Эрнест Хемингуэй

Вешние воды.

Романтическая новелла в честь уходящей нации

Г.Л. Менкену и С. Стенвуд Менкен

с восхищением

Красный и черный смех

Единственный источник истинно смешного

есть (как мне кажется) притворство.

Генри Филдинг[1]

1

Йоги Джонсон стоял, глядя в окно крупной насосной фабрики в Мичигане. Скоро весна. Неужели то, что сказал этот писака Хатчинсон — «Коль пришла зима, весна не за горами», — снова сбудется и в этом году? — думал Йоги Джонсон. Неподалеку от Йоги, через одно окно, стоял Скриппс О’Нил, длинный худой мужчина с длинным худым лицом. Оба стояли и смотрели на пустой двор насосной фабрики. Снег покрывал упакованные в ящики насосы, которым вскоре предстояло отправиться по назначению. Как только придет весна и растает снег, рабочие с фабрики разберут штабеля, в которых под снегом лежат сейчас насосы, и отволокут их на станцию G.R. & I[2], где их погрузят на открытые платформы и увезут. Йоги Джонсон смотрел через окно на погребенные под снегом насосы, и его дыхание оставляло на холодном оконном стекле маленькие прозрачные следы. Йоги Джонсон думал о Париже. Быть может, именно маленькие прозрачные следы на стекле напомнили ему о веселом городе, где он некогда провел две недели. Две недели, которым суждено было стать самыми счастливыми неделями его жизни. Теперь это было позади. Это и все остальное.

***

У Скриппса О’Нила было две жены. Стоя у окна, длинный, худой и жизнестойкий благодаря кое-какой внутренней крепости, он думал о них обеих. Одна жила в Манселоне, а другая жила в Петоски. Жену, которая жила в Манселоне, он не видел с прошлой весны. Он смотрел на заваленный снегом складской двор и думал: что означает весна? Со своей манселонской женой Скриппс часто напивался. Когда он напивался, они с женой были счастливы. Они, бывало, отправлялись вместе на вокзал и шли по шпалам, а потом сидели рядом и пили и смотрели на идущие мимо поезда. Сидели, бывало, под сосной на вершине небольшого холма над насыпью и пили. Иногда они пили всю ночь. Иногда они пили целую неделю подряд. Это было им на пользу. Это делало Скриппса сильным.

У Скриппса была дочь, которую он шутливо называл Лузи[3] О’Нил. Ее настоящее имя было Люси О’Нил. Однажды ночью, когда Скриппс со своей старухой пили у железнодорожной насыпи уже третий или четвертый день, старуха вдруг куда-то исчезла. Он не знал, куда она подевалась. Когда он очнулся, кругом было темно. Он пошел вдоль путей обратно в город. Шпалы под ногами были твердыми и упругими. Он попробовал ступать по рельсам. Ничего не вышло. Он хорошенько выпил еще и пошел вдоль полотна. Путь до города был длинным. Наконец он добрел туда, где виднелись огни сортировочной станции. Он отклонился от путей и прошел мимо манселонской средней школы. Это было здание из желтого кирпича. В нем не было ничего от рококо, в отличие от домов, которые он видел в Париже. Нет, он никогда не был в Париже. Это был не он. Это был его друг Йоги Джонсон.

Йоги Джонсон смотрел в окно. Скоро наступит время закрывать фабрику на ночь. Он осторожно открыл окно, раздался тихий скрип. Всего лишь тихий скрип, но этого оказалось достаточно. Снег во дворе начал таять. Подул теплый ветерок. Чинук[4], как называли его ребята с насосной фабрики. Теплый чинук ворвался на фабрику через окно. Все рабочие отложили свои инструменты. Многие из них были индейцами. Мастер был коротышкой с железными челюстями. Однажды он совершил путешествие аж до Дулута. Дулут находился далеко, за синими водами озера в горах Миннесоты. Там с ним случилось нечто удивительное.

Мастер послюнявил палец и поднял его над головой. Он почувствовал пальцем теплый ветер. Он печально покачал головой и улыбнулся рабочим, быть может, чуточку сурово.

— Что ж, ребята, вот и чинук, — сказал он.

Рабочие повесили на крюки свои инструменты. Незаконченные насосы остались на верстаках. Рабочие, кто болтая, кто молча, а кое-кто невнятно ворча, потянулись в душевую мыться.

Снаружи через окно донесся индейский боевой клич.

2

Скриппс О’Нил стоял перед манселонской средней школой, глядя вверх, на освещенные окна. Было темно, и шел снег. Он шел всегда, сколько помнил Скриппс. Прохожий остановился и посмотрел на Скриппса. Впрочем, какое ему дело до этого человека? Он пошел дальше.

Скриппс стоял под снегом и смотрел вверх на освещенные окна средней школы. Внутри люди что-то изучали. Они трудились до позднего вечера, парни соперничали с девушками в стремлении к знаниям, жажда знаний захлестнула Америку. Его девочка, маленькая Лузи, девочка, за которую пришлось выложить докторам целых семьдесят пять долларов, тоже сидела там и училась. Скриппс был горд. Ему было слишком поздно учиться, но там, внутри, день за днем, вечер за вечером, училась Лузи. У нее были природные задатки, у этой девочки.

Скриппс пошел дальше, домой. Дом не был большим, но Для старухи Скриппса не размеры были важны.

— Скриппс, — частенько говаривала она, когда они пили вместе, — мне не нужен дворец. Единственное, что мне нужно, — это место, куда не проникнет ветер.

Скриппс поверил ей на слово. Теперь, когда шел поздним вечером под снегом и видел огни собственного дома, он испытывал радость оттого, что поверил ей на слово. Это было лучше, чем если бы он шел домой во дворец. Он, Скриппс, был не из тех, кому нужен дворец.

Он открыл дверь своего дома и вошел. Что-то продолжало роиться у него в голове. Он попытался выкинуть это из головы, но тщетно. Что же означает то, что написал этот парень, поэт, с которым его друг Гарри Паркер однажды познакомился в Детройте? Гарри любил цитировать: «И наслажденья, и дворцы, и та-та мне знакомы, тарата-та-та-ра-та-та нет места лучше дома». Он не помнил слов. Помнил не все. Он написал простенькую мелодию к ним и научил Люси петь эту песенку. Это было, когда они еще только поженились. Скриппс мог бы стать композитором, одним из тех парней, что пишут музыку, которую исполняет Чикагский симфонический оркестр, если бы у него была возможность продолжать. Сегодня вечером он заставит Люси спеть ему эту песню. Он больше никогда не будет пить. Пьянство лишает его музыкального слуха. Когда он пьян, гудки ночных поездов, которые тащатся в горку к Бойн Фоллз, кажутся ему прекраснее всего того, что когда-либо написал этот малый, Стравинский. А все из-за пьянства. Это неправильно. Он уедет в Париж. Как тот парень, Алберт Спелдинг[5], который играет на скрипке.

Скриппс открыл дверь. Он вошел.

— Люси, — позвал он, — это я, Скриппс.

Он больше никогда не будет пить. Больше никаких ночей на насыпи. Может, Люси нужна новая шубка? Может, в конце концов, ей нужен таки дворец вместо этой хибары? Никогда не знаешь, правильно ли ты обращаешься с женщиной. Может, в конце концов, это место и не защищает от ветра? Фантастика. Он зажег спичку.

— Люси! — позвал он, и в его голосе прозвучала нота смертельного ужаса. Его друг Уолт Симмонс слышал точно такой крик, когда на Вандомской площади в Париже автобус врезался в жеребца. В Париже не было меринов. Все кони были жеребцами. Кобыл там не разводили. Во всяком случае, после войны. Война все изменила.

— Люси! — крикнул он, и снова: — Люси!

Ответа не было. Дом был пуст. Сквозь набитый снегом воздух, когда Скриппс стоял один, в тощей своей долговязости, в собственном покинутом доме, его ушей издалека достиг индейский боевой клич.

3

Скриппс покинул Манселону. Он покончил с этим местом. Что мог подобный город ему дать? Ничего. Вот так работаешь всю жизнь, работаешь — и вдруг с тобой случается такое. От многолетних сбережений не осталось и следа. Все разошлось. Теперь он отправлялся в Чикаго искать работу. Чикаго — вот то, что надо. Взгляните на его географическое местоположение — точнехонько на оконечности озера Мичиган. В Чикаго можно делать большие дела. Это любому дураку понятно. Эх, надо было купить землю там, где теперь располагается Луп — крупный торговый и промышленный район. Купить землю по дешевке и держаться за нее. Пусть бы попробовали отнять. Теперь-то он кое-что соображает.

Один, с непокрытой головой, с запорошенными снегом волосами, он шел вдоль железнодорожного полотна G.R. & I. То была самая холодная ночь в его жизни. Он подобрал мертвую птицу, которая окоченела и упала на рельсы, и положил ее за пазуху, чтобы отогреть. Птица угнездилась на его теплом теле и благодарно тюкнула его клювом в грудь.

— Бедный малыш, — сказал Скриппс. — Ты тоже страдаешь от этого холода.

Слезы навернулись ему на глаза.

— Черт бы побрал этот ветер, — сказал Скриппс и снова подставил лицо вьюге. Ветер дул прямо с озера Верхнее. Телеграфные провода гудели от ветра над головой Скриппса Сквозь мглу он видел огромный желтый глаз, надвигавшийся на него. Гигантский локомотив выплывал из пурги. Скриппс сошел с путей, чтобы пропустить его. Что там говорил старик Шекспир, что ли: «У кого сила, тот и прав»? Скриппс размышлял над этой цитатой, пока поезд проезжал мимо него в снежной мгле. Сначала проехал паровоз. Скриппс разглядел склонившегося кочегара, забрасывавшего полные лопаты угля в открытое жерло топки, и машиниста. На машинисте были защитные очки. Его лицо освещали всполохи из открытой топки. Он был машинистом, и, значит, это он держал руку на рычаге. Скриппс подумал о чикагских анархистах, которые, когда их вешали, кричали: «Хоть вы и душите нас сегодня, вы не можете что-то-там-такое наши души». В Форест-Парке в Чикаго, сразу за развлекательным парком, на Уолдхеймском кладбище, где они погребены, стоит монумент. Отец, бывало, водил Скриппса туда по воскресеньям. Монумент был весь черный и на нем — черный ангел. Это было, когда Скриппс был маленьким мальчиком. Он часто спрашивал отца: «Папа, если мы по воскресеньям приходим смотреть на анархистов, почему мы не можем покататься на русских горках?» Ответ отца его никогда не удовлетворял. Он был тогда маленьким мальчиком в коротких штанишках. Его отец был великим композитором. Его мать была итальянкой из северной Италии. Странные они люди, эти северные итальянцы.

Скриппс стоял возле железнодорожного полотна, и длинные черные вагоны состава прощелкивали мимо него в снежной круговерти. Все вагоны были пульмановские. Шторки были опущены. Свет пробивался лишь сквозь узкие щели внизу затемненных окон, проплывающих мимо. Поезд не несся с грохотом, как бывало, когда он шел в обратном направлении, потому что сейчас он карабкался вверх по склону к Бойн Фоллз. Он двигался медленней, чем если бы катился под уклон. И все же он ехал слишком быстро, чтобы Скриппс мог вскочить в него. Скриппс вспомнил, каким мастером вскакивать на ходу в повозку бакалейщика он был, когда был мальчиком в коротких штанишках.

Длинный черный состав пульмановских вагонов проехал мимо стоявшего рядом с рельсами Скриппса. Кто ехал в этих вагонах? Были ли это американцы, которым денежки капали, даже когда они спали? Были ли это матери? Были ли это отцы? Были ли среди них любовники? Или они были европейцами, представителями изношенной цивилизации, уставшими от войны? Кто знает.

Последний вагон миновал Скриппса, и поезд уполз вверх по склону. Скриппс проводил глазами красный хвостовой огонь последнего вагона, растворившийся в черноте, которую теперь заполняли лишь мягко кружащие снежные хлопья. Птица слабо встрепенулась у него за пазухой. Скриппс зашагал по шпалам. Он хотел по возможности добраться до Чикаго уже этой ночью, чтобы с утра приступить к работе. Птица снова встрепенулась. Теперь уже не так слабо. Скриппс положил на нее ладонь, чтобы успокоить. Птица затихла. Скриппс шагал в гору по путям.

В конце концов, не обязательно идти до самого Чикаго. Есть и другие места. Что с того, что этот критик Генри Менкен назвал Чикаго литературной столицей Америки? Есть же еще Грэнд-Рэпидс. Как только доберется до Грэнд-Рэпидс, он может пристроиться к мебельному бизнесу. Целые состояния сколачивались таким образом. Грэнд-Рэпидс славился своей мебелью везде, где молодые пары, прогуливаясь по вечерам, разговаривали о своем будущем доме. Он вспомнил рекламный щит, который видел в Чикаго маленьким мальчиком. Мать показала его ему, когда они, босиком, прося подаяния, водили из дома в дом там, где сейчас, возможно, находится Луп. Матери понравилось яркое сияние электрических лампочек на щите.

— Они напоминают мне Сан-Миньято[6] в моей родной Флоренции, — сказала она Скриппсу. — Посмотри на них, сын мой, — сказала она, — потому что настанет день, когда твою музыку будет исполнять Флорентийский симфонический оркестр.

Скриппс нередко часами смотрел на эту рекламу, пока его мать, закутавшись в старую шаль, спала на том месте, где сейчас, возможно, стоит отель «Блэкстоун». Реклама его завораживала.

«Предоставьте Хартману обустроить ваше гнездышко» — гласила она. Реклама вспыхивала множеством разноцветных лампочек. Сначала ослепительно яркими белыми. Эти нравились Скриппсу больше всего. Потом — прелестными зелеными. Потом красными. Однажды ночью, когда он лежал, свернувшись калачиком и прижавшись к теплому материнскому телу, и наблюдал, как вспыхивают лампочки, подошел полицейский.

— Вам придется встать и уйти, — сказал он.

О, да, большие деньги можно сделать на мебельном бизнесе, если знать, как приняться за дело. Он, Скриппс, постиг все хитрости этой игры. Мысленно все уже было у него решено. Он остановится в Грэнд-Рэпидс. Птичка встрепенулась — на сей раз радостно.

— Ах, какую чудную золотую клетку я для тебя построю, моя прелесть, — торжествующе воскликнул Скриппс. Птичка доверчиво клюнула его. Скриппс зашагал сквозь метель. Снег начало мести поперек путей. Рожденный ветром, до слуха Скриппса издалека донесся индейский боевой клич.

4

Где это он? Бредя в ночи сквозь вьюгу, Скриппс заплутал. Он собирался в Чикаго после той ужасной ночи, когда обнаружил, что его дом уже вовсе не дом. Почему Люси ушла? Что сталось с Лузи? Он, Скриппс, не знал. Не то чтобы его это волновало. Теперь все это осталось позади. Ничего этого больше не существовало. По колено в снегу он стоял перед железнодорожным вокзалом. На здании вокзала большими буквами было написано:

«ПЕТОСКИ»

Он видел груду оленьих туш, привезенных охотниками с Верхнего Полуострова Мичигана, они лежали, сваленные в кучу, мертвые и задубевшие и наполовину засыпанные снегом, на вокзальном перроне. Скриппс еще раз прочел надпись. Неужели это Петоски?

Внутри вокзала, за задвижным окошком, сидел человек, что-то выстукивавший рукой. Он посмотрел на Скриппса. Может, это телеграфист? Что-то подсказало Скриппсу, что так и есть.

Он выступил из сугроба и приблизился к окошку. Человек за окошком деловито работал телеграфным ключом.

— Вы телеграфист? — спросил Скриппс.

— Да, сэр, — ответил человек. — Я телеграфист.

— Как замечательно!

Телеграфист подозрительно уставился на него. Впрочем, какое ему дело до этого человека?

— Трудно быть телеграфистом? — спросил Скриппс. Он хотел прямо спросить, действительно ли это Петоски. Но он был плохо знаком с этой великой северной частью Америки, поэтому старался быть вежливым.

Телеграфист посмотрел на него с любопытством.

— Скажите, — спросил он, — вы гомосексуалист?

— Нет, — ответил Скриппс. — Я не знаю, что значит быть гомосексуалистом.

— Ну, — сказал телеграфист, — а зачем вы носите с собой птицу?

— Птицу? — переспросил Скриппс. — Какую птицу?

— Ту птицу, которая торчит у вас из-за пазухи.

Скриппс растерялся. Что за парень этот телеграфист?

Какие люди идут в телеграфисты? Может, они такие же, как композиторы? Может, такие же, как художники? Может, такие, как писатели? Может, они такие же, как рекламщики, которые сочиняют рекламные объявления в наших общенациональных еженедельниках? Или они — как европейцы, изнуренные и опустошенные войной, оставившие позади свои лучшие годы? Можно ли рассказать этому телеграфисту всю свою историю? Поймет ли он?

— Я шел домой, — начал он. — Миновал манселонскую среднюю школу...

— Я знаю одну девушку в Манселоне, — сказал телеграфист. — Может, вы ее тоже знаете. Этель Энрайт.

Продолжать было бессмысленно. Надо сокращать рассказ. Надо сообщить только самое главное. Кроме того, было зверски холодно. Холодно было стоять на продуваемом ветром вокзальном перроне. Что-то подсказывало ему, что продолжать бессмысленно. Скриппс перевел взгляд на оленей, лежавших один на другом, задубевших и холодных. Может, среди них тоже были любовники. Одни были самцами, другие самками. У самцов есть рога. По ним их можно отличить. С котами сложней. Во Франции холостят котов и не холостят коней. Франция была далеко.

— От меня ушла жена, — внезапно сказал Скриппс.

— Неудивительно, если вы слоняетесь с чертовой птицей, торчащей из-за пазухи, — сказал телеграфист.

— Что это за город? — спросил Скриппс. Короткий миг духовной близости, который возник было между ними, рассеялся. В сущности, он никогда на самом деле и не возникал. Но мог бы. Теперь бесполезно. Бесполезно пытаться поймать то, что ушло. Что сплыло.

— Петоски, — ответил телеграфист.

— Благодарю вас, — сказал Скриппс. Он повернулся и направился в притихший пустынный северный город. К счастью, у него в кармане лежало четыреста пятьдесят долларов. Он продал рассказ Джорджу Хорасу Лоримеру как раз перед тем, как отправиться со своей старухой в питейное путешествие. Зачем он вообще ушел? И что все это значит, в конце концов?

Навстречу ему по улице шли два индейца. Они посмотрели на него, но выражение их лиц не изменилось. Их лица остались непроницаемы. Они направлялись в парикмахерскую Маккарти.

5

Скриппс О’Нил в нерешительности стоял перед парикмахерской. Внутри брили мужчин. Других мужчин, точно таких же, стригли. Еще другие мужчины сидели у стены на высоких стульях и курили, ожидая своей очереди занять место в парикмахерских креслах, любуясь картинами, висевшими на стене, или любуясь собственным отражением в длинном зеркале. Нужно ли ему, Скриппсу, туда входить? В конце концов, у него в кармане четыреста пятьдесят долларов. Он может войти куда хочет. Он снова посмотрел, нерешительно. Перспектива была привлекательной: мужское общество, теплое помещение, белые халаты парикмахеров, ловко чикающих ножницами или по диагонали направляющих свои бритвы сквозь мыльную пену, покрывающую лица мужчин, пришедших побриться. Они были мастерами своего дела, эти парикмахеры. Но почему-то это было не то, чего ему хотелось. Ему хотелось чего-то другого. Ему хотелось есть. Кроме того, надо было позаботиться о птице.

Скриппс О’Нил повернулся спиной к парикмахерской и зашагал прочь по улице закоченевшего и безмолвного северного города. Справа от него, пока он шел, плакучие березы свешивали до земли свои голые, без листьев, ветви, отяжелевшие от снега. До его слуха донесся звук санных колокольчиков. Возможно, было Рождество. На Юге дети запускали бы петарды и кричали друг другу: «Рождественский подарок! Рождественский подарок!» Его отец происходил с Юга. Он был солдатом повстанческой армии. Давно, в дни Гражданской войны, Шерман спалил их дом во время своего похода к морю. «Война — это ад, — сказал Шерман. — Но вы же понимаете, что происходит, миссис О’Нил. Я вынужден это сделать». Он поднес спичку к их старому дому с белыми колоннами.

«Если бы генерал О’Нил был здесь, — сказала мать Скриппса на ломаном английском, — вы, презренный трус, никогда бы не посмели поднести спичку к этому дому!»

Дым заклубился над старым домом. Взметнулось пламя. Белые колонны обволокло восходящими дымными кольцами. Скриппс крепко держался за грубую полушерстяную юбку матери.

Генерал Шерман снова вскочил на коня и отвесил низкий поклон. «Миссис О’Нил, — сказал он, и мать Скриппса всегда утверждала, что у него в глазах стояли слезы, хоть он и был проклятым янки. У этого человека было сердце, сэр, пусть он и не следовал его голосу. — Миссис О’Нил, если бы генерал был здесь, мы бы разобрались с ним как мужчина с мужчиной. Но поскольку все сложилось так, как сложилось, мэм, и поскольку война — это то, что она есть, я должен сжечь ваш дом».

Он махнул одному из своих солдат, который выбежал вперед и выплеснул в огонь ведро керосина. Пламя взмыло вверх, и в неподвижном вечернем воздухе поднялся огромный столб дыма.

«По крайней мере, генерал Шерман, — торжествующе сказала мать Скриппса, — этот дымный столб предупредит других верных дочерей Конфедерации о вашем приближении».

Шерман поклонился. «Это риск, на который мы вынуждены пойти, мэм». Он пришпорил лошадь и умчался, его длинные седые волосы развевались на ветру. Ни Скриппс, ни его мать больше никогда его не видели. Странно, что Скриппс вспомнил тот эпизод сейчас. Он поднял голову. Прямо перед ним была вывеска:

«СТОЛОВАЯ БРАУНА. ИСКУС — НА ВСЯКИЙ ВКУС».

Надо войти и поесть. Вот то, чего он хотел. Надо войти и поесть. Какая вывеска —

«ИСКУС — НА ВСЯКИЙ ВКУС»!

О, эти владельцы больших столовых толковые ребята. Они знают, как завлечь клиента. Никакой рекламы в «Сатердей ивнинг пост» им не требуется. НА ВСЯКИЙ ВКУС. Умно. Он вошел.

Стоя в дверях столовой, Скриппс О’Нил огляделся. Внутри была длинная стойка. Висели часы. Была дверь, которая вела в кухню. Стояло несколько столов. Под стеклянной крышкой лежала горка пончиков. На стене были развешены картинки, рекламирующие то, что здесь можно съесть. Была ли это действительно столовая Брауна?

— Не скажете ли, — спросил Скриппс пожилую официантку, вышедшую из кухни через дверь, открывающуюся в обе стороны, — действительно ли это столовая Брауна?

— Да, сэр, — ответила официантка. — Искус — на всякий вкус.

— Благодарю вас, — сказал Скриппс. Он уселся за стойку. — Пожалуйста, бобы для меня и бобы для моей птицы.

Он расстегнул рубашку и поставил птицу на стойку. Птица взъерошила перья и отряхнулась. Она пытливо клюнула бутылку с кетчупом. Пожилая официантка протянула руку и погладила ее.

— Какой отважный малыш, — заметила она. — Между прочим, — спросила она с некоторым смущением на лице, — что это вы такое заказали, сэр?

— Бобы, — сказал Скриппс, — для своей птицы и для себя.

Официантка распахнула кухонную калитку. Скриппс успел рассмотреть теплую, наполненную паром комнату с большими котлами и чайниками и множеством сияющих консервных банок на полках вдоль стены.

— Свинью с погремушками, — деловым тоном крикнула официантка в распахнутую калитку. — Одну — для птицы!

— Уже на плите! — отозвался голос из кухни.

— Сколько лет вашей птице? — спросила пожилая официантка.

— Не знаю, — сказал Скриппс. — До прошлого вечера я ее в глаза не видел. Я шел вдоль железной дороги из Манселоны. Меня жена бросила.

— Бедный малыш, — сказала официантка. Она капнула кетчупа себе на палец, и птица благодарно клюнула каплю.

— Меня жена бросила, — сказал Скриппс. — Мы с ней пили на железнодорожной насыпи. Мы любили по вечерам ходить смотреть на поезда. Я пишу рассказы. Один был напечатан в «Пост» и два — в «Дайял». Менкен старается прибрать меня к рукам. Но я слишком умен для таких игр. Никакой Polizei[7] не потерплю. У меня от нее Katzenjammers[8].

Что он несет? Он не контролировал свою речь. А это до добра не доводит. Нужно сосредоточиться.

— Скофилд Тейер[9] был моим шафером, — сказал он. — Я выпускник Гарварда. Единственное, чего я хочу, так это чтобы мне и моей птице дали равный шанс. Больше никакой Weltpolitik[10]. Долой доктора Кулиджа.

Его мысли путались. Он знал отчего. Он ослабел от голода. Этот северный воздух был для него слишком резким и пронизывающим.

— Так я говорю, — сказал он, — не можете ли вы принести мне хоть немного этих самых бобов? Я не люблю торопить события. Я хорошо знаю, когда оставить человека в покое, но...

Кухонная калитка отворилась, и появились большое блюдо бобов и маленькая тарелочка бобов, над обоими вился пар.

— А вот и они, — сказала официантка.

Скриппс навалился на большое блюдо. В бобах было и немного свинины. Птица ела с удовольствием, каждый раз поднимая голову, чтобы горошина проскочила через горло.

— Так он благодарит Господа за эти бобы, — объяснила пожилая официантка.

— Действительно божественно вкусные бобы, — согласился Скриппс. Под влиянием бобов в голове у него стало проясняться. Что за чушь он наплел об этом парне, Генри Менкене? Разве Менкен действительно охотится за ним? Не очень приятная перспектива. У него в кармане четыреста пятьдесят долларов. Когда они закончатся, он всегда сможет положить конец всему. Если они будут слишком сильно на него давить, он преподнесет им большой сюрприз. Он не из тех, кого легко взять живым. Пусть только попробуют.

Съев бобы, птица заснула. Она спала, стоя на одной ноге, другую, поджав, прятала в перьях.

— Когда он устанет спать на одной ноге, он сменит ногу и даст ей отдохнуть, — заметила официантка. — У нас дома жила старая скопа, которая так делала.

— Где был ваш дом? — спросил Скриппс.

— В Англии. В Озерном крае. — Официантка улыбнулась с легкой тоской. — Это родина Вордсворта[11], как вы знаете.

Ох уж эти англичане. Они распространились по всей земной поверхности. Им было мало своего маленького острова. Странные люди нордической расы, одержимые мечтой об империи.

— Я не всегда была официанткой, — заметила пожилая официантка.

— Не сомневаюсь.

— Отнюдь, — продолжала официантка. — Это довольно странная история. Может, вам неинтересно?

— Что вы, что вы, — сказал Скриппс. — Вы не будете возражать, если я когда-нибудь воспользуюсь вашей историей?

— Нет, если она покажется вам интересной. — Официантка улыбнулась. — Вы, разумеется, не станете упоминать моего имени?

— Нет, если вы этого не хотите, — сказал Скриппс. — Кстати, могу я заказать еще порцию бобов?

— Искус — на всякий вкус, — улыбнулась официантка. Лицо у нее было морщинистым и серым. Она немного похожа на ту актрису, что умерла в Питтсбурге. Как ее звали? Ленора Ульрих? Из «Питера Пена». Может, как-то по-другому. Не важно.

— Вы действительно хотите еще бобов? — спросила официантка.

— Да, — просто ответил Скриппс.

— Повторить большие погремушки, — крикнула официантка в калитку. — Для птицы не надо.

— Уже на плите, — пришел ответ.

— Пожалуйста, продолжайте вашу историю, — любезно попросил Скриппс.

— Это было в год Парижской всемирной выставки, — начала она. — Я была тогда юной девушкой, jeune fille, и приехала из Англии с мамой. Мы хотели присутствовать на открытии выставки. По пути с Гар дю Нор в отель на Вандомской площади, где собирались остановиться, мы заехали в парикмахерский салон и совершили незначительную покупку. Моя мать, помню, купила себе еще один флакон «нюхательной соли», как ее называют здесь, в Америке.

Она улыбнулась.

— Да-да, продолжайте. Нюхательной соли, — сказал Скриппс.

— Мы зарегистрировались, как полагается, в отеле и получили смежные номера, которые зарезервировали заранее. После путешествия моя мать чувствовала, что ей на сегодня достаточно, и мы ужинали у себя в номерах. Я с волнением ждала предстоявшего на следующий день открытия выставки. Но я устала с дороги — на море был шторм, когда мы пересекали Канал[12], — и крепко уснула. Утром проснулась и позвонила маме. Никто не ответил, и я пошла к ней в номер, чтобы разбудить. Вместо мамы в кровати лежал французский генерал.

— Боже праведный! — сказал Скриппс.

— Я страшно испугалась, — продолжала официантка, — и позвонила в регистратуру. Пришел консьерж, и я спросила у него, где моя мать.

— Но, мадемуазель, — сказал консьерж, — мы понятия не имеем о вашей матери. Вы приехали сюда с генералом таким-то — имени генерала я не помню.

— Зовите его генерал Жоффр, — предложил Скриппс.

— У него действительно была похожая фамилия, — сказала официантка. — Я была до смерти напугана и послала за полицией и попросила проверить журнал регистраций. «Там наверняка записано, что мы приехали сюда с мамой», — сказала я. Приехала полиция, и консьерж принес журнал. «Смотрите, мадам, — сказал он, — вы зарегистрированы с генералом, с которым и прибыли в наш отель вчера вечером». Я была в отчаянии. В конце концов я вспомнила, где находился парикмахерский салон. Полиция послала за хозяином. Полицейский агент привез его. «Мы с моей матерью вчера заезжали в ваш салон, — сказала я хозяину, — и мама купила у вас флакон ароматизированных солей». — «Я прекрасно помню мадемуазель, — сказал хозяин салона, — но вы были не с вашей матушкой. Вы были с пожилым французским генералом. Насколько я помню, он купил щипцы для завивки усов. Это можно проверить по моим бухгалтерским книгам». Я была в отчаянии. Между тем полиция разыскала извозчика, который вез нас с вокзала в отель. Он поклялся, что со мной не было никакой матери. Скажите, вас моя история не утомила?

— Продолжайте, — сказал Скриппс. — Знали бы вы, как мне не хватает сюжетов!

— Собственно, это и вся история, — сказала официантка. — Я больше никогда в жизни не видела своей матери. Я связалась с посольством, но они ничего не смогли сделать. В конце концов они установили, что я действительно пересекла Канал с матерью, но больше ничего сделать не смогли. — На глаза пожилой официантки навернулись слезы. — Я больше так и не увидела своей мамочки. Никогда. Ни разу.

— А что с генералом?

— Он одолжил мне сотню франков — не великая сумма, Даже по тем временам, — и я поехала в Америку и стала официанткой. Вот и вся история.

— Не вся, — сказал Скриппс. — Голову даю на отсечение, что еще не вся.

— Вы знаете, иногда мне и самой так кажется, — сказала официантка. — Я чувствую, что должно быть что-то еще. Где-нибудь, как-нибудь должно всплыть какое-то объяснение.

Не знаю, что привело мне на ум это воспоминание именно сегодня.

— Хорошо, что вы рассказали, это помогает прогнать воспоминания, — сказал Скриппс.

— Да. — Официантка улыбнулась, морщины на ее лице сделались не такими глубокими. — Мне стало легче.

— Скажите, — спросил у официантки Скриппс, — есть ли в этом городе какая-нибудь работа для меня и моей птицы

— Честная работа? — спросила официантка. — Я знаю только про честную работу.

— Да, честная работа, — сказал Скриппс.

— Говорят, на новой насосной фабрике нужны рабочие руки, — сказала официантка.

Почему бы не поработать руками? Роден[13] это делал. Сезанн[14] был мясником. Ренуар[15] — плотником. Пикассо[16] мальчиком работал на табачной фабрике, — Гилберт Стюарт[17], который написал все эти знаменитые портреты Вашингтона, которые воспроизводятся по всей этой нашей Америке и висят в каждом школьном классе, — Гилберт Стюарт был когда-то кузнецом. Или возьмите Эмерсона[18]. Эмерсон был подручным каменщика. Джеймс Рассел Лоуэлл[19] был, говорят, в юности телеграфистом. Может, даже сейчас тот телеграфист на вокзале работает на его «Созерцании смерти» или «Водоплавающей птице». Почему бы и ему, Скриппсу О’Нилу, не поработать на насосной фабрике?

— Вы еще придете? — спросила официантка.

— Если вы не возражаете, — ответил Скриппс.

— И птицу свою приносите.

— Да, — сказал Скриппс. — Малыш сейчас сильно устал. В конце концов, у него выдалась тяжелая ночь.

— Да уж, — согласилась официантка.

Скриппс снова вышел в город. В голове у него прояснилось, и он чувствовал себя готовым вновь встретиться с жизнью лицом к лицу. Насосная фабрика — это может оказаться интересным. Насосы теперь — большой бизнес. В Нью-Йорке на Уолл-стрит каждый день делают и теряют состояния на насосах. Он знавал парня, который на насосах огреб добрые полмиллиона меньше чем за полчаса. Они знают, как такие дела делаются, эти большие биржевые маклеры с Уолл-стрит.

Выйдя на улицу, он поднял голову и снова прочел: «Искус — на всякий вкус». Да, они хорошо знают свое дело, сказал он. Интересно, у них и впрямь есть повар-негр? Только раз, только на миг, когда кухонная дверь-калитка открылась, ему показалось, что он мимолетно увидел черное лицо. А может, парень просто закоптился от печной сажи.

Борьба за жизнь

Торжественно сим заявляю, что в мои намерения не входило кого-либо очернить или предать поношению: ибо, хотя здесь все списано с Книги Природы и едва ли хоть одно из выведенных лиц или действий не взяты мною из собственных наблюдений и опыта, — все же я всемерно постарался замаскировать личности столь разными обстоятельствами, званиями и красками, что будет невозможно хотя бы с малой степенью вероятия их разгадать; а если и покажется иначе, то лишь там, где изображаемый недостаток так незначителен, что является только слабостью, над которой сам обладатель ее может посмеяться наравне со всеми.

Генри Филдинг

1

Скриппс О’Нил искал работу. Хорошо бы поработать руками. Он шел по улице от столовой, мимо парикмахерской Маккарти. В парикмахерскую он не зашел. Она выглядела так же заманчиво, как и прежде, но сейчас Скриппс искал работу. Он резко свернул за угол парикмахерской и вышел на Главную улицу Петоски. Это была красивая широкая улица, с обеих сторон обрамленная домами из кирпича и прессованных каменных брикетов. Скриппс направлялся по ней в ту часть города, где располагалась насосная фабрика. У входа на насосную фабрику он смешался. На самом ли деле это насосная фабрика? Правда, паровые насосы выносили во двор и складывали в снегу, и рабочие поливали их водой из ведер, чтобы они покрылись ледяной коркой, которая должна защитить их от зимних ветров наподобие краски. Но были ли это действительно насосы? Может, все это — трюк? Они хитрецы, эти насосные рабочие.

— Простите, — Скриппс кивнул одному из рабочих, обливавшему водой новый неотшлифованный насос, только что вынесенный и с недовольным видом торчавший в снегу, — это насосы?

— Станут в свое время насосами, — сказал рабочий.

Скриппс понял, что это действительно фабрика. Его не обманывали. Он подошел к двери. На ней висел плакат:

«НЕ ВХОДИТЬ, ЭТО К ВАМ ОТНОСИТСЯ».

«Ко мне, что ли?» — подумал Скриппс. Он постучал и вошел.

— Я бы хотел поговорить с управляющим, — сказал он, скромно остановившись в полумраке.

Рабочие проходили мимо него, таща на плечах новые нешлифованные насосы. На ходу они мычали обрывки каких-то песен. Рычаги насосов жестко хлопали при каждом шаге в знак молчаливого протеста. У некоторых насосов рычагов не было. Может, этим как раз больше повезло, подумал Скриппс. К нему подошел низенький мужчина. Он был хорошо сложен, мал ростом, с широкими плечами и мрачным лицом.

— Это вы спрашивали управляющего?

— Да, сэр.

— Я — мастер. Здесь делают то, что я говорю.

— Это вы нанимаете и увольняете? — спросил Скриппс.

— Могу сделать одно так же легко, как другое, — ответил мастер.

— Мне нужна работа.

— У вас есть опыт?

— По части насосов — нет.

— Ладно, — сказал мастер. — Будете работать сдельно. Эй, Йоги! — окликнул он рабочего, стоявшего у окна и смотревшего на улицу. — Покажи новичку, где ему свалить свои пожитки и как ориентироваться на местности. — Мастер смерил Скриппса взглядом. — Я австралиец, — сказал он. — Надеюсь, тебе тут понравится. — Он ушел.

Человек по имени Йоги Джонсон оторвался от окна и подошел к Скриппсу.

— Рад познакомиться, — сказал он. Это был коренастый хорошо сложенный мужчина. Тот тип, который встречается почти повсюду. Он выглядел как человек, всякое повидавший.

— Ваш мастер — первый австралиец, которого я встречаю в жизни, — сказал Скриппс.

— Да он не австралиец, — сказал Йоги. — Просто воевал вместе с австралийцами, и это произвело на него большое впечатление.

— А вы воевали? — спросил Скриппс.

— Да, — сказал Йоги Джонсон. — Я был первым, кто пошел на войну из Кадиллака.

— Должно быть, это было серьезное переживание.

— Это много для меня значило, — ответил Йоги. — Пойдемте, я покажу вам фабрику.

Скриппс последовал за мужчиной, который показал ему всю насосную фабрику. На фабрике было темно, но тепло. Обнаженные по пояс мужчины огромными клещами захватывали насосы, когда те проплывали мимо на бесконечной ленте транспортера, отставляли бракованные и помещали соответствующие требованиям на другой бесконечный транспортер, который уносил их в охладительную камеру. Другие — большей частью индейцы — в одних набедренных повязках, крушили бракованные насосы гигантскими молотами и теслами и быстро перековывали их в топорища, вагонные рессоры, скользящие части тромбонов, патронные гильзы и прочую побочную продукцию большой насосной фабрики. Здесь ничто не пропадает даром, подчеркнул Йоги. Группа парней-индейцев, бормоча какую-то старую племенную рабочую песню, сидя на корточках в углу огромного кузнечного цеха, штамповала из стружки от насосов безопасные бритвы.

— Они работают голыми, — сказал Йоги. — А когда выходят с фабрики, их обыскивают. Иногда они пытаются спрятать лезвия и вынести их, чтобы продать контрабандой.

— Это, должно быть, приносит большие убытки, — сказал Скриппс.

— Да нет, — ответил Йоги. — Контролеры отлавливают большинство из них.

Наверху, в отдельном помещении, работали два старика. Йоги открыл дверь. Один из стариков посмотрел на них поверх очков в стальной оправе и нахмурился.

— Не устраивай сквозняк, — сказал он.

— Закрой дверь, — сказал другой старик высоким ворчливым, совершенно старческим голосом.

— Это два наши мастера, — сказал Йоги. — Они делают все насосы, которые фабрика посылает на крупные международные насосные выставки. Помните нашего «Несравненного качка», который занял первое место на насосной выставке в Италии, где убили Фрэнки Доусона[20]?

— Я читал об этом в газетах, — ответил Скриппс.

— Мистер Борроу, тот, что сидит там, в углу, сделал «Несравненного качка» своими собственными руками, — сказал Йоги.

— Я вырезал его прямо из куска стали с помощью ножа. — Мистер Борроу поднял вверх похожий на бритву нож с коротким лезвием. — Мне потребовалось полтора года, чтобы довести его до ума.

— «Несравненный качок» был хорош, — сказал маленький старичок с тонким голосом. — Но сейчас мы работаем над таким, который обставит все иностранные насосы, так ведь, Генри?

— Это мистер Шоу, — тихо сказал Йоги. — Он, наверное, величайший из ныне живущих насосных мастеров.

— Идите-ка вы, ребята, и оставьте нас в покое, — сказал мистер Борроу. Он методично долбил сталь, его немощные старые руки немного дрожали в перерывах между ударами.

— Пусть молодежь посмотрит, — сказал мистер Шоу. — Вы откуда, ребята?

— Я только что пришел из Манселоны, — ответил Скриппс. — Меня бросила жена.

— Ну, ты без труда найдешь себе новую, — сказал мистер Шоу. — Вы симпатичные молодые люди. Только послушайтесь моего совета и не спешите. Плохая жена не намного лучше, чем отсутствие жены.

— Я бы не сказал, Генри, — тонким голосом заметил мистер Борроу. — Любая жена хороша по нынешним временам.

— Послушайтесь моего совета, ребята, и не торопитесь

Постарайтесь на этот раз найти хорошую.

— Генри кое-что соображает в этих делах, — сказал мистер Борроу. — Он знает, что говорит. — Он рассмеялся высоким трескучим смехом. Мистер Шоу, старый насосный мастер, покраснел.

— Идите, парни, идите и дайте нам заниматься нашими насосами, — сказал он. — У нас с Генри полно работы.

— Был очень рад с вами познакомиться, — сказал Скриппс.

— Пошли, — сказал Йоги. — Лучше мне приставить вас к работе, а то мастер мне покажет.

Он поставил Скриппса навинчивать гайки на плунжеры[21] в плунжерном цеху. Там Скриппс проработал почти год. В некотором смысле это был самый счастливый год в его жизни. Во всех остальных это был кошмар. Чудовищный кошмар. В конце концов работа ему даже начала нравиться. В других отношениях он ее ненавидел. Прежде чем он это понял, прошел год. Он по-прежнему навинчивал гайки на плунжеры. Но в тот год с ним происходили странные вещи. Он часто думал о них. И когда он о них думал, навинчивая гайки, теперь уже почти автоматически, он слышал смех, доносившийся снизу, оттуда, где маленькие индейцы штамповали то, чему предстояло стать бритвенными лезвиями. И когда он слышал его, что-то поднималось у него в горле и начинало душить.

2

В тот вечер, после своего первого дня на насосной фабрике, первого в череде, которая стала или которой предстояло стать бесконечной чередой дней унылого навинчивания гаек, Скриппс снова отправился в столовую поесть. Свою птицу он весь день прятал. Что-то подсказывало ему, что насосная фабрика — не то место, где стоит демонстрировать птицу. В течение дня он несколько раз испытывал из-за нее неудобство, но потом незаметно прикрыл ее рубашкой и даже прорезал в рубашке маленькую щелочку, чтобы птица могла высунуть через нее свой клюв — подышать свежим воздухом. Наконец дневная норма выполнена. Рабочий день закончился. Скриппс направляется в столовую. Скриппс счастлив, что работает теперь руками. Скриппс думает о стариках — мастерах насосного дела. Скриппс предвкушает общество доброжелательной официантки. Кто все же такая эта официантка? И что же такое с ней случилось в Париже? Нужно побольше узнать об этом Париже. Йоги Джонсон там бывал. Надо порасспросить Йоги. Вызвать его на разговор. Вытянуть из него все, что можно. Заставить рассказать все, что он знает. Скриппс знал способ-другой это сделать.

Глядя на закат над гаванью Петоски, на озеро, сейчас скованное льдом, и на огромные ледяные глыбы, громоздившиеся над волнорезом, Скриппс шагал по петоскской улице в столовую. Он хотел было пригласить Йоги Джонсона поужинать вместе, но не решился. Пока нет. Потом, позже. Всему свое время. С таким человеком, как Йоги, не следует торопить события. Но кто такой Йоги? Точно ли он был на войне? Что значила для него война? Действительно ли он был первым в Кадиллаке человеком, отправившимся на войну? Где этот Кадиллак находится? Время покажет.

Скриппс О’Нил открыл дверь и вошел в столовую. Пожилая официантка встала со стула, на котором она читала заокеанскую «Манчестер гардиан»[22], и положила газету и очки в стальной оправе на кассовый аппарат.

— Добрый вечер, — просто сказала она. — Приятно видеть вас снова.

Что-то всколыхнулось внутри у Скриппса О’Нила. Какое-то чувство, которое он не умел определить.

— Я весь день работал. — Он посмотрел на официантку. — Для вас, — добавил он.

— Как мило! — сказала она. И робко улыбнулась. — И я работала весь день... для вас.

Слезы подступили у Скриппса к глазам. Что-то внутри снова всколыхнулось. Он потянулся, чтобы взять пожилую официантку за руку, и она с тихим достоинством вложила ладонь в его руку.

— Ты — моя женщина, — сказал он. Слезы подступили к глазам и у нее.

— Ты — мой мужчина, — сказала она.

— Повторяю еще раз: ты — моя женщина. — Эти слова Скриппс произнес торжественно. Что-то разверзлось у него внутри. Он почувствовал, что не в силах сдержать рыданий.

— Пусть это будет нашей свадебной церемонией, — сказала пожилая официантка. Скриппс сжал ее руку.

— Ты — моя женщина, — просто сказал он.

— Ты — мой мужчина и даже больше, чем мой мужчина. — Она посмотрела ему в глаза. — Ты для меня — вся Америка.

— Давай уйдем отсюда, — сказал Скриппс.

— Твоя птица с тобой? — спросила официантка, снимая фартук и складывая «Манчестер гардиан уикли». — Я возьму с собой «Гардиан», если ты не возражаешь, — сказала она, заворачивая газету в фартук. — Это новая газета, и я ее еще не дочитала.

— Я очень люблю «Гардиан», — сказал Скриппс. — В моей семье выписывали ее сколько я себя помню. Мой отец был большим поклонником Гладстона.[23]

— Мой отец учился с Гладстоном в Итоне, — сказала пожилая официантка. — Ну, вот я и готова.

Она облачилась в пальто и стояла в полной готовности: фартук, очки в стальной оправе — в потертом черном сафьяновом чемоданчике, «Манчестер гардиан» — в руке.

— У тебя нет шляпы? — спросил Скриппс.

— Нет.

— Тогда я тебе ее куплю, — нежно сказал Скриппс.

— Это будет твой свадебный подарок, — сказала пожилая официантка. У нее в глазах снова появились слезы.

— А теперь идем, — сказал Скриппс. Пожилая официантка вышла из-за стойки, и вместе, рука в руке, они шагнули в ночь.

В столовой чернокожий повар толкнул кухонную дверь-калитку и выглянул в зал.

— Они ушли, — хихикнул он. — Ушли в ночь. Ну-ну. — Он тихо закрыл дверь. Даже на него это произвело некоторое впечатление.

3

Спустя полчаса Скриппс О’Нил и пожилая официантка вернулись в столовую мужем и женой. Столовая выглядела все так же. Здесь была длинная стойка с солонками, сахарницами, бутылками с кетчупом и вустерским соусом. Была открывающаяся в обе стороны дверь, ведущая на кухню. За стойкой стояла сменщица пожилой официантки. Это была пышногрудая жизнерадостная девушка, и на ней был белый фартук. У стойки, читая детройтскую газету, сидел коммивояжер. Коммивояжер ел бифштекс из вырезки на Т-образной косточке с хрустящей картошкой. Со Скриппсом и пожилой официанткой только что произошло нечто прекрасное. И теперь они были голодны. Они хотели есть.

Пожилая официантка смотрит на Скриппса. Скриппс смотрит на пожилую официантку. Коммивояжер читает свою газету и время от времени капает немного кетчупа на свою хрустящую картошку. Другая официантка, Мэнди, за стойкой, в своем свеженакрахмаленном белом фартуке. На окнах морозные узоры. Внутри тепло. Холодно — снаружи. Птица Скриппса, несколько взъерошенная, сидит на стойке и чистит перышки.

— Значит, вернулись, — сказала официантка Мэнди. — Повар сказал, что вы ушли в ночь.

Пожилая официантка посмотрела на Мэнди, в глазах у нее появился блеск, спокойный голос обрел более глубокий, богатый тембр.

— Мы теперь муж и жена, — мягко сказала она. — Мы только что поженились. Что бы ты хотел съесть на ужин, Скриппс, дорогой?

— Не знаю, — сказал Скриппс. Он чувствовал себя немного неловко. Что-то будто бы колыхалось у него внутри.

— Думаю, довольно с тебя бобов, Скриппс, милый, — сказала пожилая официантка, теперь его жена. Коммивояжер поднял голову от газеты. Скриппс заметил, что это была «Детройт ньюс».[24] Это была отличная газета.

— Отличная газета, та, что вы читаете, — сказал коммивояжеру Скриппс.

— Да, «Ньюс» хорошая газета, — сказал коммивояжер. — У вас медовый месяц?

— Да, — сказала миссис Скриппс, — мы теперь муж и жена.

— Что ж, — сказал коммивояжер, — дело хорошее. Я сам женатый человек.

— Вот как? — сказал Скриппс. — А меня жена бросила. Это было в Манселоне.

— Давай не будем больше об этом вспоминать, милый, — сказала миссис Скриппс. — Ты уже столько раз рассказывал эту историю.

— Да, дорогая, — согласился Скриппс. Он испытывал смутные сомнения на собственный счет. Что-то где-то внутри у него колыхалось. Он посмотрел на официантку по имени Мэнди, крепкую и очень привлекательную в этом свеженакрахмаленном белом фартуке. Он наблюдал за ее руками, здоровыми, спокойными, ловкими в своем привычном официантском труде руками.

— Попробуйте такой же бифштекс на косточке с жареной картошкой, — предложил коммивояжер. — Они здесь очень недурно его готовят.

— А ты хочешь, дорогая? — спросил жену Скриппс.

— Я возьму просто кувшинчик молока с крекерами, — сказала пожилая миссис Скриппс. — А ты ешь, что только пожелаешь, дорогой.

— Вот твое молоко и твои крекеры, Даяна, — сказала Мэнди, ставя все это на стол. — Хотите бифштекс, сэр?

— Да, — сказал Скриппс. Что-то снова всколыхнулось у него внутри.

— Хорошо прожаренный или с кровью?

— С кровью, пожалуйста.

Официантка повернулась и прокричала в кухонную дверь:

—  Тэ на одного. И не зажаривай!

— Спасибо, — сказал Скриппс. Он не сводил глаз с официантки Мэнди. У нее был дар колоритно выражаться, у этой девушки. Именно эта колоритность речи с самого начала привлекла его и к нынешней жене. Она и ее странное прошлое. Англия, Озерный край. Озерный край Скриппс исходил с Вордсвортом. Поле золотых нарциссов. Ветер, дующий в Уиндермиере. Далеко-далеко, быть может, загнанный самец-олень. Ах, нет, это дальше на север, в Шотландии. Крепкий они народ, эти шотландцы, живущие глубоко в своей горной твердыне. Гарри Лаудер[25] со своей вересковой трубкой. Шотландские горцы в Великой войне.[26] Почему он, Скриппс, не был на войне? Вот где этот парень, Йоги Джонсон, его обошел. Война могла бы много значить для него, Скриппса. Почему он на ней не был? Почему он вовремя о ней не услышал? Возможно, он был слишком стар. Хотя посмотрите на этого старого генерала Жоффра[27]. Конечно же, Скриппс был моложе старого генерала. Генерал Фош[28], молящийся о победе. Французские войска, преклонившие колена вдоль Шмен де Дам в молитве о победе. Немцы с их «Gott mit uns»[29]. Какая чудовищная насмешка! Конечно же, он был не старше этого французского генерала Фоша, размышлял Скриппс.

Мэнди, официантка, поставила на стойку перед ним бифштекс на Т-образной косточке с хрустящей картошкой. Когда она ставила тарелку, ее рука, всего лишь на миг, коснулась его руки. Скриппс почувствовал, как странная дрожь пронизала его. Впереди у него была целая жизнь. Он еще совсем не старый человек. Почему сейчас не идет никакая война? Может, где-то и идет. Например, китайцы воевали в Китае; китайцы убивали друг друга. Интересно, за что? — подумал Скриппс. Что вообще все это значит, в конце концов?

Мэнди, пышногрудая официантка, наклонилась вперед.

— Кстати, — сказала она, — говорила ли я вам когда-нибудь о последних словах Генри Джеймса[30]?

— Послушай, Мэнди, дорогуша, — сказала миссис Скриппс, — эту историю ты рассказывала много раз.

— Давайте послушаем, — сказал Скриппс. — Меня очень интересует Генри Джеймс. Этот парень покинул родные места, чтобы поселиться в Англии среди англичан. Почему он это сделал? Ради чего покинул Америку? Разве его корни не здесь? Его брат Уильям.[31] Бостон. Прагматизм. Гарвардский университет. Старик Джон Гарвард[32] с серебряными пряжками на туфлях. Чарли Брикли, Эдди Махан.[33] Где все они теперь?

— Так вот, — начала Мэнди, — Генри Джеймс стал британским подданным на смертном одре. Как только король услышал, что Генри Джеймс принял британское подданство, он тут же послал ему самую высокую награду, какую только мог, — орден «За заслуги».

— Зэ-зэ, — пояснила пожилая миссис Скриппс.

— Вот именно, — сказала официантка. — Профессора Госс и Сейнтсбери явились с посланцем, уполномоченным вручить награду. Генри Джеймс лежал на смертном одре, глаза его были закрыты. Рядом с кроватью на столе горела одинокая свеча. Сиделка позволила им приблизиться, и они надели орденскую ленту Джеймсу на шею, а орден возложили поверх простыни ему на грудь. Профессора Госс и Сейнтсбери, склонившись, расправили орденскую ленту. Генри Джеймс при этом ни разу не открыл глаза. Сиделка сказала, что им пора уходить, и они вышли из комнаты. И когда они ушли, Генри Джеймс заговорил с сиделкой. Глаз он так и не открыл. «Сестра, — сказал Генри Джеймс, — пощадите мою скромность, задуйте свечу». Это были его последние в жизни слова.

— Джеймс был настоящим писателем, — сказал Скриппс О’Нил. Эта история его странным образом растрогала.

— Дорогая, ты каждый раз рассказываешь по-разному, — заметила, обращаясь к Мэнди, миссис Скриппс. В глазах Мэнди стояли слезы.

— Мне очень жалко Генри Джеймса, — сказала она.

— А что там за история с этим Генри Джеймсом? — спросил коммивояжер. — Америка, что, была для него недостаточно хороша?

Скриппс О’Нил думал о Мэнди, официантке. Какое же прошлое должно быть у такой девушки! Она — кладезь историй! С такой женщиной, как она, можно далеко пойти! Он погладил птичку, которая сидела перед ним на стойке. Птица клюнула его в палец. Уж не ястреб ли она? Или, может быть, сокол с какой-нибудь крупной мичиганской фермы, где их разводят для соколиной охоты? А может, она малиновка — из тех, что при первом весеннем тепле начинают копошиться на какой-нибудь зеленой лужайке? Кто знает.

— Как зовут вашу птицу? — спросил коммивояжер.

— Я его еще никак не назвал. А что бы вы предложили?

— Почему бы не назвать его Ариэль? — спросила Мэнди.

— Или Пак, — вставила миссис Скриппс.

— Что это значит? — спросил коммивояжер.

— Это один из шекспировских персонажей, эльф, — объяснила Мэнди.

— Ох, да пожалейте вы птицу.

— А как бы вы его назвали? — обратился к коммивояжеру Скриппс.

— А он, случайно, не попугай? — спросил коммивояжер. — Если бы он был попугаем, его можно было бы назвать Полли.

— В «Опере нищего»[34] есть персонаж с таким именем, — объяснила Мэнди.

Кто его знает, подумал Скриппс, может, эта птица и попугай. Попугай, отбившийся от какого-нибудь уютного дома старой девы где-нибудь на первозданных землях Новой Англии.

— Лучше подождите, пока станет ясно, кто из него вырастет, — посоветовал коммивояжер. — У вас еще уйма времени, чтобы придумать ему имя.

Коммивояжер мыслил здраво. Он, Скриппс, даже не знал, какого пола его птица. Птичий мальчик или птичья девочка?

— Подождите и посмотрите, станет ли он откладывать яйца, — предложил коммивояжер. Скриппс посмотрел ему в глаза. Этот парень выразил вслух его собственные невысказанные мысли.

— А вы хорошо соображаете, коммивояжер, — сказал он.

— Ну, — скромно согласился коммивояжер, — не зря же я столько лет занимаюсь рекламой товаров.

— Тут вы правы, — сказал Скриппс.

— Славная птица вам досталась, братец, — сказал коммивояжер. — Вам следует ее беречь.

Скриппс и сам это знал. Да, коммивояжеры — толковые ребята. Недаром колесят по всей нашей великой Америке. И держат глаза открытыми. Они не дураки.

— Послушайте, — сказал коммивояжер. Он сдвинул на затылок свой котелок, наклонился вперед и сплюнул в высокую медную плевательницу, которая стояла рядом с его табуретом. — Я расскажу вам прелестную историю, которая произошла со мной однажды в Бэй-сити.

Мэнди, официантка, склонилась поближе. Миссис Скриппс придвинулась к коммивояжеру, чтобы лучше слышать. Коммивояжер смущенно посмотрел на Скриппса и погладил птицу указательным пальцем.

— Я вам ее расскажу как-нибудь в другой раз, братец, — сказал он. Скриппс понял. Из кухни через открывающуюся в обе стороны дверь донесся визгливый назойливый смех. Скриппс прислушался. Интересно, не негр ли это смеется, подумал он.

4

По утрам Скриппс медленно идет трудиться на насосную фабрику. Миссис Скриппс смотрит ему вслед из окна, пока он не исчезает в конце улицы. У нее теперь не так много времени, чтобы читать «Гардиан». Не так много времени, чтобы быть в курсе английской политики. Не так много времени, чтобы беспокоиться по поводу правительственного кризиса во Франции. Странный народ эти французы. Жанна д’Арк. Эйва ле Гальен.[35] Клемансо.[36] Жорж Карпентьер.[37] Саша Гитри.[38] Ивонна Прентам.[39] Грок.[40] Фрателлини.[41] Жильбер Селд.[42] «Дайял». Премия «Дайяла». Мэрон Мур.[43] э э каммингс.[44] «Огромная комната».[45] «Ярмарка тщеславия».[46] Фрэнк Крауниншилд.[47] Зачем ей все это? Куда это ее заведет?

Теперь у нее был мужчина. Ее собственный мужчина. Только ее. Сможет ли она его удержать? Сможет ли удержать возле себя? Это вопрос.

Миссис Скриппс, бывшая пожилая официантка, а ныне жена Скриппса О’Нила, имеющего приличную работу на насосной фабрике. Даяна Скриппс. Даяна — ее собственное имя. Так же звали и ее мать. Даяна Скриппс смотрит в зеркало и думает: сможет ли она удержать его? Это начинало вызывать сомнения. И зачем только он познакомился с Мэнди? Осмелится ли она вмешаться, придя со Скриппсом в столовую? Нет, она не сможет. Он предпочтет ходить туда один. Она это знает. Будет ходить один и разговаривать с Мэнди. Даяна смотрела в зеркало. Сможет ли она его удержать? Сможет ли она его удержать? Эта мысль преследовала ее.

Он каждый вечер в ресторане — она не могла теперь называть заведение столовой. От этой мысли ком вставал у нее в горле и начинал душить. Теперь Скриппс и Мэнди каждый вечер разговаривали в ресторане. Девица пыталась увести его от нее. Его, ее Скриппса. Пыталась увести. Увести. Сможет ли она, Даяна, удержать его?

Эта Мэнди — она же просто потаскушка. Разве можно так вести себя? Разве можно делать такие вещи? Охотиться за чужим мужчиной? Вставать между мужем и женой? Разрушать дом? А все из-за этих бесконечных литературных реминисценций. Этих нескончаемых анекдотов. Скриппс очарован Мэнди. Это Даяна уже внутренне признала. Но она еще может его удержать. Это единственное, что сейчас имело значение. Удержать его. Удержать его. Не отпустить. Заставить остаться. Она смотрела на себя в зеркало.

Даяна подписывается на «Форум».[48] Даяна читает «Ментор».[49] Даяна читает Уильяма Лайона Фелпса[50] в «Скрибнерс». Даяна ходит через весь застывший от мороза безмолвный город в Публичную библиотеку, чтобы читать литературное обозрение «Бук ревью». Даяна ждет почтальона, который приносит «Букмен»[51]. Даяна, стоя под снегом, ждет, когда почтальон принесет «Субботнее литературное обозрение». Даяна, так и оставшись с непокрытой головой, стоит в сугробе, который становится все более глубоким, и ждет, когда почтальон принесет ей литературное приложение к «Нью-Йорк таймс»[52]. Но поможет ли это? Удержит ли его?

Поначалу так казалось. Даяна выучивала передовицы Джона Фаррара наизусть. Скриппс сиял от радости. Потом в его глазах почти ничего не осталось от былого блеска. А потом блеск и вовсе померк. Любая ее незначительная ошибка в словоупотреблении, легкий сдвиг в понимании фразы, небольшое расхождение в позициях — и все обращалось в фальшь. Но она не сдастся. Она еще не побеждена. Он — ее мужчина, и она его удержит. Взглянув в окно, она открыла первую страницу журнала, который лежал у нее на столе. Это был «Харперс мэгазин».[53] «Харперс мэгазин» в новом формате. «Харперс мэгазин», полностью измененный и обновленный. Может, это сработает? Как знать.

5

Близилась весна. Весна уже витала в воздухе. (Это все тот же день, в который началась эта история, см. с. 388.[54] — Примеч. автора.) Дул чинук. Рабочие расходились с фабрики по домам. Птица Скриппса поет в своей клетке. Даяна смотрит из открытого окна. Даяна наблюдает, как ее Скриппс идет по улице. Сможет ли она удержать его? Сможет ли она удержать его? А если не сможет, оставит ли он ей свою птицу? В последнее время ей кажется, что она не сможет его удержать. Теперь по ночам, когда она к нему прикасалась, он переворачивался на другой бок, от нее. Пусть это был несущественный знак, но из несущественных знаков состоит жизнь. Она чувствовала, что не сможет его удержать. Пока она смотрела на него в окно, «Сенчури мэгазин»[55] выпал из ее ослабевших рук. В «Сенчури» был новый редактор. В журнале стало больше репродукций с гравюр. Гленн Фрэнк отправился возглавлять какой-то крупный университет. А в журнале стало на одного Ван Дорена[56] больше. Даяна почувствовала, что это может стать для нее шансом. На радостях она читала «Сенчури» все утро. Потом подул ветер, теплый чинук, и она поняла, что Скриппс скоро придет домой. Поток мужчин, двигавшихся по улице, становился все гуще. Есть ли среди них Скриппс? Она не хотела надевать очки, чтобы разглядеть его. Она хотела, чтобы при первом взгляде на нее Скриппс увидел ее в наилучшем виде. По мере его предполагаемого приближения ее вера в «Сенчури» все больше угасала. Еще недавно она так надеялась, что журнал придаст ей нечто, что поможет удержать его. Теперь она вовсе не была в этом уверена.

Скриппс идет по улице в оживленной компании рабочих. Мужчин возбуждает весна. Скриппс размахивает своим судком для завтраков. Скриппс на прощание машет рукой рабочим, которые строем, один за другим, направляются в заведение, бывшее некогда салуном. Скриппс не смотрит на окно. Скриппс поднимается по лестнице. Скриппс все ближе. Ближе. Вот Скриппс уже здесь.

— Добрый день, Скриппс, милый, — говорит она. — А я читала рассказ Рут Сакоу.

— Привет, Даяна, — отвечает Скриппс. Он ставит судок. Она выглядит усталой и старой. Он заставляет себя быть любезным.

— И о чем рассказ, Даяна? — спросил он.

— О маленькой девочке из Айовы, — сказала Даяна, подойдя к нему поближе. — О сельскохозяйственных рабочих. Он немного напомнил мне мой собственный Озерный край.

— В самом деле? — спросил Скриппс. В определенном смысле работа на насосной фабрике сделала его более грубым. Его речь стала отрывистой, как у всех этих выносливых рабочих-северян. Но помыслы у него остались прежними.

— Хочешь, почитаю тебе его вслух? — спросила Даяна. — Там есть несколько прелестных репродукций с гравюр.

— А как насчет того, чтобы сходить в столовую, Даяна? — спросил он.

— Как хочешь, дорогой, — сказала Даяна. Голос у нее дрогнул. — Я хотела бы... о, как бы я хотела, чтобы ты никогда не знал этого места! — Она смахнула слезы. Скриппс их даже не заметил. — Я возьму с собой птицу, дорогой, — сказала Даяна. — Она весь день не выходила из дому.

Они вместе отправились в столовую. Теперь они уже не держались за руки. Они шли — как ходят так называемые старые супружеские пары. Миссис Скриппс несла птичью клетку. Птица радовалась теплому ветру. Мужчины, опьяненные весной, шныряли мимо них. Некоторые заговаривали со Скриппсом. Теперь его в городе многие знали и относились к нему с симпатией. Кое-кто, пробегая мимо, приподнимал шляпу, приветствуя миссис Скриппс. Она рассеянно отвечала на приветствия. Если бы только я могла его удержать, думала она. Если бы только я могла его удержать. Пока они шли по раскисшему от слякоти тротуару северного города, у нее начало стучать в висках. Вероятно, это просто отдавался ритм их шагов. Я не могу его удержать. Я не могу его удержать. Я не могу его удержать.

Когда они переходили улицу, Скриппс взял ее под руку. И когда его рука коснулась ее локтя, Даяна поняла: это правда. Она ни за что не сможет его удержать. Мимо прошла группа индейцев. Не над ней ли они смеялись, или это была какая-то понятная только людям их племени шутка? Даяна не знала. Единственное, что она знала точно, ритмично стучало у нее в голове: я не мо-гу е-го у-дер-жать. Я не мо-гу е-го у-дер-жать.

Авторское примечание

К сведению читателя, не типографа. Какое дело до этого типографу? И кто он вообще, этот типограф? Гутенберг.[57] Библия Гутенберга.[58] Кэкстон.[59] Кезлон[60] двенадцатый светлый. Линотип.[61] Когда автор был мальчишкой, его посылали ловить типографских блох. Когда автор стал молодым человеком, его посылали за ключом к печатным формам. О, эти печатники умели подшутить.

(Если читатель окончательно запутался, напоминаем: мы там же, где начиналась эта история про Йоги Джонсона и Скриппса О’Нила, на насосной фабрике. Дует чинук. Как видите, Скриппс О’Нил покинул насосную фабрику и идет в столовую со своей женой, которая боится, что не сможет удержать его. Мы лично не верим в то, что ей это удастся, но у читателя может быть другое мнение. Теперь мы предоставим супружеской паре следовать дальше в столовую, а сами вернемся на фабрику и обратимся к Йоги Джонсону. Нам хочется, чтобы читатель полюбил Йоги Джонсона. С этого момента повествование станет разворачиваться быстрей — это на тот случай, если кто-то из читателей притомился. Мы также постараемся насытить его изрядным количеством забавных историй. Надеемся, это не будет сочтено обманом доверия, если мы признаемся читателю, что лучшие из этих историй мы позаимствовали у Форда Мэдокса Форда? Мы выражаем ему свою признательность и надеемся, что читатель к нам тоже присоединится. В любом случае теперь мы переходим к Йоги Джонсону. Йоги Джонсон, как, вероятно, помнит читатель, это тот парень, который побывал на войне. В начале этого повествования он как раз выходит с насосной фабрики. (См. с. 388.)[62]

Очень трудно писать от конца к началу, и автор рассчитывает, что читатель поймет это и не станет сердиться на него за это маленькое объяснительное отступление. Я уверен, что был бы очень рад прочесть все, что когда-либо написал читатель, и надеюсь, что читатель проявит такую же благорасположенность. Если кому-нибудь из читателей захочется показать мне что угодно из им написанного, чтобы выслушать критику или совет, меня каждый день после полудня можно найти в кафе «Дом», где я беседую об Искусстве с Гарольдом Стирнзом[63] и Синклером Льюисом[64], и читатель может принести с собой свои сочинения или послать их мне через банк, если у меня есть банк. А теперь, если читатель готов — имейте в виду, я не хочу никого торопить, — мы обратимся к Йоги Джонсону. Но помните, пожалуйста, что, пока мы возвращаемся к Йоги Джонсону, Скриппс О’Нил со своей женой направляется в столовую. Что там с ними произойдет, мне неведомо. Надеюсь только, что читатель мне поможет.)

Мужчины на войне и смерть общества

Нужно к тому же отметить, что притворство не означает полного отсутствия изображаемых им качеств: правда, когда оно порождается лицемерием, оно тесно связано с обманом; однако же там, где его источник — тщеславие, оно становится сродни скорее чванству: так, например, притворная щедрость тщеславного человека явственно отличима от притворной щедрости скупца; пусть тщеславный человек не то, чем он представляется, пусть не обладает добродетелью, в какую он рядится, чтобы думали, будто она ему свойственна; однако же наряд сидит на нем не так неловко, как на скупце, который являет собою прямо обратное тому, чем он хочет казаться.

Генри Филдинг

1

Йоги Джонсон вышел через проходную с насосной фабрики и двинулся по улице. В воздухе пахло весной. Снег начал таять, и сточные канавы превратились в ручьи. Йоги Джонсон держался середины улицы, где еще лежал лед. Он свернул налево и пересек мост через реку Медвежью. Лед на реке уже растаял, и Йоги наблюдал за бурлящим коричневым потоком внизу. На свисавших до самой воды ивовых плетях зеленели почки.

Да, это настоящий чинук, подумал Йоги. И мастер поступил правильно, что распустил рабочих. В такой день, как сегодня, держать их на фабрике было бы небезопасно. Всякое могло случиться. Хозяин фабрики неплохо соображал. Когда дует чинук, единственно правильное решение — отпустить людей с работы. Тогда, если кто и покалечится, хозяин не будет виноват. И не будет отвечать за это согласно акту об ответственности работодателя. Ушлые они ребята, эти насосные фабриканты. Не дураки, это уж точно.

Йоги было не по себе. Что-то с ним происходило. Наступала весна, в этом не было уже никаких сомнений, а он не хотел женщину. В последнее время это его сильно тревожило. Он не мог себе этого объяснить. Накануне вечером он отправился в Публичную библиотеку и заказал книгу. При этом он смотрел на библиотекаршу и не хотел ее. Странно, но она не вызывала у него никаких эмоций. В ресторане, где питался по талонам, он пристально вглядывался в официантку, которая его обслуживала. Она тоже не вызвала у него желания. Проходя мимо группы девочек, спешивших из школы домой, он внимательно оглядел каждую. И ни одной опять же не возжелал. Определенно что-то с ним было не так. Неужели он уже ни на что не годен? Неужели это конец?

Что ж, подумал Йоги, вероятно, женщины для меня теперь в прошлом, хотя надеюсь, что это не так; зато осталась любовь к лошадям. Он поднимался по крутому склону от Медвежьей к дороге на Шарльвуа. На самом деле склон был не так уж и крут, но Йоги подъем давался нелегко из-за весенней тяжести в ногах. Вдруг он заметил фуражную лавку. Перед ней на привязи стояла пара прекрасных лошадей. Йоги решил подойти поближе. Ему хотелось погладить их, чтобы убедить себя, что не все еще потеряно. Ближайшая к нему лошадь при его приближении стала косить на него глазом. Йоги сунул руку в карман за кусочком сахара. Сахара не оказалось. Лошадь прижала уши и оскалилась. Другая отдернула голову от его ладони. Неужели это вся награда за его любовь к лошадям? Впрочем, может, с самими этими лошадьми что-то не так? Может, у них сап[65] или костный шпат[66]? Может, что-то попало им в стрелки копыт? А может, у них пора любви?

Йоги дошел до вершины холма и свернул влево, на Шарльвуа. Он миновал последние дома петоскского предместья и очутился на открытой проселочной дороге. Справа до Малой Поперечной бухты простиралось поле. Голубизна бухты сливалась с гладью большого озера Мичиган. На противоположном берегу бухты, за Харбор Спрингз, виднелись поросшие соснами холмы. Еще дальше, уже невидимая, лежала Кросс-Виледж, где жили индейцы. А еще дальше — пролив Макинак и Сент-Игнас, где с Оскаром Гарднером, работавшим на конвейере рядом с Йоги, приключилось кое-что странное и замечательное. Еще дальше — Су, который Канада и Америка делили между собой. Самые отпетые петоскские пьяницы ездили туда накачиваться пивом. Там они отводили душу. А в другой стороне, далеко-далеко, на берегу озера лежал Чикаго, куда направился было Скриппс О’Нил той исполненной событий ночью, когда его первый брак перестал быть браком. Неподалеку от него — Гэри, штат Индиана, с его крупными сталелитейными заводами. Еще дальше должен быть Индианаполис, штат Индиана, где жил Бут Таркингтон[67]. Не повезло ему, бедолаге, на бегах, он получил ложную информацию. Дальше должен быть Цинциннати, штат Огайо. А за ним — Виксбург, Миссисипи. Потом Уако, Техас. Да, широко раскинулась наша Америка.

Йоги сошел с дороги и уселся на куче бревен, оттуда ему было видно озеро. В конце концов, война окончена, и он пока жив.

В книге этого малого, Андерсона, той, что вчера вечером выдала ему библиотекарша, был один парень... Почему, кстати, он не испытал желания при виде этой библиотекарши? Может, потому, что у нее зубы похожи на искусственные? Интересно, говорил ли ей об этом какой-нибудь простодушный ребенок? А может, по какой другой причине? Он не знал. И что ему, в конце концов, эта библиотекарша?

Так вот, этот парень из книги Андерсона. Он тоже воевал. Андерсон говорит, что он провел на фронте два года. Как бишь его звали? Фрэд как-его-там. У этого Фрэда в голове была страшная каша — не приведи Господь. Однажды ночью, в разгар боевых действий, он вышел на парад — то есть заступил в патруль — на ничейной территории и увидел другого человека, тоже бродившего в темноте, и убил его. Человек рухнул ничком замертво. Это был единственный раз, когда Фрэд сознательно убил человека. На войне не часто приходится убивать, говорится в книге. Черта с два, подумал Йоги, если ты два года служишь в пехоте на передовой. Люди просто умирают. Да уж, подумал Йоги, умирают. Андерсон утверждает, что со стороны Фрэда это было скорее истерическим поступком. Он же со своими напарниками мог просто взять этого человека в плен. Но у них у всех было что-то вроде белой горячки. И после этого они все вместе дезертировали. И к какой такой чертовой матери они могли убежать? — недоумевал Йоги. Уж не в Париж ли?

Потом мысль об убитом им человеке неотступно преследовала Фрэда. Видимо, это должно свидетельствовать о его мягкосердечии и совестливости. Андерсон утверждает, будто солдаты так и считали. Черта с два! Ведь этот Фрэд, как сказано, два года оттрубил на фронте в пехотном полку.

По дороге шли два индейца, бормоча что-то то себе под нос, то друг другу. Йоги окликнул их. Индейцы подошли.

— У большого белого вождя есть жевательный табак? — спросил первый индеец.

— У белого вождя есть выпивка? — спросил другой.

Йоги отдал им пачку «Отборного» и свою карманную фляжку.

— У белого вождя много великий снадобье, — пробормотали индейцы.

— Послушайте, — сказал Йоги Джонсон, — я хочу поговорить с вами о войне. Этот предмет меня глубоко волнует.

Индейцы уселись рядом с ним на бревнах. Один из них указал на небо.

— Там, наверху, могущественный Маниту, — сказал он.

Другой индеец подмигнул Йоги:

— Белый вождь не верить всякая чепуха, — крякнул он.

— Послушайте, — начал Йоги и стал рассказывать им о войне.

Для Йоги война была не тем, чем она была для других, сказал он индейцам. Ему она напоминала футбол. Американский футбол. В какой играют в колледжах. Например, в индейской школе в Карлайле. Индейцы дружно кивнули. Они оба учились в Карлайле.

В своей футбольной команде Йоги играл центровым, и война для него была в значительной мере таким же чрезвычайно неприятным занятием. Когда играешь в футбол и владеешь подачей, то стоишь, низко наклонившись, широко расставив ноги и крепко сжимая в вытянутых вперед руках мяч, касающийся земли; ждешь сигнала, этот сигнал надо услышать, понять и сделать нужный пас. Приходится все время об этом думать. Пока ты так держишь мяч, центровой противника неподвижно стоит прямо перед тобой, но как только ты сделал передачу, он взметывает руку, изо всей силы бьет тебя по лицу, а другой рукой обхватывает тебя за шею или под мышки и пытается завалить либо вперед, либо назад, чтобы освободить себе проход, по которому он сможет пробиться и сорвать атаку твоей команды. А ты должен двинуть его всей своей массой с такой силой, чтобы вывести из игры, и вы оба валитесь на землю. У него все преимущества. И это вовсе не развлечение. Когда ты владеешь мячом, у него все преимущества. Единственное утешение, что, когда он будет владеть мячом, ты сможешь делать с ним все, что захочешь. Таким образом шансы уравниваются, и порой от этого становишься даже в известной мере терпимым. Футбол, как и война, неприятное занятие; когда достаточно закалишься, оно стимулирует и возбуждает, но главная трудность состоит в том, что все время надо помнить о сигналах. Йоги размышлял о войне, не об армии. Он имел в виду сражение. Армия — нечто иное. Там можно либо крепко держаться в седле, либо выслуживаться и позволить растоптать себя. Служба — дело Дурацкое, война — совсем иное.

Йоги не мучила совесть из-за тех, кого он убил. Он знал, что убил пять человек. Может, больше. Он не верил, что убитые люди всю жизнь преследуют того, кто их убил. Во всяком случае, не тогда, когда ты два года оттрубил на передовой. Большинство мужчин, которых он знал, впервые убив человека, приходили в страшное возбуждение. Сложность состояла в том, чтобы не дать им убивать слишком много. Было очень трудно доставлять пленных в штаб для установления их личности. Посылаешь, бывало, солдата сопровождать двух пленных, а может, посылаешь двух солдат сопровождать четырех пленных. И что получается? Солдаты возвращаются и заявляют, будто пленные погибли под заградительным огнем. Они кололи пленного в зад штыком, а когда тот подпрыгивал, говорили: «Ах ты, сукин сын! Сбежать хочешь?» — и стреляли ему в затылок. Они хотели быть уверены, что убили. Кроме всего прочего, им не хотелось идти в собственный тыл под заградительным огнем. Нет, сэр. Этому они научились от австралийцев. В конце концов, кем были для них эти гансы? Сворой проклятых гуннов. Теперь слово «гунны» употребляется в шутливом смысле. Совершенно беззлобно, в его исконном значении. Но только не теми, кто провел на фронте два года. В конце концов и эти смягчаются. Начинают сожалеть о собственной несдержанности и приумножать добрые деяния, чтобы самим избежать смерти. Но это уже следующий этап службы — обретение смирения.

С исправным солдатом на войне происходит вот что: сначала ты проявляешь храбрость, потому что считаешь, что тебе море по колено, поскольку ты — особенный и умереть не можешь. Потом понимаешь, что это вовсе не так, и по-настоящему пугаешься, но, если ты хороший солдат, продолжаешь действовать, как прежде. Потом, после того как тебя ранили, но не убили, а в часть прибывают новобранцы, начинающие проходить тот этап, который ты уже прошел, ты ожесточаешься и превращаешься в бывалого хорошего солдата. Затем случается еще один перелом, гораздо худший, чем первый, и тогда ты начинаешь делать добрые дела, прямо как сэр Филипп Сидней[68], и копить сокровища души, за которые тебе воздастся на небесах. В то же самое время ты, разумеется, продолжаешь полноценно функционировать, как и прежде. Ну, ни дать ни взять — футбол.

И не хрена писать о войне, если ты знаешь о ней в лучшем случае понаслышке. Литература слишком сильно воздействует на человеческие души. Как эта американская писательница Уилла Кэсер[69], которая написала о войне книгу, вся последняя часть которой списана с сюжета «Рождения нации»[70], а бывшие солдаты завалили ее письмами со всех концов Америки, в которых сообщали ей, что они обо всем этом думают.

Один индеец уже спал. Во сне он продолжал жевать табак, поджав губы и склонив голову на плечо товарища. Бодрствовавший индеец указал на того, который спал, и слегка тряхнул плечом его голову.

— Ну, как тебе понравилась моя речь? — спросил Йоги бодрствовавшего индейца.

— У белого вождя ума палата, — сказал индеец. — Белый вождь сильно образованный.

— Спасибо, — сказал Йоги. Он был растроган. Только здесь, среди простодушных туземцев, единственных истинных американцев, он нашел подлинное понимание. Индеец посмотрел на него, стараясь не двигаться, чтобы голова спящего товарища не откинулась назад, на засыпанные снегом бревна.

— Белый вождь был на войне? — спросил он.

— Я высадился во Франции в мае 1917-го, — начал Йоги.

— Я так и подумал: наверное, белый вождь был на войне, раз он так про нее рассказывает, — сказал индеец. — Вот он, — индеец приподнял плечо так, чтобы последние лучи заходящего солнца осветили лицо спящего товарища, — он получил Крест Виктории. Я сам получил орден «За безупречную службу» и «Военный крест» с орденской планкой. Я был майором Четвертого канадского полка карабинеров.

— Рад знакомству, — сказал Йоги. Странным образом он почувствовал себя униженным. Темнело. Лишь далеко на горизонте, над озером Мичиган, там, где небо встречалось с водой, светилась узкая полоска заката. Йоги наблюдал, как полоска становится все более багровой, сужается до тонкой линии и исчезает. Солнце опустилось в озеро. Йоги встал с бревен. Индеец тоже встал. Он разбудил товарища, и спавший индеец, поднявшись, посмотрел на Йоги.

— Мы идем в Петоски, чтобы вступить в Армию спасения, — сказал тот индеец, что был крупнее и не так любил поспать.

— Белый вождь идти с нами, — сказал тот, что поменьше, соня.

— Я пойду с вами, — решил Йоги. Кто были эти индейцы? Какое ему до них дело?

После захода солнца раскисшая дорога начала снова подмерзать и сделалась тверже. А что, может, весна и не придет? И может, совсем не факт, что у него пропало желание? Теперь, когда выяснилось, что весна, может, еще и не наступает, это, второе предположение тоже оказалось под сомнением. Он отправится в город с индейцами и поищет там красивую женщину и постарается захотеть ее. Он двинулся обратно по подмерзшей теперь дороге. Индейцы шагали рядом. Все шли в одном направлении.

2

Шагая в ночи по обледенелой дороге, они втроем вошли в Петоски. Пока шли, не проронили ни слова. Под их башмаками ломался свежий ледяной наст. Время от времени нога Йоги проваливалась сквозь тонкую пленку льда в лужу. Индейцы лужи обходили.

Они спустились с холма, миновав фуражную лавку, пересекли мост через Медвежью — при этом их шаги по замерзшим доскам отдавались звенящим эхом — и мимо дома доктора Рамси и «Домашней чайной» вскарабкались на другой холм, к бильярдной. Перед входом в бильярдную индейцы остановились.

— Белый вождь гоняет шары? — спросил большой индеец.

— Нет, — сказал Йоги Джонсон. — Мне на фронте покалечило правую руку.

— Белому вождю не повезло, — сказал маленький индеец. — А может, сгоняем партию в снукер?

— Его ранили при Ипре — отстрелили обе руки и обе ноги, — сказал тихо, в сторону, большой индеец. — Он очень ранимый.

— Ладно, — согласился Йоги Джонсон. — Одну партию я сыграю.

Они вошли в душное, прокуренное тепло бильярдной. Нашли свободный стол и взяли из подставки у стены кии. Когда маленький индеец тянулся за своим, Йоги заметил, что вместо обеих рук у него протезы, сделанные из коричневой кожи и пристегнутые к плечам выше локтя. Они начали игру на гладком зеленом сукне под яркой электрической лампой. Через полтора часа Йоги Джонсон обнаружил, что проиграл маленькому индейцу четыре доллара тридцать центов.

— А вы мастер, знатно финтите, — заметил он маленькому индейцу.

— После войны уже не так хорошо, — ответил маленький индеец.

— Белый вождь хочет немного выпить? — спросил большой индеец.

— А где взять? — спросил Йоги. — Я обычно езжу за выпивкой в Чебойган.

— Пусть белый вождь идет с краснокожими братьями, — сказал большой индеец.

Они покинули бильярдную. Вернув свои кии в подставку у стены, расплатились и вышли в ночь.

По темным улицам крались домой мужчины. Мороз вернулся и все сковал холодом. Чинук в конце концов оказался не настоящим чинуком. Значит, весна еще не наступала, и мужчин, пустившихся было во все тяжкие, остановил холод, Давший им понять, что чинук был фальшивым. Да, достанется завтра этому мастеру, подумал Йоги. Может, насосные фабриканты нарочно все это устроили, чтобы избавиться от мастера? Такое бывало. В ночной тьме мужчины украдкой расходились по домам маленькими группами.

Двое индейцев шагали по обе стороны от Йоги. Все трое свернули в переулок и остановились перед зданием, которое было похоже на конюшню. Это и была конюшня. Индейцы открыли дверь, и Йоги последовал за ними внутрь. Наверх вела приставная лестница. В конюшне было темно, но большой индеец зажег спичку, чтобы Йоги видел лестницу. Маленький индеец вскарабкался первым, при этом металлические шарниры его ножных протезов поскрипывали на каждом шагу. Йоги полез вторым, другой индеец шел последним, освещая Йоги дорогу спичками. Маленький индеец постучал в потолок над головой, куда упиралась лестница. Снаружи раздался ответный стук. Маленький индеец, в свою очередь, ответил тремя четкими раздельными ударами. Люк в потолке поднялся, и они пролезли через него в освещенную комнату.

В одном углу комнаты находился бар с высокими плевательницами, огороженный медными перилами. Стена за стойкой была зеркальной. По всему помещению были расставлены мягкие кресла. Имелся бильярдный стол. Со стен свисали на рейках иллюстрированные журналы. Портрет в раме Генри Водсворта Лонгфелло[71] с автографом был задрапирован американским флагом. В креслах сидели и читали индейцы. Небольшая группа стояла возле стойки.

— Славный маленький клуб, не правда ли? — подошел и поздоровался с Йоги за руку какой-то индеец. — Мы с вами почти каждый день встречаемся на фабрике.

Это был человек, чей станок находился на фабрике неподалеку от рабочего места Йоги. Подошел еще один индеец и обменялся с Йоги рукопожатием. Он тоже работал на насосной фабрике.

— Какое гадство с этим чинуком, — сказал он.

— Да, — сказал Йоги. — Оказалось — ложная тревога.

— Пойдемте выпьем, — сказал первый индеец.

— Я с товарищами, — ответил Йоги. Кто они, в сущности, такие, эти индейцы?

— Так зовите их, — сказал первый. — Где один, там и несколько.

Йоги оглянулся. Два индейца, которые привели его сюда, исчезли. Куда они подевались? Потом он их увидел. Они были у бильярдного стола. Высокий рафинированный индеец, с которым разговаривал Йоги, проследил за его взглядом и понимающе кивнул.

— Они лесные индейцы, — словно бы извиняясь, объяснил он. — А мы в большинстве своем — городские.

— Да, конечно, — понимающе кивнул Йоги.

— У того маленького парня отличный боевой послужной список, — заметил высокий рафинированный индеец. — А другой, кажется, был майором.

Высокий рафинированный индеец повел Йоги к стойке. За стойкой работал бармен. Он был негром.

— Как насчет эля «Собачья голова»? — спросил индеец.

— Отлично, — сказал Йоги.

— Две «Собачьи головы», Брюс, — бросил бармену индеец. Бармен хихикнул.

— Что тебя рассмешило, Брюс? — спросил индеец.

Негр разразился неудержимым визгливым смехом.

— Моя знать, масса Красный Пес, — сказал он. — Моя знать, что вы всегда заказать этот «Собачья голова».

— Он у нас весельчак, — заметил индеец, обращаясь к Йоги. — Разрешите представиться: Красный Пес — это мое имя.

— А мое — Джонсон, — сказал Йоги. — Йоги Джонсон.

— О, мы все прекрасно знаем ваше имя, мистер Джонсон, — улыбнулся Красный Пес. — Позвольте представить вам моих друзей: мистер Сидящий Бык, мистер Отравленный Бизон и вождь Скунс, Бегущий Задом Наперед.

— Имя Сидящий Бык мне знакомо, — заметил Йоги, пожимая руку.

— О, я не из знаменитых Сидящих Быков, — сказал мистер Сидящий Бык.

— Прапрадед вождя Скунса, Бегущего Задом Наперед, некогда продал весь остров Манхэттен за несколько ниток бус из раковин, — объяснил Красный Пес.

— Как интересно, — сказал Йоги.

— Дорого обошлись те раковины нашей семье, — печально улыбнулся вождь Скунс, Бегущий Задом Наперед.

— У вождя Скунса, Бегущего Задом Наперед, все еще хранится кое-что из тех ожерелий. Хотите взглянуть? — спросил Красный Пес.

— Конечно.

— На самом деле они ничем не отличаются от других таких же, — сердито пояснил Скунс Задом Наперед. Он вытащил из кармана нитку раковин и передал ее Йоги Джонсону. Йоги стал с любопытством ее разглядывать. Какую же огромную роль сыграли эти ракушечные бусы в истории нашей Америки!

— Не желаете взять на память одну-две ракушки? — спросил Скунс Задом Наперед.

— Мне бы не хотелось вас обездоливать, — запротестовал Йоги.

— Сами по себе они никакой ценности не представляют, — объяснил Скунс Задом Наперед, снимая с нитки две раковины.

— Для семьи Скунса Задом Наперед они дороги лишь как память, — сказал Красный Пес.

— Это чертовски любезно с вашей стороны, мистер Скунс Задом Наперед, — сказал Йоги.

— Сущий пустяк, — сказал Скунс Задом Наперед. — Вы бы, не задумываясь, сделали то же самое для меня.

— Очень любезно с вашей стороны, — повторил Йоги.

Перегнувшись через стойку, бармен Брюс наблюдал за тем, как ракушки переходят из рук в руки. Его черное лицо сияло. Внезапно, ни с того ни с сего, он залился своим неудержимым визгливым смехом. Темным негритянским смехом.

Красный Пес недовольно посмотрел на него.

— Послушай, Брюс, — строго сказал он, — твое веселье немного неуместно.

Брюс прекратил смеяться, вытер лицо полотенцем и виновато закатил глаза.

— Ой, масса Красный Пес, не могу удержаться. Когда я видеть миста Скунс Зада Наперед передавать эти ракушки, я просто не могу. Продать такой большой город, как Нуйок, за эти ракушки?! Ракушки! Ой, не могу!

— Брюс оригинал, — объяснил Красный Пес, — но он замечательный бармен и добросердечный парень.

— Точно, масса Красный Пес. — Бармен наклонился вперед. — Я иметь сердце — чистый золото.

— Он, конечно, чудак, — извинился Красный Пес. — Совет нашего клуба постоянно требует заменить бармена, но я, как ни странно, люблю этого малого.

— Я в порядке, босс, — сказал Брюс. — Просто, когда я видеть что-то смешной, я не удержаться от смех. Вы же знать, я не иметь в виду ничего дурной, босс.

— Знаю, знаю, Брюс, — согласился Красный Пес. — Ты честный парень.

Йоги Джонсон окинул взглядом комнату. Индейцы, сидевшие в баре, уже разошлись, и теперь Скунс Задом Наперед показывал свои раковины небольшой группе других, только что пришедших индейцев в смокингах. Двое лесных индейцев продолжали играть в бильярд. Они сняли пиджаки, и от света лампы над столом металлические шарниры ручных протезов маленького индейца отбрасывали яркие блики. Он только что положил в лузу одиннадцатый кряду шар.

— Этот малыш мог бы стать выдающимся бильярдистом, если бы ему не помешала война, — заметил Красный Пес. — Не желаете ли осмотреть клуб? — Он взял у Брюса чек, подписал его и повел Йоги в соседнюю комнату.

— Это кабинет заседаний нашего комитета, — сказал Красный Пес. На стенах были развешены портреты с автографами вождя Сутулого, Фрэнсиса Паркмена[72], Д.Г. Лоуренса[73], вождя Мейерса[74], Стюарта Эдварда Уайта[75], Мэри Остин[76], Джима Торпа[77], генерала Кастера[78], Гленна Уорнера[79], Мейбл Додж[80] и портрет маслом в полный рост Генри Водсворта Лонгфелло.

За кабинетом заседаний совета находилась ванная комната с глубокой ванной или, скорее, небольшим бассейном.

— Этого, конечно, смехотворно мало для клуба, — сказал Красный Пес. — Но для нас это уютная норка, куда можно заглянуть вечерком, если станет тоскливо. — Он улыбнулся- — Знаете, как мы его называем? Вигвам. И он — предмет некоторого моего тщеславия.

— Ой, масса Красный Пес, не могу удержаться. Когда я видеть миста Скунс Зада Наперед передавать эти ракушки, я просто не могу. Продать такой большой город, как Нуйок, за эти ракушки?! Ракушки! Ой, не могу!

— Чертовски славный клуб, — воодушевленно воскликнул Йоги.

— Можете вступить, если хотите, — предложил Красный Пес. — Вы из какого рода?

— Что вы имеете в виду?

— Ваш род. Из каких вы — из саков и фоксов? Джибвеев? Или, может, из племени кри?[81]

— Ах, это, — сказал Йоги. — Мои родители шведы.

Красный Пес пристально посмотрел на него, прищурившись.

— Вы меня не разыгрываете?

— Нет, они приехали то ли из Швеции, то ли из Норвегии, — сказал Йоги.

— То-то мне показалось, что вы смахиваете на белого, — сказал Красный Пес. — Какое счастье, что все вовремя выяснилось. А то был бы такооой скандал! — Он схватился за голову и вытянул губы трубочкой. — А теперь слушайте. — Он внезапно повернулся лицом к Йоги и схватил его за грудки. Йоги почувствовал, как ему в живот уперлось дуло пистолета. — Сейчас вы тихонько пройдете к выходу, возьмете свое пальто и шляпу и покинете клуб как ни в чем не бывало. Вежливо попрощаетесь со всеми, кто с вами заговорит. И никогда сюда не вернетесь. Поняли, вы, швед?

— Да, — сказал Йоги. — Уберите свой пистолет. Я его не боюсь.

— Делайте, что велено, — приказал Красный Пес. — Что же касается тех двух бильярдистов, которые вас сюда привели, то с ними я живо разберусь.

Йоги прошел в ярко освещенную комнату, бросил взгляд в сторону бара, откуда за ним внимательно наблюдал Брюс, бармен, взял пальто и шляпу, попрощался со Скунсом Задом Наперед, который поинтересовался, почему он так рано уходит, после чего Брюс открыл ему люк. Когда Йоги начал спускаться по приставной лестнице, неф громко захохотал.

— Я знать, — надрывался он от смеха. — Я все время знать. Никакой швед не обмануть старина Брюс.

Йоги оглянулся и посмотрел на смеющееся черное лицо, обрамленное прямоугольником света, льющегося через поднятую крышку люка. Добравшись до пола, Йоги огляделся. Он был один. Под ногами — замерзшая и задубевшая солома, оставшаяся от бывшей конюшни. Где же это он побывал? В индейском клубе? Что все это значило? Конец ли это приключения?

У него над головой открылась щель, сквозь которую пробился свет. Потом ее загородили две черные фигуры; послышались звук пинка, удар, шмяканье — то глухое, то звонкое, — и две человеческие фигуры кубарем скатились по лестнице к его ногам. Сверху обрушился неизбывный темный негритянский смех.

Двое лесных индейцев поднялись с соломы и захромали к выходу. Один из них, маленький, плакал. Йоги последовал за ними в морозную ночь. Было холодно и ясно. Высыпали звезды.

— Поганый клуб, — сказал большой индеец. — Совсем поганый.

Маленький индеец плакал. При свете звезд Йоги заметил, что он потерял один из своих ручных протезов.

— Мой больше не играть пул, — всхлипнул маленький индеец. Он погрозил оставшимся протезом в затемненное окно клуба, откуда просачивалась лишь узкая полоска света. — Поганый клуб, черти его дери.

— Не расстраивайтесь, — сказал Йоги. — Я устрою вас на насосную фабрику.

— К черту насосную фабрику, — сказал большой индеец. — Давайте все вступим в Армию спасения.

— Не плачьте, — сказал Йоги маленькому индейцу. — Я куплю вам новый протез.

Маленький индеец продолжал плакать. Он уселся прямо на заснеженную дорогу.

— Не могу играть бильярд — все неважно, — сказал он.

Сверху, из окна клуба, донесся неотступный звук негритянского смеха.

Авторское примечание

Возможно, когда-нибудь это будет иметь некоторое историческое значение, поэтому рад сообщить, что предыдущую главу я написал на машинке в один присест за два часа после чего отправился обедать с Джоном Дос Пассосом[82], которого считаю очень сильным писателем и к тому же чрезвычайно приятным человеком. Кукушка хвалит петуха, как принято в провинции. Мы ели rollmops[83], sole meunière[84], civet de lièvre à la cocotte[85], marmalade de pommes[86] и «промывали», как мы любили говорить (оцени, читатель), морской язык бутылкой монтраше 1919 года, а заячье рагу — бутылкой «Оспис де бон» урожая 1919 года по штуке на брата. Под marmalade de pommes (то есть под яблочное пюре), насколько я помню, мы с мистером Дос Пассосом распили бутылку шамбертена. Потом мы выпили по рюмке выдержанной виноградной водки и, поскольку решили не ходить в кафе «Дом» беседовать об Искусстве, разошлись по своим респектабельным домам, и я стал писать следующую главу. Я бы хотел обратить особое внимание читателя на то, как многочисленные нити жизни различных персонажей замысловато переплетаются в этой книге и завязываются в один узел в достопамятной сцене в столовой. Когда я прочел эту главу мистеру Дос Пассосу, он воскликнул: «Хемингуэй, вы сотворили шедевр!»

P.S. От автора — читателю

Именно сейчас, читатель, я собираюсь попробовать придать этой книге тот размах и ту динамику, которые покажут, что это и впрямь великая книга. Знаю, читатель, вы так же сильно, как и я, надеетесь, что мне удастся придать ей эти размах и динамику, ибо подумайте только, что это будет значить для нас обоих. Мистер Г.Д. Уэллс[87], который гостил у нас дома (мы с ним ладим в делах литературных, каково, читатель, а?), как-то спросил, не сочтет ли читатель, это вы, читатель, — только подумайте, сам Г.Д. Уэллс говорил о вас в нашем доме! — так вот, Г.Д. Уэллс спросил, не сочтет ли читатель эту историю слишком автобиографичной. Прошу вас, читатель, выкиньте эту мысль из головы. Мы действительно жили в Петоски, штат Мичиган, это правда, и, разумеется, многие персонажи взяты из нашей тогдашней жизни. Но только другие персонажи, а не автор. Автор являет себя лишь в этих коротких заметках. Правда и то, что, прежде чем приступить к этой книге, мы потратили двенадцать лет на изучение различных диалектов северных индейцев и в музее Кросс-Виледж до сих пор хранится наш перевод Нового Завета на язык оджибвеев. Но вы на нашем месте сделали бы то же самое, читатель, и, полагаю, если вы хорошенько подумаете, вы с нами в этом согласитесь. А теперь вернемся к нашей истории. Я руководствуюсь самыми добрыми дружескими побуждениями, когда говорю, что вы и понятия не имеете, читатель, какую трудную главу мне предстоит написать. По правде сказать — а я стараюсь быть честным в подобных вещах, — мы даже и пробовать не будем приступить к этой главе до завтра.

Уход великой нации н фориировавие и гибель американцев[88]

Но мне, пожалуй, могут возразить, что я, наперекор своим собственным правилам, изобразил в этой книге пороки — и пороки самые черные. На это я отвечу: во-первых, очень трудно описать длинный ряд человеческих поступков и не коснуться пороков. Во-вторых, те пороки, какие встречаются здесь, являются скорее случайным следствием той или иной человеческой слабости или некоторой шаткости, а не началом, постоянно существующим в душе. В-третьих, они неизменно выставляются не как предмет смеха, а лишь как предмет отвращения. В-четвертых, ими никогда не наделяется главное лицо, действующее в данное время на сцене; и, наконец, здесь никогда порок не преуспевает в свершении задуманного зла.

Генри Филдинг

1

Йоги Джонсон идет по безмолвной улице, обнимая за плечи маленького индейца. Большой индеец шагает рядом. Холодная ночь. Закрытые ставни на всех городских окнах. Маленький индеец, лишившийся одного протеза. Большой индеец, который был на войне. Йоги Джонсон, который тоже был на войне. Все трое идут, идут, идут.

Куда они шли? Куда им было идти? Что им еще предстояло?

Внезапно большой индеец остановился на углу улицы под фонарем, раскачивавшимся на провисшем проводе и отбрасывавшим свет на снег, запорошивший тротуар.

— Ходить глупо, — проворчал он. — В пустом хождении — никакого толку. Пусть говорит белый вождь. Куда мы идем, белый вождь?

Йоги Джонсон не знал. То, что бессмысленное хождение не являлось решением их проблемы, было очевидно. Ходить хорошо, когда знаешь, куда идешь. Армия Кокси[89]. Вереница людей, требующих работы, наступает на Вашингтон. Марширующие люди[90], вспомнил Йоги. Маршируют, маршируют, и куда это их приведет? Никуда. Это Йоги слишком хорошо знал. Никуда. Ни к черту.

— Говори, белый вождь, — сказал большой индеец.

— Я не знаю, — сказал Йоги. — Совсем не знаю.

Неужели ради этого они сражались на войне? Неужели к этому все сводится? Похоже, так и есть. Йоги стоит под уличным фонарем. Йоги думает и удивляется. Двое индейцев в своих пестрых клетчатых куртках. Один — с пустым рукавом. Все трое растерянны.

— Белый вождь не будет говорить? — спросил большой индеец.

— Нет.

Что мог сказать Йоги? Что здесь можно было сказать?

— Краснокожий брат может сказать? — спросил индеец.

— Говори, — сказал Йоги. Он смотрел себе под ноги, на снег. — Теперь все люди равны.

— Белый вождь ходил когда-нибудь в столовую Брауна? — спросил большой индеец, глядя в глаза Йоги в свете дуговой лампы?

— Нет. — Йоги чувствовал, что едва держится на ногах. Неужели конец? Столовая. Что ж, столовая ничем не хуже любого другого места. Но все же это ведь столовая. А почему бы и нет? Индейцы хорошо знают город. Они бывшие военные. У обоих — прекрасный послужной список. Он это знал. И все же столовая...

— Пусть белый вождь идет с краснокожими братьями. — Высокий индеец взял Йоги под руку. Маленький приноровился к их шагу.

— В столовую так в столовую, вперед, — смиренно сказал Йоги. Он был белым человеком, но знал, когда следует отойти в тень. В конце концов, превосходство белой расы может и не всегда быть безоговорочным. Взять хоть мусульманский протест. Беспорядки на Востоке. Волнения на Западе. На Юге положение дел все больше склоняется в пользу черных. А теперь эти события на Севере. Куда это его заведет? Куда вообще все это клонится? Поможет ли это ему вновь почувствовать влечение к женщине? Придет ли когда-нибудь весна? И стоит ли все это усилий, в конце концов? Как знать.

Троица вышагивала по замерзшим улицам Петоски. Теперь они двигались целенаправленно. En route[91], у Гюисманса[92] есть такой роман. Было бы интересно научиться читать по-французски. Надо будет когда-нибудь попробовать. В Париже есть улица, названная в честь Гюисманса. Недалеко от того места, где жила Гертруда Стайн, сразу за углом. О, вот это была женщина! И к чему привели ее эксперименты со словом? Что от них осталось? Все это было в Париже. Ах, Париж! Как далеко он теперь от Парижа. Утренний Париж. Вечерний Париж. Ночной Париж. Снова утренний Париж. А может еще быть и дневной Париж. Почему бы и нет? Йоги Джонсон шагал вперед. Его мозг никогда не отдыхал.

Все трое шагают вперед. Руки тех, у кого они есть, сцеплены. Что-то свело этих троих вместе. Война? Судьба? Обстоятельства? Или то была чистая случайность? Эти вопросы теснились в голове Йоги Джонсона, выталкивая друг друга. Мозг его устал. В последнее время он слишком много думает. Они идут молча. Потом, внезапно, останавливаются.

Маленький индеец смотрит вверх, на вывеску. Она ярко сияет в ночи над замерзшими окнами столовой: «ИСКУС — НА ВСЯКИЙ ВКУС».

— Поглядим на их искус, — ухмыльнулся маленький индеец.

— В столовой белых людей отличные бифштексы на косточке, — ухмыльнулся большой индеец. — Поверь краснокожему брату. — Индейцы в нерешительности топтались на пороге. Большой повернулся к Йоги: — У белого вождя есть доллары?

— Да, деньги у меня есть, — ответил Йоги. Он был готов к этому вопросу. Не поворачивать же обратно. — Я угощаю, ребята.

— Белый вождь — благородной породы, — довольно крякнул высокий индеец.

— Белый вождь — человек с золотым сердцем, — согласился маленький.

— Вы бы на моем месте поступили точно так же, — скромно возразил Йоги. Не исключено, что это была правда. Он, конечно, рисковал. Однажды в Париже он тоже рискнул. И Стив Броди[93] рисковал. По крайней мере так говорят. Люди по всему миру рискуют каждый день. В Китае рискуют китайцы. В Африке — африканцы. В Египте — египтяне. В Польше — поляки. В России — русские. В Ирландии — ирландцы. В Армении...

— Армяне не рискуют, — спокойно сказал высокий индеец. Он облек в слова сомнения Йоги. Неглупые они люди, эти краснокожие ребята.

— Даже в регби?

— Краснокожий брат думает, что нет, — сказал индеец. В его интонации Йоги послышалась убежденность. Кем были эти индейцы? Что-то за всем этим крылось. Они вошли в столовую.

Авторское примечание

Однажды днем, когда я дошел как раз до этого места в своем повествовании, к нам домой пришел мистер Ф. Скотт Фицджеральд[94] и, пробыв довольно долго, вдруг уселся в камин[95] и не желал (или, может быть, не мог, читатель?) встать и позволить этому самому камину, пожирая что-нибудь другое, поддерживать тепло в комнате. Я знаю, читатель, что о таких вещах предпочитают не писать в книгах, но они тем не менее случаются, и только вообразите себе, какое значение они имеют для таких парней, как мы с вами, причастных к литературе. Если вам покажется, что эта часть повествования не так хороша, как могла бы быть, помните, читатель, что изо дня в день по всему миру происходят подобные вещи. Нужно ли добавлять, читатель, что я испытываю глубочайшее уважение к мистеру Фицджеральду и буду первым, кто бросится его защищать, если кто-нибудь посмеет нападать на него! Это касается и вас, читатель, хотя мне ужасно неприятно говорить об этом вот так, открыто, рискуя порушить ту дружбу, что сложилась между нами.

P.S. От автора — читателю

Перечитав эту главу, читатель, я пришел к выводу, что она не так уж дурна. Вам она может понравиться. Я надеюсь, что понравится. А если она вам, читатель, понравится, равно как и остальная книга, не расскажете ли вы о ней своим друзьям и не попробуете ли уговорить их купить ее так же, как купили ее вы? Я имею всего двадцать центов с каждого проданного экземпляра, и хотя двадцать центов в наше время не бог весть какие деньги, в совокупности получится некая сумма, если будет продано две-три сотни тысяч экземпляров. А они будут проданы, если всем книга понравится так же, как нравится она вам, читатель, и мне. И кстати: я вовсе не для красного словца сказал, что буду рад прочесть все, что вы напишете. Это не было пустым трепом. Приносите, и мы вместе будем разбирать ваши сочинения. Если вы захотите, я даже перепишу за вас кое-какие куски. И я вовсе не имел в виду какую бы то ни было критику. А если вам что-то не понравится в моей книге, просто напишите об этом Джонатану Кейпу[96] на его домашний адрес. Они изменят все, что вы захотите. Или, если вы предпочитаете, я сам внесу изменения. Вы же знаете, читатель, как я к вам отношусь. И вы ведь не рассердились и не расстроились из-за того, что я сказал про Скотта Фицджеральда, правда? Надеюсь, что нет. А теперь я собираюсь писать следующую главу. Мистер Фицджеральд ушел, а мистер Дос Пассос уехал в Англию, и я могу вам пообещать, что это будет превосходная глава. Во всяком случае, она будет хороша настолько, насколько это в моих силах. А насколько именно это может быть хорошо, мы с вами, читатель, оба знаем по отзывам, которые печатаются на обложках моих книг, не так ли?

2

Столовая. Теперь они все в столовой. Одни не видят других. Все сосредоточены на своих. Краснокожие мужчины на краснокожих мужчинах. Белые мужчины — на белых мужчинах или белых женщинах. Краснокожих женщин здесь нет. Неужели никаких скво[97] больше вообще не существует? Неужели Америка лишилась своих скво? Вдруг через дверь, которую она сама открыла, в столовую входит скво. На ней — лишь пара стоптанных мокасин. На спине — заплечная сумка с ребенком. У ног — собака хаски.

— Не смотрите! — закричал коммивояжер женщинам у стойки.

— Эй! Выпроводите ее отсюда! — закричал хозяин столовой.

Повар-негр грубо выталкивает скво на улицу. Все слышат, как она падает в снег. Ее хаски лает.

— Господи! К чему это все приведет? — Скриппс О’Нил вытер салфеткой испарину со лба.

Индейцы наблюдали за происшествием с бесстрастными лицами. Йоги Джонсон был не в силах пошевелиться. Официантки закрыли лица салфетками или тем, что попалось под руку. Миссис Скриппс заслонилась журналом «Американ меркьюри». Потрясенный Скриппс О’Нил чуть не лишился чувств. Когда скво вошла в столовую, что-то всколыхнулось у него внутри, какое-то смутное первозданное чувство.

— Интересно, откуда взялась эта скво? — спросил коммивояжер.

— Это моя скво, — сказал маленький индеец.

— Боже праведный! Парень, неужели ты не мог ее одеть? — сдавленно произнес Скриппс О’Нил. В его голосе слышался неподдельный ужас.

— Ее не любить одежда, — объяснил маленький индеец. — Ее — лесной индеанка.

Йоги Джонсон не слушал. Что-то внутри у него надломилось. Что-то с треском оборвалось, когда скво вошла в столовую. Это было совершенно новое чувство. Чувство, которое, как он считал, покинуло его навсегда. Было утрачено. Безвозвратно. Ушло навек. Теперь он понял, что ошибался. Теперь он снова был в порядке. По чистой случайности он обрел его вновь. А если бы эта скво не вошла в столовую? Он бы так и пребывал в заблуждении. Какие черные мысли теснились тогда в его голове! Он был на грани самоубийства. Самоуничтожения. Был готов убить себя. Прямо здесь, в столовой. Какую чудовищную ошибку он мог совершить! Теперь это ему ясно. Как нелепо он мог загубить свою жизнь. Убить себя. А теперь пусть наступает весна. Пусть она приходит. Он ждет ее теперь с нетерпением. Пусть приходит весна. Он готов к встрече с ней.

— Послушайте, — сказал он индейцам. — Я хочу рассказать вам о том, что случилось со мной в Париже.

Индейцы склонились к нему поближе.

— Белый вождь, тебе слово, — сказал высокий индеец.

— То, что, с моей точки зрения, должно было быть прекрасным, произошло со мной в Париже, — начал Йоги. — Вы, индейцы, знаете, что такое Париж? Отлично. Так вот, оказалось, что это худшее, что когда-либо со мной происходило.

Индейцы усмехнулись. Они знали свой Париж.

— Это был первый день моего отпуска. Я шел по бульвару Малерб. Мимо проезжала машина, из которой высунулась красивая женщина. Она подозвала меня, и я подошел. Она отвезла меня в какой-то дом, а точнее, в особняк, где-то на окраине Парижа, и там со мной случилось то самое, прекрасное. Потом кто-то вывел меня из дома через другую дверь, не через ту, в которую я входил. Красавица сказала, что мы больше никогда не увидимся, что она не сможет больше никогда встретиться со мной. Я хотел запомнить номер дома, но дом оказался одним из множества совершенно одинаковых особняков, составлявших целый квартал.

С того момента и до конца отпуска я только и делал, что пытался найти эту красавицу. Однажды мне показалось, что я заметил ее в театре. Но это была не она. В другой раз я мельком увидел в проезжающем мимо такси женщину, которую принял за нее, вскочил в другое такси и велел ехать следом. Но мы потеряли то такси. Я был в отчаянии. В результате вечером накануне того дня, когда мой отпуск заканчивался, я пребывал в таком отчаянии и унынии, что отправился на экскурсию в сопровождении гида из тех, что сулят показать вам весь Париж. Мы посетили самые разные места. «Это все?» — спросил я гида. «Нет, есть еще одно местечко, но это очень дорого», — ответил он. Поторговавшись, мы в конце концов сошлись с ним в цене, и гид повез меня туда. Это был старинный особняк. Заглянуть внутрь можно было сквозь щель в стене. Вдоль стены, каждый у своей щели, стояло множество мужчин в мундирах всех союзных армий и много красивых латиноамериканцев в смокингах. Я тоже прильнул к щели. Некоторое время ничего не происходило. Затем в комнату вошла красивая женщина в сопровождении молодого британского офицера. Она небрежно скинула длинную шубу, шляпу и бросила их в кресло. Офицер начал расстегивать портупею. И тут я узнал ее — это оказалась та самая женщина, с которой у меня случилась та самая незабываемая встреча.

Йоги посмотрел на свою опустевшую тарелку, в которой прежде были бобы.

— С тех пор, — сказал он, — я потерял интерес к женщинам. Не могу передать, как я страдал. О, как я страдал, ребята, как я страдал! Я винил во всем войну. Я винил Францию. Я винил общее падение морали. Я винил молодое поколение. Я винил то, винил се. Но теперь я исцелен. Вот вам пять долларов, ребята, — его глаза сияли. — Съешьте еще что-нибудь. Сходите куда-нибудь. Это самый счастливый день в моей жизни.

Он встал с табурета, на котором сидел за стойкой, импульсивно пожал руку одному из индейцев, положил ладонь на плечо другому, открыл дверь и шагнул из столовой в ночь.

Индейцы переглянулись.

— Белый вождь — славный малый, — высказал свое суждение большой индеец.

— Думаешь, он был на войне? — спросил маленький индеец.

— Это вопрос, — сказал большой.

— Белый вождь сказал, он купить мне новый протез, — жалобно сказал маленький.

— Может, ты получишь нечто большее, — сказал большой индеец.

— Хорошо бы, — сказал маленький. Они снова принялись за еду.

На другом конце стойки близился к завершению семейный союз.

Скриппс О’Нил и его жена сидели рядом. Теперь у миссис Скриппс не оставалось сомнений. Она не смогла его удержать. Она пыталась, но потерпела фиаско. Она проиграла. Она знала, что ведет безнадежную игру. Теперь его уже не удержать. Мэнди снова говорила. Она говорила, говорила, говорила без умолку. В этом пульсирующем потоке литературных сплетен утонул ее, Даяны, брак. Она не смогла его сохранить. Теперь Скриппс уходит. Уходит. Уходит от нее. Даяна сидит с несчастным видом. Скриппс слушает россказни Мэнди. Мэнди говорит. Говорит. Говорит. Коммивояжер, ставший здесь уже старым другом, читает свою «Детройт ньюс». Она не смогла его удержать. Не смогла его удержать. Не смогла его удержать.

Маленький индеец встал со своего табурета у стойки и подошел к окну. Оно было покрыто толстым слоем изморози. Маленький индеец подул на замерзшее стекло, пустым рукавом своей ярко-клетчатой куртки протер глазок и выглянул наружу. И тут он внезапно отвернулся от окна и опрометью бросился на ночную улицу. Высокий индеец понаблюдал за тем, как он выбегает из столовой, не спеша покончил с едой, сунул в зубы зубочистку и только после этого отправился за другом в ночь.

3

Они остались в столовой одни. Скриппс, Мэнди и Даяна. С ними — только коммивояжер. Теперь он был старым другом. Однако сегодня нервы его оказались на пределе. Он резко свернул газету и направился к выходу.

— Всем пока, — сказал он и тоже вышел в ночь. Похоже, ничего другого не оставалось сделать. И он это сделал.

Теперь в столовой их осталось трое. Скриппс, Мэнди и Даяна. Только эта троица. Мэнди говорила. Говорила, навалившись грудью на стойку. Скриппс не сводил с нее глаз. Даяна Уже даже не притворялась, что слушает. Она знала, что все кончено. Все и было кончено. Но она решила предпринять еще одну попытку. Одну последнюю храбрую попытку. Вдруг ей все же удастся удержать его. Может, все это было лишь сном? Она постаралась придать голосу спокойствие и заговорила:

— Скриппс, дорогой, — сказала она. Ее голос все же чуточку дрожал, но она взяла себя в руки.

— Чего тебе? — резко спросил Скриппс. О, опять эта ужасная отрывистая манера говорить.

— Скриппс, милый, не думаешь ли ты, что пора домой? — Голос Даяны вибрировал. — У нас с тобой есть новый выпуск «Меркьюри». — Чтобы угодить Скриппсу, она читала теперь не «Ландон меркьюри», а «Американ меркьюри». — Его уже принесли. Мне бы так хотелось, чтобы тебя потянуло наконец домой, Скриппс, там, в этом номере «Меркьюри», есть одна замечательная вещь. Пойдем домой, Скриппс, я никогда раньше ни о чем тебя не просила. Пойдем домой, Скриппс. О, пойдем же домой.

Скриппс поднял голову. Сердце Даяны забилось сильней. Может, пойдет? Может, она его все же еще держит? Держит его. Держит его.

— Пойдем, Скриппс, дорогой, — мягко повторила Даяна. — Там есть превосходная статья Менкена о хиропрактиках.

Скриппс отвернулся.

— Так ты не идешь, Скриппс? — с мольбой в голосе спросила Даяна.

— Нет, — ответил Скриппс. — Я больше ни в грош не ставлю Менкена.

Даяна уронила голову.

— О, Скриппс, — сказала она. — О, Скриппс.

Это был конец. Теперь она получила ответ. Она потеряла Скриппса. Потеряла. Потеряла. Все кончено. Финал. Его не вернуть. Она тихо плакала. Мэнди снова говорила.

Внезапно Даяна выпрямилась. У нее осталась одна, последняя просьба. Один последний вопрос к нему. Всего один. Он, конечно, может ей отказать. Может не пойти ей навстречу. Но она все же попросит.

— Скриппс, — сказала она.

— Ну, что еще? — Скриппс в раздражении повернулся к ней. Возможно, ему было ее и жалко, он сам не знал.

— Можно мне взять птицу, Скриппс? — Голос Даяны дрогнул.

— Разумеется, — сказал Скриппс. — Почему бы нет?

Даяна подняла клетку. Птица спала, стоя на одной ноге, как в тот вечер, когда они познакомились. Как кто-то там. Ах да, как старая скопа. Старая, старая скопа из ее родного Озерного края. Она тесно прижала к себе клетку.

— Спасибо, Скриппс, — сказала она. — Спасибо тебе за эту птицу. — Ее голос снова дрогнул. — А теперь мне нужно идти.

Тихо, молча, стянув на груди шаль, прижимая к себе клетку со спящей птицей и экземпляр «Меркьюри», лишь однажды оглянувшись, чтобы в последний раз взглянуть на того, кто когда-то был ее Скриппсом, она открыла дверь и вышла в ночь. Скриппс даже головы не повернул. Он был весь сосредоточен на том, что рассказывала Мэнди. А Мэнди снова говорила.

— Эта птица, которую она только что унесла... — говорила Мэнди.

— А она что, унесла птицу? — спросил Скриппс. — Не отвлекайся.

— Ты когда-то интересовался, что это за птица, — продолжала Мэнди.

— Интересовался, — согласился Скриппс.

— Так вот, это напомнило мне историю про Госса[98] и маркиза Буке, — продолжала Мэнди.

— Расскажи, Мэнди. Расскажи ее, — нетерпеливо попросил Скриппс.

— Мой большой друг, Форд, о котором я тебе уже рассказывала, во время войны оказался в замке маркиза. Его полк был расквартирован неподалеку, и маркиз, один из самых богатых, если не самый богатый человек в Англии, служил в полку Форда рядовым. Однажды вечером Форд сидел в его библиотеке. Это было невероятное место. Стены там были сложены из золотых слитков, облицованных изразцами или чем-то в этом роде. Я уже точно не помню.

— Не важно, продолжай, — поторопил ее Скриппс.

— Так вот, в центре стены, в стеклянном шкафу, там стояло чучело фламинго.

— Знают они толк в оформлении интерьера, эти англичане, — сказал Скриппс.

— Твоя жена ведь была англичанкой, не так ли? — спросила Мэнди.

— Из Озерного края, — ответил Скриппс. — Продолжай свой рассказ.

— Ну так вот, — продолжила Мэнди, — однажды вечером, после мессы, Форд сидел в библиотеке, когда туда вошел дворецкий и сказал: «Маркиз Буке шлет вам свое почтение, сэр, и спрашивает, можно ли ему показать библиотеку своим друзьям, с которыми он сейчас ужинает?». Маркизу позволяли ужинать не в части, а иногда и ночевать в замке. «Конечно», — ответил Форд. И вот в библиотеку входит маркиз в форме рядового в сопровождении сэра Эдмунда Госса и профессора как-его-там — я сейчас не могу вспомнить — из Оксфорда. Госс останавливается перед чучелом фламинго и говорит: «А это что такое, Буке?» — «Это фламинго, сэр Эдмунд», — отвечает маркиз. «Я не так представлял себе фламинго», — замечает Госс. «Разумеется, Госс. Так представлял себе фламинго Господь», — говорит профессор как-его-там. Жаль, что я не могу вспомнить его фамилии.

— Ерунда, это не важно, — сказал Скриппс. Глаза у него блестели. Он наклонился вперед. Что-то стучало у него внутри. Что-то, над чем он был не властен. — Я люблю тебя, Мэнди, — сказал он. — Я люблю тебя. Ты — моя женщина. То, что стучало у него внутри, уже не знало никакого удержу и никак не хотело угомониться.

— Вот и славно, — ответила Мэнди. — Я уже давно знаю, что ты — мой мужчина. Хочешь послушать еще одну историю? Кстати о женщинах.

— Давай, давай, — подбодрил ее Скриппс. — Ты вообще не должна останавливаться. Теперь ты моя женщина.

— Конечно, — согласилась Мэнди. — Эта история о том времени, когда Кнут Гамсун[99] служил кондуктором трамвая в Чикаго.

— Продолжай, Мэнди, — сказал Скриппс. — Ты теперь моя женщина.

Он на разные лады повторил про себя последнюю фразу. Моя женщина. Моя Женщина. Она — моя женщина. Это моя женщина. Моя женщина. Однако почему-то он не испытывал удовлетворения. Где-то как-то должно было быть что-то еще. Что-то другое. Моя женщина. Теперь эти слова казались пустоватыми. Как он ни старался прогнать гротескный образ индеанки, молча входящей в столовую, тот все время стоял у него перед глазами. Эта скво. Она не носила одежды, потому что не любила ее. Выносливая, не боящаяся ночного зимнего холода. И чего только не приносит с собой весна. Мэнди говорила. Мэнди беспрерывно говорила. Мэнди рассказывает свои истории. Уже поздно, а Мэнди все говорит. Теперь она — его женщина. Он — ее мужчина. Но ее ли? Перед мысленным взором Скриппса стоит образ скво. Скво, безо всякого предупреждения входящая в столовую. Скво, которую грубо вышвыривают на холод. А Мэнди все говорит. Делится своими литературными воспоминаниями. Рассказывает подлинные истории. Во всяком случае, звучат они правдоподобно. Но достаточно ли этого? Скриппс не уверен. Она была его женщиной. Но как долго? Скриппс не знал. Мэнди говорит и говорит. Скриппс слушает. Но мысли его витают далеко. Далеко. Где они витают? Где-то там, в ночи. Где-то там, в ночи.

4

Петоски. Ночь. Далеко за полночь. В столовой горит свет. Город спит под северной луной. К северу колея железной дороги G.R. & I. бежит далеко-далеко, на самый север. Холодные рельсы простираются на север к Макинау-сити и Сент-Игнасу. Холодно шагать по ним в этот ночной час.

На север от замерзшего северного городка по рельсам, бок о бок, шагает пара. Это Йоги Джонсон идет со своей скво. На ходу Йоги молча сбрасывает с себя одежду и расшвыривает вдоль дороги. В конце концов он оказывается только в стоптанных башмаках рабочего насосной фабрики. Йоги Джонсон, голый, под луной, идет на север рядом со своей скво. Скво вышагивает рядом с ним. На спине, в заплечном лубяном коробе, она несет дитя. Йоги пытается взять у нее дитя, он его понесет. Хаски скулит и лижет Йоги Джонсону лодыжки. Нет, скво сама понесет младенца. Они идут все дальше. На север. В северную ночь.

Позади их двигаются еще две фигуры. Резко очерченные в лунном свете. Это два индейца. Те самые лесные индейцы. Они наклоняются и собирают одежду, которую разбросал Йоги Джонсон. Время от времени они что-то бормочут друг другу, неслышно ступая в лунном свете. Их острый глаз не пропускает ни одного выброшенного предмета одежды. Когда последний предмет оказывается подобранным, они поднимают головы и видят впереди себя в лунном свете две фигуры. Индейцы выпрямляются. Они изучают подобранную одежду.

— Белый вождь — франт, — замечает высокий индеец, держа в вытянутой руке рубашку с вышитой монограммой.

— Белому вождю скоро станет холодновато, — замечает маленький индеец. Он передает высокому индейцу куртку. Высокий индеец сворачивает всю одежду, все выброшенные предметы одежды, в тюк, и они поворачивают назад, к городу.

— Сохранить вещи для белого вождя или продать Армии спасения, что лучше? — спрашивает индеец-коротышка.

— Лучше продать Армии спасения, — усмехается высокий индеец. — Белый вождь, скорее всего, не вернется.

— Белый вождь вернется, — усмехается маленький индеец.

— Все равно лучше продать их Армии спасения, — усмехается высокий индеец. — Белому вождю в любом случае понадобится новая одежда, когда придет весна.

Пока они шли вдоль железнодорожной насыпи обратно в город, воздух, похоже, стал теплеть. Теперь индейцы чувствуют беспокойство. Сквозь тамариски и кедры, растущие вдоль полотна, дует теплый ветер. Сугробы вдоль насыпи начинают таять. Что-то закопошилось внутри у индейцев. Какая-то тревога. Какое-то странное языческое волнение. Дует теплый ветер. Высокий индеец останавливается, слюнит палец и поднимает его вверх. Маленький наблюдает.

— Чинук? — спрашивает он.

— Сто процентов чинук, — говорит высокий индеец. Они ускоряют шаг, направляясь в город. Теперь луна едва проглядывает сквозь облака, принесенные теплым ветром.

— Надо добраться до города, пока не началась заваруха, — усмехается высокий индеец.

— Краснокожие братья должны уже быть в строю, — нервно ухмыляется маленький индеец.

— На фабрике уже никого нет, — ухмыляется высокий индеец.

— Лучше нам поторопиться.

Дует теплый ветер. Индейцы ощущают странное томление. Они знают, чего им хочется. Весна наконец приходит в замороженный северный городок. Двое индейцев поспешно шагают по железнодорожному полотну.

Заключительное слово автора к читателю

Итак, читатель, как вам это понравилось? Мне понадобилось десять дней, чтобы написать это. Стоила овчинка выделки? Осталось только одно место, которое я хотел бы прояснить. Помните, это то место, где немолодая официантка Даяна рассказывает, как она потеряла в Париже свою мать и, проснувшись наутро по приезде, обнаружила в материнском номере французского генерала? Я подумал, что вам, бы может, было бы интересно узнать объяснение этого происшествия. На самом деле случилось так, что ее мать ночью внезапно заболела бубонной чумой, врач, которого немедленно вызвали, поставил диагноз и уведомил власти. На следующий день предстояло открытие Всемирной выставки, и только вообразите себе, как сказалось бы на этом событии известие о бубонной чуме, если бы оно дошло до публики. Поэтому французские власти предпочли, чтобы женщина просто исчезла. К утру она умерла. Генерала, которого призвали под знамена и который улегся в ту самую постель, в которой еще недавно лежала больная, я всегда считал отчаянно храбрым человеком. Впрочем, он, кажется, владел немалым пакетом акций Всемирной выставки. Так или иначе, читатель, эта таинственная история всегда представлялась мне отличным готовым рассказом, и я знаю, что вы предпочли бы получить ее объяснение непосредственно от меня, нежели видеть его искусственно вставленным в текст, где ему на самом деле не место. Однако забавно, как хитроумно французская полиция замяла инцидент и как быстро она разыскала владельца парикмахерского салона и извозчика. О чем свидетельствует эта история, так это о том, что, когда путешествуешь в одиночку или даже вместе с матушкой, нужно быть чрезвычайно осмотрительным. Надеюсь, нет ничего противозаконного в том, что я это рассказал, но я чувствовал себя обязанным, читатель, представить вам объяснение. Я не верю в долгие прощания, как не верю и в долгие браки, поэтому просто говорю вам: прощайте, читатель, желаю вам успехов и предоставляю отныне самому себе.

Примечания

1

Филдинг, Генри (1707—1754) — английский писатель, драматург, прославился сатирическими романами и пародиями, самый известный — «История Тома Джонса, найденыша» (1749).

2

G.R. & I — Grand Rapids and Indiana Railroad — название компании, владевшей сетью железных дорог.

3

Lousy — вшивый, грязный, мерзкий (англ.).

4

Чинук (англ. chinook, от названия индейского племени чинук) — юго-западный теплый ветер в районе Скалистых гор в Канаде и США, так же называют влажный юго-западный ветер с Тихого океана на западное побережье США.

5

Алберт Спелдинг (1888—1953) — американский композитор и один из наиболее выдающихся скрипачей своего времени. Его дебют состоялся в Париже в 1905 г.

6

Сан-Миньято аль Монте — старейший собор Флоренции, строился в XI—XIII вв.

7

Полиция (нем.).

8

Похмелье (нем.).

9

Тейер, Скофилд (1889—1982) — американский поэт и издатель, в 1920-х гг. издавал журнал по литературе, философии и религии «Дайял» («Dial», выходил с 1920 по 1929 г.).

10

Мировая (международная) политика (нем.).

11

Вордсворт, Уильям (1770—1850) — английский поэт-романтик, представитель так называемой «озерной школы», или «лейкистов» (от места жительства рядом с шотландскими озерами).

12

Канал — английский канал, пролив Ла-Манш.

13

Роден, Огюст (1840—1917) — французский скульптор, автор знаменитых бюстов Гюго, Бальзака.

14

Сезанн, Поль (1839—1906) — французский живописец, ведущий мастер постимпрессионизма.

15

Ренуар, Пьер Огюст (1841—1919) — французский живописец, график, скульптор, один из основателей импрессионизма.

16

Пикассо, Пабло (1881—1973) — французский живописец испанского происхождения, график, скульптор, основоположник кубизма.

17

Стюарт, Гилберт (1755—1828) — американский живописец, один из основателей американской портретной школы.

18

Эмерсон, Ральф (1803—1882) — американский философ, поэт.

19

Лоуэлл, Джеймс Рассел (1819—1891) — американский критик, поэт, редактор, дипломат.

20

Доусон, Фрэнк (1870—1953) — английский киноактер.

21

Плунжер — поршень в насосе.

22

«Манчестер гардиан» — ежедневная английская газета, входит в тройку наиболее влиятельных газет страны, издается в Лондоне и Манчестере, основана в 1821 г., с 1959 г. называется «Гардиан».

23

Гладстон, Уильям Юарт (1809—1898) — английский государственный деятель, лидер Либеральной партии, четыре раза становился премьер-министром.

24

Детройт ньюс» — крупнейшая газета, освещающая события в штате Мичиган, основана Джеймсом Скриппсом в 1873 г.

25

Лаудер, Гарри (1870—1950) — шотландский актер и композитор.

26

Шотландские горцы в Великой войне. — Великой войной на Британских островах называют Первую мировую.

27

Жоффр, Жозеф Жак (1852—1931) — французский генерал, главнокомандующий французской армией во время Первой мировой войны.

28

Фош, Фердинанд (1851—1929) — французский генерал, главнокомандующий армиями Антанты.

29

С нами Бог (нем.).

30

Джеймс, Генри (1843—1916) — американский писатель и критик, крупнейший теоретик англоязычной литературы, 20 лет прожил в Лондоне.

31

Джеймс, Уильям (1842—1910) — психолог и философ, старший брат Генри Джеймса.

32

Гарвард, Джон (1607—1638) — английский священник из Британии, переехавший в Новый Свет, перед смертью завещал свою библиотеку и состояние массачусетсской школе, которая позднее превратилась в колледж, а затем и в университет и стала носить имя своего первого филантропа Гарварда.

33

Чарли Брикли, Эдди Махан — в свое время знаменитые игроки в американский футбол, их имена высечены в Зале футбольной славы.

34

«Опера нищего» — пьеса английского поэта Джона Гея (1685—1732), написанная в 1728 г. В 1729 г. Гей написал ее продолжение — «Полли». Эти пьесы положили начало жанру балладной оперы. В XX в. их использовал известный немецкий писатель Б. Брехт (1898—1956) при создании «Трехгрошовой оперы».

35

Эйва ле Гальен (1899—1991) — актриса, продюсер, режиссер, звезда Бродвея.

36

Клемансо, Жорж (1841 — 1929) — французский премьер-министр.

37

Карпентьер, Жорж (1894—1975) — французский боксер, чемпион мира и Европы в полутяжелом весе.

38

Гитри, Саша (1885—1957) — французский драматург и актер русского происхождения.

39

Прентам, Ивонна (1894—1975) — певица.

40

Грок (Чарльз Эдриан Уэттеч) (1808—1959) — один из лучших клоунов мира. Международная премия «Маска Грока» — высшая награда за клоунское мастерство.

41

Фрателлини — артисты цирка, основатели цирковой школы.

42

Селд, Жильбер (1893—1970) — американский писатель и культуровед, был редактором и театральным обозревателем журнала «Дайял» (см. примеч. к с. 382 [№9]).

43

Мур, Мэрон (1887—1972) — поэтесса, переводчица, литературный обозреватель, эссеист. Тесно сотрудничала с журналом «Дайял» (см. примеч. к с. 382 [№9]).

44

Каммингс, Эдуард Эстлин (1894—1962) — поэт, новеллист и фотограф, радикально экспериментировавший с формой, пунктуацией, орфографией и синтаксисом в поисках идеосинкретичных средств выражения, лауреат многих литературных премий, поэт-лауреат. Свои инициалы и фамилию писал со строчных букв, без знаков препинания.

45

«Огромная комната» (1922) — его воспоминания о пребывании во французской тюрьме по надуманному подозрению в шпионаже во время Первой мировой войны, на которую он пошел добровольцем.

46

«Ярмарка тщеславия» — роман английского писателя Уильяма Теккерея (1811—1863).

47

Крауниншилд, Фрэнк (1872—1947) — редактор журнала «Ярмарка тщеславия», театральный критик.

48

«Форум» — журнал, специализирующийся на статьях о сексуальных отношениях.

49

«Ментор» — журнал, основанный в 1913 г., специализируется на освещении культурных событий, искусстве, путешествиях.

50

Фелпс, Уильям Лайон (1865—1943) — американский писатель, критик и ученый-филолог, в течение 41 года заведовал кафедрой английской литературы в Йельском университете.

51

«Букмен» — литературный журнал с рецензиями на книжные новинки, выходивший в Лондоне в 1890—1930 гг.

52

«Нью-Йорк таймс» — самая авторитетная газета США, выходит с 1851 г.

53

«Харперс мэгазин» — американский журнал, освещающий все темы от политики до искусства, выходит с 1850 г.

54

Начало главы «Борьба за жизнь»

55

«Сенчури мэгазин» — популярный американский журнал, выходил в 1881—1930 гг., публиковал репродукции с картин, гравюр.

56

Ван Дорен, Карл (1885—1950), Ван Дорен, Марк (1894—1972), братья, оба — профессора Колумбийского университета. Марк сотрудничал в «Сенчури мэгазин», а Карл был его редактором с 1922 по 1925 г.

57

Гутенберг, Иоганн (1400—1468), изобретатель книгопечатания, первым предложил использовать подвижные литеры для печатания, отлил 5 шрифтов.

58

Библия Гутенберга — первая книга, отпечатанная в Европе в 1450 г. с помощью наборных досок, изобретенных Гутенбергом, хранится в Британской библиотеке.

59

Кэкстон, Уильям (1422—1491) — английский первопечатник, именем которого назван распространенный в Британии набор шрифтов.

60

Кезлон — система специфически английских шрифтов, названная по имени английского печатника Уильяма Кезлона (1693—1766).

61

Линотип — вид полиграфического оборудования, широко использовался до 1980-х гг., пока не появились технологии фотонабора и компьютерной верстки.

62

Начало главы «Борьба за жизнь»

63

Стирнз, Гарольд (1891—1943) — американский критик и эссеист.

64

Синклер, Льюис (1885—1951) — американский писатель.

65

Сап — инфекционная болезнь у лошадей, может передаваться человеку.

66

Костный шпат — наросты на костях лошадей, вызывающие хромоту.

67

Таркингтон, Бут (1869—1946) — американский писатель и сценарист.

68

Сидней, Филипп (1554—1586) — английский поэт, считался воплощением рыцарского идеала, погиб молодым от раны на войне в Нидерландах. Сохранился рассказ про то, как он уступил фляжку с водой раненому солдату, которого на носилках проносили мимо него, и сказал при этом: «Твоя нужда больше моей».

69

Кэсер, Уилла Сиберт (1876—1947) — американская писательница. Ее книга о Первой мировой войне «Один из наших» («One of Ours») получила Пулитцеровскую премию в 1922 г.

70

«Рождение нации» (1915) — знаковый фильм в истории американского кино, режиссер — Д.У. Гриффит (1875—1948).

71

Генри Вордсворт Лонгфелло (1807—1882) — американский поэт-романтик, критик, прозаик.

72

Паркмен, Фрэнсис (1823—1893) — американский историк, некоторое время жил среди индейцев сиу, много писал об индейцах.

73

Лоуренс, Дэвид Герберт (1885—1930) — английский писатель, поэт, эссеист.

74

Мейерс, Джон (1880—1971) — американский игрок-бейсболист, прозванный «вождем» из-за своего индейского происхождения.

75

Уайт, Стюарт Эдвард (1873—1946) — американский писатель, автор книг о путешествиях, сборников для детей.

76

Остин, Мэри (1868—1934) — американская писательница, публицист, активно защищала права индейцев.

77

Торп, Джим (1888—1953) — американский спортсмен, универсальный атлет.

78

Кастер, Джордж Армстронг (1839—1876) — американский генерал, погиб со своими солдатами, окруженный превосходящими силами индейцев сиу.

79

Уорнер, Гленн (1871—1954) — знаменитый американский футбольный тренер.

80

Додж, Мейбл (наст. имя Мейбл Додж Луан) (1879—1963) — американская писательница, автор четырехтомного произведения «Интимные воспоминания», наследница огромного состояния.

81

Саки, фоксы, джибвеи, кри — индейские племена в Северной Америке.

82

Дос Пассос, Джон (1896—1970) — американский писатель, эссеист, экспериментировал с литературной формой и стилем.

83

Маринованная селедка (нем.).

84

Морской язык, панированный в муке (фр.).

85

Заячье рагу в горшочке (фр.).

86

Яблочное пюре (фр.).

87

Уэллс, Герберт Джордж (1866—1946) — английский писатель, один из основателей жанра научной фантастики.

88

Уход великой нации и формирование... — отсылка на роман Гертруды Стайн «Формирование американской нации». Написан в 1906—1908 гг. Впервые опубликован в 1924 г. в «Трансатлантик ревю» под редакцией и при активном участии Э. Хемингуэя.

89

Кокси — участники похода безработных на Вашингтон в 1894 г. — по имени бизнесмена Дж. С. Кокси (1854—1951), разработавшего план организации общественных работ для безработных и выпуска правительством долговых обязательств на сумму 500 млн. долларов с целью увеличения наличных денег в обращении. Для представления его конгрессу Кокси и организовал марш на Вашингтон.

90

Марширующие люди... — Имеется в виду роман Шервуда Андерсона (1876—1941) «Марширующие люди», написанный в 1917 г.

91

В путь; в пути (фр.).

92

Гюисманс, Жорис Карл (1848—1907) — французский писатель, искусствовед, поэт голландского происхождения. Произведения Гюисманса считаются манифестом европейского декаданса конца XIX в.

93

Броди, Стив (1863—1901) — букмекер из Бруклина, который 23 июля 1886 г. прыгнул с Бруклинского моста. Однако ходили слухи, будто он не сам совершил прыжок, а сбросил манекен.

94

Фицджеральд, Фрэнсис Скотт (1896—1940) — американский писатель, летописец «потерянного поколения» 1920-х гг.

95

«...пробыв довольно долго, вдруг уселся в камин...» — Намек на экстравагантное поведение Скотта Фицджеральда в Париже.

96

Кейп, Джонатан (1879—1960) — основатель и глава издательства «Джонатан Кейп».

97

Скво — женщина на языке североамериканских индейцев.

98

Госс, сэр Эдмунд Уильям (1849—1928) — английский поэт и писатель, автор ряда литературных биографий.

99

Гамсун, Кнут (1859—1952) — норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии (1920).

Content

Эрнест Хемингуэй
Вешние воды.
Романтическая новелла в честь уходящей нации

Красный и черный смех

1

2

3

4

5

Борьба за жизнь

1

2

3

4

5

Авторское примечание

Мужчины на войне и смерть общества

1

2

Авторское примечание

P.S. От автора — читателю

Уход великой нации н фориировавие и гибель американцев

1

Авторское примечание

P.S. От автора — читателю

2

3

4

Заключительное слово автора к читателю

Примечания