. обер-прокурор Синода, с 1866 г. одновременно министр народного просвещения. Провел гимназическую реформу 1871 г., обеспечившую преобладание классического образования. В 1882–1889 гг. министр внутренних дел и шеф жандармов. Один из столпов политической реакции 1880-х гг., сторонник «сильной власти». Его деятельность была направлена к возвышению дворянства, регламентации крестьянского быта, расширению влияния администрации на местное управление. Принятые по его инициативе «Временные правила» 1882 г. еще более ограничили свободу печати. С помощью А. Д. Пазухина подготовил проекты «контрреформ». С 1882 г. президент Академии наук. Его основные труды посвящены истории России: «История финансовых учреждений России со времени основания государства до кончины императрицы Екатерины II» (1848), «Римский католицизм в России» (1876), биографический словарь «Люди екатерининского времени» (1882) и др.

Трепов Дмитрий Федорович (1855–1906) — российский государственный деятель, московский обер-полицмейстер в 1896–1905 гг. 9 февраля 1902 г. на него было совершено неудачное покушение Е. Аллартом. 22 января 1905 г. уволен от должности с откомандированием на Дальний Восток в действующую армию, однако в тот же день на него было совершено еще одно неудавшееся покушение Полторацким, в ответ на репрессии против демонстрантов. 11 январе 1905 г. был назначен петербургским генерал-губернатором, 24 мая 1905 г. занял также специально учрежденную должность товарища министра внутренних дел, заведовал полицией и был командующим Отдельным корпусом жандармов. С 26 октября 1905 г. петергофский дворцовый комендант. При подавлении Октябрьской стачки отдал знаменитый приказ: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть!» Управлял флотом и Морским министерством на правах министра (с 1855). Первый период его управления ознаменовался рядом важных реформ: прежний парусный флот заменен паровым, сокращен личный состав береговых команд, упрощено делопроизводство, заведены эмеритальные кассы; отменены телесные наказания. Как переходная ступень между морским корпусом и офицерством было установлено звание гардемарина. Были учреждены академический курс и специальные минные и артиллерийские классы.

Урицкий Моисей Соломонович (1873–1918) — деятель революционного движения в России. Член РСДРП с 1898 г. Родился в семье купца, окончил юридический факультет Киевского университета (1897). После II съезда РСДРП (1903) меньшевик. Участник Первой русской революции 1905–1907 гг. в Петербурге, Красноярске. В 1906 г. арестован, сослан в Вологду, затем в Архангельскую губернию. В 1914 г. эмигрировал за границу. После Февральской революции 1917 г. вернулся в Петроград, вошел в группу «межрайонцев», вместе с которыми был принят в большевистскую партию на VI съезде РСДРП(б); на съезде избран членом ЦК РСДРП(б). В октябрьские дни 1917 г. член Военно-революционного партийного центра по руководству вооруженным восстанием, член Петроградского ВРК, комиссар Министерства иностранных дел, затем комиссар Всероссийской комиссии по делам созыва Учредительного собрания. В феврале 1918 г. член Комитета революционной обороны Петрограда. В вопросе о заключении Брестского мира 1918 г. примыкал к «левым коммунистам». Кандидат в члены ЦК. С марта 1918 г. председатель Петроградского ЧК. Убит студентом, членом партии народных социалистов Л. И. Каннегисером. Похоронен на Марсовом поле.

Фадеев Ростислав Андреевич (1824–1883) — известный российский военный историк, публицист, генерал-майор. Противник военных реформ Д. А. Милютина, сторонник панславизма. В 1876–1878 гг. доброволец, участник национально-освободительной борьбы балканских народов.

Фигнер Вера Николаевна (1852–1942) — русская революционерка, народница. Родилась в дворянской семье, получила домашнее среднее образование, в 1863 г. поступила в Родионовский институт в Казани. Окончив курс, вернулась домой, вышла замуж за судебного следователя А. В. Филиппова, с которым уехала в Швейцарию. Там занималась на медицинском факультете в Цюрихском, затем Бернском университетах. Здесь увлеклась социалистическим учением, познакомилась с П. Л. Лавровым, М. А. Бакуниным. В 1875 г. вернулась в Россию по призыву революционной организации и, сдав экзамены на звание фельдшерицы, разведясь с мужем, приняла активное участие в революционном движении. Участвовала в Казанской демонстрации в Петербурге, вела пропаганду в Самарской и Саратовской губерниях, являясь членом общества «Земля и воля». В 1879 г. после раскола организации вошла в исполнительный комитет «Народной воли». Активная участница подготовки ряда покушений на Александра II, после убийства императора в 1881 г. и разгрома организации единственная из оставшихся на свободе членов Исполнительного комитета, попыталась восстановить «Народную волю», вела революционную работу в Одессе и Харькове, но в 1883 г. была выдана полиции. После заключения в Петропавловской крепости была приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Наказание отбывала в одиночной камере Шлиссельбургской крепости в течение 20 лет. В 1904 г. была выслана в Архангельскую, а затем в Казанскую губернию. В 1906 г. получила разрешение выехать за границу. В 1907 г. вступила в партию эсеров. В 1908 г. после разоблачения Е. Ф. Азефа вышла из партии. Организовала большую работу по сбору средств для русских ссыльных и каторжан. Не желая оставаться во время Первой мировой войны на чужбине, Фигнер в 1915 г. вернулась в Россию и была арестована; находилась в Нижнем Новгороде под надзором полиции. В конце 1916 г. приехала в Петроград и была свидетельницей Февральской революции. Участвовала в работе просветительского общества «Культура и свобода». Была избрана членом Исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов и подписала «Воззвание старых революционеров ко всем гражданам России» с призывом продолжать войну до победного конца. Не приняв Октябрьскую революцию, испытав чувство глубокого унижения после разгона большевиками Учредительного собрания, членом которого она была, тем не менее не уехала за границу, соблюдала лояльность по отношению к большевикам. Возглавляла или принимала участие в работе свыше 15 общественных организаций, связанных с историческим просвещением, народным образованием, оказанием помощи голодающим и др. В 1927 г. с группой старых революционеров обращалась к советскому правительству с требованием прекратить политические репрессии и освободить политзаключенных. Большую часть времени отдавала литературным занятиям.

Фигнер Николай Николаевич (1857–1918) — артист оперы (лирико-драматический тенор), режиссер, педагог, театральный деятель, брат В. Н. Фигнер. В 1882 г. дебютировал в Неаполе и до 1887 г. гастролировал в театрах стран Западной Европы и Южной Америки. В 1887–1904 гг. и в 1907 г. солист Мариинского театра. В 1910–1915 гг. солист, художественный руководитель и дирижер оперной труппы Петербургского театра Народного дома, где осуществил ряд оперных постановок, конкурировавших со спектаклями Мариинского театра. Прославился в партии Ленского в опере П. И. Чайковского «Евгений Онегин». Среди лучших партий — Хозе, Вертер, Альфред, Лоэнгрин, Отелло. Делал русские переводы либретто опер иностранных композиторов. В 1917 г. уехал на Украину, с 1918 г. преподавал в Киевской консерватории.

Франц Иосиф (1830–1916) — император Австрии, а после 1867 г. император и король Австро-Венгрии. 2 декабря 1848 г., в разгар революционных событий, Франц Иосиф занял трон вместо своего умственно неполноценного дяди Фердинанда I. Царствовал в течение почти 68 лет. В 1871 г. Австро-Венгрия признает провозглашение Германской империи и вступает с ней в альянс (до середины 1880-х в него входила и Россия). Это позволило Австро-Венгрии добиться усиления влияния на Балканах в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., в частности, она оккупировала, а в 1908 г. аннексировала Боснию и Герцеговину. Последнее событие привело Австро-Венгерскую империю к усилению разногласий с Россией, открытому противостоянию с Сербией и в конечном счете фатальному участию в Первой мировой войне. Франц Иосиф не застал крах своей империи, он умер в 1916 г. в возрасте 86 лет.

Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927) — барон, граф с 1913 г. — член Государственного совета (с 1905), генерал от кавалерии (1900), флигель-адъютант (1871), генерал-адъютант (1896) свиты императора Николая II. С 1893 по 1897 г. помощник министра, затем до Февральской революции министр Императорского Двора и уделов, один из ближайших сановников царской семьи. Главноначальствующий над кабинетом Е.И.В., командующий императорской главной квартирой (1898–1917), канцлер российских императорских и царских орденов. С 28 марта 1917 г. в отставке. В дни Февральской революции был арестован Временным правительством. С 1921 г. в эмиграции. Проживал и умер в своем имении Монрепо на Карельском перешейке в Финляндии.

Фридрих II Великий (1740–1786) — король Прусский, один из самых видных прусских деятелей XVIII в., прославившийся как государь, писатель, полководец и дипломат, которому Пруссия обязана своим возвышением на степень великой державы и который играл первенствующую роль в международной политике своего времени.

Черевин Петр Александрович (1837–1896) — товарищ главноуправляющего III отделением, исправляющий должность шефа жандармов в 1880 г. (после увольнения А. Р. Дрентельна и подчинения Отдельного корпуса жандармов главному начальнику Верховной распорядительной комиссии указом 4 марта 1880 г.); генерал-лейтенант, с 1880 по 1883 г. товарищ министра внутренних дел; с 1883 г. начальник дворцовой охраны при Александре III и личный друг императора.

Чхеидзе Николай (Карло) Семенович (1864–1926) — российский политический деятель, окончил Кутаисскую гимназию, слушал лекции в Новороссийском университете (г. Одесса) один год, в Харьковском ветеринарном институте, который ему пришлось оставить из-за участия в студенческих выступлениях. Депутат Государственной Думы III и IV созывов. Работал в бюджетной комиссии и комиссии законодательных предположений. Глава фракции меньшевиков. В годы Первой мировой войны поддерживал «Прогрессивный блок». Член «рабочей группы» Военно-промышленного комитета Государственной Думы. После Февральской революции член Временного комитета Государственной Думы, председатель Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов (март — август 1917 г.), председатель ЦИК первого созыва. Октябрьскую революцию встретил враждебно. Возглавлял Закавказский Сейм, созванный в Тифлисе 10 февраля 1918 г. с целью юридически оформить отторжение Закавказья от Советской России и состоявший из депутатов, избранных от Закавказья в Учредительное собрание. Позднее возглавлял меньшевистское правительство Грузии. В 1921 г. эмигрировал. В Париже покончил жизнь самоубийством.

Шаляпин Федор Иванович (1873–1938) — выдающийся русский певец (бас-баритон). Родился в Казани, как певец был фактически самоучкой, но уже в возрасте 17 лет успешно выступал в составе небольшой провинциальной оперной труппы. 5 апреля 1895 г. дебютировал в петербургском Мариинском театре, в 1896 г. — в Московской частной русской опере Саввы Мамонтова в Москве, где впервые раскрылись музыкальное и актерское дарования певца. С огромным успехом выступал в Европе, пел на сцене нью-йоркской «Метрополитен-опера». Всемирную славу ему принесло исполнение главной партии в опере Мусоргского «Борис Годунов»; к выдающимся достижениям относятся также исполнение партий в операх «Фауст» Гуно, «Садко» Римского-Корсакова, «Мефистофель» Бойто, «Дон Кихот» Массне и «Жизнь за царя» Глинки. Покинул Россию в 1922 г. и обосновался в Париже. Кроме многочисленных оперных выступлений, давал массу концертов и зарекомендовал себя как блистательный интерпретатор камерно-вокального репертуара. Голос певца отличался неповторимой красотой тембра.

Шнейдер Екатерина Адольфовна (Трина) (1856–1918) — гоф-лектриса императрицы Александры Федоровны, преподавала ей русский язык в первые годы пребывания в России. Добровольно последовала с царской семьей в сибирскую ссылку. Сопровождала царских детей при перевозке их из Тобольска в Екатеринбург, где 23 мая 1918 г. была арестована и заключена в тюрьму. При эвакуации Екатеринбурга была переведена в Пермь. 4 сентября вместе с графиней А. В. Гендриковой в группе заложников была расстреляна в окрестностях Перми в результате объявленного советской властью «красного террора» в ответ на совершенное левыми эсерами покушение на В. И. Ленина. Позднее их останки были обнаружены белогвардейцами и захоронены на местном кладбище по христианскому обряду.

Штейбен Шарль, де (1788–1856) — известный французский живописец немецко-русского происхождения, барон. Родился в семье состоявшего на русской службе вюртембергского офицера. В 1802 г. поступил в Петербургскую академию художеств, а завершил художественное образование в Школе изящных искусств в Париже. Первой крупной работой была картина «Петр Великий на Ладожском озере во время бури», выставленная в 1812 г. на парижской выставке, с которой снято много копий. За картину, изображающую св. Германа, раздающего свое имущество бедным, на выставке в Париже в 1817 г. художник был награжден медалью. Его картина «Меркурий, усыпляющий Аргуса» после выставки 1822 г. была приобретена Люксембургским музеем. В эти годы им расписан плафон во втором зале французской живописи в Лувре, изображающий сражение при Иври, написаны картины «Вильгельм Телль, прыгающий с лодки Гесслера», «Клятва трех швейцарцев», «Юдифь в стане Олоферна», «Иоанна Безумная» и «Петр Великий, спасаемый матерью от ярости стрельцов». Последняя считается одним из наиболее сильных и лучших его произведений. По возвращении в Россию продолжал свою художественную деятельность, работая большей частью по заказам императора Николая I и наследника-цесаревича Александра Николаевича, много писал для Исаакиевского собора и по заказам частных лиц. Известны его картины: «Наполеон в своей палатке при селе Дизье», «Наполеон и Дарю», а также картины-образа «Успение Богородицы», «Распятие Иисуса Христа», «Погребение Иисуса Христа», «Вход в Иерусалим», «Воскресение Господне», «Святые Иоаким и Анна» и «Рождество Иоанна Крестителя», которые находятся в нишах Исаакиевского собора. Лучшими считаются его портреты: графа Воронцова и его семьи, князя Суворова, графа Ксавье де Местра, Кокорева, Гарфункеля и др. В 1833 г. Российская академия художеств присудила Штейбену звание почетного вольного члена. В начале 1850-х гг. тяжело заболел параличом и отправился на лечение за границу. После нескольких лет тяжелых страданий скончался в Париже.

Шувалов Павел Андреевич (1830–1908) — граф, дипломат, генерал от инфантерии (1887). В 1885–1894 гг. — посол в Берлине, сторонник сближения с Германией. В 1888 г. наследовал майорат Воронцовых и стал именоваться «граф Шувалов светлейший князь Воронцов».

Шувалов Петр Андреевич (1827–1889) — граф, санкт-петербургский обер-полицмейстер, директор Департамента общих дел Министерства внутренних дел, управляющий III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярией, генерал-губернатор Остзейского края и с 1866 по 1874 г. шеф жандармов; состоял послом в Лондоне, принимал участие в мирном разрешении проблем, возникших между Россией и Англией по поводу Сан-Стефанского договора, и был одним из представителей России на Берлинском конгрессе. По своим убеждениям принадлежал к ультра-консервативной партии и негативно относился к реформам 1860-х гг.

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) окончил юридический факультет Киевского университета (1900). Монархист, видный политический деятель правого крыла II–IV Государственной Думы. Лидер фракции прогрессивных националистов. Редактор с 1911 г. влиятельной газеты «Киевлянин». Позиция В. В. Шульгина в Думе и вне ее, всегда правоконсервативная и охранительная, привела его в дни мировой войны к членству в думском «Прогрессивном блоке», к соглашению с либеральной оппозицией и в конечном счете к участию в качестве члена Временного комитета Государственной Думы, созданного 27 февраля 1917 г. Он участвовал в принятии отречений от престола Николая II и великого князя Михаила Александровича. Участник Белого движения, затем — в эмиграции. С 1930-х гг. жил в Югославии. В 1937 г. отошел от политической деятельности. В 1944 г. был арестован советскими органами при освобождении Югославии. Оставался в заключении во Владимире до 1956 г. После освобождения жил там же. Автор многих книг: «Дни» (1925), «1920-й год» (1927), «Три столицы» (1927) и др.

Щербачев Дмитрий Григорьевич (1857–1932) — князь, русский военачальник, генерал от инфантерии. Окончил Николаевскую академию Генерального штаба (1884). Во время Первой мировой войны командовал 9-м корпусом, 7-й и 11-й армиями. Дважды назначался помощником командующего Румынским фронтом. После Октябрьской революции 1917 г. в Россию не вернулся, а поселился в Париже. Там в 1918 г. создал правительство Добровольческой армии.

Эдуард VII (1841–1910) — король Великобритании и Ирландии, родился в Лондоне, старший сын королевы Виктории и принца Альберта. Став принцем Уэльским, получил домашнее образование; непродолжительное время обучался в Эдинбурге, Оксфорде и Кембридже. В 1855 г. нанес первый из своих многочисленных визитов в Париж, в 1860 г. побывал в Канаде и США, а в 1862 г. путешествовал по Святой земле и Средиземноморью. В 1863 г. женился на датской принцессе Александре. Совершил много путешествий; самые важные из них — в Египет в 1869 г. и в Индию в 1875 г. Наносил многочисленные визиты в различные европейские страны, особенно часто во Францию. В Англии проявил энергичный интерес к социальной работе и благотворительной деятельности, увлекался разведением лошадей и скачками; его лошади трижды выигрывали Кубок Дерби. Считается одним из известных и наиболее популярных английских наследников трона. Вступил на престол 22 января 1901 г., проявил недюжинный дипломатический талант, умение устанавливать хорошие личные отношения и завоевывать авторитет. Стремился создать в Европе союзы с участием Англии и был первым британским монархом, посетившим с государственным визитом Россию (1908). Вместе с тем его личная вражда с германским императором Вильгельмом оказала влияние на усиление международной напряженности в предвоенные годы.

Эжен Мельхиор де Вогюэ (1848–1910) — французский писатель и историк литературы. Член Французской академии (1888). В качестве секретаря французского посольства провел в России около семи лет, изучал русский язык и литературу. Основное произведение — «Русский роман» (1886), в котором высоко оценивается русская литература, в частности, писатели И. С. Тургенев и Л. Н. Толстой; успехом пользовался и его роман «Жан Д'Агрев» (1898). Много способствовал своими критическими очерками популярности русских писателей (в особенности Толстого) во Франции, писал об A. M. Горьком (1905), имеется перевод этого произведения на русский язык.

Эйхвальд Эдуард Иванович (Карл Эдуард) (1795–1876) — русский естествоиспытатель, член-корреспондент Петербургской академии наук (1826). В 1814–1817 гг. изучал медицину и естественные науки в Берлинском университете. После возвращения в Россию был профессором университетов в Дерпте (с 1821), Казани (с 1823), Вильнюсе (с 1829) и Медико-хирургической академии в Петербурге (1838–1851); в 1839–1855 гг. читал курс палеонтологии в Петербургском горном институте. Основные труды по систематике растений и животных, палеонтологии, геологии, минералогии. В 1825–1826 гг. совершил путешествие по Кавказу и Каспийскому морю, а в 1829 г. — по юго-западной России. На основании материалов путешествий опубликовал работы, в которых описал ряд новых видов растений, каспийско-кавказскую фауну, привел сведения по географии посещенных им районов. В 1829–1831 гг. опубликовал 3-томный труд «Специальная зоология». Автор учебников по минералогии, геологии и палеонтологии.

Эренталь Алоиз фон (1854–1912) — граф, австро-венгерский политический деятель и дипломат. В 1895–1898 гг. посланник в Бухаресте, в 1899–1906 гг. посол в Петербурге, в 1906–1912 гг. министр иностранных дел; активный проводник экспансионистской политики Австро-Венгрии на Балканах. Сыграл важную роль в подготовке аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины в 1908 г.

Яковлева Варвара Николаевна (1884–1941) — советский государственный и партийный деятель. Родилась в Москве. По окончании гимназии поступила на физико-математический факультет Высших женских курсов; участвовала в студенческом движении. В 1904 г. вступила в организацию РСДРП, примкнув к большевикам. В 1905 г. участвовала в Московском вооруженном восстании, неоднократно арестовывалась. В Октябрьские дни 1917 г. в Москве входила в состав партийного боевого центра. Во время брестских переговоров примкнула к «левым коммунистам». С 1918 г. работала в ВЧК, сначала в Московской ЧК, затем с сентября 1918 г. по январь 1919 г. являлась председателем Петроградской ЧК. Занимала различные руководящие должности в ряде ведомств. В декабре 1929 г. назначена наркомом финансов РСФСР. Член ВЦИК. Написала ряд статей и брошюр по вопросам советской и партийной работы. В 1923 г. она подписала «Письмо 46» в поддержку реформ в коммунистической партии. В 1937 г. она была арестована и осуждена на 20 лет тюремного заключения. Погибла в центральной тюрьме г. Орла в сентябре 1941 г. (согласно одной из версий, расстреляна по приказу Л. П. Берии). Реабилитирована в 1958 г.

Янушкевич Николай Николаевич (1868–1918) — российский военный деятель. Окончил Николаевский кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище (1880), Николаевскую академию Генштаба (1896). Заместитель начальника канцелярии Военного министерства (1911–1913). Генерал от инфантерии (1914). С марта 1914 г. начальник Генерального штаба. С 19 июля того же года начальник штаба Верховного главнокомандующего (1914–1915), помощник по военной части наместника на Кавказе великого князя Николая Николаевича (с августа 1915 г.), а затем главный начальник снабжения Кавказской армии. После октября 1917 г. был арестован и отправлен в Петроград, но по дороге убит конвоирами.

Из дневника княгини Е. А. Нарышкиной о нахождении под арестом Временного правительства царской семьи (февраль — август 1917 г.)

8 февраля

Вот я снова в Царском, 17° и ветер свирепый. Настоящее бедствие. Император принял генерала, приехавшего из армии[144]. Разговор: «Какое впечатление на Вас произвел Петроград? Много толков, но, к несчастью, среди разговоров много верного. Следовало бы жить в мире с Думой и отставить Протопопова». Император горячо воскликнул: «Никакой возможности жить в мире с Думой, я сам виноват, я их слишком распустил. Мои министры мне не помогали. Протопопов один мне поможет сжать их в кулак (показал сжатый кулак)». Резко отпустил, не владея собой. Обедала у Бенкендорфов. Из чужих никого. У нас опасения насчет Думы.

9 февраля

Видела вчера императрицу, перед приемом дам у нее завтракала графиня Воронцова. Хотят иметь добрые отношения с М[145]. Я оставалась у нее недолго; по-моему, она выглядит хорошо.

15 февраля

В газетах отчеты о думских речах. Речь Риттиха[146] меня разочаровала. Причины, вызвавшие кризис, изложены очень хорошо и ясно, но нет ничего обнадеживающего, что этот кризис прекратится. Риттих похож на врача, который у постели больного, вместо того, чтобы дать лекарство, объясняет научно процесс болезни. Очень опасно отсутствие угля и хлеба!!! Как бы наше истощение не началось раньше, чем у немцев.

25 февраля

В городе беспорядки, все это вызвано Протопоповым, который всовывает палки в колеса Риттиху. Войска отказываются стрелять в народ. Царские дети заболели корью.

26 февраля/11 марта

Объявлено осадное положение. Газеты не вышли. На улицах полки дерутся между собой. Бедная Настенька[147] выехала в Кисловодск; сестре ее совсем плохо, вряд ли она ее застанет. У Ани[148]корь в очень сильной форме.

Больны: наследник, старшие великие княжны (младшие пока не заразились) и обе их горничные. Наследник заразился от кадетов, которые приходили с ним играть; следовало бы приглашать для игр мальчиков из хороших семей, которые умеют принимать меры предосторожности при эпидемиях. Политическое положение приводит меня в отчаяние. Немцы ликуют за наш счет!

27 февраля/12 марта

Чувствую себя как будто получше, не так слаба. Варавка пришел вне себя: на улицах — пулеметы, есть раненые и убитые. Он все это видел собственными глазами и с трудом досюда добрался. Нашел, что мне лучше, предписал продолжать лечение; отказался ездить в Царское лечить Аню: слишком сложно, и потеря времени. Все точно в горячке. Революция. Теперь требуют уже не хлеба, а смены правительства. Еще не поздно, Государь еще не утерял своего престижа. Пусть он уволит Протопопова — виновника всех зол и составит кабинет министров, пользующихся доверием страны. Но упорство императрицы под влиянием темных сил этому противится.

28 февраля/13 марта

События развиваются с быстротой невероятной. Образовался комитет с Родзянкой во главе для поддержки порядка. На его сторону один за другим переходят все полки. На улицах полный порядок, нигде ни малейшего насилия. Стреляют только в зачинщиков; тех, кто сдал оружие, оставляют в покое. Все воинские части перешли на сторону Думы. Две телеграммы, посланные Государю, до сих пор остались без ответа. Министров больше нет — все подали в отставку. Ходит слух, что дом Фредерикса сожгли. Караулы в Зимнем дворце сняты. Говорят, поехали в Царское известить императрицу о перемене правления. Государя встретили в Бологом, чтобы сообщить ему о положении дел; должен был быть в Думе в 2 часа. Полная революция произведена спокойно.

1/14 марта

Увы, совсем не спокойно! Солдаты больше не повинуются; это анархия и распад, которые могут стать неудержимыми. О Государе ничего неизвестно; не знаем, где он.

Боюсь худшего. Ночью проникли к императрице; конвой ее покинул. Дети больны; у наследника жар 39°. Чувствую, что мне надо ехать в Царское; хочу этого, но нет никакой возможности: ни лошадей, ни автомобилей. Телефонировала Володе Волконскому, советует подождать. Тревога невыразимая — где Государь? Говорят, его задержали в Бологом. От него нет никаких известий.

2/15 марта

Наконец, вечером записка от графини Нирод: Государь в Царском; подписал конституцию. Новое министерство составлено. Императрица в волнении: хотят объявить и Михаила регентом.

3/16 марта

Как и всегда, партию порядка и законности захлестывают революционеры и демагоги. Требуют республики. Анархия. На улицах насилия, много убитых. В домах грабежи. Дом Фредерикса сожгли, а его больную жену и дочь вывезли среди ночи. В Твери убит Бюнтинг. Убит и один из Вяземских (зять Сандры Шуваловой). Государь подписал отречение за себя и за сына. Царский поезд был остановлен в Пскове. Отчаяние!.. Говорила по телефону с Бенкендорфом. Императрица полна мужества и владеет собой. Рахлин меня покинул, примкнул к революционному движению. Протопопов сдался. Говорят, будто сделал гнусные показания на императрицу. Какая низость! Красавец С. первый из Гвардейского экипажа перешел на сторону революции.

5/18 марта

Хотела сегодня утром ехать в Царское, помешал 16-градусный мороз. На извозчике — мне невозможно, да и пропустят ли? Телефонировала Николаю Михайловичу, просила его устроить мой переезд, разрешения и пр. Ответ: «Подождите немного, сейчас опасно; буду держать вас в курсе». Сегодня положение как будто немного проясняется: министры вступили в отправление своих обязанностей, но опасна кровожадная чернь: отречение Государя ее не удовлетворяет, жаждет цареубийства. Государь останется в Ливадии со своими; императрица к нему переедет после Пасхи, когда дети поправятся. Проведу с ней последнее время, а затем, поживем — увидим, как сложатся последние дни моей жизни.

6/19 марта

Бенкендорф дал мне знать по телефону, что для меня готово в Александровском дворце помещение. Решаюсь ехать завтра. Гр. Нирод очень добра и много мне помогает. Устала страшно. В пятницу на Дворцовой площади собираются хоронить жертвы революции, а заодно взорвать Александровскую колонну. Сатанинское безумие!

7/20 марта

Переехала в Царское с Лили Оболенской. Сначала была у Мери Бенкендорф. О, сколько волнений!.. Была у императрицы: спокойна, очень кротка, много величия души. Мне кажется, она не вполне отдает себе отчет в непоправимости совершившегося. Сказала мне: «Бог сильнее людей». Все они пережили крайнюю опасность; теперь как будто порядок восстанавливается. Она совершенно не понимает, что совершившееся есть последствие всех ошибок, в особенности ее собственных. Обедаем все вместе: Бенкендорфы, Апраксин, Иза Буксгевден. Положение больных детей все еще очень серьезно. Сегодня обнаружилась корь у Марии Николаевны.

8/21 марта

Была у обедни. Дьякон начал, как обычно, поминать Государя, его остановили шиканьем. Тяжело ужасно. Плакала. Говорила с некоторыми из присутствующих: удручены и сочувствуют. Осталась на панихиду по бедному старому о. Благовещенскому: он был моим духовником. По возвращении Бенкендорф нам объявляет, что мы арестованы: не имеем права ни выходить из дворца, ни телефонировать; писать разрешается через главную контору. Ждут Государя. Императрица просила отслужить напутственный молебен — отказали!

9/22 марта

Государь приехал сегодня утром! Сошла вниз, чтобы его видеть, встала позади прислуги. Наружно он спокоен. Вошла в соседнюю комнату с Валей Долгоруким, Бенкендорфом и Апраксиным. Видела делегата от Временного правительства, Коцебу, через которого передаются распоряжения. Сердце надрывается от боли и жалости к ним. Валя прочел нам историю отречения, составленную Кирой. Фредерикс, Воейков, Нилов арестованы. Кира и Мордвинов должны приехать сюда. С заключенными в крепости министрами обходятся чрезвычайно сурово: на еду им выдают 40 коп. в день по болезни. Государь гулял в маленьком садике с Валей, под конвоем двух прапорщиков, которые шли сзади и называли Государя: «Господин полковник!» Была у императрицы; видела у нее Государя. Они заслуживают восхищения. Императрица велела меня отвезти в своем кресле».

10/23 марта

Рассказывала Государю, как началась революция 1848 года; как пример той потрясающей быстроты, с которой совершаются великие крушения. Государь вышел наружу; его вызвали. Оказалось, приехал в автомобиле офицер, присланный бунтовщиками; они хотят видеть Государя, потому что, как он говорит, не верят, что царь арестован. Он приехал, чтобы взять его и отвезти в Петропавловскую крепость на автомобиле, набитом солдатами с пулеметом. Он, однако, не посмел выполнить свой мандат и уехал, удостоверившись, что Государь действительно арестован. Эту последнюю подробность мы узнали вечером от Коцебу, который настаивает на скорейшем отъезде, так как партия насилия берет верх. А болезнь детей мешает отъезду. Немного спустя Государь вернулся, и мы продолжали нашу дружескую беседу. Самообладание их прямо непостижимо. Когда императрица на минуту вышла, Государь мне сказал: «Не правда ли, как она мужественна?» Вечером они прошли к Бенкендорфам, где мы все собираемся. Страшно грустно — видеть их спокойными среди больших волнений.

13/26 марта

Все хуже и хуже: революционная партия не соглашается отпустить Государя, опасаясь интриг с его стороны и предательства тайн. Таким образом, положение остается невыясненным. Немцы усиленно готовятся прорвать наш фронт. Если это удастся — дорога на Петербург будет открыта. В Ревельском заливе наши взбунтовавшиеся матросы побросали в воду офицеров и отправились на берег пьянствовать, а когда англичане, с которыми они охраняют Ригу с моря, запротестовали, стали стрелять в наших союзников, убили двух офицеров и несколько солдат. Можно ли себе представить больший развал? И с такими-то людьми собираются отражать дисциплинированные немецкие войска!

17/30 марта

Воспользовалась солнечной погодой и впервые вышла подышать свежим воздухом. Прогуливалась с Мери Бенкендорф с полчаса по террасе. Великие княжны гуляли в саду, по снегу, под конвоем офицера. Странное впечатление от этой прогулки, в качестве пленников. После нас вышел Государь с Валей Долгоруким.

У меня немало забот, но ничего; сила сопротивления у меня еще есть, и я много могу еще перенести. Вечером был Коцебу; он очень умный и <…>.

18/31 марта

Сегодня идет снег — не выхожу. На душе очень тревожно. Начался процесс Сухомлинова; боюсь, что он вызовет тяжелые обвинения против них, так как они его защищали насколько могли. Императрица дала неосторожно знать Нини Воейковой, в чем бы ее мужа ни обвиняли, она ни слову не поверит. Какое значение для суда имеет ее уверенность? Суд решит. Боюсь, как бы такие неосторожности не ухудшили их положения. У всенощной появились обе старшие великие княжны и маленький, выздоравливающие от кори. Положение младших еще очень серьезно; по-прежнему держится высокая температура. Ан(на) Выр(убова) привлекает к себе Коцебу и хочет склонить его к своим интересам, но я думаю, что он не будет введен в обман и извлечет пользу из ее рассказов, потому что он умен и тонок.

19 марта/1 апреля

Все так ужасно тяжело: опубликованы последние телеграммы императрицы Государю. Императрица возмущена и, кажется, испугана. Возбуждение против нее растет. Какой ужас, если будет осуждение. Так бы хотелось, чтобы поскорее позволили уехать, но две младшие великие княжны еще очень больны, и ничего не устраивается. В такое время не смеешь думать о себе, но те же опасности угрожают и нам. Их покровительства добивались все изменники. Все по совету Расп(утина). Изумительно, как могло такое громадное и величественное здание рухнуть в грязь, словно карточный домик! Евреи получили право на жительство; благодаря своим капиталам они господствуют в России. Англичане приближаются к Иерусалиму, а пророчества — к исполнению!

20 марта/2 апреля

Говорят, что от нас берут Коцебу. Выр(убова) за ним посылала и старалась им овладеть. Императрица тоже по ее совету. Говорят, что это и было причиной, и как во всем, она ухудшила положение. Я была так далека от них, что не знала близости их отношений. Я принимала ее за экзальтированную простушку, безусловно преданную своим покровителям. Думаю, что она всем руководила сознательно и что ее влияние было так же сильно на него, как на нее. Во всем этом есть оккультизм, мистика, внушение темных сил. С ней никакой компромисс невозможен. Мы совершенно ее игнорируем, но они проводят у нее все свое время и свои вечера. А к нам заходят от времени до времени, поболтать с усилием о незначительных вещах. Сожалею об убийстве Распутина: это печальная и дурная страница. Революция все равно бы разразилась благодаря управлению Протопопова, и народ расправился бы с ним своим самосудом. Читала вторую часть своих воспоминаний, которая заинтересовала моих слушателей.

22 марта/4 апреля

Сегодня я видела нового коменданта. Государь сказал Вале, что императрица чувствует себя одинокой, вследствие отъезда Ани и Ден. Но в чем же одиночество, когда у нее муж, пятеро детей и четыре дамы, разделяющие одиночество. Понятна тревога об участи ее подруги, но нельзя жаловаться на одиночество, надо плакать о великих бедствиях, накликанных ею. Я считаю, что достаточно доказала свою лояльность и верность.

23 марта/5 апреля

Видела из окна, как Государь гуляет с дочерьми и Валей. Они меня заметили и кланялись. Сегодня в городе большая манифестация, вызванная похоронами жертв войны на Марсовом поле. Боюсь, как бы не было беспорядков. Нет почты из-за этого торжества.

25 марта/7 апреля

За обедней была грустна, но вместе с тем чувствовала себя умиленной: какое счастье иметь такую великую опору и утешение. Была у императрицы, чтобы заступиться за бедных девочек и посоветовать ей ввиду наступающих праздников позабыть всякое неудовольствие. Она меня тронула, сказав между прочим: «Государь должен был отречься для блага родины. Если бы он этого не сделал, началась бы гражданская война, и это бы вызвало осложнения в военное время. Самое главное, это благо России. Если его получать иным путем, нежели через наше посредство, то пусть так, — тем лучше». Чудная вербная всенощная. Мы окружены шпионажем и недоброжелательством.

26 марта/8 апреля

Утром читала Евангелие о воскрешении Лазаря. Обедня меня очень взволновала. Днем пришел комендант. Он мне понравился: это человек, который желает добра; убежденный республиканец, он верит, что «мощность движения приведет к лучшему будущему». Энтузиаст идеи и добытой свободы. Говорила ему о своих мемуарах, которые хотела бы вывезти, но боюсь, что они будут конфискованы. Он советует обратиться к Керенскому. Вечером пришли они. Поболтали.

27 марта/9 апреля

День, полный волнения. Утром прибежала Мери с известием, что роют могилы для жертв революции перед Александровским дворцом. Затем пришел комендант передать, что министр юстиции просит меня пройти в приемную Государя. Иду за ним, он (Керенский) мне говорит, что нужно отделить Государя от Государыни. Хочет оставить детей Государю. Я сказала, что императрице будет слишком тяжело, если ее разлучат с детьми. Это, безусловно, необходимо ввиду найденных у Ани важных бумаг. Вероятно, под влиянием окружавших ее негодяев глупенькая сделала какую-нибудь неосторожность. Министр пошел сообщить Государю о принятом решении. Он вернется к нему сегодня в 6 часов, по-видимому, для допроса. Впечатление ужасное. Я предполагаю, что речь идет о деле Мануйлова.

28 марта/10 апреля

Так как церемония (похорон жертв революции) будет в Великий четверг, решено отложить день причастия до Великой субботы. Говорят, что найденные у Ани бумаги очень компрометирующего свойства и имеют отношение к военному шпионажу и к достижению мира. Если это правда, то это государственная измена, которая заслуживала бы самой строгой кары. Обедня, церковные службы, утешительные минуты дня.

Вечером была у императрицы. Она все время говорит неразумные вещи; ничего не может понять. Изливалась целый час. Очень утомительно. У Ольги Николаевны высокая температура, с болью в горле. Было очень неосторожно позволить ей выходить так скоро после кори на снег.

29 марта/11 апреля

Боюсь, чтобы резкости императрицы не дошли до сведения правительства, которое делает, что может, в их интересах. Мне хотелось бы, чтобы они поняли то, что я вижу давно: состояние императрицы патологическое. Это должно служить ей извинением и, может быть, будет ее спасением. Мучаюсь страшно: проливают бальзам в душу одни церковные службы.

30 марта/12 апреля

Великий четверг. Чудная обедня; все придворные, служащие причащаются. Было очень умилительно. Боткин поднялся со мной. Он так же, как и я, смотрит на состояние императрицы и упрекает себя, что раньше этого не понял. Я была рада, что мы оказались одного мнения. Ольга Николаевна все больна. Опасаются стрептококков. Сегодня с двух часов церемония похорон. К счастью, ничего не видим и до сих пор ничего не слышим. Вечером дивная всенощная 12-ти Евангелий. Гостиная за церковью была переполнена, так как собрались все обитатели дворца. Очень трогательно помолиться в последний раз вместе, прежде чем рассеяться в разные стороны.

31 марта/13 апреля

Великая пятница. Великий, святой день, торжественные службы. Императрица позвала Изу, упрекает ее за поведение относительно Ани. Все идеи наоборот. Сухомлинов — честнейший и преданный Государю человек. Она так несчастна, что все ей можно простить. Попросила меня молиться за Аню. Я ответила (и это верно), что уже делаю это. Перед исповедью написала мне чудную записку. Там сказано: «Сердце мое переполнено, не хватает слов». В церкви она имеет прекрасный вид, скорбный, спокойный. Огромное самообладание.

1/14 апреля

Великая суббота. Причащалась с ними, быть может, в последний раз. Эта мысль меня очень растрогала.

Очень тронута. Императрица прислала мне пасхальные яйца и подушку, которую она и раненые офицеры ее лазарета вместе вышивали. Пасхальная заутреня. Было торжественно, но как грустно! Разговлялись у Их Величеств. Я сидела между Государем и комендантом; с ним говорила о статье в «Биржевке», в которой описывают нас и нашу жизнь в заключении.

2/15 апреля

День Светлого Христова Воскресения. День великой радости, несмотря на людскую скорбь. Чудная погода; солнце, небо, словно в Италии; на солнце 23°. В 12 час. поздравления Их Величествам и раздача яиц. Государь мне дал яйцо со своим вензелем; я буду его хранить как дорогую память. Как мало у них осталось преданных людей. Спустилась на полчаса на террасу; видела Государя; он вышел на прогулку с Валей. Нет уверенности в будущем — все зависит от того, удержится ли Временное правительство или победят анархисты, — опасность неминуемая. Как бы мне хотелось, чтобы они уехали как можно скорее, благо все они сейчас здоровы.

3/16 апреля

Пасхальная обедня. Такая прежде радостная!.. А сегодня у меня большая тоска. Вчера видела бедных великих княжон: вечерню служили в их гостиной. Мария Николаевна была очень больна; она похудела, очень похорошела, выражение лица грустное и кроткое; она, видимо, много перестрадала, и пережитое оставило на ней глубокий след. Вечером комендант ко мне зашел и предложил достать из Большого дворца нужные мне вещи. Он мне показался мрачным: на войне плохо, анархия все растет и распространяется в войсках. Делают все возможное, дабы не дать потоку выйти из берегов.

5/18 апреля

Сегодня прохладнее, не пыталась и выходить. Старалась всецело предаться воле Бога, его защите, его руководству. Очень беспокоюсь за царскую чету. Ненависть продолжает расти; ее разжигают злобные газетные статьи. Идет сильная реакция против происков социалистов; немцы их очень подталкивают. Странно было бы, если бы Вильгельм оказался обязан своим спасением нашим социалистам! Оставалось бы только сказать: «Все потеряно вместе с честью!» Дай Бог, чтобы этого не случилось.

6/19 апреля

Нечего записывать: дни проходят однообразно, в томлении души. Читала речи, произнесенные на сионистском конгрессе: «Мы (евреи) не для того только произвели революцию, чтобы добиться равноправия; этого недостаточно; мы должны добиться обладания обетованной землей, Палестиной, и организоваться там в независимую нацию». Не поразительно ли это, как осуществление давнего пророчества; оно казалось до такой степени неосуществимым, что комментаторы не придавали ему никакого значения, кроме символического! Чудны дела Твои, Боже!

7/20 апреля

Тихо и грустно. По вечерам читают Чехова. Настенька, Валя и Иза помирают со смеху, Мери Бенкендорф спит; я нахожу большой талант у автора, но чрезвычайную вульгарность и страшное отсутствие всякого идеала и всяких принципов в среде, которую он описывает. В других странах эта среда соответствует мелкой буржуазии, которая живет унаследованными понятиями о порядочности. У нас — это белая доска. Религия, за исключением отдельных, удалившихся от мира подвижников, является суеверием и формалистикой, утешением в горе, но она никогда не бывает основой и освящением жизни. Понятия о чести у нас не существует.

9/22 апреля

Какое счастье, когда с таким благоговением служат обедню и так хорошо поют!.. Чувствую себя лучше, чем эти дни; собиралась выйти, но за мной прислала императрица. Она была у дочерей. Ольга еще очень слабенькая, — сердце ослабело от непрерывных болезней, длившихся в течение двух месяцев. Она очень мила, а Мария очаровательна в своей постели с остатками плеврита. Императрица работала; была в очень кротком и добром настроении. Мы не касались жгучих вопросов, а больше говорили о моих личных делах. В такой мирной обстановке трудно чувствовать себя среди столь ужасного крушения и таких великих опасностей.

10/23 апреля

Вчера наши девицы занимались музыкой; было очень приятно. Настенька играла на мандолине. Иза аккомпанировала, было очень приятно.

11/24 апреля

Сегодня был хороший солнечный день. Вышла на террасу с Бенкендорфами, нашими девицами и старым священником. Часовой не разрешил нам спуститься с террасы. Получил ли он новое приказание? Думаю, что нет; скорее, тут переусердствовало его ближайшее начальство. Государь со свитой неподалеку от нас колол лед. Часовой заинтересовался его работой и стал нам благодушно задавать вопросы; тут я сразу узнала русского крестьянина. Всенощную служили в гостиной детей. Императрица пожелала помолиться перед отъездом духовенства, которое уезжает завтра.

12/25 апреля

Сегодняшняя обедня меня укрепила и привела в радостное настроение. Приехал Керенский. Императрица за мной послала, чтобы присутствовать при допросе, которому собирались ее подвергнуть. Она все повторяла те неприятные вещи, которые хотела ему сказать, была возмущена и нервничала. Мне удалось ее успокоить, объяснив ей, что Керенский делает все возможное, чтобы спасти ее от ярости анархистской партии. Она замолчала, согласилась, что я права, и сказала: «Останьтесь, чтобы меня удерживать». Я ответила: «В этом не будет никакой нужды, если вы будете помнить, что я вам сказала, и отдадите себе отчет в положении».

Входит Керенский в сопровождении коменданта (у него уже был перед этим разговор с Боткиным, чему я была очень рада). Просит нас удалиться и остается с глазу на глаз с императрицей. Иду в маленькую гостиную. Приходят Бенкендорф и Валя. Затем возвращается с прогулки и Государь. Я ушла с Государем в спальную и рассказала ему все как было. Мы оставались вдвоем до конца. Входим к императрице, а Керенский проходит в кабинет Государя. У императрицы осталось благоприятное впечатление: «Керенский симпатичный, прямой, с ним можно сговориться». Это дает мне повод догадываться, что и он получил такое же благоприятное впечатление, так как она тоже говорила откровенно, и он мог удостовериться, что я ему правильно ее охарактеризовала: она искренна в своем непоколебимом заблуждении. Все это сильно меня разволновало, но я довольна, что предварительно побеседовала с Боткиным, а он успел переговорить с Керенским до встречи с императрицей.

14/27 апреля

У меня был комендант. Мне хотелось узнать, какое впечатление осталось у Керенского.

Комендант ничего не знает, но предполагает, что оно было хорошее, разумея впечатление об императрице. Кажется, были донесения, что заключение недостаточно строго, и они требуют перевода в крепость. Керенский вызвал коменданта для объяснений. Сейчас все осталось по-прежнему, но с трудом. Пока Керенский тут, можно быть уверенными, что мы останемся, как теперь, но об отъезде нечего и думать. Нашему заключению не видно конца. Я их не покину, так как мне кажется, что могу им быть полезной.

17/30 апреля

Нездоровится; по временам знобит и лихорадит. После завтрака легла и пролежала до половины 5-го; вечером лучше, но все же не совсем хорошо. Наши девицы предложили свои услуги для занятий с детьми. Иза принялась за дело очень серьезно. Императрица взяла на себя преподавание Закона Божия и немецкого языка, Государь — уроки истории и географии цесаревичу, Настенька — историю искусства и музыки. Очень хорошо: это их занимает и вносит луч культуры в демократизованную внутреннюю жизнь. Эта последняя черта замечена одним из молодых офицеров, которые меняются для охраны Государя. Правда, что они сами сошли с пьедестала, и Государь осваивается со своим заточением; лишь бы дали возможность не нарушать привычного время провождения: прогулки и чай в пять часов и т. д.

18 апреля/1 мая

Погода ужасающая, холод, метель. Сегодня празднуется 1 мая заодно со всеми социалистами мира. В Петербурге были манифестации и, кажется, беспорядки; здесь тоже, но слабее: нас не потревожили. Пацифистское движение, руководимое Лениным, не прекращается, несмотря на порицания и насмешки газет. Большая опасность для армий и для настоящих боев. Положение дорог мешает возобновить военные действия. Боятся высадки в Кронштадте или в Финляндии. Избави Боже!

20 апреля/3 мая

Пацифистское движение все растет. Нота Милюкова вызывает протесты: находят, что в ней недостаточно подчеркнут отказ от аннексий и контрибуции. Дурачье. Немецкие агенты возбуждают их против Англии; зависть, несомненно, играет роль в недоброжелательстве к нашим союзникам. Было несказанным безумием дать такую волю солдатам. Теперь это уже не войско, а орда преторианцев, диктующая законы. Мы в ужасной опасности.

24 апреля/7 мая

Отвратительная погода; холод в комнатах. Каждому из нас стали выдавать определенное количество сахару и дрова по счету. Государь делает вид, что не замечает возмутительного нарушения солдатами дисциплины. На днях, когда он проходил, часовой, развалившись, продолжал курить. Был случай, когда Государь протянул руку офицеру, и тот отступил, отказавшись ее принять. Государь протянул ему обе руки и сказал: «Что вы против меня имеете? Забудем все, что было». Тогда офицер заложил руки за спину, говоря: «Я — крестьянин и никогда Вас не прощу». Императрица все понимает по-своему. Она объяснила эту сцену скромностью офицера: он якобы счел недостойным, будучи крестьянином, пожать руку своего царя.

26 апреля/9 мая

Был комендант; понимает все основания моего желания уехать, одобряет письмо к Керенскому, но ему очень хотелось бы, чтобы я не делала этого шага. Он думает, что Керенский откажет. В такой острый и опасный момент мой отъезд будет использован, неправильно истолкован и повлечет за собой новые беспорядки. Если это так, то я всю жизнь себя буду потом упрекать, что подлила еще одну каплю в ту чашу ненависти, которая может из-за этого перелиться. Решила остаться до дальнейших распоряжений.

27 апреля/10 мая

Завтракала у Их Величеств. Императрица была грустна и молчалива. Дети веселы. Государь меня удивил. Было ли искренне сказать мне, что он так доволен своим положением. Оно ему позволяет читать, а до сих пор его литературой были сухие бумаги. Дважды возвращался к этому утверждению. Ему приходилось делать все самому, чтобы сохранить призрак самодержавия, что привело к крушению. Много говорили с Государем об истории и о прошлом.

2/15 мая

Мы переживаем ужасные времена. Гучков ушел, генералы уходят; никто не может обуздать это разнузданное, взбесившееся войско. Солдаты разбегаются и дезертируют толпами: «О, Русь, забудь былую славу.» На душе отчаяние. Правительство заседает днем и ночью. Керенский говорит с горечью: «Жалею, что не умер два месяца тому назад; тогда я бы, по крайней мере, закрыл глаза с иллюзией о свободе родины. Вы — свободные граждане или взбунтовавшиеся рабы?..» Приходят к решению продолжать войну.

4/17 мая

Эти два дня мне нездоровилось. Сегодня лучше. В комнатах страшный холод; говорят, будто нет дров. Министерство еще не составлено. Единогласно решено продолжать войну. Пока что наши солдаты ходят к неприятелям и объясняют нашу сигнализацию. Какая гнусность! Жалкий же наш народ. Дезертирство бывало всегда, но нигде и никогда не было такой открытой измены. Полное отсутствие нравственного чувства. Передают потрясающие подробности о страданиях бедных наших заключенных в (Петропавловской) крепости. Их еще не судили. Произвели обыск в Ай-Тодоре, причем ворвались в спальню императрицы Марии Федоровны, рано утром, когда была еще в постели; заставили встать и оставили под арестом вместе с обитателями Чаира и Дюльбера.

6/19 мая

Именины Государя. Какой грустный нынче этот день. Мы ходили поздравлять перед обедней. Священник утешил нас отличной и очень тактичной проповедью. Чувствую себя больной: в комнатах у меня слишком холодно, а в гостиной просто ледник. Мэри Бенкендорф лежит в инфлюэнции, боюсь, не заразилась ли и я. Императрица мне прислала прелестных анемон; она сама их нарвала в саду; я написала ей маленькое благодарственное письмо. Целый день изучала пророчества Иезекииля с комментариями Бейнингена. Все проходит и приближает вечность. Ей, гряди, Господи Иисусе! Принесли немного дров и затопили у меня в спальне. Я больше из нее не выйду, а гостиную велю запереть.

8/21 мая

Собачий холод в комнате довел меня до серьезной болезни. Из-за холода Боткин не может меня выслушать. Хотела бы переехать в Большой дворец. Боткин написал свидетельство, что я рискую жизнью при такой температуре. Меня навестили императрица с Татьяной. Сегодня, наконец, протопили. Не знаю, как долго это продолжится. У меня жар сильнее, 38,7° и очень сильный кашель. Наверное, кончится, как всегда, воспалением легких.

10/23 мая

Провела страшную ночь в муках и кашле. Однако температура сегодня утром понизилась: 37,2°. Отослала письмо Керенскому. Купила дров, чтобы протопить свои комнаты в Большом дворце. Чувствую большую слабость. Я так боюсь умереть здесь без церковного напутствия, не простившись с детьми. Пугает и мысль, что меня всунут в ящик и поспешат вынести как можно скорее. Сегодня вечером сказала императрице, что я бы хотела уехать отсюда, если возможно. Она спросила: «Ведь мы здесь все вместе». Я пояснила: «Вам из-за меня будет много хлопот и осложнений».

12/25 мая

Государь пришел ко мне с Алексеем и Татьяной. Добрый и ласковый. Императрица тоже сказала, что вернется после пятичасового чая. Мы несколько раз обнялись с Государем; он все время целовал мне руку. мое сердце разрывалось. Больше всего Государя огорчает состояние армии; он не понимает армии без дисциплины. Позднее пришла императрица и пробыла у меня два часа. Я была очень утомлена. Она проявила большую нежность. Понимает, что я уезжаю ради детей. Все еще надеется на контрреволюционную реакцию; увы, если она и будет, то не в их пользу! Она не отдает себе в этом отчета. Такая иллюзия ей полезна: помогает ей переносить ее теперешнее положение.

14/27 мая

Всю ночь от волнения не могла заснуть. Все приходили со мной прощаться. Сегодня утром в десять часов пришла императрица, была так нежна и ласкова, так меня благодарила, что я приехала и оказала ей поддержку. Обнимая меня, сильно плакала. Затем пришли санитары и уложили меня на носилки. Все собрались в гостиной проститься со мной: императрица, дети. Меня снесли к фургону для раненых и вставили туда, головой вперед; я почти лишилась сознания. В фургоне уже находились комендант, санитары и Анна. Через несколько минут я уже в Большом дворце. Тут меня встретили доктор Батуев, отличная сестра милосердия Любушина и моя вторая девушка Маня. Все в порядке и чистота; комнаты проветрены и протоплены; комендант обо всем позаботился. В тот же день у меня была Надежда Ивановна и дети. Сестра Любушина дежурит при мне, чередуясь с другой сестрой из моего лазарета.

18/31 мая

Приезжала Вера Орбелиани, но я не могла ее принять. Она едет в Крым. Я ей поручу передать письмо императрице Марии Федоровне, которая очень страдает, ничего не зная об участи своих детей. Кронштадтские матросы взбунтовались, арестовали офицеров, захватили суда с пушками, собирались бомбардировать Петроград и увезти в Кронштадт царскую чету!!! Туда спешно отправили какого-то оратора — говорить речи. Это теперь их единственное оружие! Какое унижение видеть, как воплощаются нелепые теории Толстого, и как позволяют немецким шпионам вроде Ленина и К° революционизировать страну. Правительство перестает быть правительством, когда у него нет силы.

21 мая/3 июня

Сегодня Троицын день. Попросила принести мне молитвы, которые читают за вечерней, и прочла их в кровати. Комендант прислал мне чудные цветы. Все идет как нельзя хуже. Говорят, что сейчас во Франции русский не может появиться в ресторане: все посетители встают и уходят. Нас открыто называют нацией изменников. Англия не может больше дать убежища Государю. Позор. Презрение нами заслужено.

23 мая/5 июня

Алексеев отставлен; заменен Брусиловым. Хорошо ли это? Говорят, Брусилов популярнее в армии. Петроград превратился в помойную яму. 25-го именины императрицы; заказала букет и написала письмо, которое отправляю завтра. Кира просил присоединить и его поздравления, что я и сделала.

26 мая/8 июня

Наш милый комендант Коровиченко приходил со мной проститься. Однако узнаю, что он не окончательно уходит. Думаю, что его оставляют, чтобы помогать и руководить его заместителем, Кобылинским. Провела столь же тяжелую ночь, как и предыдущие, — кашель разрывает грудь. Сейчас составляются отчеты по содержанию царской семьи. Коровиченко занимается этим с Бенкендорфом. У них ничего не осталось: кабинет, прииски и пр. были в одной рубрике, и все отошло во владение государства. Коровиченко опасается, что после опубликования отчетов поднимется гвалт. Эти гнусные газеты обливают царскую чету самой грубой бранью. Кронштадтская республика постановила захватить Государя силой и увезти в Кронштадт. Я заплакала, прочтя сегодня утром про эту низость.

29 мая/11 июня

Сегодня день рождения Татьяны Николаевны; ей минуло двадцать лет. Написала ей коротенькое поздравление.

5/18 июня

Написала императрице, чтобы поздравить с днем рождения Анастасии Николаевны.

7/20 июня

Императрица прислала мне милую записочку и прислала образок Коту с ее благословением и добрыми пожеланиями. Это очень душевно. Она пишет по-русски, так как комендант по-английски не понимает. Они кушают свою редиску и находят ее прекрасной: плод их трудов. Мне лучше, хотя спала довольно плохо. Провела в саду около часа. По мнению доктора, эта болезнь была серьезнее всех других, вследствие ослабления сердечной деятельности и сильного нервного потрясения. Написала Коту и послала ему образок императрицы.

9/22 июня

Оказывается, что Франция настояла на отречении греческого короля. При монархии мы были связаны династическими интересами и мольбами греческой королевы. Королем объявлен второй сын Александр. Отречение совершилось не без борьбы, но с достоинством, согласно акту, составленному королем во дворце. Они отбыли на английском корвете и находятся сейчас в Швеции, в полной безопасности. Тогда как наши-то! Нет примера, чтобы низложенный Государь оставался в столице, подвергаясь оскорблениям и опасностям со стороны черни. Думаю о них не переставая.

13/26 июня

Провела очень тяжелую ночь: почти непрерывно кашляла. Кроме того, боли в печени и ужасная слабость. С трудом написала императрице поздравление ко дню рождения (великой княжны) Марии Николаевны. Сильная жара. На душе очень тоскливо.

14/27 июня

Заходил комендант; он оценивает положение как оно есть: очень печально. Говорит, что Государь побледнел и очень нервен. Чем дальше, тем опаснее становится положение. Что с ними будет?

Сегодня ожидалась враждебная правительству манифестация, но ее перенесли на 18-е число. Надеюсь, что к этому времени головы немного поостынут, иначе неминуемо прольется кровь.

15/28 июня

Был доктор; нашел, что мне лучше, но самочувствие очень плохо: мне кажется, что я умираю от истощения. Получила хорошее письмо от императрицы, — она тоже нездорова. Иза имела свидание с отцом; но она остается — и хорошо делает. Несчастная Аня Вырубова просила, чтобы ее перевели на Фурштадтскую, в бывшую квартиру Татищевых; ей отказали солдаты! Они этому воспротивились!

18 июня/1 июля

Бар(он) Штейнгель был утром; разрешил оставаться во дворце сколько я пожелаю, а также пользоваться экипажем; это очень с его стороны любезно. Сегодня в Петрограде большая манифестация: носят плакаты с надписями: «Долой правительство!», «Долой войну!». То же самое и здесь: под звуки «Марсельезы» промаршировали через двор к могилам «жертв революции»!!!

Думаю, что манифестация выразилась только в глупых речах.

24 июня/7 июля

Мне бы следовало поздравить (князя) Иоанна Константиновича, но съездить в Павловск мне не удалось. Писала императрице и Изе. Погода пасмурная, временами — дождь. Наступление как будто продолжается».

4/17 июля

Оказывается, вчера в Петрограде было выступление против правительства. Ушли пять министров. Говорят, даже была пушечная стрельба. Никаких подробностей не имею: сегодня газеты не вышли. Здесь были продовольственные волнения, но ничего серьезного. Меня пугают две возможности: отставка Керенского и взятие Петрограда немцами. В обоих случаях жизнь нашей бедной царской четы окажется в непосредственной опасности.

Только что ушла кн. Палей. Сообщила по секрету, что партия молодых офицеров составила безумный проект: увезти их ночью на автомобиле в один из портов, где их будет ждать английский пароход. Боюсь, как бы не повторился Varennes. Нахожусь в несказанной тревоге. Да и куда бежать, когда всюду расставлены мины?

6/19 июля

Военное восстание подавлено. По газетам судя, наступило успокоение, но в тех же газетах сказано, что около тысячи убитых и раненых. Ужасно!.. И к чему все это? Факт очевидный: восстание подняли Ленин и К° на немецкие деньги, а между тем сестра со злорадством мне заявила, что это была провокация правых. Этот слух начнут распускать, дабы разжигать ненависть к бедной царской чете, жизнь которой все более и более находится в опасности.

9/22 июля

Меня свезли в кресле к обедне в церковь Знамения. Видела там в. кн. Павла Александровича, его дочь Марию Павловну и детей Палей. В. кн. страшно удручен катастрофой. Оказывается, изменившие полки были гвардейскими, и прорыв достигает 25 верст! Днем были Мери Скарятина и Анненька Мордвинова. Анненька живет тут, на своей даче.

10/23 июля

Писала императрице и Ольге Николаевне по случаю завтрашних именин; не имела духа поздравить. На войне мы погибли. Солдаты сдаются и бегут, как зайцы. Мы потеряли все пространство, которым завладели, благодаря прошлогоднему наступлению Брусилова и последним нашим победам.

16/29 июля

Отстояла обедню с радостью и волнением. Кн. Палей мне сказала, что обычно хорошо осведомленный англичанин сообщил им вчера, будто обитатели Александровского дворца в ночь с четверга на пятницу взяты и увезены в Тобольск! Я энергически возражала, но подобные слухи доказывают, что эта идея носится в воздухе. Рассказала сестре. Она говорит, что уже давно считают, что они слишком близко и что это «соблазн». На этот раз этого нет, но это опасность, которая висит над ними. Тревожусь и тоскую. Днем были в. кн. Мария Павловна (младшая) с молодым Палеем и Бенкендорф (Мита).

17/30 июля

Оказывается, известие об увозе Государя идет из яхт-клуба; об этом сообщил Урусов, адъютант министра внутренних дел. Это доказывает, что это был решенный план. Дрожу за них. Меня навестил и добрейший Боткин.

22 июля/4 августа

День празднования всех высочайших именинниц. Нынче этот день прошел незаметно, в полной тишине. Была в саду и встретила Керенского. Он подошел ко мне и сообщил, что подал в отставку, не хочет быть «ширмой» партий, которых не одобряет. Хочет иметь власть и свободу действий. Корнилов тоже не хочет быть «главнокомандующим», если не дадут ему действовать свободно. В подобный момент эти два условия необходимы. Они вдвоем сыграют роль Наполеона: один в армии, другой во внутреннем управлении и спасут страну. Он должен быть диктатором, но неприятель успеет взять Петроград, и мы будем побеждены, покуда будут терять время в речах и совещаниях. На Западе союзники сумеют благополучно выпутаться, и мир будет заключен за наш счет. Монархическая реакция, по-моему, сейчас невозможна; нет ни кандидатов, ни организации; лишь даром прольются потоки крови. Позднее — да.

26 июля/9 августа

Погода дивная, и очень жарко. Была в саду, разговаривала с одним офицером. Все они единодушно утверждают то, что есть, а именно: что если бы Государь не поторопился подписать отречение, ничего бы не было. Войска были поражены, узнав о его решении.

28 июля/10 августа

Вчера первый раз дошла до церкви Знамения. По случаю отъезда на фронт одного офицера его семья отслужила трогательный напутственный молебен после обедни. Несколько раз поминали «воина Николая», а я молилась за своего, и за них всех, а также и за дорогих узников Александровского дворца. По возвращении вижу: к комендантскому подъезду подъезжает Аничков, он и вчера тоже был, спрашивает, когда я уезжаю. Я удивилась вопросу. Потом девушка мне сообщила, что вся прислуга знает об отъезде Государя. Поражена. Попросила к себе Гебеля. Он был очень сдержан, но слух подтвердил. Говорят, их перевозят в понедельник в 2 ч. по полуночи и отправляют в Ипатьевский монастырь, в Кострому. Кажется, там есть что-то вроде дворца времен Михаила Федоровича. Я в полном недоумении, как поступить?.. Бенкендорфы не едут; только фрейлины и Валя Долгорукий.

29 июля/11 августа

Написала императрице; поздравила ее с наступающим днем рождения Алексея Николаевича и сообщила, что оправилась от болезни и предоставляю себя всецело в ее распоряжение. Конечно, ни слова об отъезде, держалась общих выражений. Надо ждать, что будет дальше. Вечером приехали ко мне на велосипедах (княгиня) Елена Петровна и ее младший деверь (князь) Георгий Константинович.

30 июля/12 августа

У меня был Боткин; по назначению Керенского он возвращается в Александровский дворец и едет с ними; не знает, ни куда их отправляют, ни когда. Говорят, в ночь с понедельника на вторник. Бенкендорфы возвращаются сюда. Мне хочется их поскорее увидеть и все от них узнать. Если едут в Кострому, может быть, я туда перееду тоже и попытаюсь устроиться там на зиму в женском монастыре. Если не в Кострому, то, полагаю, придется остаться здесь. Была у обедни в Федоровском соборе, во избежание расспросов со стороны (великого князя) Павла Александровича и его семьи. Там меня все так радушно встретили, а я была очень растрогана, что больше их там не вижу: никогда туда не ходила иначе, как с ними. Сердечная слабость, да и голова болит. Приняла строфант. В общем, очень больна.

31 июля/13 августа

Тяжело до смерти: сегодня ночью их увозят. Просила разрешения проститься — отказали! Кажется, едут в Тобольск, хотя никто ничего не знает, и все молчат. Я не смогу туда к ним приехать. Как мучительно будет для них и для детей покинуть свой дом. Бенкендорфы пробудут тут только два дня. Иза вынуждена остаться из за операции, поедет позднее. У меня был Мита Бенкендорф и сказал, что Ирина Александровна просила Керенского оградить от преследований ее бабушку (императрицу Марию Федоровну); он обещал принять меры. Оказывается, в Ялте появились монархические прокламации, и императрицу обвинили в их распространении.

1/14 августа

Проплакала все утро. Их увезли! И с какими затруднениями!.. До шести часов утра им пришлось ждать, сидя на чемоданах!.. Керенский вне себя торопил всех: ему стыдно не суметь организовать то, что при старом режиме делалось так хорошо. Приехал Михаил; Керенский его впустил, сел в угол, заткнул уши и сказал: «Разговаривайте». Государь был сильно взволнован. Ничего серьезного друг другу не сказали, но был очень тронут. Императрица написала мне на прощание чудную записочку; она кончается так: «Прощайте, дорогая, родной друг; сердце слишком полно, чтобы писать больше».

Бенкендорфы вернулись в свое помещение, очень бы хотели, чтобы я сегодня вечером к ним пришла, но я не в состоянии осилить такой длинный переход. Завтра меня свезут к ним в кресле. Иза(Буксгевден) провела у меня весь день. Выяснилось окончательно: их везут в Тобольск. Вместо Бенкендорфа их сопровождает Ильюша Татищев. Государь очень побледнел и похудел. Императрица владеет собой и продолжает надеяться! Несмотря ни на что, рада ехать в домашнюю сферу их «дорогого друга». И Аня — святая, перед которой следует преклониться. Ничего не изменилось в ее менталитете! Настенька — молодцом. Их везут в сопровождении нескольких вагонов с солдатами охраны, а также и с членами Совета солдатских и рабочих депутатов. Путешествие продлится пять дней. С ними едет комендант и при них останется; он принял кассу от Вали и будет сам заведовать расходами. Никому, даже Государю не сообщили, куда их везут. Был раньше разговор о Крыме, соответственно чему и упаковывались; но за два дня до отъезда было объявлено, что едут не на юг и что надо взять с собой все теплое. Сказано было также, что надо запастись провизией на пять дней. Только по этим признакам можно было догадаться, что цель путешествия — Сибирь. Какое испытание и какое унижение! Они все переносят со стойкостью святых. У меня м-м Герингер; она-то и доставила мне драгоценную записочку императрицы.

4/17 августа

Была у обедни в моей любимой церкви Знамения; пошла пешком. Потом у меня был Деревенко; он собирается в скором времени последовать за сосланными в Тобольск. Сейчас они плывут на пароходе из Тюмени. Тобольск находится в 300 верстах от железной дороги, и зимой туда можно добраться только на лошадях. В присутствии солдатских и рабочих депутатов Керенский напускает на себя внешнюю грубость, а наедине с царской четой он почтителен и даже их титулует.

5/18 августа

Все еще нет известий о прибытии в Тобольск. Очень грустно. Плачу, перечитывая последние дорогие письма. Была сегодня в саду, где встретила несколько человек офицеров. Все они страшно возмущены и открыто говорили о реставрации в лице Алексея Николаевича. Я им посоветовала быть осторожными в их речах.

8/21 августа

Попросила к себе доброго старого батюшку, у которого хочу говеть. Он мне прочитал выдержки из своего дневника, где он описывает свои посещения наших узников. Это меня очень растрогало. Долго говорила с Изой. Сколько за последнее время накопилось в их жизни горького и сколько лишений!.. Государь все переносил с ангельской кротостью святого, а маленький великий князь как-то раз спросил: «Если папа не будет царем, можно ли мне служить в гвардии?» Когда ему сказали, что это сомнительно, он прибавил: «Чем же я тогда буду? Не желаю я гулять по Англии с котелком». Никакого тщеславия.

12/25 августа

У меня мало доверия к такту и осторожности монархической партии. В Киеве несколько офицеров вошли во время обедни в церковь и заставили священника поминать Государя Алексея Николаевича. К чему такое ребячество? Оно может только раздражить и возбудить страсти. Это, мне кажется, недостаточно серьезно; не чувствуется ни сплоченности, ни согласия. Положение отчаянное. Идет разложение России. Все области, входящие в состав империи, начинают от нее отделяться. Украинское движение мне кажется очень угрожающим.

Примечания

1

Автор мемуаров ошиблась. Если бы Д. Г. Бибиков лишился руки в сражении под Силистрией в 1810 г., вряд ли он участвовал через два года в Бородинском сражении (подробнее о нем см. именной аннотированный список).

2

В последней четверти XIX в. имя журналиста Генри Мортона Стенли не сходило со страниц газет и журналов мира. Смелый путешественник совершил несколько экспедиций по Африке и проник в такие районы материка, куда еще не ступала нога европейца. Работая корреспондентом газеты «Нью-Йорк геральд», в октябре 1869 г. он по поручению издателя газеты организовал экспедицию в Центральную Африку на поиски затерявшегося там известного английского путешественника Давида Ливингстона. О своем путешествии Стенли поведал миру в газетах и журналах, а также в большой книге «Как я отыскал Ливингстона», в которой, нарисовав привлекательную картину неисчерпаемых богатств, призывал европейские державы к усилению колонизации Восточной Африки. Второе трансафриканское путешествие Стенли совершил в обратном направлении — с запада на восток. По пути он открыл огромный вулканический горный массив Рувензори. В последний раз Стенли отправился в Африку в 1887 г. на помощь Эмину-паше — английскому губернатору самой южной, экваториальной провинции Судана; там в то время разгоралось национально-освободительное движение под руководством Махди — религиозного вождя мусульман. Последняя экспедиция Стенли описана им в книге «В дебрях Африки». В ней путешественник красочно рисует картину природы Центральной Африки, жизнь населяющих ее народов, огромные трудности, встающие на пути исследователей, борьбу африканцев за свою независимость и, наконец, бесчисленные приключения, которые на каждом шагу подстерегали путешественника. Находчивость и воля не раз помогали ему находить выход, казалось бы, из безнадежного положения.

3

Генерал-губернатор Лифляндии, Эстляндии и Курляндии в 1948–1961 гг. был Александр Аркадьевич Суворов (1804–1882), внук полководца А. В. Суворова.

4

Следует уточнить, что Э. Ф. Келлер не был волынским губернатором: в 1853 г. он был переведен из Санкт-Петербургской таможни в Министерство внутренних дел и одновременно назначен волынским вице-губернатором, а в 1858 г. удостоен звания камергера и назначен минским губернатором.

5

Очевидно, имеется в виду генерал-фельдмаршал Петр Христианович Витгенштейн (1768–1843), светлейший князь, герой Отечественной войны 1812 г.

6

Мать М. Э. Клейнмихель была первой женой графа Э. Ф. Келлера.

7

Граф (с 1856 г.) Адам Адамович Ржевуский (1801–1888) — русский генерал из польского рода Ржевуских, участник Крымской войны, владелец усадьбы Погребище.

8

Очевидно, имеются в виду князья Орловы Владимир Николаевич (1868–1927) — генерал-лейтенант и Алексей Николаевич (1867–1916) — генерал, помощник военного агента во Франции. Сыновья чрезвычайного посланника в Брюсселе, Париже и Берлине Николая Алексеевича Орлова.

9

Декадентство (от позднелатинского decadentia — упадок) — общее наименование кризисных явлений европейской культуры 2-й половины XIX — начала XX в., отмеченных настроениями безнадежности, неприятия жизни, тенденциями индивидуализма. Сложное и противоречивое явление имеет источником кризис общественного сознания, растерянность многих художников перед резкими социальными антагонизмами действительности. Отказ искусства от политической и гражданской тем художники-декаденты считали проявлением и непременным условием свободы творчества. Постоянными темами декадентства являются мотивы небытия и смерти, тоска по духовным ценностям и идеалам.

10

Роман Генрика Ржевуского «Краковский замок» был написан в 1847–1848 гг. и в русском переводе впервые издан в 1875 г.

11

Имеется в виду победа в первой Кавказской войне 1801–1864 гг. 26 августа 1859 г. предводитель кавказских горцев имам Шамиль был взят в плен вместе с 400 сподвижниками в дагестанском ауле Гуниб.

12

Термидор — одиннадцатый месяц года по республиканскому календарю, действовавшему во Франции в 1793–1805 гг., соответствовал периоду: 19/20 июля — 17/18 августа.

13

В XVIII–XIX вв. имение Верховня принадлежало шляхетскому роду Ганских. Именно при Ганских в Верховне строится дворец в стиле ампир и закладывается пейзажный парк, сохранившиеся до настоящего времени. В настоящее время село Верховня находится в Ружинском районе Житомирской области на Украине.

14

Роман «Лилия долины» начал печататься в журнале «Ревю де Пари» в ноябре — декабре месяце 1835 г., а в июне 1836 г. вышел отдельной книгой. Он написан в жанре романа-исповеди, где Бальзак с присущим ему умением точно и глубоко раскрывает закономерности общественной и социальной жизни. Роман «Урзула Мируэ» входит в «Этюды о нравах» («Сцены провинциальной жизни»), он был предложен Бальзаком главному редактору газеты «Мессаже» Дюранжелю в июне 1840 г. и впервые был опубликован в этой газете 25 августа — 23 сентября 1841 г.

15

14 мая 1792 г. акт, разработанный в Петербурге под наблюдением Екатерины II, был опубликован в местечке Тарговица в момент вторжения царских войск в Польшу и содействовал второму разделу (1793) Речи Посполитой между Российской империей и Пруссией. Тарговицкая конфедерация вошла в историю Польши как символ национальной измены. Союз польских магнатов во главе с К. Браницким, С. Жевуским и Щ. Потоцким имел целью ликвидировать с помощью царизма прогрессивные реформы, проведенные четырехлетним сеймом (1788–1792) в Речи Посполитой.

16

Графиня де Ла Мотт в XVIII в. была известна как одна из самых ловких авантюристок своего времени.

17

Тюльери, или Тюилери (Tuileries) — дворец, существовавший в Париже на правом берегу Сены, выходивший главным своим фасадом в обширный сад того же имени.

18

Весталки в Древнем Риме — жрицы богини Весты, поддерживавшие в храме богини священный огонь; они избирались из девочек знатных семей и должны были служить богине 30 лет, соблюдая обет безбрачия.

19

Дворец Лаваля на Английской набережной в Петербурге, расположенный рядом со зданием Сената, является памятником русского классицизма конца XVIII — начала XIX в. В начале XIX в. по проекту архитектора Тома де Томона здание было перестроено для графини А. Г. Лаваль. Главный фасад дома украсили десять ионических колонн, равных по высоте второму и третьему этажу. В боковых крыльях здания — окна с низкими треугольными фронтонами. Над окнами размещаются скульптурные панно на мифологические темы. В литературном салоне графини Лаваль бывали А. С. Пушкин, П. А. Крылов, М. Ю. Лермонтов, А. С. Грибоедов и другие известные писатели и поэты. Дочь владельца особняка, И. С. Лаваля, вышла замуж за будущего декабриста, князя С. П. Трубецкого, а затем последовала за ссыльным мужем в Сибирь.

Н. А. Некрасов писал о ней в своей поэме «Русские женщины». Гостей, входивших в дом по широкой лестнице, встречала пара каменных львов, расположенных по бокам лестницы.

20

Имеется в виду граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков.

21

Михайловский дворец — памятник архитектуры зрелого классицизма. Построен в 1819–1825 гг. к бракосочетанию великого князя Михаила Павловича с великой княгиней Еленой Павловной (архитектор — К. И. Росси), является доминантой ансамбля площади Искусств. Монументальное здание, оформленное по главному фасаду коринфским портиком с треугольным фронтоном и рельефным фризом, расположено в глубине парадного двора. Проемы нижнего этажа украшены маскаронами; боковые флигели соединены чугунной оградой, пилоны ворот увенчаны арматурой. На широкой входной лестнице стоят бронзовые львы. Садовый фасад декорирован лоджией-колоннадой. После смерти великого князя Михаила Павловича дворцом владела великая княгиня Елена Павловна, салон которой посещали многие видные деятели русской культуры, затем их дочь — великая княгиня Екатерина Михайловна, в замужестве герцогиня Мекленбург-Стрелицкая. В 1894 г. дворец куплен в казну; после перестройки 1895–1898 гг. в нем разместился Императорский музей русского искусства им. Александра III (ныне Государственный Русский музей).

22

Великий князь Николай Константинович скончался 14 января 1918 г. в Ташкенте.

23

Сарты — общее именование узбеков и таджиков, населявших территорию бывшего Кокандского ханства и вассального Бухарского эмирата. Иногда сартов разделяли на собственно сартов (то есть узбеков) и сартов-таджиков.

24

Впервые ее книга была издана в Европе еще в середине 1870-х гг.

25

В Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. генерал М. Д. Скобелев вступил начальником штаба сводной казачьей дивизии, а после ее победоносного завершения и подписания выгодного для России Сан-Стефанского договора стал весьма популярным военачальником, генералом от инфантерии (1880), награжденным золотой шпагой с надписью «За храбрость».

26

Драгоман — переводчик при дипломатических представительствах и консульствах стран Востока.

27

Ироничное выражение, означающее «братья-славяне» (о южных славянах в эпоху Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.).

28

Хедив (перс. господин, государь) — титул вице-султана Египта, существовавший в период зависимости Египта от Турции (1867–1914).

29

Утром 16 ноября 1869 г. императрица Франции Евгения, император Австро-Венгрии Франц-Иосиф, а также монархи, принцессы и выдающиеся особы из различных государств присутствовали в качестве гостей на торжественной церемонии открытия Суэцкого канала.

30

Лодка, челн.

31

Это наш человек! (фр.)

32

На Александра II было совершено шесть покушений: первое — Д. В. Каракозовым 4 апреля 1866 г.; второе — польским эмигрантом А. Березовским 25 мая 1867 г. в Париже; третье — А. К. Соловьевым 2 апреля 1879 г. в Петербурге; четвертое — 19 ноября 1879 г. — попытка взрыва императорского поезда под Москвой; пятое — взрыв в Зимнем дворце, произведенный С. Н. Халтуриным 5 (17) февраля 1880 г.; шестое — 1 (13) марта 1881 г. Во время шестого покушения Александр II был смертельно ранен на набережной Екатерининского канала в Петербурге бомбой, брошенной народовольцем Игнатием Гриневицким. Кроме того, готовились еще несколько покушений, которые были раскрыты или не смогли осуществиться по различным причинам (подробнее об этом см. исторический очерк «М. Э. Клейнмихель и ее эпоха»).

33

Правильно «Священная дружина» — тайная организация, созданная придворной аристократией в России летом 1881 г. для борьбы с революционным движением. Основана после покушения народовольцев на царя Александра II. Руководил ее деятельностью находившийся в Петербурге центральный комитет. В руководство входили великие князья, министры и генералы. Организация имела разветвленную сеть шпионов и провокаторов, двойную конспирацию (не только от революционеров, но и от полиции). Участники организации громили подпольные типографии, пытались организовать политический сыск. Была создана обширная заграничная агентура, в Женеве издавались газеты «Вольное слово» и «Правда». Деятельность ее была кратковременной и в конце 1882 г. прекратилась.

34

Государственный совет в 1906–1917 гг. высшее наряду с Государственной Думой, законодательное (верхняя палата первого российского парламента), а до этого с 1810 по 1906 г. — высшее законосовещательное учреждение Российской империи.

35

Биарриц — один из самых фешенебельных курортов Атлантики; расположен на границе Франции и Испании.

36

Так в тексте.

37

Сеть ресторанов и гостиниц во Франции. В конце XIX — начале XX в. рестораны «Дюран», расположенные на площади Мадлен в Париже, пользовались популярностью, особенно среди иностранцев.

38

Представленные в рассказе сведения расходятся с биографическими данными С. Ю. Витте, который в 1870 г. окончил физико-математический факультет Новороссийского университета (Одесса) и в том же году был назначен начальником движения Одесской железной дороги, в дальнейшем (около 20 лет) работал в частных железнодорожных обществах. Долголетняя служба способствовала его формированию как финансиста и государственного чиновника. В 1883 г. вышла его книга «Принципы железнодорожных тарифов по перевозке грузов», принесшая ему широкую известность. С 1889 г. он — директор департамента железных дорог Министерства финансов, с февраля 1892 г. — министр путей сообщений.

39

Имеется в виду Рейтерн Александр Максимович — полковник, флигель-адъютант Николая II.

40

Человек, злоупотребляющий морфием, т. е., говоря современным языком, наркоман.

41

М. Э. Клейнмихель выражала широко распространенное в среде российских эмигрантов мнение, что революция в России организована лицами еврейской национальности с целью получения власти и всевозможных преимуществ.

42

По М. Веберу — бесправная группа населения, лишенная необходимых социальных контактов и возможности вхождения в другие социальные группы. Обычно такая группа имеет свою религию, оправдывающую бесправие и презрение.

43

Имеется в виду известный российский дипломат С. Д. Сазонов (подробнее о нем см. в именном аннотированном списке).

44

Шикарно, великолепно (фр.).

45

Имеется в виду Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданских, так и военного и морского ведомств (ЧСК), учрежденная 4 марта 1917 г. Временным правительством. Ее председателем был назначен Н. К. Муравьев с правами товарища министра юстиции. В первый состав комиссии вошли сенаторы С. В. Иванов и С. В. Завадский. Делегатом от Временного комитета Государственной Думы был Ф. И. Родичев, а делегатом от исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Н. Д. Соколов. Всего комиссия произвела 88 опросов и допросила 59 лиц, готовила «стенографические отчеты», главным редактором которых был поэт А. А. Блок. М. Э. Клейнмихель действительно находилась под следствием, и ее допрашивали в ЧСК.

46

Гмунден — курортный город в Верхней Австрии, при выходе реки Трауна из Траунского озера; в конце XIX в. его население составляло около 2 тыс. жителей.

47

Ишль — курорт в Верхней Австрии, в Зальцкаммергуте, на высоте 468 м над уровнем океана, на реке Трауне с населением 2270 жителей (в конце XIX в.).

48

Трензель (трензельное удило) — часть конского снаряжения из полированного железа; состоит из 3-коленчатого грызла, 2 колец и 2 боковых цепочек с ушками, которыми пристегивается к оголовью.

49

Наугейм — курорт в Германии (Гессен-Дармштадте), близ Франкфурта-на-Майне, 4800 жителей (в конце XIX в.), наличие углекислых источников с богатым содержанием поваренной соли.

50

Во время одного из путешествий в 1898 г. императрица Елизавета, никогда никем не охраняемая, была убита в Женеве итальянским анархистом Луиджи Луккени. Убийство это не было ни актом личной мести Елизавете, ни политическим; убийца говорил, что ему было безразлично, кого выбрать жертвой из числа коронованных особ; он бы предпочел итальянского короля Гумберта, но у него не было денег для поездки в Рим, и потому он остановился на австрийской императрице.

51

Старший сын и наследник императора Австро-Венгрии Франца Иосифа эрцгерцог Рудольф, яркая, но нервическая натура, неожиданно для всех покончил с собой в 1889 г.

52

Масонство — религиозно-этическое движение, возникшее в XVIII в. в виде тайной международной организации с мистическими обрядами. Название «масон» или «франкмасон» происходит от фр. franc-mason (буквальный перевод этого названия — вольный каменщик). Масонство существует в форме местных лож — как правило, небольших групп числом в 10–30 человек, объединенных территориально. Местные ложи учреждаются Великой ложей. Как правило, в одной стране существует только одна Великая ложа (в США, однако, имеется в каждом штате). Первые масонские ложи были основаны в XVII в. в Англии. Существуют легенды о значительно более древнем происхождении масонства, начало которого выводится от орденов крестоносцев и гильдий каменщиков XIII в. Масонство с начала XX в. имело откровенно политический характер. В советской России и СССР масонские организации были запрещены и преследовались, тем не менее многие советские символы, лозунги и т. п. носили масонское происхождение.

53

Немецкое название известного курорта Карловы Вары, города в Западной Чехии, на берегах р. Огрже, при впадении в нее р. Тепла, на высоте 380 м. Основан в 1358 г. императором Священной Римской империи и чешским королем Карлом V и назван по его имени. Крупнейший в Европе бальнеологический курорт. С начала XVIII в. здесь производится натуральная карловарская соль из термальных (до 73 °C) углекислых минеральных водных источников.

54

Николай Равный (фр.).

55

27 сентября 1914 г. в боях под Вроцлавом был смертельно ранен князь императорской крови, четвертый сын великого князя Константина Константиновича и великой княгини Елизаветы Маврикиевны Олег. 29 сентября он скончался в госпитале в Вильно. За проявленные мужество и смелость на фронте награжден был орденом Св. Георгия 4-й степени. Похоронен в склепе часовни в семейном имении Осташево Московской губернии; могила не сохранилась. Олег Константинович подавал большие надежды как начинающий историк и литератор. Подготовил к печати издание автографов А. С. Пушкина из коллекции Царскосельского лицея. После его гибели в печати появились рассказ князя «Ковылин» и несколько стихотворений («Нива», 1914, № 10).

56

Князья императорской крови Иоанн (1886–1918), Константин (1890–1918) и Игорь (1894–1918) Константиновичи были убиты чекистами под Алапаевском в ночь с 17 на 18 июля 1918 г. Эмигрировавшими из России представителями белых формирований они похоронены вместе с остальными «алапаевцами» на кладбище при Св. — Серафимовском храме, находящемся на территории российского консульства в Пекине.

57

Николай II прибыл в Париж 5 октября 1896 г. с палубы яхты «Полярная звезда», пришвартованной в порту Шербура. Далее на специальном поезде императорская семья проследовала в Париж. Тогда по велению царя в Париже был выстроен один из самых красивых мостов, названный в честь его отца. Однако первоочередной целью поездки царя во Францию являлось укрепление русско-французского союза, возникшего еще при Александре III.

58

Государственная Дума — законодательное учреждение Российской империи. Дореволюционная Государственная Дума была учреждена Манифестом Николая II 6 августа 1905 г. Созывалась 4 раза. Таврический дворец рассматривался как временное место работы Государственной Думы, для которой предполагалось построить специальное здание. Ремонт дворца, начавшийся 10 октября 1905 г., проводился так, чтобы внутренним помещениям можно было легко вернуть прежний вид. В здании сменили все коммуникации, переустроили сквер и отремонтировали мостовую. Вопрос о строительстве отдельного здания для Думы был поднят снова в марте 1913 г., и было принято решение отказаться от сооружения нового здания (что требовало 5–7 лет работы и 20 млн. руб.) и заняться капитальным ремонтом Таврического дворца. Лучшего помещения для размещения Государственной Думы в Петербурге не было. Полная изолированность здания, огромная площадь помещений дворца, давшая возможность в одном месте соединить различные службы, обеспечивавшие работу Думы (почта, телеграф, казначейство, общая канцелярия, редакция стенографов, библиотека, помещения для отделов, буфет, парикмахерская и пр.), и наконец, прекрасный парк, примыкавший к дворцу с трех сторон. Под зал заседаний была отведена третья часть огромного зала Таврического дворца, образовавшая квадрат, ограниченный колоннами. На самом видном месте зала был укреплен портрет Николая II работы И. Репина; прямо под портретом была расположена кафедра председателя Думы, по бокам ее два места для товарищей председателя, и несколько ниже места для секретаря и его товарища. Между последними помещалась ораторская трибуна. Далее справа от председателя находились скамьи министров и ложа для печати, слева — скамьи Государственного совета и вторая ложа журналистов. В проходе, внизу ораторской трибуны — стол шести присяжных стенографов Думы. Зал заседаний дворца был рассчитан всего на 564 места, оборудованных откидными креслами с пюпитрами. Места для депутатов расположены амфитеатром. Зал заседаний был явно мал, публике можно было предоставить всего 47 мест, в двух ложах журналистов всегда не хватало места, особенно в дни открытия Думы. В аванзале было устроено баллотировочное помещение для подсчета голосов по всем важнейшим вопросам.

59

Проводник иностранцев при осмотре местных достопримечательностей, памятников и т. п. Название произошло от имени Цицерона (намек на говорливость).

60

В конце XIX в. для борьбы с усиливавшимся в России революционным движением царское правительство использовало не только репрессии. Стремясь отвлечь трудящихся от острых социальных проблем, оно создавало учреждения для организации дешевых зрелищ. В Петербурге для этого было построено специальное здание в Александровском парке, которое при открытии 21 декабря 1900 г. получило официальное название «Народный дом имени императора Николая II Петербургского городского попечительства о народной трезвости». При строительстве Народного дома были применены некоторые технические новинки. Одной из них явилось применение пробки как строительного материала. Для облегчения корпуса верхняя часть стен была сложена из кирпича, приготовленного из пробковой массы — феллолита. Были созданы совершенная противопожарная система и усиленная вентиляция, которая обеспечивала нормальные условия для одновременного пребывания в помещении свыше пяти тысяч человек. Здание Народного дома делилось на три части: в центральной, которую венчал стеклянный купол, размещались большое фойе и вестибюль; левую часть здания занимал драматический театр на 1250 мест; правая часть использовалась как помещение для народных гуляний. Здесь же размещалась эстрада. В 1910–1911 гг. к правому крылу Народного дома со стороны Железного зала по проекту архитектора Г. И. Люцедарского был пристроен Большой оперный зал, состоявший из партера, амфитеатра и трех ярусов. Общее количество мест в нем было 2767. Архитектурный комплекс сочетал четкость и строгость рационального решения с монументальной представительностью общественного здания. Народный дом пользовался большой популярностью среди простого люда Петербурга. Он быстро стал местом массовых развлечений трудового народа. Сюда ехали отдохнуть со всех районов города. Нередко в воскресные дни Народный дом посещало до 20 тыс. человек. При входе в него стояли турникеты. Чтобы войти, нужно было в кассу турникета опустить 10 копеек. За эту цену разрешалось пользоваться всеми аттракционами и увеселительными мероприятиями. В Железном зале кроме аттракционов находилась эстрада, на которой выступали фокусники, жонглеры, оркестры, хоры, исполнялись короткие феерии и мелодрамы. В саду были качели, карусели, комнаты кривых зеркал. Впоследствии в саду выстроили американские горки, за катание на которых плата взималась дополнительно. По воскресеньям в Народный дом нередко приходили целыми семьями. Работали буфеты и столовая. Для посещения театра полагалось купить отдельный билет. Цены здесь были дешевле, чем в императорских и частных театрах. Изредка здесь устраивались художественные выставки, но они не пользовались успехом. В оперной труппе Народного дома состав менялся часто. Артисты предпочитали другие театры, с более высокими ставками. В качестве гастролеров для исполнения ответственных партий сюда часто приглашали лучших мастеров того времени. Здесь пели Шаляпин, Нежданова, Собинов, известный московский тенор Дмитрий Смирнов и др. В годы Великой Отечественной войны Народный дом получил серьезные разрушения, пострадал и его Железный зал. Практически при его восстановлении остались только крыша и стены. В 1959 г. во вновь созданных интерьерах открылся планетарий.

61

Императорский Институт экспериментальной медицины был открыт 8 (20) октября 1890 г. в Санкт-Петербурге и стал первым в России научно-исследовательским медико-биологическим центром. К лету 1891 г. специалисты института организовали отделы: физиологии (И. П. Павлов), химии (М. В. Ненцкий), бактериологии (С. Н. Виноградский), патологической анатомии (Н. В. Усков), сифилидологии (Э. Ф. Шперк) и эпизоотологии (К. Я. Гельман). В состав института вошла петербургская пастеровская станция (В. А. Краюшкин). В 1904 г. за классические работы в стенах института по физиологии пищеварения И. П. Павлов получил Нобелевскую премию, в 1913 г. он стал почетным директором института.

62

Имеется в виду национальный гимн Великобритании «Боже, храни королеву» («God save the Queen»).

63

Имеется в виду один из предводителей Великой французской революции лидер якобинцев Жан Поль Марат (1743–1793), известный под прозвищем Друг народа, в честь газеты, которую он издавал. Один из наиболее ярых сторонников якобинского террора.

64

Правильно: Теруань де Мерикур (1762–1817) — одна из деятельниц Великой французской революции.

65

Один из ее особняков находился в Петербурге на Каменном острове.

66

26 апреля 1906 г. П. А. Столыпин был назначен министром внутренних дел в кабинете И. Л. Горемыкина. 8 июля 1906 г., после роспуска I Государственной Думы, была объявлена отставка Горемыкина и замена его Столыпиным, который стал, таким образом, председателем Совета министров.

67

Здесь и далее надо читать: премьер-министром.

68

Кадеты (конституционно-демократическая партия; название также «партия народной свободы») — одна из основных политических партий в России в 1905–1917 гг. Программа: конституционно-парламентарная монархия, демократические свободы, принудительное отчуждение помещичьих земель за выкуп, законодательное решение «рабочего вопроса». Лидеры: П. Н. Милюков, А. П. Шингарев, В. Д. Набоков и др.

69

12 августа 1906 г. на Аптекарском острове, где располагались апартаменты Столыпина, был приемный день, в который к Столыпину обычно приходило много людей. Один из посетителей, которому посчастливилось выжить, рассказал, что к подъезду подъехало ландо с двумя мужчинами в жандармской форме, которые несли в руках портфели. «Жандармы» эти возбудили подозрение старика-швейцара и состоявшего при Столыпине генерала Замятина неправильностью формы: за две недели до этого был изменен жандармский головной убор, приехавшие же были в старых касках. Швейцар и Замятин, чуя недоброе, кинулись в переднюю, чтобы перекрыть путь. «Жандармы», оказавшись в передней и заметив опасность, бросили портфели на пол. Взрыв был очень сильный. Большая часть дачи была разрушена. Сами террористы были разорваны. В результате взрыва погибли 27 и ранены 32 человека, в том числе и дети Столыпина: маленький трехлетний сын был ранен, четырнадцатилетняя дочь Наталья получила тяжкие увечья. Сам глава семьи не пострадал, в момент взрыва он находился в своем рабочем кабинете в противоположном конце дачи. За период с 1905 по 1911 г. на Столыпина планировалось и было совершено 11 покушений.

70

Лечебный курорт в Италии, расположенный на берегу живописного озера Маджиоре на границе Северной Италии и Швейцарии.

71

«Вечерний курьер» — итальянская ежедневная газета, издается в Милане с 5 марта 1876 г.

72

1 сентября 1911 г. во время просмотра оперы Н. А. Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане» в ложе находился царь, в первом ряду сидели министры во главе со Столыпиным, в 18-м ряду — террорист Д. Г. Богров. После второго акта был большой перерыв, царь покинул ложу. Публика потянулась к выходу. Министры, поднявшись со своих мест, сошлись у рампы. В центре, опершись о рампу, спиной к оркестру стоял Столыпин. В дверях появился высокий человек во фраке и очках с зачесанными назад волосами. Подойдя на расстояние двух-трех шагов, он дважды выстрелил в Столыпина. Одна пуля навылет ранила его в руку и задела скрипача в оркестре. Другая попала в орден на груди, изменила направление, прошла через живот и засела в пояснице. На какой-то миг Столыпин остался один. Побледнев как полотно и странно улыбнувшись, он сделал успокаивающий жест, желая, видимо, показать, что ничего страшного не случилось. Помогая Столыпину снять сюртук, министр двора барон Фредерикс успел крикнуть: «Держите его!» — указал на медленно уходившего Богрова. Богров успел дойти до выхода в коридор, но всеобщее оцепенение прошло, его схватили и избили. В ложе появился царь, постепенно порядок восстановился. Хор исполнил «Боже, царя храни». Раненого отправили в клинику. Первая ночь в клинике прошла тревожно, но утром Столыпину полегчало. «Ну, кажется, я на этот раз выскочу», — сказал он. Но вскоре у больного возникли лихорадочные явления, и врачи решили извлечь пулю. Это не принесло облечения. Стали заметны признаки общего заражения организма. 5 сентября состояние резко ухудшилось, и вечером Столыпин умер. 9 сентября Богров предстал перед Киевским окружным военным судом. Рано утром 12 сентября его повесили.

73

Памятник Столыпину был поставлен в Киеве в годовщину покушения на деньги, собранные русскими националистами. Столыпин изображен как бы говорящим с думской кафедры, а на камне высечены его знаменитые слова: «Вам нужны великие потрясения — нам нужна Великая Россия!»

74

Имеется в виду первый официальный визит Николая II в октябре 1896 г., когда он посетил Париж вместе с супругой и дочерью Ольгой. Визит носил политический характер, когда было подписано несколько совместных союзнических решений.

75

«Нью-Йорк-Геральд» — крупнотиражная ежедневная газета со штаб-квартирой в Нью-Йорке, с 1835 по 1924 г., считавшаяся в середине XIX в. самой прибыльной и популярной в США.

76

В «Альманахе старого Мура» (Париж) за 1913 г. некая прорицательница мадам де Тэб, урожденная Антуанетта Саво, известная гадалка по руке, сделала предсказание о грядущей войне, вошедшей в историю как Первая мировая война.

77

В этот день в Париже на площади Людовика XV в Париже, на которой назначено было устроить грандиозный фейерверк, собралось множество людей. Неожиданно началась гроза; сильнейший ливень заставил людей броситься бежать — началась давка; одни бросались в канавы, другие задыхались в тесноте, иных давили. Полиция показала в своем рапорте двести трупов. Парижане же втихомолку говорили, что после этой давки до двух тысяч трупов было брошено в Сену.

78

В Древней Греции жертвоприношение, состоявшее первоначально из 100 быков; впоследствии гекатомбой стали называть всякое значительное общественное жертвоприношение. В Афинах гекатомба совершалась во время самого значительного праздника Панафиней, справлявшегося в месяце гекатомбеоне (конца июля — начала августа). В переносном смысле — огромные жертвы войны, террора, эпидемии и т. д.

79

По официальным данным, на Ходынском поле (и вскоре после инцидента) погибли 1360 человек, еще несколько сот получили увечья. Достаточно подробно эта трагедия отражена М. Горьким в его романе «Жизнь Клима Самгина».

80

Так в тексте, здесь и далее имеется в виду свекровь, мать мужа.

81

Имеется в виду ее старшая сестра, великая княгиня Елизавета Федоровна.

82

Герцог Людвиг IV, Гессенский, полное имя Фридрих Вильгельм Людвиг Карл (1837−1892) — великий герцог Гессенский и Прирейнский в 1877–1892 гг.

83

Метресса — куртизанка, фаворитка. Имеются в виду распускавшиеся в придворной среде слухи о приглашении для наследника престола Николая Александровича различных дам, с намеком на М. Кшесинскую и др.

84

У императорской четы в течение шести лет родились четыре дочери: Ольга (1895) Татьяна (1897), Мария (1899), Анастасия (1901).

85

Наследник престола цесаревич Алексей родился в 1902 г.

86

Имеется в виду болезнь цесаревича Алексея — гемофилия, унаследованная им через мать (болезнь передавалась только по мужской линии).

87

Вольнис — французская актриса; Андриё Шарль — французский актер, выступавший в составе французской труппы в Михайловском театре в Санкт-Петербурге на протяжении 35 лет; Паска, Аликс-Мари-Анжель — известная французская драматическая актриса.

88

Тайна, которая окутывает историю знаменитого колье Марии-Антуанетты, всегда манила охотников за драгоценностями. Всем, кто осмеливался прикоснуться к ней, она приносила лишь страдания и беды, но так и осталась неразгаданной. История «дела о колье Марии-Антуанетты», в которое были втянуты многие известные представители власти, духовенства, а также различные авантюристы, началась в августе 1785 г. Центральным действующим лицом в «деле об ожерелье Марии-Антуанетты» являлась некая Жанна, именовавшая себя графиней Валуа де Ла Мотт. Она представляла себя как родственницу королевской семьи и подругу королевы. Сойдясь близко с кардиналом де Роганом, предложила ему приобрести для королевы уникальное ожерелье, изготовленное ювелирами Бомером и Боссанжем. Кардинал через Жанну выплатил ювелирам нужную сумму. Через нее же «передается» и колье, которое было присвоено мошенниками, отправлено в Лондон и продано по частям. В эту историю были замешаны еще множество лиц, включая небезызвестного авантюриста Калиостро. Дело о колье было передано на рассмотрение парижского парламента. Суд полностью оправдал кардинала и мягко отнесся к другим сообщникам. Вся вина была возложена на Жанну. Оправдание участников дела означало приговор легкомысленному поведению Марии-Антуанетты. Через несколько недель после приговора Жанна бежала из тюрьмы (что было возможно лишь при чьем-то покровительстве). Уехав в Лондон, она выпустила там «мемуары», полные злобных выпадов против королевы, чем был основательно подорван престиж династии.

89

Scots Guards — Шотландский гвардейский полк.

90

Посол Великобритании в России в 1906–1910 гг.

91

Имеется в виду Дерфельден фон Марианна Эриковна (1890–1976) — урожденная Пистолькорс; по первому браку Дурново, дочь княгини Ольги Валериановны Палей от первого брака, сводная сестра великого князя Дмитрия Павловича; была замужем за Х. И. фон Дерфельденом, чиновником канцелярии Министерства императорского двора и уделов; с 1920 г. замужем за графом Н. К. Зарнекау.

92

«Русское слово» — ежедневная газета буржуазно-либерального направления, выходившая в Москве с 1895 г. по 26 ноября (9 декабря) 1917 г. Издатель — И. Д. Сытин; в газете сотрудничали А. В. Амфитеатров, П. Д. Боборыкин, В. А. Гиляровский, В. И. Немирович-Данченко и другие известные литераторы и публицисты.

93

До 23 августа 1915 г. великий князь Николай Николаевич являлся верховным главнокомандующим русской армией.

94

23 августа 1915 г. Николай II возложил на себя всю ответственность за тяжелое положение армии на фронте, занял пост Верховного главнокомандующего.

95

Имеются в виду книги П. Жильяра «Император Николай II и его семья. Петергоф, сентябрь 1915 — Екатеринбург, май 1918 г.» и «Трагическая судьба русской императорской фамилии».

96

Имеется в виду пограничная между Россией и Маньчжурией р. Ялу.

97

Подробности отречения Николая II и роли в этом генерала Н. В. Рузского достаточно подробно переданы в рассказе Н. В. Рузского великому князю Андрею Владимировичу во время их последней встречи в Кисловодске в июне 1917 г. и не соответствуют рассказу графа Фредерикса, изложенному М. Э. Клейнмихель. Идея об отречении от престола была подана императору не Рузским, а в телеграммах, полученных от командующего армиями Западного фронта генерала А. Г. Эверта и помощником командующего Румынским фронтом генерала В. В. Сахарова ранним утром 2 марта 1917 г.

98

В 1898 г. в Лондоне открылся отель Savoy. Его управляющим был Цезарь Ритц (сейчас отели Ritz-Carlton носят его имя). Ритц ввел традицию, согласно которой посетители приходили только в вечерних нарядах, приглашал в ресторан лучшие инструментальные оркестры и вообще не жалел средств на различные спецэффекты. Ритц считал самым необходимым качеством управляющего умение общаться с публикой. До сих пор имя Ритца в гостиничном бизнесе — синоним элегантности и изысканности.

99

Голгофа — небольшая скала или холм, где, возможно, был распят Иисус Христос, в переносном смысле — предсмертные мучения, страдания.

100

В различных источниках эта сцена передана по-разному. Так, княгиня Е. А. Нарышкина в своем дневнике от 24 апреля 1917 г. записала, что императрица объяснила отказ подать руку Николаю II скромностью офицера, который, будучи крестьянином, считал для себя недостойным пожать руку царя (см. приложение).

101

Бессарабов был товарищем (заместителем) министра юстиции Временного правительства П. Н. Переверзева.

102

Т. Н. Кирпичников получил Георгиевский крест не от А. Ф. Керенского, а из рук генерала Л. Г. Корнилова.

103

Устаревший синоним «грудная жаба», в современном понимании стенокардия или ишемическая болезнь сердца, когда внезапная боль появляется при физической нагрузке или эмоциональном стрессе.

104

Имеется в виду король Португалии Мануэль II (подробнее о нем см. в именном аннотированном списке).

105

Н. Н. Скрыдлова была адъютантом командира женского батальона.

106

Биарриц — город на юго-западе Франции, фешенебельный курорт, с XIX в. посещаемый представителями российской аристократии и знаменитостями.

107

Сан-Себастьян — роскошный аристократический курорт в Испании, расположенный в 18 км от французской границы.

108

Имеется в виду великая княгиня Мария Павловна, урожденная принцесса Мария-Александрина-Елизавета-Элеонора Мекленбург-Шверинская.

109

Народными комиссарами по иностранным делам в РСФСР были Л. Д. Троцкий (1917–1918), Г. В. Чичерин (1918–1923).

110

Комитет общественного спасения (фр.).

111

Баден — город и бальнеологический курорт в Австрии, в провинции Нижняя Австрия, расположенный в 26 км к югу от Вены на р. Швехат (приток Дуная).

112

Режан (Rejane), Габриэль-Шарлотта (1856–1920) — французская актриса. Вместе со своей соперницей Сарой Бернар делила славу звезды «прекрасной эпохи». Часто гастролировала по странам Европы; в 1995 г. с триумфом прошли ее гастроли в США; в 1897 г. гастролировала в Санкт-Петербурге. В ее игре критики отмечали много такта, художественного вкуса и чувства меры. Наибольший успех она имела во французской комедии.

113

Друг посольств (фр.).

114

Русское историческое общество (РИО) создано в Петербурге в мае 1866 г., существовало до 1917 г. По его уставу, утвержденному императором Александром II, находилось в ведении Министерства иностранных дел, а его главная цель заключалась в собирании, обработке и публикации материалов и документов по отечественной истории из государственных и частных архивов. Председателем совета РИО был князь П. А. Вяземский, а секретарем и фактическим руководителем всего дела — А. А. Половцов, ставший в 1879 г. председателем общества. Почетными председателями РИО являлись представители императорского Дома Романовых. В деятельности РИО участвовали С. М. Соловьев, В. О. Ключевский, Н. И. Костомаров, Н. Ф. Дубровин, П. П. Пекарский, В. И. Сергеевич, Я. К. Грот, И. Е. Забелин, А. Н. Пыпин, С. Ф. Платонов, B. C. Иконников, Н. Д. Чечулин, А. Н. Попов и др. С 1867 по 1916 г. было издано 148 томов «Сборников Русского исторического общества», включивших в себя различные документы по истории России XV–XIX вв. Огромная работа была проведена по извлечению дипломатических документов, относящихся к русской истории, из лондонских, венских, парижских и других заграничных архивов. С 1896 до 1918 г. было издано 25 томов «Русского биографического словаря». По инициативе РИО в 1914 г. был созван съезд губернских ученых архивных комиссий. РИО сыграло важную роль в развитии русской исторической науки.

115

Надо понимать, королевская, поскольку речь идет о семье Людовика XVI.

116

Филиппом Эгалите во время Великой французской революции называли Луи-Филиппа Жозефа, герцога Орлеанского (1747−1793), французского военного и политического деятеля, который отличался либеральными взглядами. Во время Великой французской революции он примкнул к революционерам, отказался от титула, стал «гражданином» и принял фамилию Эгалите (по-французски — «равенство»). В Конвенте голосовал за казнь своего родственника Людовика XVI. Однако в течение 1793 г. гражданин Эгалите погиб сам: его сын, бывший герцог Шартрский Луи-Филипп, оказался замешанным в заговор генерала Дюмурье и изменил революции, покинув страну, что привело к аресту, осуждению и казни Филиппа Эгалите.

117

В Таврическом дворце, принадлежавшем одному из фаворитов Екатерины II князю Г. А. Потемкину, хозяин дворца в честь императрицы устраивал пышные балы и торжества.

118

«Петербургская газета» — ежедневная газета, выходившая с 1867 г., которая вела ожесточенную борьбу с большевиками. Была закрыта 22 ноября 1917 г.

119

Газета «Копейка» стала выходить в Санкт-Петербурге в 1908 г. Для обеспечения массовой народной аудитории на газету установлена низкая цена — одна копейка (хотя обычная газета в то время стоила в пять раз больше), а содержание максимально адаптировано к восприятию простыми людьми. Была закрыта в первые дни Февральской революции, а в ее типографии стала печататься газета «Известия Петроградского Совета».

120

Русский журналист и писатель Б. А. Суворин издавал газеты «Время» (Москва), «Вечернее время» (Петербург, 1911–1917).

121

Парижское периодическое издание «Современный журнал», выходил с 1852 г. (фр.).

122

Так в тексте; очевидно, при переводе с французского оригинала пропущена фраза.

123

Fuori mura — вне стен (итал.).

124

Последнее по счету, но не по важности (англ). Слова английского поэта Эдмунда Спенсера (1552–1599), которые стали популярными после того, как их дважды использовал в своих пьесах «Король Лир» и «Юлий Цезарь» Уильям Шекспир.

125

Иоанн Константинович был убит вместе с другими членами Дома Романовых 18 июля под г. Алапаевском. Его жена принцесса Елена Петровна Сербская пожелала поехать с мужем, но ей было отказано (подробнее о нем см. в именном аннотированном списке).

126

Яковлева Варвара Николаевна в 1918 г. была председателем Петроградской ВЧК с сентября 1918 г. по январь 1919 г. (подробнее о ней см. в именном аннотированном списке).

127

Княгиня Палей Ольга Валериановна, вторая (морганатическая) супруга великого князя Павла Александровича.

128

Цесаревич Николай Александрович умер в апреле 1865 г.

129

Сальвини, Томмазо (1829–1915) — знаменитый итальянский актер, трагик. В 1842 г. в возрасте четырнадцати лет дебютировал на профессиональной сцене, заменив заболевшего актера. С 1869 г. гастролировал в Европе, Южной и Северной Америке. В 1880, 1882, 1885, 1900–1901 гг. приезжал в Россию (последний раз — по приглашению директора Императорских театров кн. С. М. Волконского). В 1903 г. ушел со сцены. Был участником национально-освободительного движения в Италии.

130

Палей Владимир Павлович (1897–1918) — сын вел. кн. Павла Александровича от его морганатического брака с О. В. Пистолькорс, внук Александра II, поручик лейб-гвардии Гусарского полка, поэт. С 1915 г., находясь на фронте, В. П. Палей продолжал писать, и наравне со многими стихами о любви и былых воспоминаниях его поэзия стала отображать страдание и разруху, приносимые войной, самоотверженную работу сестер милосердия и смерть дорогих собратьев по Пажескому корпусу. Он перевел на французский язык известный поэтический труд вел. кн. Константина Константиновича «Царь Иудейский». Летом 1916 г. он подготовил к печати первую книгу стихов, вышедшую в свет под скромным названием «Сборник», которая в августе того же года была издана в Петрограде. «Сборник» включал 86 стихотворений, написанных в 1913−1916 гг. и посвященных самым разным темам — любви, природе, мифологии, музыке, искусству, театру, семье, друзьям, патриотизму, войне.

131

Во время Гражданской войны как заложник классовой борьбы он был сброшен в шахту Новая Селимская в 18 км от Алапаевска вместе с другими представителями Дома Романовых.

132

Граф Оноре Габриэль Рикетти де Мирабо (1749–1791) — деятель Великой французской революции, один из самых знаменитых ораторов и политических деятелей Франции, имел в виду, что королева Мария-Антуанетта единственная из всех близких Людовику VI вела себя мужественно, с достоинством.

133

Созданное при объединении Неаполитанского и Сицилийского королевств Королевство Обеих Сицилий существовало в период 1816–1861 гг. и было самым большим по территории из государств Апеннинского полуострова. Название «Неаполитанское королевство» неофициально применялось и к объединенному королевству. Столицей страны был Неаполь, правящей династией — неаполитанские Бурбоны. В результате национально-освободительного движения итальянского народа против иноземного господства и борьбы за объединение Италии (Рисорджименто) Королевство Обеих Сицилий вошло в состав Италии.

134

Большое спасибо! (швед.).

135

Правильно Хейденстам, Вернер фон (Heidenstam, Verner von) (1859–1940), шведский писатель.

136

Ганс Аксель Ферзен аккуратно собирал и хранил свою корреспонденцию и вел дневник. После своей смерти в 1810 г. он оставил безупречно упорядоченный архив, опись всей своей жизни, бесценную сокровищницу документов. Спустя полвека после его смерти один из потомков Ферзена, барон Клинковстрем, опубликовал переписку и часть дневников. Но тогда была издана не вся переписка. Исчезла часть писем Марии-Антуанетты.

137

Королева Людовика Ульрика фон Гогенцоллерн (1720–1782), супруга короля Швеции Адольфа Фредерика, младшая сестра короля Пруссии Фридриха Великого фон Гогенцоллерна.

138

Речь идет о шведском ученом, философе и теологе Э. Сведенборге (подробнее о нем см. именной аннотированный список).

139

Возможно, имеется в виду малоизвестная масонская организация в Швеции или орден розенкрейцеров — теологическое и тайное мистическое общество, предположительно основанное в период позднего Средневековья, в основе которого лежало учение, «построенное на древних эзотерических истинах», которые «скрыты от обыкновенного человека, обеспечивают понимание природы, физической вселенной и духовного царства». Розенкрейцеры ставили перед собой задачи всестороннего улучшения Церкви и достижение прочного благоденствия государств и отдельных лиц.

140

Одним из главных персонажей оперы Рихарда Вагнера «Лоэнгрин», премьера которой состоялась в 1850 г., является Эльза, дочь герцога Брабантского.

141

Так в тексте, имеется в виду глава мемуаров.

142

А. В. Гендрикова и Е. А. Шнейдер были расстреляны чекистами 4 сентября в окрестностях Перми вместе с группой заложников (подробнее см. в именном аннотированном списке).

143

В скобках приведены восстановленные по смыслу слова, отсутствующие в эмигрантском издании, очевидно, опущенные при переводе оригинала мемуаров.

144

В этот день Николай II принял генерала от кавалерии Остроградского и командира лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Свиты генерал-майора Левшина, о чем имеется соответствующая запись в камер-фурьерском журнале.

145

Очевидно, имеется в виду брат Николая II великий князь Михаил Александрович.

146

Риттих Александр Федорович (1868–1930) — российский государственный деятель, с 12 января 1917 г. министр земледелия. 29 ноября 1916 г. подписал постановление о хлебной разверстке, а 7 декабря определил нормы губернских поставок с последующим расчетом продразверстки по уездам и волостям. С начала 1917 г. официально ввел продовольственную разверстку. Объездил ряд губерний для руководства введением разверстки, посетил Западный и Юго-Западный фронты. Пытался сотрудничать с Государственной Думой в деле борьбы с продовольственным кризисом, но встретил неприятие со стороны оппозиции, которая негативно отреагировала на его речь в Думе в феврале 1917 года. Во время Февральской революции безуспешно пытался вести переговоры с представителями Государственной Думы.

147

А. Гендрикова.

148

А. А. Вырубова.

Content

Владимир Осин
Дворцовые интриги и политические авантюры
Записки Марии Клейнмихель
Российская аристократия при последних Романовых

От составителей

М. Э. Клейнмихель и ее эпоха

М. Э. Клейнмихель Из потонувшего мира

Варшава 1861–1862 гг

Роман сестры моей бабушки

Три современные леди Годивы

Веве в 1868–1869 гг

Моя первая любовь

Придворная дама

Великая княгиня Елена

Великий князь Николай Константинович

Мое замужество

Константинополь 1880 г

Последние годы императора Александра II

Смерть императора Александра II

Рассказ моей сестры

Священная Лига

Рассказ графа Витте

Генерал Черевин

Яхт-клуб

Любимец двора и столицы

Дипломатическое событие

Две встречи в Карлсбаде

Прогулка верхом с австрийской императрицей

Эрцгерцог Рудольф

Существовала ли в России германофильская партия?

Дом Монтебелло

Лондон

1905 г

Столыпин

Царица

Благотворительный базар императрицы

Царица в роли сестры милосердия

Имела ли я политический салон?

Костюмированный бал

19 июля 1914 г

Павел Владимирович Родзянко

Генерал Жилинский

Беседы с графом Фредериксом

Семь месяцев заключения Государя в Царском Селе

Мое заключение

Большевики и женский батальон

Испанский посол

Мое бегство из Советской России

Охота в Нейдеке. Император Вильгельм II

Начало революции

Представитель прессы

Великий князь Павел Александрович

Последняя неаполитанская королева

«Tack sa Mycket!»

Цветок на могилу Насти

Заключение

Именной аннотированный список

Из дневника княгини Е. А. Нарышкиной о нахождении под арестом Временного правительства царской семьи (февраль — август 1917 г.)

Примечания