Аля Аль-Асуани

Чикаго

Моим маме и папе в надежде, что я не разочаровал их

1

Наверняка мало кто знает, что слово «Чикаго» не английское и происходит от алгонкинского — одного из многочисленных наречий, на которых говорили американские индейцы. На языке алгонкинов слово «Чикаго» означает «резкий запах». Раньше на этом месте находились огромные луковые поля, и из-за всепроникающего запаха город получил такое название.

Долгие годы индейцы жили на берегу озера Мичиган в районе Чикаго, выращивая лук и разводя скот. Они мирно существовали до тех пор, пока в 1673 году сюда не прибыл путешественник и картограф Льюис Джолиет в сопровождении монаха французского ордена иезуитов Жака Маркета. Эти люди «открыли» Чикаго, и вскоре сюда, как муравьи на мед, устремились тысячи колонистов. В последующие сто лет белые колонизаторы развязали страшную войну, в результате которой по всей Америке было истреблено от пяти до двенадцати миллионов индейцев.

Каждый, кто даже поверхностно знаком с историей Америки, непременно отметит следующий парадокс: белые, уничтожившие миллионы индейцев, захватившие их земли и разграбившие золотые запасы, тем не менее были крайне набожными христианами. Противоречие объясняется взглядами, господствовавшими в то время. Так, многие колонизаторы утверждали: «Несмотря на то, что индейцы в какой-то мере являются божьими тварями, в них вселилась не божественная душа, а злой несовершенный дух». Другие были убеждены, что «индейцы, подобно животным, лишены и души, и сознания, а следовательно, не обладают той человеческой ценностью, которая присуща белым». Эти коварные теории позволяли колонизаторам уничтожать индейцев без счета, не испытывая при этом ни жалости, ни чувства вины. И как ни жестоки были убийства, которые они совершали днем, ничто не омрачало молитвы, которую они произносили перед сном.

Геноцид закончился сокрушительной победой «отцов-основателей», и в 1837 году Чикаго впервые был провозглашен американским городом, после чего началось его стремительное развитие. Менее чем за десять лет площадь города увеличилась в шестнадцать раз. Огромную роль в этом сыграло расположение на берегу озера Мичиган и наличие обширных земель, пригодных для выпаса скота. И, наконец, бесспорным королем американского Запада Чикаго сделала железная дорога.

Однако история городов подобна историям человеческих жизней. На смену счастливым моментам приходит несчастье…

Воскресенье 8 октября 1871 года стало черным днем для Чикаго. В западной части города проживала с мужем и детьми некая госпожа Катрин О'Лери, в хозяйстве которой имелись лошадь и пять коров. Тем вечером скот госпожи О'Лери мирно пасся на заднем дворе ее дома. Приблизительно в девятом часу одну из коров внезапно охватила скука, и ей вздумалось покинуть двор и зайти в сарай, где ее любопытство вызвала керосиновая печка. Корова немного потопталась вокруг, потом вытянула шею, чтобы унюхать запах. Поддавшись необъяснимому порыву, она вдруг с силой лягнула печь. Печка опрокинулась, керосин из нее пролился на землю и вспыхнул. Огонь перекинулся на стоящий поблизости стог сена. Вскоре пламя охватило дом О'Лери, а затем и соседские.

Как обычно, в Чикаго дул сильный ветер, и он разнес огонь повсюду. Не прошло и часа, как полыхал весь город. Катастрофу довершило то, что пожарникам только что пришлось тушить другой пожар, и они еще не пришли в себя после бессонной ночи. Большая часть оборудования, в то время довольно примитивного, оказалась сломана. Поднявшиеся высоко языки пламени озарили небо и поглотили городские постройки, в основном деревянные. Оглушительные крики о помощи слились с шипением огня, пожирающего город. Над всем этим, как слова проклятья, раздавался ужасный треск. Зрелище было ужасное и походило на описание ада из Святого Писания. Огонь беспощадно полыхал целых два дня, пока наконец на рассвете во вторник его не удалось потушить. Были подсчитаны потери: более трехсот погибших, сто тысяч лишились крова (приблизительно треть жителей). Материальные же убытки превысили сумму в двести миллионов долларов по ценам XIX века.

Но на этом бедствия не кончились. За огнем и разрухой последовал хаос. По городу, как трупные черви, расползлись банды преступников и негодяев — воров, убийц, наркоманов, сексуальных маньяков. Они стекались отовсюду, бесчинствуя в поверженном городе, — уносили добро из сгоревших домов, грабили магазины, банки, винные склады. Залпом осушая бутылки на улицах, они убивали стоящих у них на пути, хватали женщин и, угрожая оружием, по очереди насиловали их у всех на глазах. Во время этих испытаний чикагские церкви организовали специальную мессу смирения и терпения. Все священники с искренним раскаянием говорили о бедствии как о справедливой каре Господа за ересь и прелюбодеяние горожан.

Разрушение было тотальным. Каждый, кому довелось видеть Чикаго в то время, утверждал, что город уже не восстанет из пепла. Однако произошло обратное. Масштаб несчастья только подстегнул жителей Чикаго и сделал их более отважными. Как-то раз торговец по имени Джон Райт, который в жизни своей не знал ничего, кроме цифр и сделок, о котором никто и не слышал как об ораторе или обладателе литературного таланта, оказался среди десятков растерянных обездоленных чикагцев, потерявших все свое имущество и идущих куда глаза глядят… Неожиданно Джон Райт обнаружил у себя ораторский дар и он выступил перед народом с импровизированной речью, которая впоследствии разошлась на городские афоризмы. Он простер перед собой руки и с лицом, искаженным страданием (поскольку был слегка пьян), громогласно, с надрывом произнес:

— Крепитесь, люди! Чикаго не сгорел! Город вошел в огонь, дабы очиститься от всего дурного и выйти из него более сильным и прекрасным, чем прежде…

Вот так возобладал инстинкт насиженного места и появилось чувство коллективизма, которое сплачивает людей в минуты опасности. Выжившие приступили к работе с такой энергией, что и не думали о продыхе. Из добровольцев, готовых пожертвовать жизнью ради родного города, были сформированы вооруженные отряды. Они изгоняли банды, вступая с ними в схватки, одних уничтожали, других обращали в бегство. Для тысяч семей, лишившихся крова, были открыты частные приюты, где оказывалась медицинская помощь и куда люди отправляли пожертвования — еду и одежду. Со всех концов Америки в Чикаго отправлялись десятки тысяч долларов на восстановление города, целые капиталы инвестировались в городские коммерческие проекты. Однако строительство породило новые проблемы: городской совет издал указ, запрещающий возводить огнеопасные сооружения из дерева. В результате взлетела стоимость аренды, и большинство жителей города оказались на улице, поскольку им нечем было платить за каменное жилье. Вдобавок к этому рабочая сила упала в цене из-за наплыва чужих на местный рынок труда. Разразился экономический кризис, и армии нищих и голодных решительно вышли на улицы, неся плакаты, на которых было написано: «Хлеб или смерть!»

Но и на этот раз американская капиталистическая система все-таки смогла временно справиться с кризисом, не вошедшим в учебники истории. Инвестиции породили несколько новых миллионеров, тогда как большинство горожан опустились на самое дно. И все-таки пророчество Джона Райта сбылось. Не прошло и нескольких лет, как Чикаго стал еще более сильным и прекрасным, навсегда закрепив за собой статус самого важного города на Западе, третьего по величине города Америки и основного коммерческого, промышленного и культурного центра не только американского, но и мирового значения. Популярная в то время песенка начиналась словами «Чикаго — вновь король Запада».

Подобно родителям, дающим ласковые имена ребенку, который выжил после смертельной болезни, американцы придумали множество названий любимому Чикаго. «Королем Запада» они назвали его за важность и красоту, «Городом Ветров» за резкие ветры, дующие здесь круглый год, «Городом Века» за быстрый рост, «Городом Широких Плеч» за гигантские здания и рабочих, составляющих большинство его жителей, «Городом Будущего» за надежду, которую возлагают на него американцы, переселяясь сюда в поисках лучшей жизни, «Городом Пригородов» за то, что он окружен семьюдесятью семью предместьями, где живут люди разного происхождения — африканцы, ирландцы, итальянцы, немцы, принесшие в свой район национальные обычаи и культуру.

Со времени «большого пожара» прошло сто тридцать лет, но память о нем остается как шрам на красивом лице. Время от времени жители Чикаго, у которых выработалось особое отношение к огню, вспоминают о нем с печалью и ужасом. Если в любой другой точке мира прозвучит слово «пожар», это не вызовет такой реакции, как у чикагцев. Страх перед огненной стихией заставил горожан создать лучшую в мире систему пожарной безопасности. На месте дома Катрин О'Лери, откуда начался пожар, была открыта пожарная академия. Каждый житель города внес посильный вклад в то, чтобы трагедия не повторилась. Городские чиновники, в шутку, но не без гордости, любят повторять фразу: «Система пожарной безопасности Чикаго настолько эффективна, что предупреждает о пожаре еще до того, как он начался».

Откуда Шайме Мухаммади знать эту историю? Ведь всю свою жизнь она провела в Танте, из которой выезжала лишь несколько раз: в Каир на свадьбу к родственникам и еще в детстве в Александрию на летние каникулы с семьей. А в Чикаго в один прекрасный день Шайма попала из Танты нежданно-негаданно — как человек, не умеющий плавать, бросается прямо в одежде в морскую пучину. Каждый, кто видит ее идущей широким уверенным шагом по коридорам медицинского факультета Иллинойского университета (в просторной мусульманской одежде и черном платке, спадающем на грудь, в обуви на плоской подошве, без грамма косметики на провинциальном лице, которое вспыхивает румянцем по малейшему поводу, с таким тяжелым и неправильным английским, что легче объясниться с ней жестами), непременно задается вопросом: что привело эту крестьянку в Америку?

А причин много. Во-первых, Шайма Мухаммади была лучшей среди отличников медицинского колледжа Танты, обладала проницательным умом и невероятной работоспособностью. Много часов подряд без сна, прерываясь только на молитву и для того, чтобы поесть или сходить в туалет, она могла сидеть и заниматься. Уроки она делала спокойно и сосредоточенно, не спеша и не дергаясь: раскладывала перед собой на кровати учебники и тетради, садилась по-турецки, распускала свои мягкие волосы, поворачивала голову немного вправо, затем наклонялась и аккуратным убористым почерком конспектировала урок. Она с наслаждением заучивала конспект, как будто занималась любимым делом, словно в разлуке ткала одежду любимому. И ее кандидатуру на прохождение стажировки быстро утвердили.

Во-вторых, Шайма была старшей дочерью профессора Мухаммади Хамида, бессменного директора средней школы Танты для мальчиков. Из-под его крыла вышло много ребят, которые, повзрослев, заняли важные должности. И через пять лет после кончины профессора люди из провинции аль-Гарбия не переставали вспоминать о нем с уважением и любовью и искренне молиться о ниспослании ему Божьей милости, ведь он был редким, почти исчезнувшим образцом педагога — честным, беспристрастным, требовательным и добрым. Однако жизнь профессора Мухаммади, как у всех у нас, не была безоблачной. Провидению было угодно не дать ему сына и подарить трех дочерей, после чего он прекратил всякие попытки обрести сына и впал в отчаяние, преодоленное тем не менее благодаря безмерной любви к дочкам, в воспитание которых он ушел с головой. Он обучал их тому же, чему и мальчиков в школе, — прямоте, усердию и вере в себя. Результат оказался замечательным: Шайма и Алия стали ассистентками профессора медицины, а младшая, Нада, работала ассистенткой на кафедре коммуникаций инженерного факультета. Полученное воспитание позволило Шайме принять вызов и уехать в Америку.

И третье, самое важное. Шайма, которая перешла тридцатилетний рубеж, была еще не замужем. Статус ассистентки в медицинском колледже существенно понижал ее шансы — ведь восточный мужчина, как правило, предпочитает, чтобы невеста была менее образованной, чем он сам. Данных для скорого замужества у Шаймы тоже не было: широкая одежда полностью скрывала фигуру, лицо не привлекало красотой и своими простыми чертами вызывало у мужчин лишь симпатию. А этого, естественно, недостаточно, чтобы подвигнуть к браку. Богатой она тоже не была, жила с сестрами и матерью на университетскую зарплату и скромное пособие за отца, который в свое время категорически отказался подрабатывать в странах Персидского залива и давать частные уроки.

Ко всему прочему Шайма, несмотря на свою образованность, была полной невеждой в искусстве соблазнения, которым с большим мастерством владеют все женщины — либо открыто, прибегая к макияжу, духам, облегающей одежде, демонстрирующей все прелести, либо исподволь, используя волнующее целомудрие, искусительное стеснение, двусмысленное замешательство и чарующий сладкий тембр, пронзая цель взглядом, полным печали и тайны. По какой-то причине Шайма была лишена всех этих хитростей, которыми природа наделила женщин для продолжения рода. Но это вовсе не значит, что она была недостаточно женственной, наоборот, ее переполняла женственность, которой хватило бы на нескольких обычных девушек, но она не умела себя подать. Женское естество мучило ее, у нее быстро менялось настроение, и она могла легко расплакаться. Напряжение проходило, только когда в запретных мечтах она представляла себя рядом с Каземом Сахером[1] и во время наслаждения, получаемого украдкой от своего обнаженного тела (после чего каждый раз она каялась и молилась об искуплении грехов, но вскоре снова прибегала к тому же). Ее душевные страдания от того, что она все еще была не замужем, повлияли на решение уехать в Америку, как будто так она смогла бы забыть о своем состоянии или убежала бы от реальности. В течение долгих месяцев она прилагала неимоверные усилия, чтобы оформить стажировку: прошения, заявления, бесконечные хождения с факультета в администрацию и обратно. Затем тяжелые нервозные объяснения с матерью, которая, зная, как сильно дочь хочет уехать, выплеснула весь свой гнев, прокричав в лицо:

— Твоя проблема, Шайма, в том, что ты упряма, как отец! Ты еще пожалеешь!!! Ты не знаешь, что значит жить в чужой стране. Ты, закутанная в хиджаб, поедешь в Америку, где издеваются над мусульманами?! Почему не получить докторскую степень здесь, оставаясь уважаемой в своей семье? Запомни: уехав, ты потеряешь всякий шанс выйти замуж. Какой толк от докторской степени, полученной в Америке, если ты в сорок все еще будешь старой девой?!

Родственники, знакомые, да и вся Танта, приняли новость с недоумением: чтобы девочка одна уехала в Америку на четыре, а то и пять лет?! Однако настойчивость и решительность Шаймы, которая то горячо спорила, то умоляла со слезами на глазах, в конце концов заставили мать уступить.

С приближением даты отъезда энтузиазм Шаймы возрос настолько, что в последние дни она не испытывала ни страха, ни переживаний. Когда пришло время расставаться, она не расчувствовалась, увидев слезы матери и сестер. Когда самолет оторвался от земли, она ощутила легкий спазм в животе, а затем прилив жизненных сил и оптимизма. Думала, что вот именно сейчас открывается новая страница ее жизни, и тридцать три года, проведенные в Танте, остаются позади.

Однако первые дни в Чикаго, к сожалению, обманули ее ожидания: головная боль и недомогание из-за смены часовых поясов, то бессонница, то беспокойный сон и ночные кошмары. И что хуже всего — с того момента, как она приземлилась в аэропорту О'Хара, ее не оставляло чувство глубокой печали.

У работника службы безопасности Шайма вызвала подозрение, и ее попросили выйти из очереди и подождать в стороне. Офицер произвел досмотр и собственноручно обыскал ее. Допрашивая, он смотрел на нее пристально и недоверчиво. Однако ее направление на стажировку, побледневшее лицо, осипший голос, который она вконец потеряла от страха, рассеяли сомнения пограничника, и он жестом показал ей, что она может идти. С большим чемоданом, на котором, как у всех провинциалов, индийскими чернилами было подписано ее полное имя и адрес в Танте, Шайма встала на эскалатор. Недружелюбный прием оставил неприятный осадок. Шайма заметила, что эскалатор, на котором она стояла, движется внутри огромной трубы, пересекающейся с другими такими же трубами, отчего аэропорт похож на многократно увеличенный аттракцион. При выходе из аэропорта Шайму удивило еще кое-что: она и представить не могла, что улицы бывают настолько широкими. Гигантские небоскребы уходили вверх, насколько хватало глаз. Город был похож на сказочное королевство со страниц детских журналов. Бесконечные потоки американцев и американок как полчища муравьев двигались со всех сторон, они спешили куда-то с деловым видом, будто опаздывали на отправляющийся поезд. В этот момент Шайма показалась себе здесь чужой, одинокой и потерянной, как соломинка, которую несли бурлящие воды океана. Охвативший ее страх перешел в боль, сковавшую все внутри. Она почувствовала себя ребенком, которого оторвали от матери в толпе на празднике Сайеда аль-Бадави[2].

За долгие две недели Шайма, несмотря на изнурительные попытки, так и не смогла приспособиться к новой жизни. По ночам, лежа в постели в маленькой комнате, погруженной в плотную темноту, которую прорезал только желтый свет уличных фонарей, она с грустью думала о том, что в этом диком месте ей все ближайшие годы предстоит спать в одиночестве. В такие минуты ее охватывала тоска по своей теплой комнате, сестрам, матери и всем, кого она любила в Танте.

Вчера Шайма никак не могла заснуть и долго лежала в раздумьях. Целый час она ворочалась в постели, чувствуя себя абсолютно несчастной. Она проплакала в темноте, пока подушка не намокла, затем встала, зажгла свет и сказала себе: еще четыре года она этого не вынесет. А что будет, если она напишет отказ от стажировки? Какое-то время придется терпеть обиды и колкости от коллег в Танте, но сестры ее поддержат, а мать не будет злорадствовать. Шайма приняла решение написать заявление, обдумывая только, как это сделать. Неожиданно ей в голову пришла одна идея. Она совершила омовение, помолилась, прочитала суру Ясин и обратилась к Господу с мольбой о помощи. После чего она, как только положила голову на подушку, сразу же погрузилась в глубокий сон. Во сне ей явился отец, профессор Мухаммади. На нем был голубой костюм из дорогого английского сукна, который тот берег для особо важных случаев (приемов в министерстве и выпускных балов). Отец стоял во дворике перед главным входом на кафедру гистологии, где она училась. Лицо его было чистым, без морщин, взгляд ясным и светлым, в густых черных как смоль волосах не было и следа седины, отчего он казался лет на двадцать моложе. Он улыбнулся Шайме и нежно прошептал: «Не бойся. Я с тобой. Я тебя не брошу. Давай!»

Утром Шайма проснулась умиротворенной, позабыв все тревоги. «Верный знак того, — сказала она про себя, — что Всевышний дает мне силы в этом нелегком деле». Она верила, что покойные живут рядом с нами, только мы их не видим. Отец, думала она, пришел к ней во сне, чтобы она воспрянула духом и продолжила учебу. И она не подведет его — не будет обращать внимания на неприятности и свыкнется со своим новым положением. Приняв окончательное решение, она почувствовала глубокое удовлетворение и решила это отметить.

У нее были свои ритуалы, которые по особым случаям она совершала с сестрами. Шайма начала с того, что приготовила на плите смесь сахара с лимонным соком. Затем пошла в ванную, сбросила с себя одежду, села на край и стала с помощью липкой смеси удалять с тела нежелательные волосы. Она получала удовольствие от этой приятной мгновенной боли, повторяющейся всякий раз, как из кожи выдергивался волосок. После она долго стояла под горячим душем, массируя одну часть тела за другой, пока не почувствовала прилив сил и легкость. И уже через несколько минут Шайма стояла на кухне, как настоящая египтянка — в хлопчатобумажной галабее[3] с вышитыми цветочками и в любимых шлепках на широкой платформе с четырьмя разделенными ремешками, что было удобно для пальцев ног и позволяло свободно двигаться. Свои длинные черные волосы она оставила спадающими на плечи. Шайма решила наслаждаться всем, что ей нравилось, и поставила песню Казема Сахера «И ты сомневаешься?», которую любила настолько, что записала на кассету три раза подряд, чтобы каждый раз не надо было перематывать. Зазвучал голос Казема Сахера, и Шайма стала пританцовывать. Одновременно она готовила любимое блюдо — мусаку по-александрийски, подбрасывая в кипящее масло стручки перца. Постепенно она вошла в ритм и закружилась по всей кухне в танце, подпевая Казему Сахеру, будто стояла с ним на сцене, и каждый раз возвращаясь к плите, чтобы подбросить перчик. А когда Казем Сахер запел «Моя убийца танцует босиком», она вытянула ножку и выбросила ее так, что шлепанец отлетел в дальний угол. Когда Казем Сахер стал спрашивать свою любимую: «Откуда ты? Как пришла сюда? Как ты смогла разбить мне сердце?» — Шайма настолько развеселилась, что исполнила номер, который всегда приводил в восторг ее подруг в Танте: резко опустилась на колени, воздела руки и начала медленно подниматься, тряся грудью. На этот раз она бросила два перчика сразу, и масло, громко зашипев, выпустило клуб дыма. В какой-то момент ей показалось, что издалека донесся вой сирены. Но все, что могло тогда испортить ее веселое настроение, она гнала от себя. Шайма начала новое танцевальное па — развела руки в стороны, как будто собираясь кого-то обнять, и стала раскачиваться то вперед, то назад, оставаясь на одном месте. Но когда она взяла следующий стручок и подняла руку, чтобы бросить его в масло, начался настоящий кошмар. Раздался страшный удар, от которого двери распахнулись настежь, и в квартиру ворвались мужчины огромного роста. Они окружили ее, выкрикивая по-английски что-то, чего она не могла разобрать. Один из них схватил ее, зажав как в тиски, будто собирался оторвать от земли. От шока Шайма не сопротивлялась до тех пор, пока не почувствовала его сильные руки, скрещенные у нее за спиной, и неприятный запах его кожаной куртки, в которую она уткнулась лицом. Только поняв весь ужас происходящего, Шайма собралась с силами, отпихнула от себя мужчину и закричала так пронзительно, что ее голос был слышен по всему зданию.

2

Иллинойский университет — один из самых больших в Соединенных Штатах. Он состоит из двух отделений: медицинского факультета в западном Чикаго и остальных факультетов, расположенных в центре города. Во время его основания в 1890 году городок медиков обладал скромными возможностями, но, как все в Чикаго, он стремительно развивался и в результате превратился в огромный самостоятельный город площадью в тридцать акров и с более чем сотней зданий — кафедрами общей практики, фармакологии, стоматологии, сестринского дела, филиалами библиотеки и административными зданиями, а также со своими кинотеатрами, театрами, спортивными клубами, гигантскими торговыми центрами и внутренним круглосуточным транспортом, бесплатным для студентов. Медицинский факультет Иллинойского университета — крупнейший в мире, со старейшей кафедрой гистологии. Она занимает пять этажей современного здания. В парке, окружающем факультет, стоит бронзовый бюст: человек лет пятидесяти устало и задумчиво смотрит широко открытыми глазами в пространство перед собой. На пьедестале большими буквами высечена надпись: «Великому итальянскому ученому Марчелло Мальпиги (1628–1694), основоположнику гистологии. Дело, начатое им, мы доведем до конца».

На кафедре гистологии царит боевой дух. Входя сюда, вы сразу понимаете, что мир с его суматохой остался за стеклянными дверьми и вы находитесь в храме науки. Здесь стоит тишина, только приглушенная музыка звучит по внутреннему транслятору. Единственный осветительный прибор настроен так, чтобы не резать глаз, не отвлекать внимания и не напоминать о времени — десятки ученых и студентов не прекращают своей работы.

Гистология — слово латинского происхождения, означающее «наука о тканях». Эта отрасль знания, изучающая живые ткани при помощи микроскопа, лежит в основе медицины, поскольку выбор лечения любой болезни начинается с исследования тканей в их естественной среде. Несмотря на огромное значение гистологии, она мало популярна, а финансирование ее незначительно. Гистологией, как правило, занимается медик, не ищущий славы и выгоды (которые можно обрести, к примеру, в хирургии и акушерстве) и предпочитающий провести жизнь в прохладной закрытой лаборатории, на многие часы прильнув к микроскопу в надежде отыскать неизвестный элемент крошечной клетки, о котором люди никогда и не услышат. Ученые-гистологи — неизвестные солдаты, жертвующие благосостоянием и славой во имя науки. Со временем они приобретают черты, характерные для мастеров народных промыслов (гончаров, кузнецов, ткачей), — сидят на стуле твердо, нижняя часть тела полная, они неразговорчивы, наблюдательны, обладают проницательным изучающим взглядом, терпеливы и спокойны. У них ясный ум и необыкновенная способность сосредоточиваться и наблюдать. На кафедре работает пять профессоров в возрасте от пятидесяти до семидесяти лет, каждый из которых шел к своему званию упорным тяжелым трудом. Дни их расписаны по часам на недели вперед. Их ждут научные исследования, которые должны быть проведены, и ради этого они проводят все свое время в лабораториях, не зная выходных и редко имея шанс обменяться несколькими фразами с коллегами. Дорожа своим временем, они быстро принимают решения на еженедельных заседаниях кафедры. Поэтому то, что произошло в прошлый вторник, стало событием чрезвычайным. Заседание открылось, и профессора сели в неизменном порядке. Заведующий кафедрой доктор Билл Фридман занял место во главе стола. Это был бледный человек с широкой залысиной. Спокойные черты лица делали его похожим на главу почтенного семейства. Справа от него сидели профессора египетского происхождения — Раафат Сабит и Мухаммед Салах. Рядом профессор статистики Джон Грэхем, грузный, с жидкой бородкой и седыми вечно всклокоченными волосами, в круглых очочках, за которыми блестели умные сомневающиеся глаза, с легкой насмешливой улыбкой. Он не выпускал изо рта длинную трубку, даже когда не курил (дымить во время заседания запрещалось). Грэхем имел большое сходство с американским писателем Эрнестом Хемингуэем, и это служило поводом для постоянных колкостей коллег. По другую сторону стола сидел Джордж Майкл, которого все называли «янки» за то, что все в нем выдавало истинного американца: голубые глаза, светлые волосы до плеч, одежда в стиле casual, широкий торс, накачанные в упорных тренировках мышцы, привычка разговаривать с людьми, вытянув ноги, облизывать пальцы во время еды, постоянно носить с собой газировку, время от времени отпивая маленькими глотками, пожимать плечами и, конечно, техасский акцент, ведь он приехал в Чикаго из Техаса. Самым старшим и успешным из всех был профессор Денис Бейкер, сидевший молча. На нем была простая и чистая, но немного помятая одежда — может, потому, что ему некогда было отгладить ее как следует. Он был стар, но высок, подтянут и крепок, абсолютно лыс, с широко открытыми глазами и внимательным взглядом. Глаза его иногда блестели так, что в них угадывалась тайная власть. Коллеги подшучивали над ним, говоря, что он прибегает к речи так же редко, как шофер такси к сигналу, то есть когда уже некуда деваться.

Собрание прошло в обычном режиме. Но как только профессора собрались расходиться, Фридман попросил их задержаться. Лицо его покрылось красными пятнами, как всегда, когда он собирался что-то заявить. Заглянув в разложенные перед собой бумаги, он спокойным голосом произнес:

— Мне нужно с вами посоветоваться по одному вопросу. Как вы знаете, отдел стажировок по договоренности с нами направил сюда египетских аспирантов для получения кандидатской степени по гистологии. Сейчас у нас учатся три аспиранта — Тарик Хасиб, Шайма Мухаммади и Ахмед Данана. На этой неделе к нам пришли документы еще на одного аспиранта. Его зовут… (завкафедрой запнулся и с трудом прочитал имя) Наги Абдалла Самад. Он отличается от остальных. Во-первых, получает не кандидатскую, а магистерскую степень, во-вторых, не работает в университете. Меня это сначала озадачило. Зачем ему нужна научная степень по гистологии, если он не проводит исследований и не преподает? Сегодня утром я связался с ответственным лицом из отдела стажировок в Вашингтоне. И мне сказали, что этому студенту было отказано в обучении в Каирском университете по политическим мотивам и что получение магистерской степени в то время, когда он судится с университетом, будет для него плюсом. Я ознакомился с его личным делом и нахожу этого студента перспективным — высокий общий балл и «отлично» по английскому. Как вы понимаете, оплатит его обучение отдел стажировок. Я хочу знать ваше мнение. Зачислять ли нам его? Не секрет, что в магистратуре у нас ограниченное число мест. Слушаю вас. И если мнения будут расходиться, придется ставить вопрос на голосование.

Фридман обвел взглядом присутствующих. Первым попросил слова Джордж Майкл. Он сделал глоток из банки с пепси и сказал:

— Против приема египтян я не возражаю, но напоминаю вам, что мы — крупнейшая в мире кафедра гистологии. Учиться здесь престижно, и редко кому выпадает такой шанс. Мы не можем принять студента из Африки просто потому, что он собирается судиться со своим правительством. Я полагаю, что у нашего образования более высокие задачи. Этот студент займет место настоящего исследователя, который смог бы провести серьезную работу и совершить научные открытия… Я против зачисления.

— Хорошо. Таково ваше мнение, Майкл. Что скажут остальные? — спросил председатель с улыбкой.

Раафат Сабит поднял руку.

— Давным-давно я был египтянином, — начал он, будто собирался рассказать анекдот. — Мне известен образ мыслей этих людей. Они учатся не ради знаний, получают магистерскую или кандидатскую степень не для научных исследований, а ради карьерного роста или выгодного контракта в странах Персидского залива. Такой студент повесит диплом на стенку в своей каирской приемной, чтобы убедить больных, что он сможет их вылечить.

Фридман с удивлением взглянул на него:

— Как же такое допускают в Египте? Ведь гистология — академическая наука, не связанная с врачебной практикой.

Раафат усмехнулся:

— Вы, Билл, не знаете этой страны. Там все дозволено. Там люди вообще не знают, что такое гистология.

— Вы, Раафат, наверное, преувеличиваете? — негромко переспросил Фридман.

— Конечно, преувеличивает, — вмешался Салах.

Раафат повернулся к нему и резко ответил:

— Кому, как не тебе, знать, что так и есть на самом деле!

— Сейчас не время спорить об этом, — вздохнул Фридман. — Итак, у нас два голоса против зачисления нового студента… Что вы скажете, Грэхем?

Грэхем вынул изо рта незажженную трубку и нервно начал:

— Господа, вы рассуждаете, как агенты спецслужб, а не университетская профессура!

Пробежал ропот возмущения, но Грэхем громко продолжил:

— Истина очевидна. Каждый, кто пройдет тестирование, отвечающее нашим требованиям, имеет право на поступление. И не наше дело, что он будет делать с дипломом. И не наше дело, откуда он приехал.

— Подобные разговоры привели Америку к трагедии 11 сентября! — высказался Майкл.

Грэхем взглянул в его сторону и усмехнулся:

— Если что и привело нас к трагедии 11 сентября, так это то, что люди, принимающие за нас решения в Белом доме, рассуждали как вы. Поддерживали тоталитарные режимы на Ближнем Востоке, чтобы удвоить доходы торговцев нефтью и оружием, пока вооруженное насилие не хлынуло к нам. Подумайте: студент оставляет родину, близких и ради знаний едет на другой конец света. Разве это не достойный поступок? Разве не заслуживает он уважения? Не наш ли долг оказать ему помощь? Вы, Майкл, всегда были против приема неамериканских студентов. Но вы, Раафат! Ваши слова подпадают под статью о дискриминации!

— Я ничего такого не говорил, товарищ Грэхем! — бросил Раафат с раздражением.

Грэхем повернулся в его сторону и, подергивая бородку, сказал:

— Если вы назвали меня товарищем в шутку, то мне, право, это нравится. Но повторяю еще раз: ваша речь преступна. Дискриминация — это убежденность в том, что люди разных национальностей не равны, что другие народы обладают меньшими способностями. Это вы и имели в виду, когда говорили о египтянах. Удивительно, что сами вы — египтянин.

— Я родился египтянином, но уже перестал им быть, товарищ. Когда же вы признаете выданный мне американский паспорт?

Председательствующий Фридман сделал знак рукой:

— Вы отклонились от темы. Грэхем, вы за прием студента. А вы, Салах?

— Поддерживаю.

После слов доктора Салаха Фридман расплылся в улыбке.

— Два за и два против, — сказал он. — Свое мнение я пока держу при себе… Хотелось бы послушать доктора Дениса Бейкера. Не знаю только, соблаговолит ли он сегодня заговорить, или нам придется подождать денек-другой?

Присутствующие разразились смехом, и атмосфера, накаленная спорами, несколько разрядилась.

Бейкер улыбнулся, немного помедлил, зрачки его расширились, и он произнес сиплым голосом:

— Лучше, чтобы голосование было официальным.

Председатель кивнул головой в знак того, что предложение принято. Он записал несколько слов на бумаге, затем откашлялся и заявил серьезным тоном:

— Господа! Это официальное голосование. Поддерживаете ли вы зачисление египетского студента Наги Абдаллы Самада на магистерскую программу по гистологии? Кто за, поднимите руку.

3

В общежитии Иллинойского университета в комнате № 303 на третьем этаже напротив лифта живет, сверяя свою жизнь со стрелками часов, Тарик Хасиб. Этот одинокий худощавый молодой человек, не изменяя привычному ритму, идет к своей цели на пределе нервного напряжения. Каждый день с восьми утра до трех дня он курсирует между лекционными залами, лабораториями и библиотекой, затем возвращается к себе в комнату, чтобы пообедать перед телевизором и пару часов поспать после обеда. Ровно в семь, что бы ни случилось, он, не отступая от своего распорядка ни на минуту, отключает мобильный телефон, ставит легкую музыку и принимает положение, в котором провел большую часть своей тридцатипятилетней жизни, — склоняется над небольшим письменным столом и начинает заниматься, точнее сказать, вступает в упорную борьбу за знания, стараясь овладеть ими и прочно отложить их в памяти. Он раскладывает перед собой книги и бумаги, уставившись в них большими, немного выпученными глазами, хмурит лоб и сжимает тонкие губы. Его бледное лицо искажается настолько, что принимает суровое выражение. Кажется, он корчится от боли. Когда же он максимально сосредоточен, то не замечает ничего вокруг, может даже не услышать звонка в дверь или забыть об оставленном на плите чайнике, пока тот не выкипит и не затрещит. В этом состоянии он сидит, забыв о времени, но иногда вдруг с диким криком вскакивает с места, или ударяет себя по рукам и страшно кого-то ругает про себя, или вскидывает руки вверх и пускается безудержно танцевать по комнате. Так он выражает свою радость, когда ему удается разобраться в вопросе, который он долго не мог понять.

С такой решимостью Тарик Хасиб каждый день продолжает священный поход за знаниями. Исключением становится воскресенье, которое он посвящает делам, дающим отдых от недельной зубрежки. Закупает необходимые продукты в супермаркете, стирает одежду в университетской прачечной, пылесосит комнату, готовит еду на неделю вперед и раскладывает ее по одноразовым тарелочкам, чтобы потом можно было быстро разогреть. Только благодаря такому армейскому распорядку жизни ему удается держаться в лидерах, но и то с трудом.

Начальную школу он окончил лучшим среди лучших в каирском округе, первую ступень средней школы — третьим, а выпустился из школы восьмым по стране с общим баллом 99,8. Затем пять лет он проучился на «отлично» на медицинском факультете, но, не имея нужных связей, был распределен на отделение гистологии, хотя и мечтал об общей хирургии. Однако Тарик быстро пережил свое горе и с новыми силами взялся за дело — с отличием закончил магистратуру на гистологическом отделении и был направлен на стажировку для получения кандидатской степени. На протяжении двух лет учебы в Иллинойском университете он получал стабильно высокие баллы.

Значило ли это, что у Тарика Хасиба не было развлечений? Нет, у него были свои маленькие радости. Например, поднос с любовно приготовленной им басбусой[4] ингредиенты для которой он привозил из Египта. Тарик раскладывал сладости на кухонном столе, и когда ему удавалось что-либо выучить, награждал себя кусочком, соответствующим по размеру проделанной работе. Также у него был час свободного времени, которого он с нетерпением ждал каждый вечер, даже в сессию. Отдых делился на две части: бои без правил и фантазии.

Тарик не мог заснуть без того, чтобы не посмотреть на спортивном канале соревнования профессиональных борцов. Болел он всегда за сильнейшего. И когда тот наносил удары по лицу соперника, истекающего кровью, делал захват, поднимал и бросал того на ринг, зажимал своими ручищами ему голову, как спелый арбуз, и швырял на ограждение, Тарик аплодировал и прыгал от радости. Он кричал во весь голос, приходя в экстаз, сравнимый с состоянием поклонников на концерте Умм Кальсум[5]: «Боже мой! Красавчик! Зверь! Пусти ему кровь! Разнеси ему башку! Прикончи его сегодня!» После, вспотевший и запыхавшийся, Тарик падал на кровать, как будто сам участвовал в схватке. Так он удовлетворял свою внутреннюю потребность в силе, поскольку сам был хилым и с детства у него было слабое здоровье.

Стоило пройти упоению от борьбы, наступало время фантазий. Этого тайного удовольствия он жаждал до такой степени, что не мог ровно дышать и весь дрожал, слыша, как часто бьется его сердце. Из тайника в нижнем ящике письменного стола он доставал компакт-диск, вставлял его в компьютер и переносился в иной прекрасный мир: очаровательные блондинки с длинными ногами и аппетитными попками, грудями всех размеров, от волнующего вида набухших сосков которых он сходил с ума. Затем появлялись мускулистые мужчины с огромными стоящими членами, блестящими, как ладно отлитые стальные молотки. Пары совокуплялись, издавая стоны. Камера останавливалась на лице женщины, кричащей от удовольствия и кусающей нижнюю губу. Тарик мог выдержать лишь несколько минут, по прошествии которых бежал в ванную, как на пожар, вставал перед раковиной и расслаблялся. Постепенно он успокаивался, приходил в себя, принимал горячую ванну, совершал омовение, читал и обязательную, и дополнительную молитвы и наконец натягивал на голову привезенный из Египта женский чулок. Благодаря этому чулку волосы с утра были уложены так, чтобы, насколько возможно, прикрыть лысину, которая, к его сожалению, со временем только увеличивалась.

Когда день Тарика Хасиба подходил к концу, он выключал свет, ложился в постель с левой стороны согласно сунне, шептал благоговейно: «О Аллах, я предался Тебе, и вручил Тебе дело свое, и обратил к Тебе лицо свое, и на Тебя положился по желанию своему и из страха перед Тобой. Нет убежища и нет спасения от Тебя, кроме обращения к Тебе, уверовал я в Твое Писание, которое Ты ниспослал, и в Твоего Пророка, которого Ты послал[6]» — и засыпал.

Даже самый точный механизм можно вывести из строя. Даже самый современный компьютер от сильного удара ломается. Такой удар Тарик Хасиб получил в это воскресенье. Но чтобы понять, что произошло, расскажем сначала, как Тарик Хасиб вел себя с женщинами.

Когда мужчине нравится женщина, он добивается ее расположения сладкими речами, заставляет женское сердце радостно биться от комплиментов и ухаживаний либо смешит и развлекает ее интересными историями. Такова природа и человека, и животного, даже насекомого. Если самец хочет совокупиться с самкой, он вначале осторожно и нежно воздействует на ее эрогенные зоны, чтобы она расслабилась и получила удовольствие. Этот закон природы, к сожалению, не распространялся на Тарика Хасиба. Напротив, когда красавица производила на него впечатление, он вел себя с ней грубо, старался поставить в неловкое положение и любыми способами вывести из себя. Чем больше девушка ему нравилась, тем сильнее он на нее злился. Почему он так поступал? Никто не скажет. Может, потому что пытался скрыть свое чрезмерное смущение перед женским полом, может, потому что его тянуло к женщинам до такой степени, что он чувствовал свою слабость перед ними и, стремясь совладать с ситуацией, становился безжалостным. А может, из-за одиночества и тяжелой борьбы на пути к успеху он подавлял чувства, мешающие его занятиям.

Такой запутанный клубок причин раз за разом расстраивал многочисленные попытки Тарика посватать девушку. Сватовство всегда заканчивалось неприятностями. Последний раз два года назад, незадолго до отъезда на учебу, он отправился с матерью сватать дочку отставного генерала. Начиналось все чудесно. Подали прохладительные напитки и сладости, состоялся обмен любезностями. Невесту звали Раша и она была выпускницей испанского отделения факультета лингвистики. Девушка оказалась красавицей — длинные мягкие черные волосы, очаровательная улыбка, открывающая ровные белые зубы, привлекательные ямочки, полное, мягкое, подвижное тело, от которого исходили волнующие токи. В какой-то момент Тарик потерял над собой контроль, представив, как овладеет этим телом и сделает с ним все, что захочет. Но, как всегда, восторг перерос у него в припадок агрессии, с которой он вначале пытался справиться, но не выдержал, сдался, и его понесло. Отец невесты, как это бывает в таких случаях, говорил о своей дочери с любовью и восхищением. Не без гордости он заявил:

— Раша — наша единственная дочка. Мы сделали все, чтобы она получила хорошее воспитание, хвала Аллаху. С детского сада до средних классов она училась в специализированных языковых школах.

Тарик уставился на него своими глазами навыкате и спросил с презрительной улыбкой:

— Простите, уважаемый… В какой именно школе училась барышня?

Генерал не мог сразу ответить на такой неожиданный вопрос. Улыбнувшись, он ответил все еще доброжелательно:

— Школа «Амун».

Тарик почувствовал себя так, будто он стоит перед баскетбольной корзиной и с силой забивает в нее мяч. С едва заметной улыбкой, которую неумело пытался скрыть, чтобы произвести еще больший эффект, он сказал:

— Прошу прощения, господин генерал… Школа «Амун» никогда не была лингвистической. Это естественнонаучная школа. Простая государственная школа, с символической платой.

Лицо генерала выразило недоумение, которое тут же обернулось раздражением. Он начал горячо спорить с Тариком о разнице между гуманитарными и естественнонаучными школами. Мать Тарика пыталась вставить слово, чтобы успокоить их, подавала сыну знаки и бровями, и губами, чтобы тот замолчал. Но злость его уже вырвалась наружу, и не в его власти было остановиться. Каждое слово отца невесты было подвергнуто критике. Тарик решил нанести ему жестокий удар, похлопав по плечу и сказав со вздохом, как будто уже устал оспаривать очевидные истины:

— Совсем почтением к Вам… Вы говорите неправду. Между школой «Амун» и лингвистической школой разница огромная. Лингвистические школы в Египте наперечет и всем известны. Кого попало туда не принимают.

— Что вы имеете в виду? — лицо генерала побагровело.

Тарик немного выждал, прежде чем уничтожить его:

— Я имею в виду именно то, что сказал.

Какое-то время стояла тишина, пока генерал прилагал неимоверные усилия (было слышно, как он задыхается), чтобы подавить приступ гнева. Наконец он повернулся к матери Тарика, сидевшей слева от него, и недвусмысленно объявил, что визит окончен и вопрос сватовства закрыт:

— Вы оказали нам честь, уважаемая.

Обратная дорога показалась Тарику длиннее.

В такси они с матерью тяжело молчали. На сватовство она надела самую нарядную одежду — длинный темный костюм и хиджаб в тон, расшитый блестками и бисером. Она надеялась найти Тарику невесту до его отъезда на учебу, но каждый раз сын расстраивал помолвку, и она уже отчаялась наставить его на путь истинный. Мать всегда говорила ему, что он уважаемый и завидный жених, о котором мечтает любая девушка. Однако своим провоцирующим поведением он оставлял у людей впечатление агрессивного, неадекватного грубияна, за которого страшно было отдать дочь.

Как будто почувствовав, о чем думает мать, Тарик вдруг сказал:

— Смотри, мам, какие лживые люди, говорят, что «Амун» — лингвистическая школа.

Она пристально посмотрела на него, затем негромко, с мягким упреком сказала:

— Не стоило, дорогой. Человек хотел похвалиться своей дочерью. Это так естественно.

Тарик резко перебил ее:

— Может хвастаться сколько угодно, но зачем нам врать? Он держал нас за отсталых, когда говорил, что «Амун» — лингвистическая школа. Разве такое можно позволять?!

В тот вечер Тарик Хасиб, очнувшись от послеобеденного сна, сказал себе: выполню задание по статистике и пойду куплю все необходимое на неделю. Он сел решать задачи: пыхтя, записывал цифры и каждый раз нетерпеливо заглядывал в конец учебника в надежде, что ответы сойдутся. Вдруг на все общежитие раздался вой сирен. По внутреннему радиоузлу объявили, что начался пожар и проживающие должны немедленно покинуть свои комнаты. В голове у Тарика мешались цифры, и ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что случилось. Осознав, он вскочил и вместе с другими испуганными студентами побежал вниз по лестнице.

По зданию разбрелись пожарные. Они убедились, что все этажи эвакуированы, затем опустили специальные рычаги, вмонтированные в стены, и установили огнеупорные стальные двери. Взволнованные студенты толпились в холле у входа. Кто-то нервно хихикал, кто-то тревожно перешептывался. Многие спустились в ночнушках, что дало Тарику редкую возможность, несмотря на весь ужас происходящего, полюбоваться на голые женские ножки.

Из дальнего угла появились трое: двое чикагских полицейских — один белый, низкорослый и склонный к полноте, другой — черный, высокий и мускулистый, а между ними шла Шайма Мухаммади в хлопковой галабее, которую не успела переодеть. Они приблизились к стойке администратора. Белый полицейский достал бумагу и громко произнес официальным тоном:

— Леди, вы должны подписать этот документ, согласно которому несете ответственность за любой вред, который может быть обнаружен, причиненный в результате устроенного вами пожара. Также вы должны обещать, что подобное в будущем не повторится.

Шайма с недоумением посмотрела на белого полицейского. Тогда его напарник, по лицу которого уже было видно, что он собрался выдать что-то хамское, сказал:

— Послушай, дорогуша! Не знаю, чего вы там у себя в стране едите, но тебе придется отказаться от любимых блюд, потому что ты можешь спалить весь университет.

Он расхохотался, а второй из вежливости постарался спрятать улыбку. Шайма склонилась и молча поставила на бумаге подпись. Полицейские обменялись несколькими фразами, развернулись и ушли. Вскоре объявили, что опасность миновала, и студенты стали возвращаться в свои комнаты. Но Шайма, бледная как смерть, продолжала стоять перед стойкой администратора. Ее трясло, она пыталась успокоиться, но не могла отдышаться, как человек, который только что проснулся в кошмарном бреду. Все происходящее казалось ей нереальным, как будто душа рассталась с телом. Для нее было унизительно, что пожарный дотронулся до нее. Боль в спине от его захвата никак не проходила.

Тарик Хасиб стоял рядом и разглядывал ее. Он дважды обошел вокруг, изучая ее, как одно животное принюхивается к другому, неизвестного вида. С первого взгляда он почувствовал к ней влечение, которое, как обычно, быстро вылилось в злобу. Он знал, как ее зовут, и видел ее раньше на кафедре гистологии, но ему было приятно притворяться, будто он ее не знает. Тарик медленно подошел, встал напротив и посмотрел осуждающе, взглядом, полным недоумения. Так он смотрел на студентов-медиков, когда наблюдал за ними на письменных экзаменах в Каирском университете.

— Ты египтянка? — не замедлил он пренебрежительно спросить.

Она устало кивнула головой. Вопросы посыпались как пули: «Что изучаешь? Где живешь? Как устроила пожар?» Она отвечала негромко, избегая смотреть ему в глаза. Когда на минуту зависла пауза, Тарик понял, что удобный момент для внезапного нападения настал.

— Слушай, Шайма! — резко сказал он. — Здесь тебе не Танта, здесь тебе Америка. Нужно вести себя цивилизованно.

Она молча взглянула на него. Что ему ответить? То, что она натворила, говорит только о ее глупости и отсталости. Она задумалась над ответом, а он подошел к ней вплотную, готовый тут же заткнуть ей рот и стереть в порошок.

4

Профессор Денис Бейкер проголосовал за, так же как и доктор Фридман. Беглым взглядом подсчитав голоса, Фридман записал в протокол решение кафедры о приеме студента из Египта Наги Абдаллы Самада. Собрание было объявлено оконченным, профессора разошлись, и Раафат Сабит сел в свою машину, чтобы вернуться домой. Он был так недоволен результатом голосования, что изо всех сил сжал руками руль и застонал от злости. Египтяне развалят кафедру гистологии, думал он, потому что этот народ не может работать в приличном месте, слишком уж много у них недостатков, и каких! Трусость, лицемерие, лживость, лень, неспособность к логическому мышлению, и что хуже всего — неорганизованность и изворотливость.

История Раафата Сабита объясняла его негативное отношение к египтянам. В начале шестидесятых, после того как Гамаль Абдель Насер национализировал стекольный завод его отца паши Махмуда Сабита, Раафат эмигрировал в Америку. Несмотря на железную хватку режима, ему удалось вывезти крупную сумму денег, которая помогла начать новую жизнь. Раафат получил докторскую степень и преподавал в нескольких американских университетах в Нью-Йорке и Бостоне до тех пор, пока тридцать лет назад не обосновался в Чикаго. Он женился на медсестре по имени Митчелл и получил гражданство Соединенных Штатов, став стопроцентным американцем. Раафат перестал говорить по-арабски, даже думал на английском, приобрел типичный американский акцент, пожимал плечами и жестикулировал совсем как американец, а в речи его проскальзывали американские междометия. По воскресеньям он ходил на бейсбол, в котором разбирался настолько хорошо, что сами американцы часто уточняли у него правила игры. Он сидел на трибуне в бейсболке, надетой задом наперед и с увлечением следил за матчем, не выпуская из рук большой кружки пива, понемногу отпивая из нее. Раафат любил себя именно таким — типичным, стопроцентным американцем без всяких примесей. В гостях или на банкетах, если его спрашивали, откуда он, Раафат, не задумываясь, отвечал: «I am Chicagoan». Многим было достаточно такого ответа, но иногда кто-нибудь, разглядев его арабские черты, с сомнением переспрашивал:

— А откуда вы приехали в Америку?

Тогда Раафат вздыхал, пожимал плечами и повторял свою любимую фразу, ставшую его девизом:

— Я родился в Египте, но сбежал от деспотизма и отсталости в страну справедливости и свободы.

Таким благоговением перед всем американским и презрением ко всему египетскому мотивировались поступки Раафата. Ведь египтяне малоподвижны, ведут нездоровый образ жизни, а он старается держать себя в форме. Он все еще привлекателен, несмотря на свои шестьдесят: подтянутая спортивная фигура, гладкая почти без морщин кожа, весьма искусно и убедительно прокрашенные волосы, легкая седина оставлена лишь на висках и макушке. Он по-настоящему красив, в его одежде и манерах просматривается наследственная элегантность аристократа. Если бы не апатия и нерешительность, портящие лицо, у него было бы огромное сходство с актером Рушди Абазой[7].

Доктор Сабит гордился достижениями своей страны. Он постоянно отслеживал и приобретал технические новинки. Последняя модель «кадиллака» (взносы за который он начал платить из гонорара за лекции, прочитанные прошлой зимой в Гарварде), новейший мобильный телефон… Вплоть до электробритвы со встроенным распылителем одеколона и электрических садовых ножниц, при стрижке кустов играющих мелодию. А в присутствии египтян он любил с гордостью демонстрировать эти достижения прогресса и затем с усмешкой спрашивать:

— Ну и когда в Египте смогут такое делать? В каком веке?

И он начинал смеяться, а его собеседники испытывали неловкость. Когда на кафедре гистологии хвалили аспиранта из Египта, Раафат непременно должен был того уколоть. Он подходил к нему, пожимая руку со словами:

— Поздравляю! Ты добился успеха, несмотря на жалкое образование, полученное в Египте, и должен быть благодарен Америке за все, чего достиг.

После событий 11 сентября Раафат во всеуслышание высказывался против арабов и мусульман в целом. Своими словами он умудрялся поставить в тупик даже самых фанатичных американцев. Он говорил, например:

— Соединенные Штаты вправе запретить любому арабу въезд на территорию страны, пока не убедятся, что он цивилизованный человек, не считающий убийство долгом веры.

Поэтому зачисление Наги Абдаллы Самада было для доктора Раафата личным поражением. Но он быстро выбросил это из головы…

Раафат оторвал правую руку от руля, включил магнитолу с песнями Лайонела Ричи, которого обожал, подумал о спокойном вечере с женой Митчелл и дочерью Сарой, вспомнил о купленной на днях бутылке шикарного виски Royal Salut и решил открыть ее сегодня вечером, поскольку ему было необходимо как следует выпить.

Вскоре он подъехал к дому — аккуратному белому двухэтажному особнячку с задним двориком и прекрасным садом. Немецкая овчарка по кличке Мец встретила его громким продолжительным лаем. Как обычно, чтобы въехать в гараж, он обогнул дом, однако, к своему удивлению, увидел в столовой включенный свет. Значит, в доме были посторонние, хотя жена не предупреждала его, что ждет гостей к ужину. Нажав на брелок, Раафат автоматически закрыл машину, затем захлопнул дверь гаража и дернул ручку, чтобы удостовериться, что дверь надежно заперта. Пытаясь угадать, кто у них в гостях, он медленно направился в сторону дома, по дороге немного поиграл с собакой, отогнал ее, вошел в дом с бокового входа и осторожно пересек зал. Митчелл услышала звук шагов по паркету и поспешила навстречу. Поцеловав его в щеку, она радостно сообщила:

— Давай быстрее. У нас сюрприз.

Войдя в столовую, он увидел рядом со своей дочерью ее друга Джеффа — молодого человека лет двадцати пяти, худого, бледного, с красивыми голубыми глазами и тонкими поджатыми губами. Его мягкие каштановые волосы были заплетены в длинную косичку. Он был одет в белую фланелевую футболку, голубые джинсы, испачканные краской в нескольких местах, и старые сандалии, из которых выглядывали грязные пальцы. Джефф подошел пожать Раафату руку. Жена пояснила:

— Сегодня вечером Джефф закончил новую работу. Он решил, что мы будем первыми, кто ее увидит. Ну разве это не мило?

— Здорово! Добро пожаловать, Джефф!

Произнося это, Раафат боковым зрением заметил, что жена уложила волосы, накрасилась и надела новые вельветовые брюки.

Джефф пожал ему руку и сказал, смеясь:

— Позвольте быть с вами откровенным… Ваше мнение мне небезразлично. Когда я дописывал свою новую картину, то думал только об одном — что Сара будет первой, кто ее увидит.

— Спасибо, — прошептала Сара, сжимая его руку в своей и с восхищением заглядывая ему в лицо. Митчелл, не замедлила задать вопрос, будто брала интервью на телевидении:

— Скажите, Джефф, что чувствует художник, когда завершает картину?

Джефф откинул голову назад, уставился в потолок, зажмурился и задумался. Он вытянул руки перед собой, словно хотел объять весь мир, и мечтательно произнес:

— Не знаю, как это описать. Самый прекрасный момент в моей жизни — когда я кладу последний мазок на холст.

Эти слова так впечатлили женщин, что они как зачарованные уставились на него.

— А сейчас, — сказала Митчелл, — как думаешь, Раафат? Приступим к ужину или сначала посмотрим картину?

Раафат был голоден, но покорно ответил:

— Как скажешь.

Сара захлопала в ладоши и весело закричала:

— Не могу терпеть ни секунды. Хочу ее увидеть!

— И я не могу, — сказала Митчелл со смехом и потянула Раафата за руку в угол зала. Там на мольберте Джефф уже установил картину и накрыл ее белой блестящей тканью. Некоторое время все постояли перед мольбертом, затем Джефф вышел вперед и эффектным театральным движением дернул за край ткани. Полотно спало, Сара и Митчелл в один голос воскликнули:

— О! Это великолепно! Великолепно!

Сара закружилась, запрыгала на цыпочках и расцеловала Джеффа в обе щеки. В это время Раафат разглядывал картину, медленно качая головой, как будто пытаясь осмыслить ее. Все полотно было покрыто темно-голубой краской, по центру три крупных желтых пятна, а в верхнем левом углу красная линия, еле различимая на темном фоне. Сара и Митчелл наперебой хвалили Джеффа, в то время как Раафат продолжал хранить молчание. Митчелл спросила его мягко, но в голосе ее прозвучал упрек:

— Неужели тебе не нравится эта изумительная картина?

— Я хочу понять ее, но у меня традиционный вкус.

— Что вы имеете в виду? — спросил Джефф, и лицо его вмиг помрачнело.

— Честно говоря, Джефф, — ответил виновато Раафат, — я предпочитаю старую школу живописи, в ней я разбираюсь лучше. Ну, когда художник рисует портрет или пейзаж. Что касается современного искусства, то его я, правда, не воспринимаю.

— Очень жаль, что у вас такой примитивный вкус. Я ожидал от вас большего, ведь вы учились в Америке. Искусство понимается не разумом, а постигается чувствами. Кстати, Раафат, прошу вас не произносить в моем присутствии слово «живопись», поскольку это действует мне на нервы. Живописи учат в начальной школе. Пластические искусства гораздо шире.

После внезапной вспышки гнева Джефф сделал глубокий вдох и с презрением отвернулся. Он снова обратился к женщинам, улыбаясь через силу, чтобы изобразить глубоко обиженного художника, который решил забыть обиду, поскольку злопамятство не в его натуре. На Митчелл это подействовало, и она с укором закричала на мужа:

— Если ты не разбираешься в искусстве, Раафат, то лучше помолчи!

Раафат улыбнулся и промолчал. Через некоторое время они вчетвером сели ужинать — Джефф рядом с Сарой, а Раафат рядом с Митчелл, которая в честь дорогого гостя открыла бутылку хорошего болонского вина.

Влюбленные были увлечены друг другом и о чем-то перешептывались. Митчелл смотрела на них с явным одобрением.

— Митчелл, проблемы в клинике разрешились? — в полный голос спросил Раафат.

— Да, — бросила она, показывая, что у нее нет желания говорить на эту тему.

Но Раафат продолжил, обращаясь к парочке, чтобы отвлечь их от любви:

— Послушайте интересную историю. Как вы знаете, Митчелл работает в клинике для неизлечимых больных в центре Чикаго. Они там помогают тем, кто потерял надежду на выздоровление и живет в ожидании смерти…

— И как же они им помогают? — спросил Джефф без особого интереса.

Раафат охотно отвечал:

— Их задача — сделать так, чтобы смертельно больные привыкли к мысли о конце и не мучились. К ним приводят священников и психологов. Те беседуют с ними, пока не избавят от страха ожидания смерти. Конечно, все пациенты клиники — люди богатые. На прошлой неделе произошел забавный случай с одним пациентом, миллионером по имени…

— Шилдс. Стюарт Шилдс, — пережевывая пищу, невнятно произнесла Митчелл.

Раафат продолжал:

— Когда Шилдс уже лежал на смертном одре, администрация клиники связалась с его детьми. Они прилетели из Калифорнии, чтобы проститься с отцом и организовать похороны. Однако как только они явились в клинику, его состояние улучшилось, и кризис миновал. Так повторялось дважды. И знаете, что сделали дети миллионера Шилдса? Они отправили клинике судебное предупреждение, в котором говорилось, что точность медицинского прогноза в ней оставляет желать лучшего, что всякий раз они бросали свои дела, терпели неудобства, тратились на дорогу, чтобы проститься с отцом, и находили его живым! Они предупредили клинику, что если подобное повторится впредь, они потребуют огромную компенсацию за потраченные деньги и время… Что вы обо всем этом думаете?

— Очень интересно, — саркастически отозвался Джефф и громко зевнул. Сара рассмеялась. Не обращая внимания на насмешку, Раафат продолжал:

— Человек с восточным менталитетом расценил бы это как черную неблагодарность родителю, но я вижу в этом уважение американского общества к чужому времени.

Ему никто не ответил. Парочка принялась опять увлеченно шептаться. Джефф сказал что-то на ухо Саре, та улыбнулась и покраснела. В это время Митчелл была занята тем, что резала кусок мяса. Раафат поднялся, вытер салфеткой уголки рта и произнес, холодно улыбаясь:

— Извини, Джефф. Мне нужно подняться в кабинет. У меня срочная работа. Чувствуй себя как дома. Увидимся в конце недели и закончим наш спор по поводу искусства.

Раафат помахал на прощание рукой и поднялся по деревянной лестнице на верхний этаж. Закрыв за собой дверь кабинета, он подошел к шкафу у окна, извлек из него непочатую бутылку виски, налил себе бокал с содовой и льдом, сел в кресло-качалку и стал медленно попивать. Почувствовав внутри жжение, а это ощущение он любил, Раафат сразу успокоился. У него не было работы. Он им солгал. Потому что не мог больше сидеть рядом с Джеффом. О Боже! Как только Сара, умная и талантливая девушка, могла связаться с таким никчемным парнем? Почему мистер Джефф чувствует себя так уверенно? Он обращается с людьми так, будто он сам Ван Гог или Пикассо. Откуда такая убежденность в собственной важности? Просто неудачник, не окончивший среднюю школу и сбежавший от родителей. Даже с бензоколонки, куда он устроился на работу, его выгнали. Теперь он живет в Оукланде среди хулиганов и бандитов. Безработный, неимоверно наглый, якобы художник. Хотел завести с ним разговор из вежливости и гостеприимства, но он посмеялся и зевнул в лицо. Вот нахал! И что Сара в нем нашла? Грязный, душ принимает по особым случаям. Как ей не противно его целовать-то? Размажет по полотну всякую чепуху, а эти две дуры находят его гениальным! И ему мало этого, он еще хочет преподать мне урок по искусству. Нахал! Так Раафат рассуждал сам с собой и горько улыбался, наливая себе второй бокал. Постепенно алкоголь снял волнение, и он расслабился. Раафат закрыл глаза, продолжая с наслаждением потягивать виски. Вдруг дверь с силой распахнулась, и вошли Сара с Митчелл. Они враждебно встали напротив.

— Где же твое неотложное дело? — спросила Митчелл.

— Я его закончил.

— Врешь!

Он молча посмотрел на жену и спросил с фальшивым беспокойством:

— А где Джефф?

— Ушел.

— Так скоро?

— Он вынужден был уйти после того, что ты устроил. У него, как и у всех, есть чувство собственного достоинства. Ты хоть знаешь, что он прождал целый час, чтобы поужинать с тобой?

Раафат опустил голову и стал вертеть в руке бокал, чтобы лед растаял. Он старался избежать ссоры насколько это было возможно. Однако его молчание еще больше вывело Сару из себя. Она подошла к нему вплотную, стукнула рукой по тумбочке так, что ваза с цветами задрожала, и истерично закричала не своим голосом:

— Ты не можешь так обращаться с моим другом!

— Я ничего не сделал. Это он свалился на нас без приглашения.

— Джефф — мой друг, и он может приходить ко мне, когда захочет.

— Хватит, Сара, пожалуйста. Я устал. Хочу спать. Спокойной ночи!

На этих словах Раафат встал и направился к двери, но Сара догнала его с криком:

— Тебе это так не пройдет! Я никогда не прощу тебе того, как ты обошелся с моим другом! Он пришел к нам с открытой душой, чтобы показать свою новую работу, а в результате ты его обидел. Больше ты так не сделаешь. У меня есть новость, которая тебя удивит. Хочешь знать, какая?..

«…Воин беспощаден к своим врагам, он жаждет их смерти. Но если судьба один лишь раз предоставит ему возможность пересечь линию фронта и пройтись вдоль их рядов, то он увидит, что они такие же люди, как и он сам. Вот кто-то пишет письмо жене, кто-то любуется фотографиями детей, кто-то бреет подбородок, мурлыча под нос песенку. Что тогда скажет солдат? Может, подумает, что его заставили воевать против этих ни в чем неповинных людей и ему необходимо изменить свое к ним отношение. А может, он решит, что увиденное обманчиво и эти тихие люди, как только займут боевые позиции и поднимут ружья, станут преступниками, будут убивать его близких и посягать на его Родину…

Я как тот солдат. Сейчас я в Америке, которую всегда ругал, закат которой предрекал и чей флаг сжигал на демонстрациях. Соединенные Штаты несут ответственность за горе и нищету миллионов людей по всему миру. Америка, которая вооружила Израиль, с согласия которой убивают палестинцев, отнимая у них землю. Америка, действуя в собственных интересах, поддерживала коррумпированных деспотичных арабских правителей. Эта плохая Америка… Но сейчас я смотрю на нее изнутри, и меня одолевают такие же сомнения, что и того солдата. Меня мучает один вопрос: эти добрые американцы, которые милы с иностранцами, которые открыто улыбаются тебе и восторженно приветствуют при первой же встрече, которые помогают и уступают дорогу, горячо благодарят за каждую мелочь, понимают ли они весь ужас преступлений, совершенных их правительством против человечности?»

С этого абзаца я начал свои заметки, но затем перечеркнул его, поскольку он мне не понравился. Я решил записывать просто то, что чувствую. Эти записи никогда не будут опубликованы, и никто, кроме меня, их не прочитает. Я пишу для себя. Пишу, чтобы запечатлеть поворотный момент своей жизни. Сейчас я переношусь из своего старого мира, кроме которого ничего не знал, в мир новый, волнующий, полный возможностей. Этим утром я прибыл в Чикаго, спустился с трапа самолета и встал в длинную очередь к офицеру паспортного контроля, который дважды просмотрел мои документы, задал несколько вопросов (лицо его при этом выражало неприязнь и подозрительность) и наконец поставил штамп в мой паспорт и разрешил пройти. Сделав несколько шагов по залу аэропорта, я увидел табличку со своим именем, написанным по-английски. Ее держал мужчина лет шестидесяти, с египетскими чертами лица, чуть смуглый и совершенно лысый. На нем были очки в серебряной оправе, придающие серьезный вид, аккуратная, со вкусом подобранная одежда — темные вельветовые брюки, свинцового оттенка летний пиджак, белая рубашка с расстегнутым воротничком и черная спортивная обувь. Я подошел к нему, волоча за собой чемодан. Его лицо просияло:

— Вы Наги Абдалла Самад?

Я кивнул, он схватил мою руку и сердечно приветствовал:

— Добро пожаловать в Чикаго! Я Мухаммед Салах. Профессор кафедры гистологии, где вы будете учиться.

В последних словах я уловил в его арабском легкий акцент. Я искренне поблагодарил профессора, заметив, что ценю его великодушие, ведь в выходной день он оставил свою семью, чтобы встретить меня. Он отмахнулся по-американски, как будто отгоняя муху, в том смысле, что дело не стоит благодарности. Профессор пытался помочь мне донести чемодан до машины, но я, поблагодарив, отказался. Заводя машину, он сказал:

— Мы, египтяне, любим радушие и теплый прием. Когда уезжаем даже недалеко от дома, нам приятно, когда кто-то нас встречает. Верно?

— Большое спасибо, доктор.

— Это долг старейшины.

Я посмотрел на него с недоумением. Он громко засмеялся и сказал, поворачивая руль:

— Местные египтяне зовут меня старейшиной Чикаго. И я делаю все, чтобы оправдать это звание.

— Вы давно в Чикаго?

— Тридцать лет.

— Тридцать лет? — повторил я за ним удивленно.

Мы ненадолго замолчали, потом изменившимся тоном он сказал:

— Тебя должен был встретить президент Союза египетских студентов Америки. Он извиняется, что не смог из-за сложившихся обстоятельств. Кстати, ты должен знать его по Каирскому университету.

— Как его зовут?

— Ахмед Данана.

— Ахмед Абдалла Хафиз Данана?

— Да, думаю, это его полное имя. Ты его знаешь?

— Все выпускники Каср аль-Айни знают его, он работает на спецслужбы.

Доктор Салах предпочел промолчать, но по его лицу было видно, что он в замешательстве. Я пожалел о том, что вырвалось, и сказал:

— Извините, доктор, но этот Данана… Во время второй войны в Заливе из-за него арестовали меня и многих моих коллег.

Он продолжал молча следить глазами за дорогой, потом сказал:

— Даже если это так, советую тебе забыть об этом. Ты будешь заниматься наукой, так что выброси из головы старые обиды.

Я собрался ему возразить, но он опередил меня, сменив тему:

— Как тебе Чикаго?

— Большой, красивый.

— Чикаго — великолепный город! В мире у него дурная слава, но его несправедливо называют бандитским городом. На самом деле это важнейший центр американской культуры.

— И здесь нет гангстеров?!

— В двадцатых — тридцатых годах здесь орудовала мафия, во времена Аль Капоне. А сейчас здесь как и в любом другом американском городе. В Чикаго даже безопаснее, чем в Нью-Йорке. По крайней мере, неблагополучные районы всем хорошо известны. В Нью-Йорке же опасность повсюду. Где угодно могут напасть люди с оружием. Хочешь, немного прокачу тебя?

Не дожидаясь ответа, он съехал со скоростной трассы и полчаса возил меня вокруг Сирс-тауэр и Уотер-тауэр. Когда мы проезжали Музей современного искусства, он притормозил, чтобы я смог рассмотреть скульптуру, подаренную городу Пабло Пикассо. А когда проезжали по набережной, он указал рукой:

— Это Гранд-парк. Александрийскую набережную не напоминает?

— Вы еще помните Египет?

— Конечно. Кстати, что там сейчас происходит? То, что я узнаю из газет, тревожит.

— Наоборот, дает надежду. Египтяне очнулись и стали требовать свои права. Коррумпированный режим трещит по швам. Дни его сочтены.

— Тебе не кажется, что все эти волнения и выступления ввергнут страну в хаос?

— За свободу придется заплатить.

— Думаешь, египтяне готовы к демократии?

— В каком смысле?

— Половина из них неграмотны. Не лучше ли потратить усилия на то, чтобы научить их читать и писать?

— В Египте существовал древнейший на Востоке парламент. Кроме того, неграмотность не помеха демократическому устройству. Свидетельство тому — успех демократии в необразованной Индии. Человеку не требуется университетский диплом, чтобы понимать, что его правитель коррумпирован и несправедлив. И, с другой стороны, чтобы ликвидировать безграмотность, нам и нужно ввести справедливую и эффективную систему управления.

Я снова почувствовал, что мои слова ему не понравились. Он опять свернул на трассу.

— Наверно, ты устал с дороги и тебе нужно отдохнуть. У нас будет еще время, чтобы посмотреть Чикаго. Сейчас едем в университет. Запоминай дорогу.

— Постараюсь. Но я плохо ориентируюсь на местности.

— В Чикаго невозможно заблудиться, потому что он спроектирован по линиям вдоль и поперек. Достаточно знать номер дома, и ты легко к нему выйдешь.

Мы побродили по университетскому торговому центру, он помог мне купить продукты и вежливо заметил:

— Если хочешь фуль, банки стоят на дальней полке.

— Американцы тоже едят фуль и таамию[8]?

— Нет, конечно. Их поставляет сюда один палестинский эмигрант. Хочешь попробовать?

— В Египте я съел столько фуля, что до Судного дня хватит.

Когда он смеется, его лицо излучает доброжелательность. Мы приехали в общежитие — большое здание с огромным парком. Нас встретила темнокожая служащая, которая, по всей вероятности, была знакома с доктором Салахом, так как он спросил ее о семье. Она кликнула на экране компьютера по моему имени и открыла файл с данными.

— Комната № 407, четвертый этаж, — сказала она и с улыбкой протянула мне ключ.

Еще раз поблагодарив доктора Салаха, я попрощался с ним, поднялся с чемоданом в номер, закрыл за собой дверь и разделся. В комнате было душно, и я разделся до белья. Увидев кровать, я упал на нее как убитый и погрузился в глубокий сон, от которого очнулся только после полудня. Номер состоял из спальни, ванной и соединенной с залом кухни, где еле помещались стол и два стула. Было тесно, но чисто. Благодаря пестрым обоям, мягкому ковру и приглушенному свету место казалось по-западному изысканным, как интерьер зарубежного фильма. Я принял горячую ванну, сварил кофе, растянулся на кровати и закурил. Вдруг со мной произошло нечто странное. Неожиданно мне в голову пришли непристойные фантазии, и мной овладело настолько сильное сексуальное желание, что это было невыносимо. Мне немного стыдно писать об этом, но, не знаю по какой причине, меня охватило крайнее возбуждение. Может, оттого, что почувствовал свободу, начиная новую жизнь в Америке. Может, от свежего воздуха, который я вдохнул на берегах озера Мичиган. А может, все дело было в спокойной атмосфере комнаты, приглушенном свете и тишине выходного дня, напомнившей мне сцены пятничного утра в квартире в Гизе, где у меня случались разные приключения. Не могу сказать точно. Я пытался сопротивляться этому желанию и думать о чем-то другом, но, не выдержав, встал с кровати, снял телефонную трубку и спросил служащую, имею ли я право пригласить к себе в номер подругу. Она засмеялась и весело ответила:

— Конечно, имеете. Вы в свободной стране. Однако по правилам проживания гостья не может оставаться на ночь. До десяти часов вечера она должна уйти.

После ее слов я совсем потерял голову. Встал, приготовил сэндвич с тунцом, открыл бутылку вина, купленную в самолете, и начал не спеша пить из нее, листая толстый телефонный справочник. Я знал, что проституция в Чикаго запрещена, но вскоре обнаружил, что это просто по-другому называется. Я нашел в справочнике объявления девушек, предлагающих интимный массаж. «То что нужно!» — подумал я. Дорогие объявления я пропустил, так как посчитал, что это может стоить мне бешеных денег, и остановился на самом скромном. Я набрал номер, приложил трубку к уху и услышал, как от волнения громко и часто бьется сердце. Мне ответил нежный женский голос, сонный, как будто женщина только встала.

— Чем могу помочь?

— Я хочу, чтобы симпатичная девушка сделала мне массаж, — начал я.

— Это будет стоить 250 долларов в час.

— Очень дорого. Я студент, и у меня нет таких денег.

— Как вас зовут?

— Наги. А вас?

— Донна. Вы откуда?

— Из Египта.

— Египет?! О! Обожаю! — закричала она в восторге. — Мечтаю поехать посмотреть на пирамиды, покататься на верблюде, увидеть нильских крокодилов. Слушайте, Наги, а вы похожи на Анвара Садата[9]? Он был очень красив.

— Я действительно похож на Анвара Садата. Многие даже думают, что я его сын. А как вы узнали?

— Просто догадалась. Что вы делаете в Америке?

— Учусь в Иллинойсе. Давайте я приглашу вас будущей зимой провести отпуск в Египте. Что скажете?

— Мечта всей жизни.

— Я все устрою. Но послушайте, дорогая, я не могу заплатить 250 долларов за час любви.

После недолгого молчания она негромко сказала:

— Я что-нибудь придумаю, Наги. Перезвоните мне через пять минут.

Донна резко положила трубку, раздались гудки. Меня охватил страх: почему она прервала разговор таким образом? Чего она испугалась? За ней следит полиция? Или они вычислили мой номер? Теперь меня арестуют и предъявят обвинение в том, что я вступил в сговор с борделем! Вот так начало научной карьеры! Я разволновался и уже стал раскаиваться, что пошел на такой риск… И все-таки не выдержал — через пять минут я перезвонил.

— Послушайте, — сказала она мне. — Я вам сделаю предложение не от компании. Я приду к вам сама, и не за 250, а всего за 150 долларов в час.

Я колебался. Она сказала, смеясь:

— Это специальное предложение от Донны, потому что вы египтянин, да еще такой же красивый, как Анвар Садат. На вашем месте я бы, не задумываясь, согласилась.

— А вы доставите мне удовольствие?

— Со мной вы увидите рай.

— Идет.

Я продиктовал ей адрес общежития, и мы условились, что она придет в семь. Прежде чем положить трубку, она тревожно шепнула:

— Ваш номер определился. Вам позвонит человек из компании и спросит, что вас не устроило. Скажите ему, что передумали, потому что устали, и перезвоните завтра. Прошу вас, не говорите ему о нашем договоре. Я не думаю, что вы захотите мне навредить.

Все произошло как она и говорила: мне позвонил человек и стал расспрашивать. Я отвечал, как она мне сказала. По его голосу было незаметно, чтобы мой ответ его убедил, но он попрощался и повесил трубку. Мне снова стало страшно. Однако страсть, которая под действием алкоголя только разгоралась, заставила меня забыть обо всем, даже о том, что 150 долларов, которые я должен буду заплатить, ударят по моему карману. Я думал только о Донне, красивой женщине, с которой я буду заниматься любовью. Интересно, как она выглядит? Окажется ли она белой и полной с налитыми ягодицами и выдающейся грудью, как Моника, любовница Клинтона? Или будет изящна как парижанка, с мечтательным лицом воробушка вроде Джулии Робертс? Даже если придет такая, как Барбара Стрейзанд, с чуть длинным носом, нескладной фигурой и угловатыми формами, я все равно буду счастлив. Мелкие недостатки меня не смутят. Хвала Всевышнему, который сотворил сотни прекрасных форм!

Я начал приводить себя в порядок за час до назначенного времени: еще раз принял ванну, тщательно вымылся и надел на голое тело шелковую пижаму, как герой-любовник из египетского фильма. Сейчас я пишу, отпивая вино большими глотками. До свидания осталось несколько минут. Я жду свою любимую Донну. Сижу как на углях. Вот слышится звонок. Моя любимая пунктуальна. Жизнь чудесна! Встаю и открываю дверь.

Боже мой! Какое счастье!

5

Как только вагон метро останавливается и двери открываются, из него выплескивается поток пассажиров: молодые влюбленные в обнимку, попрошайки с музыкальными инструментами, которые садятся тут же на платформе и начинают играть, подвыпившие, со вчерашнего дня перебирающиеся из одного бара в другой, туристы из Европы с путеводителями и картами в руках, чернокожие подростки, танцующие под громкую музыку, вырывающуюся из огромных магнитофонов, и традиционные американские семьи — отец, мать и дети, возвращающиеся после дня, проведенного в парке. По углам стоят крепкие полицейские в форме, грудь колесом, на лацкане значок «Полиция Чикаго», из которого, кажется, они и черпают свои силы. У ног полицейских застыли большие дрессированные псы, держащие носы поверху, чтобы учуять запах наркотиков. Как только собаки залают на кого-нибудь из пассажиров, к тому бегут копы, преграждают путь, прижимают к стенке и, если это черный, задирают одежду на груди, проверяя наличие бандитских татуировок, обыскивают, находят наркотики и арестовывают.

В этом типично американском калейдоскопе доктор Ахмед Данана выглядит чужим, как будто он перенесся сюда на машине времени, или его вызволили из волшебной лампы, или просто актеру вздумалось прогуляться по улицам в сценическом костюме. У него египетские простонародные черты лица, на лбу набитая в молитвах треугольная шишка, курчавые волосы, тронутые сединой, крупная голова, очки с толстыми круглыми стеклами голубоватого оттенка, через которые смотрят его хитрые глаза… Он не выпускает четки из рук, зимой и летом носит один и тот же костюм, сшитый в Махалле, привезенный с собой из Египта вместе с блоками сигарет «Клеопатра-супер», чтобы сэкономить. По улицам Чикаго Данана шагает так, словно прогуливается по проселочной дороге в деревне Шухадаа провинции Мануфия, откуда он родом. Двигается он медленно, даже если спешит, глядя по сторонам то ли высокомерным, то ли настороженным взглядом. Он уверенно выбрасывает правую ногу вперед, затем приставляет левую и подтягивает корпус с толстым животом, свидетельствующим о привычке есть на ночь жирное.

Все это придавало Ахмеду Данане авторитет как главе Союза египетских студентов Америки. Союз был основан в эпоху Гамаля Абдель Насера, и с тех пор на этом посту сменилось немало египетских аспирантов. Все они по окончании учебы возвращались в Египет и занимали высокие государственные должности. Данана же был единственным, кто по специальной рекомендации возглавлял союз три срока подряд, и поэтому пользовался многими привилегиями. Вот уже семь лет он был аспирантом на кафедре гистологии, несмотря на то, что по правилам можно было числиться не более пяти. Он же смог обойти закон, поскольку, прежде чем перевестись в аспирантуру Иллинойского университета, два года потратил на то, чтобы овладеть английским языком и еще два года — на изучение техники безопасности в университете Лойола. В обход закона, запрещающего египетским студентам работать в Америке, ему удалось заполучить должность с частичной занятостью и хорошей оплатой в долларах. Заработанные средства он переводил на личный счет в Национальном банке (но об этом никто не знал). Благодаря его связям и при содействии египетского посольства он организовал в Чикаго концерт Амра Дияба[10] получив с этого немалую прибыль, которую и добавил к своим накоплениям. Внушительная сумма, имевшаяся у Дананы, позволила ему в прошлом году жениться на дочери богатого бизнесмена, владельца большого магазина сантехники в Руваи. Все эти блага он получил благодаря тесному сотрудничеству с египетскими спецслужбами. Аспиранты считали его скорее своим начальником, нежели коллегой. Он был старше их и имел такую степенную внешность, что был больше похож на чиновника, чем на учащегося. Он действительно активно руководил жизнью аспирантов, начиная с бесплатного распределения египетских газет и журналов, до неограниченных возможностей по улаживанию их проблем, с которыми сталкивались аспиранты, и заканчивая тем, что он мог их наказывать. Ведь ему было достаточно настрочить донос, чтобы египетское посольство тут же приняло его к рассмотрению, а из Каира пришла директива о депортации «неугодного» аспиранта.

Данана вышел из метро и сразу нырнул в одно из ближайших зданий, поздоровался с пожилой чернокожей консьержкой, сидящей за стеклянной перегородкой, поднялся на лифте на четвертый этаж и открыл дверь квартиры. Оттуда ударило гнилью, так как помещение стояло закрытым целую неделю. Гостиная была небольшой — прямоугольный диван и несколько кожаных кресел, на стене огромный портрет президента страны, под ним золотом написанный аят «Трон», а еще ниже висела дощечка, на которой по-арабски мелким синим шрифтом рукаа в заголовке было написано: «Союз египетских аспирантов Америки. Внутренний устав».

Двери в конце гостиной вели в две другие комнаты. Маленькую Данана использовал в качестве кабинета, большую, с круглым столом посередине и стульями в ряд, — как зал собраний. От мебели шел запах старого дерева, который обычно чувствуется в университетских лекционных залах и школьных классах Египта. Квартира, хотя и находилась в Чикаго, непостижимым образом напоминала о комплексе госучреждений на площади Тахрир и старом помещении суда Баб-аль-Хальк.

Данана сидел во главе стола и наблюдал за студентами, прибывающими в зал. Они уважительно здоровались с ним и занимали места. Данана же вел себя с царственной медлительностью. Прежде чем ответить на приветствие хриплым голосом, тоном одновременно и доброжелательным, и высокомерным, он хмурил брови, изображая из себя высокопоставленного государственного чиновника, занятого неотложными и секретными делами. Данана обвел присутствующих взглядом и постучал рукой по столу. Шепот тут же прекратился, и наступила гробовая тишина. Данана прервал ее покашливанием, с которого всегда начинал свою речь (из-за злоупотребления курением заканчивалась она, как правило, приступом кашля). Он придвинул лежащий на столе диктофон, и его голос отчетливо зазвучал на всю комнату:

— Во имя Аллаха Всемилостивейшего и Милосердного, к которому мы прибегаем, да ниспошлет Он мир на Пророка — самого достойнейшего из рабов своих (да благословит его Аллах и приветствует)… Приветствую вас в чикагском отделении Союза египетских учащихся Америки. Сегодня присутствуют все, кроме Шаймы Мухаммади и Тарика Хасиба. У них уважительная причина. Сегодня утром с Шаймой произошел инцидент…

На Данану устремились любопытные взгляды. Он затянулся сигаретой и сказал с нескрываемым удовольствием:

— Сестра Шайма готовила на кухне и чуть не устроила пожар, но Бог уберег. Брат Тарик, да воздастся ему, остался с ней, чтобы ее утешить.

Последние слова он произнес с намеком и громко рассмеялся. Присутствующие не знали, как себя вести, и промолчали. Это был один из его многочисленных способов показать свою власть над аспирантами — удивить знанием всех подробностей их секретов и высказать хитроумные комментарии, которые можно было толковать как угодно. Данана подался корпусом вперед, сложил руки на столе и обратился к присутствующим:

— Братья! Хочу обрадовать вас, если Всевышнему будет угодно. Вчера муниципалитет Чикаго дал согласие выделить большое четырехэтажное здание в одном из престижных районов города — Мичиган авеню — под мечеть и исламский центр. Его превосходительство посол отправил в Египет письмо с просьбой назначить нам имама из аль-Азхара[11]. Не позже чем через два месяца, с соизволения Аллаха, мы будем молиться в новой мечети.

Собрание радостно зашепталось. Один из студентов восторженно закричал:

— Да воздастся Вам, доктор!

Не обратив на это внимания, Данана продолжал:

— Получить разрешение на мечеть в этом месте было практически невозможно, но такова воля Всевышнего.

Этот же студент прокричал заискивающе:

— Благодарим Вас, доктор Данана, за все Ваши неимоверные старания ради нас.

Данана бросил на него осуждающий взгляд и, сдерживая гнев, произнес:

— Кто сказал, что я делаю это ради вас? Только от Всевышнего я жду награды.

— Аллах велик!

Остальные почувствовали, что здесь необходимо и им принять участие в похвале, и комната наполнилась благодарственным бормотанием, которое Данана игнорировал. Он молча опустил голову, как актер, склоняющийся перед публикой в надежде, что аплодисменты не стихнут, затем сказал:

— И другой важный вопрос. Некоторые студенты нерегулярно посещают занятия. Вчера я проверил количество пропусков, и их оказалось очень много. Я не буду поименно называть прогульщиков, чтобы не позорить. Они сами знают, о ком идет речь.

Данана сделал затяжку и, резко выдохнув дым, сказал:

— Прошу прощения, друзья, но с сегодняшнего дня я никого не буду покрывать и ни за кого не буду просить. Я слишком часто переступал через себя ради вас. Если вы сами себе не поможете, то и я вам помогать не стану. О тех, кто прогуливает учебные часы больше дозволенного, я буду докладывать в отдел стажировок, и там они разберутся с вами согласно уставу.

Зависла напряженная тишина. Данана обвел собрание пристальным взглядом и объявил, что переходит к повестке дня, в которой, как всегда, было много различных прошений от студентов: облегчить процедуру выезда в Египет, помочь достать авиабилеты со скидкой или бесплатный проездной и прочее. Один жаловался на несправедливое к нему отношение куратора, у другого истек срок обучения в аспирантуре. Нашлась аспирантка, которая хотела переехать в другую комнату, так как ее соседка-американка приглашала в гости любовника. Данана внимательно выслушивает все жалобы, уточняет некоторые подробности, смотрит в потолок, глубоко затягивается сигаретой, и его лицо принимает задумчивое выражение. Затем уверенно и прямо объявляет свое решение. Когда же аспирант собирается сказать слова благодарности, Данана как будто этого не замечает, и больше всего в этот момент ему хочется поддеть аспиранта или бросить в его адрес грубую шутку, таким образом психологически подавив его. Он может сказать, к примеру:

— Учись, и тогда все будет нормально, балбес.

Или цинично спросить:

— А что мне делать с твоим спасибо? В каком банке его можно обналичить? Не подскажешь?

Незаслуженно обиженному аспиранту, чтобы скрыть свою обиду, оставалось либо нервно засмеяться, либо сделать каменное лицо, как будто он ничего не слышал, с одной стороны, из-за неловкости, а с другой стороны, из чувства благодарности.

— На сегодня это вся повестка дня. Еще вопросы есть?

— Доктор Данана, — отозвался один бородатый студент, — мясник-палестинец, у которого мы покупали халяльное мясо, к сожалению, закрыл свой магазин и уехал из Чикаго. Вы же знаете, в обычных магазинах продают мясо животных, забитых не по шариату.

Данана прервал его, показав жестом, что проблема решена. Он повернулся, нашел на полке книжного шкафа, стоящего у него за спиной, лист и протянул студенту:

— Возьми, Маамун. Это адреса всех мясников Чикаго, у которых есть халяльное мясо.

Лицо Маамуна просияло, он взял список и пробормотал:

— Да воздаст Вам Аллах за ваше добро, уважаемый.

Как обычно Данана не обратил на благодарность внимания:

— Что-нибудь еще?

Все молчали. Данана потянулся к диктофону, чтобы выключить его. На этом собрание закончилось. Осталось только по традиции раздать студентам газеты. Вдруг неожиданно у Дананы зазвонил мобильный. И как только он ответил, его обычно доброжелательное выражение лица сменилось крайне озабоченным. Закончив разговор, он тут же вскочил и начал спешно собирать вещи.

— Я должен идти. В Чикаго прибыл очень важный человек, и мне необходимо с ним встретиться. Берите газеты и не забудьте захлопнуть дверь и выключить свет.

6

Доктор Мухаммед Салах не ожидал, что в такой час к нему кто-то может зайти.

Они с женой закончили ужинать и открыли бутылку розового вина. Крис присела рядом на диване, прижалась и положила ему голову на грудь. Он с нежностью погладил ее по голове, проведя пальцами по мягким светлым волосам. Она еле слышно издала «ах», значение которого было ему известно. Салах отодвинулся от жены и уткнулся в принесенные с работы бумаги.

— Ты взял работу на дом? — прошептала она с мольбой в голосе.

— Мне нужно просмотреть материал, чтобы завтра объяснить его аспирантам.

Она немного помолчала, со вздохом встала, поцеловала его в щеку и прошептала с любовью:

— Спокойной ночи.

Он прислушивался к шуму шагов по деревянной лестнице, пока они не стихли вдалеке, а когда удостоверился, что дверь спальни захлопнулась, положил бумаги обратно в портфель и налил себе стаканчик. Выпивать ему не хотелось, но и торопиться он не собирался, ждал, пока жена крепко уснет. Вдруг раздался звонок в дверь. Салах удивился и не верил своим ушам, пока не услышал звонок еще раз, более отчетливый и уверенный. Помедлив, он встал и посмотрел на настенные часы — около двенадцати. Он вспомнил, что домофон не работал уже неделю и что он не раз просил Крис вызвать кого-то его починить, но она всегда забывала. В нескольких шагах от двери к нему пришла неприятная мысль: а что если домофон сломали умышленно? В голове начали прокручиваться похожие сюжеты, о которых можно прочитать в колонке происшествий. Грабители вели наблюдение за домом, а перед самым нападением отключали сигнализацию. Обычно дело происходило так: поздно вечером девица самого безобидного вида стучала в дверь с просьбой о помощи, и как только хозяин открывал ей, на него нападали вооруженные люди. Салах тщетно пытался отогнать от себя эту тревожную мысль. Он замедлил шаг, остановился перед шкафчиком, встроенным в стену у двери, и нажал на секретную кнопку. Открылся ящик, из которого он извлек старую «Беретту», купленную в первые дни пребывания в Чикаго. Ему никогда не приходилось пользоваться оружием, но он регулярно проверял его и держал в рабочем состоянии. Когда затрещал барабан, Салах пришел в ужас. Он неслышно подошел к двери. Левой рукой он чувствовал холод металла, палец нащупывал курок. Сейчас. Достаточно один раз нажать, чтобы разнести голову стоящему по ту сторону двери, если тот пришел со злыми намерениями. Салах осторожно приблизился и посмотрел в дверной глазок. Рука с пистолетом тут же обмякла, он открыл дверь и радостно, широко улыбаясь, закричал:

— Хэллоу! Вот так сюрприз!

Перед ним в дверях стоял Раафат Сабит.

Немного смущаясь, с виноватой улыбкой на лице он сказал:

— Прости, что беспокою тебя, Салах. Я звонил, но твой телефон не отвечает. А мне необходимо было увидеть тебя сегодня.

— Вечно ты доставляешь мне неудобства, Раафат. Ты меня не удивил, — посмеялся Салах, приглашая его войти.

Так они шутили между собой, немного цинично и жестко, но за этой грубостью прятались нежные отношения. Их дружба крепла тридцать лет, они были старыми друзьями, «товарищами по оружию», пережившими вместе и горе, и заботы, и радости. За эти годы между ними установилось удивительное взаимопонимание, так что сейчас Салаху было достаточно одного взгляда на лицо Раафата, чтобы понять: у того серьезная проблема. Улыбка тут же испарилась, и он спросил с тревогой:

— Все в порядке?

— Налей мне.

— Что будешь?

— Скотч с содой и побольше льда.

Раафат начал пить и рассказывать. Он говорил взволнованно и быстро, словно избавлялся от тяжелой ноши. Закончив, продолжал сидеть с поникшей головой, пока не услышал голос Салаха, полный сочувствия:

— И что, Сара действительно ушла из дома?

— Собирается в конце недели.

— А мать что?

— Я изо всех сил избегаю говорить с ней об этом, чтобы не поссориться. Она, конечно, ее поддерживает.

Они снова замолчали, и Раафат поднялся, чтобы налить себе еще. Усталым голосом сквозь звон кубиков льда он сказал:

— Ты не находишь это странным, Салах? Родить ребенка, привязаться к нему и полюбить больше всех на свете, из кожи вон лезть, чтобы она жила счастливо, а как только она становится взрослой, бросает тебя и убегает с дружком при первой же возможности!

— Это естественно.

— Это противоестественно!

— Сара — американка, Раафат. Все американские девушки оставляют родителей и живут отдельно со своими бойфрендами. Ты лучше меня знаешь, в этой стране не позволено вмешиваться в личную жизнь детей.

— И ты, Салах?! Ты говоришь, как Митчелл! Вы оба выводите меня из себя. Как мне убедить тебя, что я не против того, чтобы у моей дочери был друг? Раз и навсегда поверь правде, которую я тебе скажу: я американец и воспитал свою дочь на американских ценностях. Я избавился от восточных предрассудков и не считаю, что достоинство мужчины измеряется его половым членом.

— Я не это имел в виду.

— Именно это ты хотел сказать.

— Прости, если обидел тебя.

— Ты не понимаешь, Салах. Я не вмешиваюсь в личную жизнь Сары. Но этот тип не внушает мне доверия. Я не могу оставить с ним дочь ни на минуту.

— Если Джефф плохой человек, рано или поздно Сара это поймет. Она имеет право набивать себе шишки на собственном опыте.

— Она такая скрытная, Салах. Мне иногда кажется, что она стала другим человеком, не той Сарой, которую я нянчил. Я никак не могу ее понять. За что она так жестока со мной? Почему все, что я говорю, она принимает в штыки? Сначала она тиха и ласкова, потом вдруг приходит в ярость без причины… Она бледная, у нее такое слабое здоровье.

— Такова молодость. Противоречивые чувства, переменчивое настроение — из одной крайности в другую. Ее жестокость по отношению к тебе объяснима. Вспомни, как ты сам относился к отцу, когда был молодым? В этом возрасте стремление к независимости от родителей толкает нас быть жестокими с ними. Ее грубость с тобой, Раафат, не означает, что она перестала тебя любить. Просто так она выражает протест против твоей власти над ней.

Их разговор продолжался целый час, в течение которого они на разный лад обсуждали одно и то же. Раафат поднялся:

— Ну, мне пора.

— У тебя завтра лекции?

— Нет.

— Тогда хорошенько выспись, старина, и утром дело покажется тебе куда проще.

Раафат ушел. Салах закрыл за ним дверь и медленно поднялся по лестнице, ведущей в спальню, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Крис. Он снял шелковую пижаму, повесил ее на вешалку и, осторожно проскользнув под одеяло, лег рядом с женой. От маленького светильника сбоку шел слабый свет. Боясь темноты, Крис оставляла его на ночь включенным. Салах лежал, уставившись в потолок, и следил за танцующими бликами. Внезапно ему стало жалко Раафата. Он его прекрасно понимал. Раафат не мог смириться с мыслью, что дочь обожает другого мужчину, и поэтому терзался от ревности к Джеффу. Это правда. В одном из своих романов Достоевский писал, что все отцы в мире испытывают жгучую ненависть к мужу дочери, как бы ни старались показать обратное. Но проблема Раафата была сложнее. Он, кроме всего прочего, не мог допустить, чтобы у его дочери была добрачная связь. Несмотря на пламенные речи в защиту западной культуры, он оставался мужчиной с восточным менталитетом, который сам же осуждал и высмеивал. «Может, мне и повезло, что у меня нет детей. Лучше уж быть бездетным, чем оказаться сейчас на месте Раафата! — подумал про себя Салах. — Проблема Раафата заключается в нем самом. Многие египтяне вырастили детей в Америке и смогли сохранить баланс между двумя культурами. Но Раафат презирает культуру, носителем которой он сам является. И это осложняет дело».

— Бедный Раафат, — прошептал Салах по-английски. Его взгляд упал на часы, и он ужаснулся тому, что был уже час ночи, а значит, на сон оставалось совсем ничего. Чтобы заснуть, он укрылся одеялом, повернулся на бок, поджал ноги, спрятал голову под подушку и закрыл глаза. Пришло ощущение, как медленно его окутывает приятная тьма сна, но лежащая рядом Крис закашляла и перевернулась. Она ворочалась каждые пять минут, и Салах понял, что жена не спит. Не обращая на нее внимания, он по-прежнему пытался погрузиться в сон. Но она придвинулась к нему, обняла под одеялом и поцеловала. Почувствовав исходящий от нее запах алкоголя, он прошептал раздраженно:

— Снова набралась?

Она прижалась к нему, стала обнимать и целовать, прерывисто дыша. Он пытался что-то сказать, но она нежно прикрыла ему ладонью рот. При слабом освещении ее лицо, как ему показалось впервые, пылало, словно от него шел жар. Он почувствовал, как она проводит рукой у него между ног.

— Я соскучилась по тебе! — прошептала она и потянулась к нему губами.

7

Тарик стоял, с вызовом уставившись на Шайму, как вратарь, который ожидает удара с любой стороны и готовится отбить мяч. Он ждал, что она заговорит, чтобы тут же возразить и рассмеяться. Но он никак не ожидал того, что она сделала. Черты ее лица исказились, и она, вздрогнув, разразилась плачем, как маленький ребенок. Тарик смотрел на нее, не зная, как поступить. Он произнес, сам удивляясь своему голосу:

— Хватит, доктор. Все закончилось хорошо, и слава Богу.

— Я устала! Больше не выдержу. Завтра напишу заявление и вернусь в Египет.

— Не торопись.

— Я уже решила. Хватит!

— Не забывай, ты получишь кандидатскую степень Иллинойского университета. Подумай, ведь ты же так старалась, чтобы поехать на стажировку. Многие коллеги из Танты спят и видят себя на твоем месте.

Шайма опустила голову. Тарику показалось, что она стала понемногу успокаиваться:

— Не думай о плохом.

— Что мне делать?

— Постарайся приспособиться к новой жизни.

— Я пробовала. Не получается…

— У тебя проблемы с учебой?

— Нет, слава Богу.

— А что тогда?

Она ответила приглушенно, как будто самой себе:

— Я совсем одна, доктор Тарик. У меня нет ни друзей, ни знакомых. Я не знаю, как вести себя с американцами. Я их не понимаю. У меня всегда был самый высокий балл по английскому. Но здесь другой язык. Они глотают слова и говорят так быстро, что я ничего не могу разобрать из их речи.

Тарик прервал ее:

— Нет ничего странного в том, что ты чувствуешь себя здесь чужой. Все вначале сталкивались с языковым барьером. Я бы советовал тебе больше смотреть телевизор и стараться понять американский.

— Даже если преодолею языковой барьер, это ничего не изменит. Я чувствую себя изгоем в этой стране. Американцы шарахаются от меня, потому что я арабка и ношу хиджаб. В аэропорту они устроили мне допрос, как преступнице. На факультете есть студенты, которые при каждой встрече смеются надо мной. Ты слышал, как разговаривал со мной полицейский?

— Это не только твоя проблема. Мы все попадаем в дурацкие ситуации. После 11 сентября к мусульманам стали относиться плохо.

— Но я-то в чем виновата?

— Поставь себя на их место. Обычный американец едва ли знает что-либо об исламе. В его представлении ислам связан с терроризмом и насилием.

— До того как приехать в Америку, — после минутного молчания сказала она с горечью, — я жаловалась, как тяжело жить в Египте. А теперь мечтаю туда вернуться.

— Все чувствуют себя здесь чужими. И я тоже, несмотря на то, что здесь уже два года. Я скучаю по Египту, иногда у меня сдают нервы, но я говорю себе: диплом, который я здесь получу, стоит всех этих неприятностей. Я молюсь и взываю к Аллаху, чтобы он дал мне терпения. А ты совершаешь все намазы?

— Слава Богу, — прошептала она и опустила голову.

Не успел он опомниться, как уже произносил:

— Кстати, Чикаго — красивый город. Видела его?

— Я не видела ничего, кроме университета.

— Я сейчас иду за покупками. Хочешь со мной?

Она сделала большие глаза, словно приглашение удивило ее, посмотрела на свою хлопковую галабею, выставила вперед ножку и спросила не без кокетства:

— Так? В шлепках?

Они оба впервые рассмеялись.

— А надолго? — спросила она его, как будто еще не могла решить. — А то мне надо заниматься.

— У меня самого большое задание по статистике. Мы скоро вернемся.

Тарик сел ждать ее в холле. Шайма быстро переоделась и спустилась в просторном голубом платье, которое показалось ему элегантным. Он заметил, что она больше не переживала и была в хорошем настроении. Вечер они провели вместе: доехали на метро до центра города и погуляли в районе Уотер тауэр и Сирс тауэр. Когда они поднимались в стеклянном лифте магазина «Маршалл Филдс», Шайма веселилась, как ребенок. Потом они вернулись в торговый центр, купили все необходимое и наконец сели в университетский автобус, идущий до общежития, и всю дорогу проговорили. Шайма рассказала ему, как гордится своим отцом, как сильно любит мать и сестер, и что хоть и скучает по ним, звонит не чаще раза в неделю, потому что должна экономить каждый доллар своей крошечной стипендии. Она попросила, чтобы Тарик рассказал о себе, и узнала, что его покойный отец был офицером полиции и дослужился до поста помощника главы службы безопасности Каира. Именно отец приучил его к дисциплине и порядку. За ошибки он бил Тарика. А однажды, когда Тарик был еще школьником, отец заставил его целую неделю есть на кухне с прислугой, и все из-за того, что тот посмел сказать за столом, будто терпеть не может шпинат. Воспоминания рассмешили Тарика, и он гордо заявил:

— Отец, да будет Аллах милостив к нему, был для меня учителем. Этим наказанием он хотел преподать мне урок, что значит быть мужчиной. С того дня я стал есть все, что мне подавали, и не привередничал. Знаешь, строгость отца пошла мне на пользу. Я всегда добивался желаемого. Если б только иметь нужные связи… Я был бы сейчас преуспевающим хирургом! Но в любом случае, слава Богу, меня есть за что уважать. Знаешь, какой у меня средний балл? 3,99 из 4.

— На все воля Божья!

— Студенты-американцы часто обращаются ко мне за помощью. И тогда я горжусь тем, что я египтянин и что я лучше их.

Тарик откинулся на спинку сиденья и стал смотреть вдаль, как будто что-то вспоминая.

— В прошлом году, — сказал он, — со мной посещал занятия по биологии один американский студент по имени Смит. Все в университете считают его гением. Он всегда был круглым отличником. Так вот, он пытался соперничать со мной, но я проучил его!

— Правда?

— Я выиграл. Я три раза подряд оказывался первым. Так что сейчас при встрече он отдает мне честь.

Тарик настоял на том, чтобы помочь донести сумки, и проводил Шайму до квартиры на седьмом этаже. Они остановились у двери, чтобы попрощаться, и когда Шайма стала благодарить его, голос ее задрожал:

— Не знаю, как вас благодарить, доктор Тарик. Да воздаст вам Аллах за ваше ко мне доброе отношение.

— Говори просто Тарик, не надо званий.

— При условии, что и ты будешь звать меня Шаймой.

Голос Шаймы, перешедший в шепот, заставил его трепетать. Пожимая ей руку, он заметил, какая она мягкая.

Вернувшись домой, Тарик увидел, что все там на своих местах — свет включен, учебник по статистике открыт, на столе стакан с чаем, пижама брошена на кровати. Все, как он оставил. Однако сам он был уже другим человеком. Новые чувства пылали у него в груди. Его охватило такое волнение, что он сбросил одежду и, оставаясь в нижнем белье, начал ходить взад-вперед по комнате, затем упал на кровать и уставился в потолок. Ему показалось, что все, что с ним произошло, нереально. Как он мог вести себя с ней таким образом? Откуда набрался смелости? Первый раз в жизни он вышел погулять с девушкой. Ему не верилось, что это он сидел рядом с ней в метро. Даже сейчас он думал, что эта встреча была сном, и если он встанет и пойдет искать ее, то не найдет. О Боже! Почему его так к ней тянет? Она заурядная провинциалка, не красавица, как десятки других, которых он видел каждый день в Каире. Что же в ней особенного? Привлекла ли она его физически? Да, это правда, ее полные губы могут доставить разнообразные удовольствия мужчине, а широкая одежда помимо ее воли время от времени облегает тело, очерчивая его… грудь, которую невозможно не заметить. Однако Шайму нельзя было сравнить ни с американскими студентками Иллинойса, ни с египетскими невестами, к которым он сватался, и уж совсем невозможно было поставить в один ряд с обнаженными красавицами из порнофильмов, которые разжигали в нем страсть. Чем она ему приглянулась? Может, своей кротостью или бесхитростностью? Может быть, она просто вызвала сочувствие своим плачем? А может, пробудила у него ностальгию? Действительно, все в ней было египетским: хлопковая галабея с цветочками, изящная белоснежная шея, точеные ушки с золотыми сережками в форме виноградной лозы, какие носят провинциалки, чистые маленькие ступни, обутые в шлепки, с аккуратно подстриженными ногтями, и ни капли лака, как и положено для совершения намаза. Сидя рядом, он уловил исходящий от ее тела легкий аромат чистоты. Он чувствовал, чем она его привлекает, но не мог дать этому определения. Что-то чисто египетское, как фуль, таамия, бисара[12], как звонкий смех, как восточный танец, как призыв шейха на молитву в священный месяц Рамадан, как голос матери, зовущий его после утреннего намаза, как все, чего ему так не хватало эти два года.

Тарик был занят своими мыслями, пока не услышал бой часов в гостиной. Вспомнив о задании по статистике, с криком «о Боже!» он вскочил с постели, сел к письменному столу и зажал голову руками, пытаясь выйти из нового для себя состояния и сосредоточиться. Постепенно он погрузился в работу, получил верный ответ при решении первой задачи, второй, третьей. Закончив пятую, он по заведенной традиции мог позволить себе проглотить небольшой кусочек басбусы, но, к собственному удивлению, впервые не захотел это сделать. Материал урока отложился в его голове, и за следующие полчаса он справился с несколькими новыми задачами. Он подумал было о коротком отдыхе, но, опасаясь, что рабочий настрой может исчезнуть, продолжал заниматься, пока не услышал звонок в дверь. Тарик с головой, полной цифр тяжело поднялся, открыл дверь и увидел перед собой ее. Она была все в той же одежде. Лицо Шаймы в спокойно-голубом свете коридора казалось еще красивее, чем при дневном освещении. Она поздоровалась с ним и протянула тарелку, накрытую фольгой:

— Ты, конечно, не успел приготовить ужин и голодный. Я сделала тебе пару бутербродов. Бери!

При всем своем воображении я и представить не мог того, что произошло дальше. Пьяный и возбужденный, я открыл дверь и сразу протрезвел от шока. Как будто я парил в облаках и вмиг рухнул, ударившись головой о твердую землю. Какое-то время я стоял, оторопев, не в силах что-либо произнести. Передо мной стояла дама в годах, за сорок, может даже лет пятидесяти, черная, толстая, с заметно косящим левым глазом. На ней было старое синее платье, протершееся на локтях, настолько тесное, что повторяло жировые складки на ее теле. Она улыбнулась, обнажив крупные кривые, желтые от никотина зубы, и радостно закричала:

— Вы Наги?!

— Да. Чем могу помочь? — спросил я ее, хватаясь за последнюю надежду, что произошла какая-то ошибка, что она не может быть женщиной, которую я жду.

Однако она мягко отодвинула меня и вошла, нарочито покачивая корпусом, чтобы казаться соблазнительной.

— Я думала, сердце подскажет тебе. Я Донна, дорогой. Милая квартирка. Где спальня?

Когда она села на кровать, при комнатном освещении ее лицо стало еще более уродливым. Мне казалось, что я в бреду, что это не может происходить на самом деле. Будет лучше, подумал я, включить мозги. Я сел на стул напротив нее и налил себе еще.

— Ты и правда симпатичный, но на Анвара Садата не похож, — сказала она, разглядывая меня с улыбкой. — По телефону ты обманул меня, чтобы заманить к себе. Так?

Я молча пригубил вино.

— Хочешь?

— Нет, спасибо. Вино я пью только после ужина. У тебя виски есть?

— Нет, к сожалению.

— Ну, тогда… А из еды есть что-нибудь? Я есть хочу.

— В холодильнике.

Я избегал смотреть на нее. Она встала, подошла к холодильнику, открыла его и тут же недовольно крикнула:

— Сыр, яйца и зелень? И это все, что у тебя есть? Этим только кроликов кормить. Я хочу горячий ужин. Ты же щедрый, дорогой. Пригласишь меня сегодня в хороший ресторан, правда?

Я не ответил ни слова, осушил залпом стакан, почувствовав, как сердце наполняется грустью, и налил еще. Все это время я смотрел вниз, а когда поднял взгляд, увидел, что она уже разделась и стояла посреди комнаты в одной комбинации. В слабом свете ее огромное черное тело в растяжках и многочисленных бородавках казалось крупным животным, выловленным из морской пучины. Она подошла настолько близко, что я почувствовал, как она прикоснулась грудью к моему лицу. При этом она дышала с одышкой курильщицы. Положив руку мне на бедро, она прошептала:

— Давай, дорогой. Я поведу тебя в рай.

От нее исходил запах зловонного пота, смешанного с дешевыми приторными духами. Я встал, отстраняясь от нее, и, собравшись с духом, произнес:

— Донна, мне очень жаль. Но на самом деле я сейчас не совсем такой, как надо.

Она снова приблизилась ко мне и прошептала:

— Я знаю, как тебе помочь.

На этот раз я отгородился от нее рукой, чтобы она не дотронулась до меня, и сказал более решительно:

— Рад знакомству с тобой, но, по правде говоря, я очень устал и никак не смогу…

Она смотрела на меня, пытаясь понять, в чем дело, потом вдруг опустилась на колени, положила руку мне между ног и прошелестела:

— А как насчет минета? Я в этом разбираюсь. Я доставлю тебе такое удовольствие!

— Нет. Спасибо.

— Как хочешь!

Она медленно поднялась и начала собирать одежду:

— Но ты мне заплатишь.

— Что?!

— Слушай, я не шучу! Мы договаривались о 150 долларах. Ты их заплатишь, потому что я уже здесь. Все равно, спала я с тобой или нет.

— Но я…

— Ты заплатишь 150! — закричала она. Ее лицо налилось кровью, и она уставилась на меня своим правым глазом, причем особенно жуткое впечатление производил левый, скошенный в сторону.

— Не буду я платить! — твердо заявил я.

— Нет, будешь!

— Не дам тебе ни доллара! — вышел я из себя.

Вдруг она как ненормальная схватила меня за рукав пижамы и стала с силой трясти:

— Я покажу тебе, как обращаются с женщинами в Америке! Женщина здесь полноправный гражданин. Это вы там в своей пустыне, откуда ты приехал, думаете, что мы недостойны уважения.

— Я уважаю женщин, а не шлюх.

Она вперила в меня взгляд и вдруг… дала пощечину. Я резко дернул головой назад, она промахнулась и попала мне по правому уху. Я ощутил головокружение и тошноту. От унижения, разочарования и под действием алкоголя я потерял контроль над собой и толкнул ее в плечо.

— Пошла вон! — заорал я.

Она попятилась, я толкнул ее еще сильнее. Она не удержала равновесия и свалилась на пол.

— Убирайся сейчас же, шлюха, или я позвоню в полицию, и они заберут тебя!

Она оставалась в том же положении — ноги враскорячку, руки уперты в пол, голова запрокинута назад — как будто разглядывала что-то на потолке. Я стал обзывать ее последними словами, которые только знал на английском. Она с ненавистью посмотрела на меня, подняла руку и погрозила пальцем. Собравшись что-то сказать, открыла рот, но… ее лицо исказилось, и она разрыдалась. От растерянности я молча продолжал смотреть на нее. Я никак не мог предположить, что все закончится именно так. Вдруг я ощутил к ней жалость, которая перешла в раскаянье.

— Донна, извини. Я просто пьян, — произнес я тихо.

Ответа не было, и я подумал, что она не расслышала. Не поднимая головы, она всхлипнула:

— Если б ты знал, как мне нужны эти деньги. Этим я кормлю троих детей.

— Мне очень жаль.

— Их отец сбежал с женщиной на двадцать лет моложе и бросил их. У меня нет никаких юридических прав, потому что мы не были расписаны. А даже если бы и были, я не знаю, где его искать. Бросить детей я не могу. В этой драме нет их вины. Я одна должна платить за все: за школу, за еду, за одежду, оплачивать счета за газ, свет. Я не хочу быть проституткой, но я просто не смогла найти другой работы. Искала, но мне не везет.

Пока она говорила, я поднялся со своего места, опустился на колени рядом, придвинулся к ней и поцеловал в лоб.

— Прости меня, Донна.

— Ладно, не извиняйся.

— Ты простила меня?

Она медленно подняла голову и грустно улыбнулась:

— Простила.

Мы молчали, обессилевшие, как боксеры после тяжелого раунда. Она посмотрела на меня и попросила тонким голосом:

— Ты можешь заплатить мне половину?

Я не ответил. Она положила руку мне на плечо и прошептала:

— Заплати мне половину. Прошу тебя. Мне очень нужны эти деньги. Вечер прошел впустую. Другого клиента мне не найти.

Я не отвечал. Она попыталась в последний раз:

— Считай, что даешь деньги знакомой в долг. Я верну их тебе как смогу.

Я поднялся, подошел к шкафу и вернулся с сотенной купюрой. Донна схватила деньги и обняла меня.

— Спасибо, Наги! Ты на самом деле щедрый! — прошептала она, целуя меня в щеку.

Через минуту она стояла уже одетая и спрашивала меня с прежней веселостью:

— Я пошла. Хочешь что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Она направилась к двери, открыла ее, потом, вспомнив о чем-то, обернулась и сказала с фальшивым оптимизмом, как рекламные зазывалы:

— Если захочешь двадцатилетних девочек, можешь позвонить мне. Они и правда хороши. Блондинки, темненькие, на твой вкус. Я придержу для тебя ту же цену и возьму эту сотню в счет оплаты. Я буду с тобой такой же щедрой, как и ты со мной.

Я молча смотрел на нее, пока она не вышла и за ней не захлопнулась дверь.

8

Когда Ахмед Данана делал предложение барышне Марве Нофель, он был во всех отношениях завидным женихом. О его религиозности свидетельствовали набитая в молитвах шишка, четки в руке и приводимые им цитаты из Корана и хадисов, а также привычка совершать молитву строго по расписанию, каковы бы ни были обстоятельства. Данана был готов содержать семью: он имел двухэтажную квартиру общей площадью 200 квадратных метров на улице Фейсал в районе пирамид, а также обязался выплатить назначенный калым и купить невесте украшения, которые она себе выберет (в пределах разумного). Но важнее всего было то, что он был ассистентом медицинского факультета и учился в Америке. После получения кандидатской степени он вернется в Египет, чтобы занять высокий пост. Как ветер играет с ветками деревьев, так и хаджи Нофель, владелец магазина сантехники в Руваи, лелеял мечту, что муж его дочери станет министром или даже премьером. А почему бы и нет? Доктор Данана — активист молодежного отделения правящей партии, и у него есть нужные связи. Во время отпуска в Каире он встречается с высокопоставленными чиновниками. Чем не жених? Немолод? Но это говорит только в его пользу. Зрелый мужчина будет баловать Марву и дрожать над ней, в то время как ветреный мальчишка может плохо с ней обойтись. Хаджи Нофель был рад ответить Данане согласием. Будучи бизнесменом, он подсчитал свадебные расходы и обнаружил, что его собственные траты в несколько раз больше, чем у жениха. Но он сказал себе: Аллах дал мне огромное состояние, и я должен потратить столько, сколько могу. Ничего не пожалею для своей старшей дочери.

Что касается самой Марвы, то годы, прошедшие после окончания коммерческого колледжа (английского отделения), она прожила, отвергая одного жениха за другим, отказываясь от услуг свах и высмеивая эту традицию. Марва знала: она красива, и красота ее такого свойства, что вызывает повышенный интерес у противоположного пола. После того как она достигла зрелости, практически у каждого мужчины при виде Марвы загорались глаза. Черные мягкие волосы до плеч, красивые карие глаза, полные аппетитные губы и тело, сладкое как мед, — пышная грудь, тонкая талия и широкие бедра, плавно переходящие в красивые ноги. Даже ее маленькие ступни и ровные пальцы с овальными ногтями, покрытыми лаком, были похожи на произведение искусства.

Марва долго жила в мечтах, воображая себя принцессой, ожидающей благородного рыцаря, который приедет за ней на белом коне. Она отказала многим женихам, и знатным, и богатым, потому что не испытала настоящего чувства к ним, и вдруг неожиданно обнаружила, что к двадцати девяти годам не встретила большой и чистой любви, а значит, ей следовало пересмотреть свои принципы с практической точки зрения. Мать не раз поучала ее, что любовь, которая приходит после свадьбы, гораздо прочнее, и в ней больше уважения, чем во внезапно вспыхнувших чувствах, которые настолько изменчивы, что могут в момент испариться или даже закончиться трагедией. Об этом же Марва прочитала и в пятничном выпуске газеты «Аль-Ахрам» в рубрике «Ответы на письма читателей». И ей стало очевидно, что в словах матери заключается правда жизни. Она должна поступиться своей мечтой о большой любви, потому что может всю жизнь провести в ожидании ее. Реальная жизнь отличается от экранной. Лучше уж, как все, выйти замуж. В конце концов, ей пора иметь свой дом, семью и детей. Она уже не молоденькая, через несколько месяцев ей будет тридцать. Сейчас нужно выйти замуж, а любовь придет потом.

Она не возражала против Ахмеда Дананы, но и не приходила от него в восторг, скорее была равнодушна, однако умом понимала, что муж из него выйдет хороший. Если бы она могла закрыть глаза на его грубые черты лица, морщины на лбу, курчавые волосы и живот, заметный, хоть он и носил утягивающий пояс, чтобы казаться стройнее… Если бы она могла не обращать внимания на его недостатки, то это помогло бы ей построить с ним любовные отношения. Разве он не был с ней нежным и ласковым? Случалось ли, чтоб он оставил ее без дорогого подарка? Разве не водил он ее в дорогие рестораны при гостиницах? Разве не тратил на нее столько денег, что ей не раз становилось его жалко за огромные счета, которые он оплачивал по доброте душевной? Разве может она забыть тот дивный вечер, когда они ужинали при свечах под звуки скрипок на огромном теплоходе «Атлас», который катал их по Нилу два часа, прошедшие как сон? Он любит ее, балует и изо всех сил старается осчастливить. Чего же большего она желает? Правда, иногда у нее случаются приступы отчаяния, когда Данана становится ей противен. Но такое бывает редко. Мать убедила Марву, что ее просто сглазили, и посоветовала усерднее читать Коран, особенно на ночь.

Дни торжеств превзошли все ожидания. Шейх аль-Азхара лично скрепил брак на Коране в мечети аль-Хусейна. Для сказочной свадьбы, стоившей хаджи Нофелю четверть миллиона египетских фунтов, был арендован отель «Le Meridien». Оживление внесли звезды эстрады Ихаб Тауфик, Хишам Аббас и танцовщица Дина. Как написали газеты, «на свадьбе присутствовала плеяда светских звезд и государственные деятели». Правда, появление обнаженной танцовщицы на свадьбе в семье, известной своей религиозностью, вызвало недовольство и даже протесты. Однако хаджи Нофель ответил возмущавшимся одной решительной фразой:

— Марва — моя старшая дочь, первая моя радость. Свадьба без танцовщицы как еда без соли. Всевышний видит, что у нас нет дурных намерений, и простит Своей милостью!

На самом же деле хаджи Нофель, пожалуй, слишком рьяно защищал Дину, танцовщицу, известную своими откровенными нарядами и непристойными телодвижениями. Его аплодисменты и выкрики во время танца, а по окончании вечера улыбки и перешептывания затянулись настолько, что на лице Инсаф, законной жены хаджи, появилось беспокойство. Один гость по секрету передавал другому истории о том, что в молодости хаджи Нофель, до того как раскаяться и встать на путь истинный, вовсю наслаждался жизнью и ухлестывал за танцовщицами.

За счет хаджи молодые провели медовый месяц в Турции, а оттуда улетели в Чикаго, где Данана вместо комнаты в общежитии снял просторную городскую квартиру. Марва начала новую жизнь, искренне надеясь на лучшее, всем сердцем желая осчастливить мужа, участвуя в его жизни, и быть ему опорой, чтобы он преуспел и высоко поднялся. Однако через несколько дней на безупречном полотне стали появляться пятна. Сегодня, по прошествии года после свадьбы, Марва сидит дома одна и раз за разом прокручивает в голове события, как кинопленку. Она упрекает себя за то, что с самого начала не разглядела в поведении мужа странностей, а может, и заметила, но не придала значения, следуя за своей мечтой, которая при столкновении с действительностью рассыпалась вдребезги.

Первым запомнился случай с костюмом. На свадьбе Данана был в дорогом белом костюме от Версаче. Но позже, когда Марва перебирала вещи в шкафу, она не обнаружила костюма и забеспокоилась, решив, что костюм украли или он потерялся при перелете. Когда Данана вернулся с факультета, она спросила его об этом. Он ответил не сразу. Посмотрел на нее нехорошим взглядом, полным нерешительности, и сказал как бы в шутку:

— Это была американская гуманитарная помощь!

Она настаивала, и он, громко и фальшиво рассмеявшись, чтобы не показать свое смущение, объяснил:

— В Америке есть закон: в течение месяца любой купленный товар подлежит возврату, если сохранился чек.

— Не понимаю. Что случилось с костюмом?

— Ничего. Я подумал, что после свадьбы все равно его никогда не надену. Зная, каких денег он стоит, я отдал его обратно и вернул свое.

— Не кажется ли тебе, что это мошенничество — купить костюм, отгулять в нем свадьбу, а потом вернуть в магазин?

— В Америке одеждой торгуют гигантские компании с миллионными доходами, один костюм для них ничего не значит. Я интересовался у богословов, и они подтвердили, что Америка, с точки зрения шариата, страна безбожников. В юриспруденции есть известное правило — что необходимость оправдывает средства. А я нуждался в деньгах, потраченных на костюм, и по шариату мог вернуть его продавцу!

Марву очень удивил его образ мыслей, и она чуть было не спросила его: «Разве ислам позволяет нам воровать у людей других религий?» — но постаралась найти ему оправдание. «Я должна помнить, — сказала она себе, — что он не богат, как отец, и действительно нуждается в этих деньгах». Время шло, и это происшествие забылось бы, если бы за ним не последовали еще более неприятные вещи.

Данана начал жаловаться, постоянно повторяя, что зарплата у него в отделе стажировок маленькая, но Марва, подчиняясь внутреннему голосу, не обращала на это внимания. Тогда Данана перестал ходить вокруг да около и спросил у нее прямо:

— Могу ли я каждый месяц брать в долг деньги у твоего отца? Когда мы вернемся в Египет, я их ему верну.

Марва молча смотрела на него, а он продолжал, бессовестно смеясь:

— Если он захочет, я могу написать расписку, чтобы он был спокоен за свои деньги.

Марва приняла удар. Правда, касающаяся мужа, причинила ей боль. Однако она позвонила отцу и попросила у него помощи. Почему? Наверное, потому, что цеплялась за соломинку, только бы избежать разочарования. Она пыталась убедить себя в том, что муж находится в стесненном положении, потому что учится в чужой стране и, естественно, испытывает материальные затруднения. И нет ничего дурного в том, что он просит помощи у ее отца. Ее удивило, что отец выслушал просьбу спокойно, будто ожидал этого, и стал высылать ей по тысяче долларов, которые Данана ждал в начале каждого месяца и без зазрения совести брал из ее рук, даже торопил, когда деньги задерживались. Не деньги беспокоили Марву, она была готова и больше тратить на семью, поскольку получила воспитание, согласно которому идеальная жена должна поддерживать мужа всеми имеющимися у нее средствами — и морально, и материально. Но однажды по чистой случайности она нашла в кармане Дананы извещение о банковском переводе, из которого следовало, что помимо зарплаты в отделе стажировок он получает другие крупные суммы. Этого уже Марва стерпеть не могла. Она спросила с гневом, который поразил его как гром среди ясного неба:

— Почему ты скрывал от меня, что имеешь дополнительный заработок?! Почему заставил просить у отца, если мы не нуждаемся в деньгах?

Данана слегка смутился, но быстро взял себя в руки:

— Я не говорил тебе, потому что не было подходящего случая. Да и у жены нет права знать о доходах мужа. Я могу найти тебе подтверждение этому в шариате. Что же касается той скромной суммы, которой помогает нам твой отец, то это в порядке вещей. Аллах дал ему много денег, а мы только начинаем нашу жизнь, и нам надо экономить. Экономия есть добродетель, которую завещал Пророк (да благословит его Аллах и приветствует).

На этот раз ее не убедили слова Дананы, и жадность мужа стала для нее ясна как белый день. Она начала замечать, как мрачнело его лицо, когда приходилось оплачивать какие бы то ни было расходы, с каким азартом он пересчитывал деньги и как, вздыхая, прятал их во внутренний карман, будто и не собираясь оттуда вынимать.

День за днем ее тревога нарастала. Так далеко от родных — их разделяет Атлантический океан и десятки тысяч километров! Совсем одна в чужом городе. О ней никто не знает, никому нет до нее дела. Английским она владеет настолько плохо, что не может даже объясниться на улице. Рядом нет никого, кроме Дананы. Но может ли она ему доверять? Что будет, если она заболеет или с ней что-нибудь случится? Человек, за которого она вышла замуж, никогда не возьмет на себя заботу о ней. Если она будет стоить ему хотя бы десять долларов, он выбросит ее на улицу. Будем смотреть правде в глаза — он алчен и эгоистичен. Сейчас она понимает лучше, чем когда-либо раньше, почему он выбрал в жены именно ее. Он уже запустил руку в карман ее отца, и, несомненно, имеет далеко идущие планы. После смерти отца он завладеет ее наследством, которое наверняка уже подсчитал.

Однако проблема не ограничивалась жадностью и эгоизмом Дананы. Марву все больше тяготило одно неприятное чувство. Вопрос весьма интимный и неудобный… Об этом она не могла рассказать даже самым близким людям. Марва страдала и упрекала себя даже за эти мысли. Существование ее было отравлено. Если говорить прямо, ей было противно то, как муж с ней обходился. Он приближался к ней и без ласки набрасывался, сидела ли она в тот момент перед телевизором или выходила из ванной. Возбужденный, он обрушивался на нее, как подросток, подкарауливший горничную. И это приводило ее в ужас, она переживала психологическую травму и унижение, а после на ее теле оставались болезненные синяки. Однажды ночью она, избегая от стыда смотреть ему в лицо, намекнула, что он причиняет ей боль. Он цинично рассмеялся и с гордостью заявил:

— Тебе придется привыкнуть, столько уж во мне силы и энергии. Все мужчины в нашем роду такие. У меня в деревне есть дядя, так он женился после восьмидесяти и завел детей!

Его непонимание разочаровало Марву. Сколько можно пытаться объяснить ему? Чтобы он понял, чего именно она хочет, Марва собралась было дать мужу прочитать красивый отрывок из Корана о том, что мужья должны относиться к своим женам с нежностью и мягкостью, но смутилась и промолчала… Через некоторое время он, находясь с Марвой наедине, неожиданно для нее попытался воспользоваться вонючим жиром. Она решительно отвергла это, с силой оттолкнула его и спрыгнула с постели. Марва просто возненавидела мужа и стала под всевозможными предлогами избегать близости. Однажды ночью он хотел силой овладеть ею, но она отскочила от него. Он рассерженно закричал, задыхаясь от похоти и тщетности усилий:

— Побойся Бога, Марва. Всевышний накажет тебя. Иди сюда. То, что ты делаешь, — по шариату грех, так считают все богословы. Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) сказал, что женщину, которая откажет своему мужу в постели, ангелы будут проклинать до утра!

Он лежал в постели под одеялом, она же стояла перед ним в пижаме. Ее охватила злость, она бросила на него взгляд, полный ненависти и презрения, и уже была готова ответить, что по исламу невозможно презирать женщину за отказ от сожительства с таким ужасным человеком, как он, и что Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) завещал давать развод жене, если муж ее сексуально не удовлетворяет. Ее ненависть достигла такого предела, что впервые она задумалась о разводе. Пусть даст ей развод и оставит ее в покое, и она вернется в Египет. Развод — благо по сравнению с таким отвратительным сношением каждую ночь. «Развод» — она сосредоточилась на этом слове так, что явственно увидела его перед глазами. Однако по какой-то причине (она пыталась потом понять ее, но не смогла), как только она собралась ответить мужу и открыла рот, чтобы произнести заготовленную фразу, ее охватили неясные противоречивые чувства, заставившие замолчать, и вот она уже медленно направилась к нему, как загипнотизированная. С холодным безразличием она сняла с себя все, одну вещь за другой, пока не осталась перед ним голой, и он набросился на нее, не встретив сопротивления.

С той ночи их отношения строились по-новому. Она отдавала ему свое тело с полной отрешенностью, закрывала глаза и кожей чувствовала его неприятное тяжелое дыхание. Ненавидела его тело. Проходили тяжелые минуты. Она еле справлялась с тошнотой, пока он не насладится и не распластается на спине, тяжело дыша и довольный собой, как будто одержал боевую победу. Она же бежала в ванную, где ее тошнило, а после плакала от унижения, слабости и боли, чувствуя себя так, будто ее жестоко избили. Ее лицо после этого менялось, становилось мрачным и покрасневшим, словно припухшим. Однако, несмотря на свое поражение в противостоянии полов, она раз за разом отвергала мысль завести ребенка. Данана настаивал на том, чтобы родить ребенка в Америке, и всеми способами пытался ее уговорить. Он бросал ей: «Глупая девка!» Она отвечала: «Пожалуйста, не разговаривай со мной таким тоном!» Она отворачивалась от него, он приближался к ней в добром расположении и шептал, практически шипел:

— Дорогая, послушай, что я скажу. Если мы родим ребенка сейчас, то у него будет американское гражданство, а вслед за ним и мы автоматически получим гражданство. Люди платят десятки тысяч за то, чтобы получить американский паспорт, а ты упускаешь такой шанс!

— Тебе не надоело повторять одно и то же? Я не хочу иметь ребенка сейчас. Не могу я родить ребенка только ради того, чтобы получить паспорт.

В тот вечер Марва сидела, отдыхая, на диване в гостиной и смотрела по спутниковому каналу египетский сериал. Вдруг раздался звонок в дверь. Поскольку ждать было некого, у нее возникло тревожное чувство. Она встала в нерешительности, помня все предостережения о том, что в Чикаго не следует открывать дверь посторонним. Марва посмотрела в глазок и узнала Сафвата Шакира.

— Доктор Данана дома? — спросил он, улыбаясь.

— Нет, его нет.

— Извините, мадам, я приехал из Вашингтона специально, чтобы встретиться с ним. Мой телефон не работает. Могу я войти и подождать его здесь?

Она не ответила.

— Мне он нужен по очень важному делу, которое не терпит отлагательств, — продолжал настаивать он.

Сафват Шакир был ей знаком. Она не раз сталкивалась с ним на приемах в посольстве, но он ей не нравился, казался чванливым и скользким. Однако Марва знала, как он важен для мужа, поэтому у нее не оставалось выбора. Она открыла дверь и впустила его.

Элегантно одетый и надушенный дорогим одеколоном, Сафват поздоровался с ней за руку и присел на стул в прихожей. Марва села напротив, оставив дверь квартиры открытой. Она позвонила Данане и обо всем ему сообщила. Тот ответил, что уже едет. Следовало предложить что-нибудь гостю, и она подала ему стакан чая. Все его неоднократные попытки завести беседу она вежливо, но решительно пресекала. И как только прибыл Данана, Марва удалилась в свою комнату. Данана даже не обратил на нее внимания, полностью уделив его дорогому гостю. Он бросился приветствовать Сафвата с преувеличенной одышкой, чтобы показать, что он бежал к нему бегом.

— Добро пожаловать, эфенди. Вы оказали честь Чикаго! — произнес Данана со льстивой улыбкой.

— Извините, что пришел без предупреждения.

— Вы нас осчастливите в любое время.

— Я хочу принести извинения мадам за беспокойство.

— Ну что вы, эфенди. Марва, напротив, рада. Она знает, как я вас ценю и уважаю!

Сафват откинулся на спинку и сказал:

— Дело, ради которого я приехал, — крайней важности.

— Надеюсь, ничего не стряслось!

— Сначала, несколько вопросов.

— Пожалуйста!

— У вас на кафедре есть копты[13]?

— Нет, на гистологии коптов нет. Есть на кафедре болезней внутренних органов, на хирургии и физиологии. Всего на медицинском факультете Иллинойского университета семь коптов. И я всех их знаю.

Сафват вынул из кармана пиджака сложенную бумагу, не спеша развернул и вручил Данане, который выхватил ее и жадно прочитал. На лице отразилось негодование.

— Грязная ложь! — сказал он.

— Это одна из тех многочисленных листовок, которые распространялись на прошлой неделе. Сохрани ее и внимательно изучи. Активность коптской эмиграции растет тревожными темпами. Они порочат Египет и господина президента. К сожалению, американский истеблишмент к ним прислушивается.

— Все они предатели, агенты, завербованные Израилем!

Сафват Шакир опустил глаза и потом серьезно произнес:

— У Израиля есть связь только с одной структурой. Остальные коптские организации работают сами по себе и финансируются самостоятельно. Они критикуют существующий режим, чтобы копты в Египте набирали очки.

— Это невозможно, эфенди. Египет не поддастся на провокации, а помощь из-за границы — все равно что предательство, — как выученный урок, отчеканил Данана.

Сафват покивал головой, соглашаясь, а затем спросил серьезно:

— Что ты знаешь о Караме Досе?

— Кардиохирург, миллионер, проживает в роскошном особняке в Оук-парке. Один из лидеров коптской эмиграции.

— Подготовь о нем подробный отчет.

— Как скажете.

— Мне нужна вся информация о нем, нужен анализ его взглядов.

— Будет сделано.

— Что касается юноши Наги Абдаллы Самада… Из аппарата безопасности мне прислали копию его полного досье. Обрати на него внимание. Он неблагонадежен.

Данана издал смешок и ухмыльнулся:

— Ему я не завидую. Знаю его с Египта. Я ему такую программу приготовил, вы удивитесь.

Сафват помолчал, потом вздохнул:

— А сейчас к самому важному.

Данана закурил и внимательно посмотрел из-за очков на Сафвата. Тот тихо продолжал:

— Если будет на то воля Аллаха, через два месяца в Америку с визитом прибудет Господин Президент. Визит очень важный и будет проходить в таких чрезвычайных условиях, что мы должны к нему тщательно подготовиться. Времени у нас мало. Любая оплошность обернется провалом.

— Вам известен маршрут следования?

— Маршрут следования не разглашается до последнего момента. Но по своим каналам я узнал, что Господин Президент посетит Вашингтон, Нью-Йорк и прибудет в Чикаго. Нет сомнения, состоится встреча с аспирантами.

— Это будет национальным праздником для всех учащихся!

— Ты, Данана, неглуп и понимаешь, что это событие может изменить всю нашу жизнь. После него я могу оказаться либо в министерстве, либо на пенсии.

— Даст Бог, в министерстве. И обо мне тогда не забудьте.

Сафват Шакир рассмеялся. Он, казалось, пребывал в хорошем настроении. Сафват собрался идти, но Данана настоял на том, чтобы он остался на ужин.

— Сафват-бей, прошу вас, окажите нам честь, отужинайте с нами, — почти умолял Данана.

— У меня важное дело в консульстве.

— Ваше превосходительство, перекусите быстро и идите с Богом по делам.

Данана побежал в комнаты, и через четверть часа Марва уже подавала блюда. Сафват встретил ее улыбкой и изучающим взглядом:

— Еще раз прошу прощения за беспокойство, мадам.

Марва ответила невнятно, что нет никакого беспокойства, но лицо ее оставалось недовольным, отчего Данана не раз бросал на нее предупреждающие взгляды, и, отчаявшись привлечь ее внимание, снова начал говорить Сафвату комплименты. Когда Марва повернулась и собралась уходить, Сафват спросил ее напрямую:

— А вы с нами кушать не будете?

Она ответила не раздумывая, как будто ждала этого вопроса:

— Я только что поела. Пожалуйста, ваше превосходительство. Кушайте на здоровье.

Данана сел к столу напротив Сафвата. Тот открыл дипломат и вынул миниатюрную бутылочку виски.

— Можешь принести лед?

Данана вмиг вернулся с кубиками льда и пустым стаканом. Сафват, наливая виски, сказал в оправдание:

— За долгие годы жизни на Западе уже вошло в привычку. Не могу есть, не пропустив стаканчик.

— Ваше превосходительство, у вас нечеловеческая работа. Вы вправе себе немного позволить.

Сафват ответил невозмутимой улыбкой и отпил из стакана. Поев с аппетитом, он собрался уходить. Данана проводил его до двери, где между ними состоялся короткий деловой разговор о планах на ближайшие дни. Данана продолжал смотреть шефу вслед, пока тот не скрылся в лифте, и, вздохнув, закрыл дверь.

Как в фантастических фильмах лицо героя меняет доброе выражение на злое, так менялись и черты Дананы, пока он шел по коридору. Когда он входил в спальню, глаза его уже метали искры. Он резко открыл дверь и застал жену лежащей на кровати.

— Как ты себя вела с ним! — закричал он громовым голосом.

— Это он не умеет себя вести, — спокойно ответила она. — Как он смеет являться в твое отсутствие?

— У него было ко мне чрезвычайное дело.

— Он мог оставить записку.

— Дело было срочное.

— Он мне не нравится.

— Да ты знаешь, кто такой Сафват Шакир?!

— Кем бы он ни был.

— Сафват Шакир — глава спецслужб при египетском посольстве. Самая важная персона. Важнее самого посла! Одним росчерком он может возвысить меня до небес или лишить будущего!

Марва посмотрела на него так, как будто видела впервые, и сказала:

— Какую бы должность он ни занимал, у него нет права являться в наш дом в твое отсутствие. И я не позволю устраивать у себя дома кабак.

— А я не позволю тебе сломать мне карьеру! Я тебя предупредил. Если в следующий раз, когда он придет, ты не будешь вести себя с ним как положено, между нами все кончено.

— Скорее бы уж, терпения моего нет! — Марва вызывающе посмотрела Данане в лицо.

— Как я ошибся, когда связался с такой глупой семьей! — закричал он.

— Я не позволю тебе оскорблять моих родных!

— Да это не оскорбление. Это констатация факта.

— Имей уважение!

— У твоего отца хаджи Нофеля какое образование?

— Мой отец не смог выучиться, но сделал все, чтобы дать нам лучшее воспитание и образование.

— Но сам-то он остался неучем.

— Мой отец, неуч, которого ты так презираешь, содержит твой дом.

Данана размахнулся и дал ей такую сильную пощечину, что она закачалась. Падая, она вцепилась в рукав его рубашки и прокричала:

— Бьешь меня?! Ни дня не буду с тобой жить! Давай мне развод! Сейчас же!

9

Прошло уже тридцать лет, но он ясно помнил события той ночи.

Он вынужден был оставить дежурство в больнице Каср аль-Айни и поехать за ней. Силы безопасности взяли Каирский университет в кольцо, перекрыв входы и выходы. От моста до ворот его останавливали на каждом кордоне, спрашивали одно и то же, и он давал одинаковые ответы. На последнем посту вышел офицер в ранге полковника, которому, судя по всему, все подчинялись. На лице усталость, движения нервные, жадно курит. Офицер прикурил от его сигареты и, проверив имеющееся при нем удостоверение врача, спросил:

— Что вам нужно, доктор?

— У меня здесь родственница. Я пришел забрать ее домой.

— Как зовут?

— Зейнаб Радван, экономический факультет.

Офицер посмотрел на него опытным взглядом, убеждаясь, что он говорит правду, и сказал:

— Советую поспешить. Мы их предупреждали, чтобы разошлись, но они стоят на своем. С минуты на минуту мы получим приказ применить силу. Тогда их жестоко изобьют и арестуют.

— Прошу Вас, Ваше Превосходительство, примите во внимание их молодость и то, что они протестуют ради будущего своей страны.

— Мы тоже патриоты Египта, но мы же не устраиваем демонстрации и погромы!

— Ну, Ваше Превосходительство, Вы уж отнеситесь к ним по-отечески.

— Какое там по-отечески! Я подчиняюсь приказам! — громко ответил офицер, словно пытаясь перекричать сочувствие внутри себя.

Офицер отошел на два шага назад, подал рукой знак, и солдаты расступились, освобождая дорогу. В университете было темно. Стоял пробирающий до мозга костей январский холод. Он застегнулся на все пуговицы, спрятал руки в карманы пальто и прошел вдоль здания, обклеенного плакатами и стенгазетами, которые в темноте невозможно было прочитать. Он различил лишь большой портрет Анвара Садата, курящего кальян. Сотни студентов сидели на газонах и лестницах: одни дремали, другие курили и разговаривали, третьи распевали песни шейха Имама. Чтобы отыскать ее, ему понадобилось время. Она стояла у актового зала и что-то бурно обсуждала с группой студентов. Подойдя ближе, он окликнул ее, она повернулась и закричала ему в своей горячей манере, которую невозможно было забыть:

— Привет!

— Ты устало выглядишь, — кратко ответил он.

— Я в порядке.

— Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

— Куда?

— Домой.

— Ты пришел, чтобы отвести меня за руку к мамочке? Хочешь, я вымою ножки, выпью молочка, она уложит меня в постель, укроет одеялком и расскажет сказку на ночь?!

После этой насмешки ему стало понятно, что задача стоит нелегкая. Он посмотрел на нее с укором и строго сказал:

— Я не дам тебе погубить себя!

— Это мое дело.

— Чего именно ты добиваешься?

— У нас конкретные требования. Мы не разойдемся, пока их не выполнят.

— Думаешь изменить мир?!

— Мы изменим Египет.

— Египет не изменить одной демонстрацией.

— Мы говорим от имени всего народа.

— Хватит иллюзий. За воротами люди ничего о вас не знают. Офицер сказал, что вас арестуют.

— Пусть делают, что хотят.

— Хочешь, чтобы солдаты избили тебя и протащили за волосы по земле?

— Я не брошу своих товарищей, что бы ни случилось.

— Я боюсь за тебя, — прошептал он с тревогой.

Она посмотрела на него с усмешкой, медленно развернулась и возобновила разговор со своими друзьями, перестав его замечать. Какое-то время он стоял на том же месте, наблюдая за ней. Потом рассердился и ушел, сказав себе, что эта сумасшедшая ему не пара, что если они поженятся, их дом превратится в арену боевых действий. Она упряма, горда и относится к нему без уважения. Он предупредил ее, но она продолжает валять дурака. Пусть солдаты изобьют ее, пусть проволокут за волосы по земле и лишат чести. С этого момента он ни капельки не будет ей сочувствовать — той, что сама выбрала свою судьбу.

До смерти усталый, он прилег на кровать, но заснуть не смог. Он ворочался, пока не услышал призыва на утреннюю молитву, а утром принял душ, оделся и вернулся в университет. Ему сказали, что солдаты взяли здание штурмом и студенты арестованы. Он сбился с ног, обзванивая всех знакомых, пока наконец не получил разрешения увидеться с ней в управлении безопасности после полудня. Она была неестественно бледна, нижняя губа распухла, под правой бровью и на лбу синяки. Он протянул руку, дотронулся до ее лица и спросил с сочувствием:

— Болит?

Она быстро ответила:

— От боли стонет весь Египет.

И через столько лет он не забыл Зейнаб Радван, точнее, ни дня не переставал думать о ней. В его памяти хранились удивительно ясные картины прошлого. Потоки воспоминаний уносили его во времена, возникавшие перед ним словно гигантский джинн из бутылки. Вот она — худощавая, с красивым лицом и длинными черными волосами, завязанными в конский хвостик. Ее глаза горят энтузиазмом, она рассказывает о Египте так мечтательно, как будто читает поэму о любви:

— У нас великая страна, Салах, но ее долго угнетали. У нашего народа огромные возможности. И если мы добьемся демократии, меньше чем через десять лет станем сильным развитым государством.

Он слушал ее, скрывая свое безразличие за ничего не значащей улыбкой. Как ни старалась она увлечь его своими идеями, он пребывал в другом мире. На день рождения она подарила ему «Полную историю» Абдель Рахмана аль-Габарти.

— Поздравляю! — сказала она. — Эта книга поможет тебе многое понять.

Просмотрев несколько страниц, он потерял интерес, но сказал, что дочитал до конца. Он не любил врать и прибегал ко лжи редко, только чтобы не сердить ее. Он мечтал лишь о том, чтобы у нее всегда было хорошее настроение. А когда она была довольна, улыбка играла на ее лице, и глаза сияли. Их самым счастливым временем было, когда они сидели в саду Аль-Орман, отложив книги на овальную скамью из белого мрамора, и в разговорах и мечтах о будущем не замечали, как проходили часы. Когда они шептались, он приближался к ней и вдыхал аромат ее духов, волновавший его до сих пор. Он держал ее за руку, склонялся и незаметно целовал в щеку. Она устремляла на него взгляд, в котором были и упрек, и нежность. Как же быстро мечты превратились в ничто! Их последняя встреча… Он тысячу раз прокручивал эту сцену в памяти, останавливался на каждом слове, каждом взгляде, каждом молчании.

Они сидели на своем любимом месте в саду, когда он сообщил ей о решении эмигрировать. Он старался сохранять хладнокровие, хотел, чтобы они вместе все здраво обсудили. Но она вспылила:

— Сбегаешь?

— Спасаюсь.

— Ты только о себе думаешь?

— И тебе тоже хочу предложить новую жизнь.

— Я никогда не оставлю Родину.

— Хватит уже лозунгов.

— Это не лозунг. Это чувство долга. Но тебе этого не понять.

— Зейнаб!

— Ты учился на деньги нищего египетского народа, чтобы стать врачом. Тысячи молодых людей мечтали занять твое место на медицинском факультете. А сейчас ты собираешься бросить Египет и уехать в Америку, где ты никому не нужен! Америка виновата во всех наших бедах. Как назвать того, кто бросает Родину в трудное для нее время и идет в услужение врагам?!

— Я поступил в университет благодаря собственным стараниям, это моя заслуга. Для науки нет родины. Наука безразлична к таким понятиям.

— Наука, давшая Израилю напалмовые бомбы, изуродовавшие лица детей в Бахр аль-Бакра?! Наука не может быть безразличной!

— Я думаю, Зейнаб, надо воспринимать реальность такой, какова она есть, а не такой, какой мы хотим ее видеть.

— Это философия!

— Мы проиграли. Все кончено. На их стороне сила, и они могут уничтожить нас в любой момент.

— Мы никогда не победим, если будем думать, как ты!

Ее слова задели его, и он закричал так, что гуляющие по саду люди обернулись в их сторону:

— Когда ты спустишься на землю? Мы не можем победить из-за отсталости, бедности и деспотизма. Как мы можем их победить, когда мы не в состоянии производить простейшие световые микроскопы? Мы выпрашиваем все у заграницы, даже оружие для собственной защиты. И проблема не в таких, как я, а в таких, как ты. Абдель Насер[14] тоже жил мечтами, пока не привел страну к краху.

Между ними завязался отчаянный спор, они заговорили на повышенных тонах, от злости она вскочила, стала собирать книги, но они упали на землю и рассыпались. В этот момент ее мягкие черные волосы упали ей на лицо, и его неожиданно сильно потянуло к ней. Ему захотелось обнять ее и поцеловать. Он уже было попытался приблизиться, но она остановила его рукой и произнесла слова, ставшие пророческими:

— Больше ты меня не увидишь!

— Зейнаб!

— Как жаль, что ты оказался трусом!

Какая ужасная головная боль! Она начинается сверху и спускается ниже, разъедая мозг, как армия муравьев. Он спит сейчас, или все это происходит на самом деле? От вспышки он пришел в себя и обнаружил, что полулежит-полусидит в глубоком кресле в кабинете психотерапевта. Играла легкая музыка, из-за спины лился тусклый свет. Доктор сидел рядом с ним и подробно записывал все сказанное. Что он здесь делает? Зачем было сюда приходить? Может ли этот человек изменить его жизнь? Бесполезно. Он хорошо знает молодых людей такого типа. Сынки высшего среднего класса, которые учились на деньги родителей, а по окончании учебы их ждало теплое место наверху американского общества. Они всегда были самыми плохими студентами из всех, кто у него учился. Невежество, лень и высокомерие. Этот — один из них: спортивная фигура, цветущий внешний вид, бессмысленный взгляд. Что этот мальчишка знает о жизни? Когда он испытал свою самую сильную боль? На соревнованиях по сквошу? Доктор улыбнулся неестественной профессиональной улыбкой и сказал, держа в руках ручку так, будто работал на камеру:

— Расскажите больше о вашей любимой, о Зейнаб.

— Но это все.

— Я прошу вас помочь мне, чтобы я смог помочь вам.

— Я делаю все, что в моих силах.

Уставившись в бумаги перед собой, доктор спросил:

— Как вы познакомились со своей американской женой Крис?

— Случайно.

— Где?

— В баре.

— В каком баре?

— А это важно?

— Очень.

— Мы познакомились в баре для холостяков.

— Кем она работала?

— Мелкая служащая в магазине.

— Не обижайтесь на мои слова. Откровенность — основа вашего лечения. Скажите, вы женились на Крис ради гражданства?

— Нет. Я любил ее.

— Она была замужем?

— Разведена.

Доктор замолчал. Записав несколько слов, он вдруг бросил на Салаха странный взгляд:

— Салах… Я вижу вашу историю так: вы хотели получить американское гражданство, зашли в бар для холостяков, подцепили несчастную женщину, мелкую служащую, разведенную и одинокую… и подчинили ее себе сексуально, чтобы она вышла за вас замуж и оформила вам документы.

— Я не потерплю! — закричал Салах, начиная задыхаться от гнева.

Но доктор, не слушая его, продолжал:

— Честная и разумная сделка! Врач, цветной, арабского происхождения предоставляет свой дом и имя небогатой белой американке и получает взамен паспорт Соединенных Штатов!

Салах поднялся:

— Если вы еще раз скажете подобную наглость, я откажусь от лечения.

Доктор улыбнулся, словно снимая маску, и сказал извиняющимся тоном:

— Прошу меня простить. Мне нужно было кое в чем убедиться.

Он опять вернулся к своим записям и спросил:

— Вы говорили, что страдаете сексуальным расстройством. Как давно?

— Месяца три. Или чуть больше.

— Вы теряли мужскую силу постепенно, или это произошло внезапно?

— Внезапно.

— Скажите, что вы испытываете перед сексом с женой?

— Все идет нормально, но желание внезапно пропадает.

— Почему это происходит?

— Если бы я знал, меня бы здесь не было.

— Опишите, как меняются ваши чувства.

— За страстью не видны детали. У меня же, когда я вижу детали, пропадает влечение.

— Не понимаю, приведите примеры.

— Когда вы голодны, то не замечаете свисающие с тарелки кольца лука. Вы заметите их, когда насытитесь. Если же вы увидите их до еды, то потеряете аппетит. Вы меня понимаете?

Доктор кивнул головой, делая знак не останавливаться.

— Когда вы страстно желаете женщину, вы не замечаете незначительных деталей. Только после секса с ней вы обратите внимание, к примеру, на грязные ногти, или что один палец у нее короче других, или что спина у нее вся в родимых пятнах. Но если вы заметите это до секса, желание пропадет. Именно так и происходит у меня с женой. Когда я приближаюсь к ней, то отчетливо вижу все недостатки, начинаю думать и теряю интерес.

— Это нам очень поможет, — пробормотал доктор, не забыв про профессиональную улыбку. Он открыл ящик стола и сказал уверенно, вручая ему упаковку лекарств:

— Одна таблетка за завтраком в течение недели.

Затем он взял другое лекарство, лежащее перед ним:

— Эти — по таблетке за полчаса до полового акта.

Разве можно всеми этими пилюлями исправить шестьдесят лет жизни? Все происходящее кажется такой чушью! Как может этот мальчишка быть таким самоуверенным? Да пошел ты со своими таблетками! Что ты знаешь о настоящей жизни? Встал, чтобы проводить меня до дверей со всем радушием и уважением. Просто исполняет по пунктам все, чему его учили на факультете, раздел «Как обращаться с пациентами».

Врач взял его за руку и медленно произнес:

— Доктор Салах… В вашем положении больные обычно пытаются уклониться от лечения, вымещая свою злость на враче. Я думаю, что вы будете разумнее. Верьте, я хочу помочь вам. Сожалею, если мои слова пришлись вам не по душе… Увидимся на следующей неделе в это же время.

На кафедре гистологии мне дали небольшой кабинет и попросили сделать табличку с моим именем, чтобы повесить ее при входе. Спустившись на цокольный этаж, я нашел ответственного за это старого американца. Он встретил меня дружелюбно и попросил написать имя на клочке бумаги. Затем сказал, не поднимая головы от таблички, над которой работал:

— Зайди после обеда.

Я удивился — до обеда оставался всего час.

В назначенное время я зашел к нему, и он показал рукой:

— Возьми вон там.

Я нашел табличку со своим именем, аккуратно вписанным в рамку, взял ее и застыл в нерешительности.

— И что теперь?

— Бери.

— Мне не нужно расписаться за получение?

— А разве она не твоя?

— Ну да…

— Кому она нужна, кроме тебя?

Я кивнул и поблагодарил его. Уже в лифте я посмеялся над собой — надо избавляться от египетского бюрократического наследия, которое я впитал с молоком матери. Этот простой американский служащий преподал мне урок: не нужно расписываться за получение того, на чем стоит мое имя.

День прошел тихо, после обеда я просматривал учебную программу кафедры, как вдруг появился Данана. Он ворвался в комнату с возгласом:

— С благополучным прибытием, Наги!

Я встал и пожал ему руку. Помня совет доктора Салаха, я старался быть с ним любезным. Мы обменялись общими фразами. Вдруг он толкнул меня в плечо и сказал приказным тоном:

— Пошли со мной.

Он повел меня по коридорам кафедры. Мы вошли в комнату, где было множество полок с бумагами и блокнотами разных форм и цветов.

— Возьми бумагу, блокноты, ручки — какие хочешь, — сказал он мне.

Я взял несколько блокнотов и ручек с разными чернилами.

— Вся эта канцелярия для кафедры, бери еще, — улыбнулся он. — Все бесплатно. За счет заведения!

— Спасибо. Я взял, что мне нужно.

Когда мы шли по коридору обратно, он сказал:

— Все египтяне, живущие в Чикаго, многим мне обязаны. Я всегда был рядом в трудную минуту, но мало кто помнит добро!

Услышанное меня не удивило, и я предпочел промолчать. Когда мы подошли к двери моего кабинета, он пожал мне руку на прощание и доброжелательно сказал:

— Успехов, Наги!

— Благодарю.

— Сегодня вечером у нас собрание в Союзе египетских учащихся. Приходи, я представлю тебя коллегам.

Я колебался.

— Жду тебя сегодня в шесть. Вот адрес, — безапелляционно произнес он.

Вернувшись домой, я сел, закурил сигарету и начал размышлять: Ахмед Данана работает на государственную службу безопасности. Добра от него ждать не стоит. Нет сомнения, он заигрывает со мной с определенной целью. Почему я позволяю втянуть себя в игру? От него следует держаться подальше. Я хотел позвонить ему, чтобы отпроситься, но передумал. Союз создан для египетских учащихся в Чикаго, сказал я себе, и мое право стать его членом и познакомиться с коллегами. Почему я должен отказываться от своего права из-за страха перед Дананой?! Я принял душ, оделся и пошел на собрание. У меня был точный адрес с подробной схемой, и я быстро нашел штаб-квартиру Союза.

Из учащихся присутствовали человек двадцать юношей и три девушки в хиджабах. Я поздоровался с ними за руку, мы познакомились, и как только началось собрание, я стал их изучать. Успешные, старательные молодые люди, как сотни других членов студенческих советов. Не думаю, что хоть кого-то из них заботит что-либо, кроме занятий, научной карьеры и приумножения доходов. Большинство из них религиозны, на лбу отметины, некоторые с бородами. Однако религию они понимают как молитву, пост и хиджаб. Заметив у Дананы диктофон, я спросил:

— Вы записываете наши разговоры?

— Да. А ты против? — сказал он грубо и посмотрел на меня с вызовом.

Меня удивило, как он неожиданно переменился ко мне, но промолчал и стал наблюдать за общением. Меня потрясло то, как властно он обращался с учащимися. Они же разговаривали с ним, трепеща и заискивая, как будто он был их боссом или военкомом, а не коллегой. Через полчаса пустых обсуждений и выяснения скучных подробностей Данана восторженно заявил:

— Кстати, у меня для вас хорошая новость. Из достоверных источников мне стало известно, что скоро с визитом в Соединенные Штаты приедет Господин Президент. И он посетит Чикаго.

Все зашептались, он же громко продолжал:

— Вам повезло. Будете еще детям рассказывать, что встречались лицом к лицу с великим лидером нации!

Он сделал затяжку и продолжил:

— С вашего разрешения, я отправлю от имени всех телеграмму, в которой мы засвидетельствуем свое уважение Господину Президенту и выразим радость по поводу его приезда.

— Я не согласен, — выкрикнул я.

Шепот вокруг оборвался, и повисла тяжелая тишина. Данана медленно повернулся ко мне и предостерегающе спросил:

— С чем именно ты не согласен?

— Я возражаю против того, чтобы отправлять телеграмму президенту. Это лицемерие, нас, аспирантов, недостойное.

— Мы не лицемеры. Мы любим нашего президента. Или ты будешь отрицать его историческую роль? Будешь отрицать, что во время его правления У Египта появились огромные, невиданные прежде достижения?

— Вы называете коррупцию, нищету, безработицу и зависимость достижениями?!

— Ты все еще коммунист, Наги? Я-то думал, прожитые годы прибавили тебе ума. Послушай, у нас, в Союзе, коммунистам нет места. Все мы, слава Богу, верующие мусульмане.

— Я не коммунист. Но если бы вы знали значение этого слова, то понимали бы, что в этом нет ничего преступного.

— Господин Президент, который так тебе не нравится, получил страну с грузом хронических проблем. И своим мудрым управлением стабилизировал ситуацию.

— Это ложь, распространяемая правящей партией. Правда состоит в том, что более половины египтян живут за чертой бедности. Только в Каире четыре миллиона перебиваются случайными заработками!

— Даже если ты усмотрел недостатки в деятельности Господина Президента, — прервал он меня своим громким голосом, — твой религиозный долг обязывает тебя подчиниться!

— Это кто сказал?

— Ислам. Если ты мусульманин. Все богословы говорят о долге подчиняться правителю, даже несправедливому, если он произносит слова шахады[15] и совершает намазы по расписанию. Потому для народа гораздо вреднее ослушаться правителя, чем пережить несправедливость!

— К исламу это не имеет никакого отношения. Это придумали придворные богословы, чтобы поставить религию на службу репрессивным режимам.

— Если ты не желаешь это признавать и вступаешь в спор с богословами, то отрицаешь обязательное в религии. Знаешь, каким будет наказание?

— Сказать ему, доктор? — выкрикнул с усмешкой бородатый студент.

Данана посмотрел на него с признательной улыбкой:

— Не стоит. С коммунистами можно спорить бесконечно. Они мастера бессмысленных споров. У нас нет времени, чтобы его напрасно тратить. Я поставлю вопрос на голосование. Согласны ли вы, друзья, послать телеграмму Господину Президенту? Кто за, поднимите, пожалуйста, руку.

Тотчас руки подняли все. Данана ухмыльнулся и сказал, бросив на меня уничтожающий взгляд:

— Ну что?

Ничего не ответив, я молча досидел до конца собрания. Для коллег я перестал существовать. Я быстро вышел, а мое прощание осталось без ответа.

Вагон метро был переполнен, и я ехал стоя. Данана, размышлял я, пригласил меня на собрание, чтобы у аспирантов сложилось обо мне дурное мнение, после чего я не смог бы их убедить в своей патриотической позиции. Сейчас в их глазах я коммунист-безбожник. Старый избитый прием спецслужб, но если надо кого-то дискредитировать, он работает безотказно. Очнулся я оттого, что кто-то хлопнул меня по плечу, обернулся и увидел стоящего рядом молодого человека с бородой, который посмеивался надо мной на собрании. Улыбнувшись, он спросил:

— Ты с медфака Иллинойского университета?

— Да.

— Я брат Маамун Арафа, аспирант Северо-Западного университета инженерного факультета. В общежитии живешь?

— Да.

— Я тоже жил в общежитии, потом снял дешевую квартиру на пару со студентом из Ливана.

Я ничего не ответил, что-то внутри подсказывало мне не вступать с ним в дискуссию. Вдруг он сказал:

— Ты полез в политику, критикуешь самого президента, ни больше ни меньше. Разве не знаешь, что речи на собраниях записывают?

Не обращая на него внимания, я отвернулся и уставился в окно напротив. Мне скоро нужно было выходить, и я стал пробираться сквозь толпу к выходу. Вдруг он схватил меня за локоть и прошептал на ухо:

— Послушай, ты проиграешь. Ахмед Данана всех держит под колпаком. Если станешь его врагом, он тебя уничтожит.

Я резко вырвал руку.

— Я тебя предупредил, а там как знаешь, — сказал он.

Утром при встрече доктор Салах улыбнулся и сразил меня словами:

— Наги, твоим проблемам нет конца!

— Что такое?

— Данана сообщил мне, что вы с ним поссорились.

— Ложь. Всего-то и случилось, что он хотел послать лживую телеграмму президенту, а я отказался.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Восхищаюсь твоим энтузиазмом. Но разве это та проблема, из-за которой стоит конфликтовать?

— А вы хотите, чтобы я поставил подпись под документом вместе с лицемерами из Национальной партии?

— Нет, конечно. Но зачем растрачивать себя на разговоры? У тебя хороший шанс получить ученую степень. Не упусти его.

— Ученая степень ничего для меня не значит, если я не занимаю никакой позиции по отношению к происходящему в моей стране!

— Выучись, получи диплом и служи своей стране, как можешь.

— Мои коллеги из Каирского университета, которые отказывались принимать участие в патриотическом движении, именно так и рассуждали. Так мы только обманываем себя. Заменить гражданский долг профессиональным? Нет! Патриоты нужны Египту сегодня больше, чем учителя и бухгалтеры. Если народ не будет требовать законной свободы и справедливости, никакой пользы от нашего образования не будет.

Я говорил увлеченно и, наверное, быстро. Неожиданно доктор Салах рассердился и прокричал мне в лицо:

— Послушай, ты здесь, чтобы учиться! Хочешь разглагольствовать о революции — возвращайся в Египет.

Я не ожидал, что он рассердится на меня, и осекся. Он глубоко вздохнул и сказал, извиняясь:

— Прошу, Наги, пойми меня. Единственное, чего я хочу, — помочь тебе. Ты в одном из крупнейших университетов Америки. Такой шанс выпадает раз в жизни. Тебя приняли на кафедру с боем.

— Что?

— Сначала не хотели принимать твои документы, поскольку ты не преподаешь в университете. И я был одним из тех, кто боролся за тебя.

— Спасибо вам.

— Не подведи меня.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Доктор Салах с облегчением вздохнул и сказал серьезно, протягивая мне бумагу:

— Это мои предложения по поводу дисциплин, которые ты будешь изучать.

— А дипломная работа?

— Тебе математика нравится?

— У меня по математике высший балл.

— Отлично. Как тебе перспектива провести исследование процесса формирования кальция в костной ткани? Будешь работать с радиоактивными элементами. Большая часть твоей работы должна основываться на статистических данных.

— Под вашим руководством?

— Это не моя специализация. Только двое работают в этой области: Джордж Майкл и Джон Грэхем.

— Если бы вы мне подсказали, кого выбрать…

— С Майклом вы не сработаетесь.

— Не думайте обо мне плохо. Я могу работать с любым руководителем.

— Дело не в тебе. Просто Джордж Майкл не любит работать с арабами.

— Почему?

— Такой уж он есть. Какая нам разница? Обратись к Грэхему.

— Когда можно его застать?

Он посмотрел на настенные часы:

— Можно попробовать сейчас.

Я собрался идти, и уже вдогонку доктор Салах предупредил меня:

— Он может показаться эксцентричным, но он — настоящий ученый.

Я постучал в дверь кабинета в конце коридора и услышал, как мне ответили сиплым голосом:

— Войдите.

На моем пути появилось большое облако дыма ароматизированного табака. Я оглянулся в поисках окна.

— Не выносите дыма? — спросил он.

— Я сам заядлый курильщик.

— Это первый вопрос, по которому мы уже нашли взаимопонимание.

Он звонко рассмеялся и выпустил кольцо дыма. Грэхем сидел в кресле развалившись, положив по-американски ноги на стол. Я заметил, что у него всегда было насмешливое выражение глаз, как будто его веселило то, что он видел. Но, когда он начинал говорить, лицо сразу становилось серьезным.

— Чем могу помочь?

— Надеюсь, что вы станете руководителем моей дипломной работы, — сказал я, любезно улыбаясь, чтобы произвести хорошее впечатление.

— У меня вопрос.

— Пожалуйста.

— Почему вы так хотите получить магистерскую степень по гистологии, если не работаете в университете?

— Не удивляйтесь тому, что я скажу. На самом деле я поэт.

— Поэт?!

— Да. В Каире у меня вышло два поэтических сборника. Стихи для меня — самое главное в жизни. Но мне нужна профессия, которая будет меня кормить. В Каирский университет меня отказались принять из-за политической деятельности. Я подал иск в суд, но не думаю, что из этого что-то выйдет. Даже если выиграю дело, администрация будет травить меня, пока я сам добровольно не отчислюсь, как другие. Я хочу закончить магистратуру в Иллинойсе, чтобы несколько лет поработать в Персидском заливе, а потом, скопив деньги, вернуться в Египет и посвятить себя литературе.

Грэхем посмотрел на меня, выпустил еще кольцо дыма и уточнил:

— Итак, вы изучаете гистологию ради литературы?

— Именно.

— Это странно, но вызывает интерес. Послушайте, я беру к себе студента только после того, как в какой-то мере узнаю его образ мыслей. Личность студента для меня важнее, чем анкетные данные. Что вы делаете в субботу вечером?

— Не знаю еще.

— Что скажете насчет ужина?

— С удовольствием.

10

Целый час Раафат Сабит ворочался в постели, напрасно пытаясь поймать сон. В темной комнате стояла абсолютная тишина, прерываемая только размеренным дыханием спящей рядом жены. Он лег повыше и прислонился удобнее к спинке кровати. Перед глазами пронеслись события прошедшего дня. Это был особый день в его жизни, который он никогда не забудет. Утром явился Джефф и увел его единственную дочь. Так Сара оставила его, чтобы жить со своим любовником. Влюбленные, казалось, были на седьмом небе от счастья, когда загружали чемоданы в машину. Они шутили и флиртовали друг с другом. Джефф уловил момент и поцеловал Сару.

Наблюдая за ними из окна кабинета, Раафат неожиданно принял решение забыть дочь. Пусть катится ко всем чертям! С этих пор она его не волнует. Если она недостаточно его любит, то и он перестанет ее любить. Остаток жизни он проживет так, будто у него и не было ребенка. Раафат отошел от окна и прилег на диван. До его слуха опять донесся смех из сада. Митчелл была рада за молодых и веселилась вместе с ними. В этот момент Раафат почувствовал жгучую ненависть ко всем троим. Через минуту он услышал, как кто-то тихонько постучал. Дверь открылась, и вошла Сара. Она казалась спокойной, бодрой, вид свежий, волосы забраны назад. Сара посмотрела на него невинными глазами и сказала просто, как будто уезжала с классом на экскурсию:

— Пришла с тобой попрощаться.

— Ты куда?

— Я думала, ты в курсе.

— А-а-а… Я надеялся, ты подумаешь еще раз.

— Я уже решила. Все.

Он подошел к ней, крепко обнял и поцеловал в лоб и щеки. От нее исходил тот же запах чистоты, который он ощущал, когда в детстве носил ее на руках. Он внимательно посмотрел на нее и прошептал:

— Береги себя. Если что нужно, звони.

После того как Сара уехала, они с женой провели обычный день. Сходили в кино, поужинали в итальянском ресторане на берегу озера. Сейчас ему кажется странным: почему за весь день они словом не обмолвились о Саре, словно сговорились не упоминать о дочери? Сейчас он удивляется, что по возвращении домой им овладело безудержное сексуальное желание, и он занимался с Митчелл сексом так, как не делал этого уже долгие годы. Он обрушился на нее и выплеснул весь свой пыл и агрессию, словно хотел похоронить внутри нее печали или спрятаться в ней или отомстить ей за отъезд Сары. Когда они закончили, жена погрузилась в спокойный сон, в то время как он тщетно пытался избавиться от своих мыслей. Вдруг лампа сбоку зажглась: жена с заспанным лицом смотрела на него.

— Раафат, ты почему не спишь?

— Бессонница. Зря я выпил кофе после ужина.

Она сочувственно улыбнулась и положила ему ладонь на голову.

— Нет, Раафат. Не из-за кофе. Я понимаю, что ты переживаешь. И я тоже расстроена, что Сара переехала. Ну что же делать? Такова жизнь. Мы должны принимать ее, как она есть.

Он молчал.

— Я тоже буду скучать по Саре, но утешаю себя тем, что она живет в Чикаго, а не в другом городе. В каком-то смысле она рядом. Мы будем навещать ее и приглашать иногда к себе провести с нами выходные.

«Она говорит неправду. Она рада тому, что случилось, — думал Раафат. — Подбивала Сару уехать, а сейчас притворяется, что сожалеет!» Митчелл придвинулась ближе, поцеловала в щеку и положила руку ему на грудь. Он чувствовал себя уставшим, опустошенным, ему нечего было сказать.

— А ты знаешь, где они с Джеффом будут жить? — вдруг спросил он.

— У него дома.

— Да, именно, в его доме. Ты знаешь, где его дом? В Оукланде, самом бедном и самом грязном районе Чикаго!

— Джефф все мне объяснил. Сейчас он не может платить за жилье в лучшем районе. Но когда продаст свою новую работу, найдет другую квартиру.

— Тебе он тоже смог впарить эти иллюзии?! Считаешь, что кто-то будет платить деньги за чушь, которую он размазывает по холсту?

— Раафат, я не могу понять, за что ты его так ненавидишь?

— Это я не понимаю, почему ты ведешь себя так глупо? Этот тип увел у тебя единственную дочь в беднейший квартал Чикаго, а ты продолжаешь его защищать!

— Я не защищаю его.

— Ты не только его защищаешь, ты сама все это устроила!

— Что ты говоришь?

— Ты подбивала ее переехать.

— Раафат!

— Перестань притворяться.

— Послушай.

— Нет, ты меня послушай. Мне отвратительна роль, которую ты играешь. Ты никогда меня не любила. Жалеешь, что вышла за меня замуж. Всегда считала, что заслуживаешь лучшего мужа. Каждый день ты заставляла меня чувствовать, что я во всем тебя недостоин. И делала все, чтобы показать мне, что я всего лишь отсталый египтянин, в то время как сама ты голубых кровей!

— Хватит!

— Нет, не хватит! Сейчас настало время посмотреть правде в лицо. Ты всегда меня ненавидела и решила отомстить мне через Сару. Именно ты сделала так, чтобы я ее потерял.

Митчелл в ужасе смотрела на него. Раафат стоял посреди комнаты как умалишенный. Он пнул ногой кровать и закричал:

— Отвечай! Что ты молчишь?! Разве ты сегодня не осуществила свой план? Мои поздравления, Митчелл! Ты отняла у меня единственную дочь!

Он повернулся к шкафу, с силой распахнул его, снял пижаму, бросил ее на пол и начал одеваться. Митчелл вскочила и попробовала задержать его, но он отпихнул жену. Она сделала еще попытку: встала и загородила своим телом проход.

— Уйди! — заорал он.

— Куда ты?

— Не твое дело.

Она пыталась что-то сказать, но он схватил ее за руку и с силой оттащил от двери. Не удержав равновесия, она упала на край кровати. Раафат вышел, громко хлопнув дверью, и через минуту Митчелл услышала, как машина отъехала от дома.

11

Как изменилась Шайма!

Теперь она в точности следовала советам программы «Королева красоты», которую по средам транслировал египетский спутниковый канал. От прыщей на лице она избавилась с помощью скраба из соли и оливкового масла, а благодаря йогуртовой маске с огурцом ее кожа приобрела мягкость и свежесть. Она стала аккуратно выщипывать брови и терпеть жжение сурьмы в глазах, от которой слезы лились градом, пока краска четко не ляжет на веко и не придаст взгляду притягательный блеск. Даже рукава на своей традиционной одежде она украсила бисером и блестками и слегка ушила талию, чтобы подчеркнуть округлости (особенно пышную грудь, цену которой она знала и которую, казалось, гордо несла перед собой). Она уже не ходила прямо, как солдат, а стала покачиваться и изящно изгибаться, ровно настолько, чтобы оставаться в рамках приличия, но при этом кокетничать. Даже очкам, которые были признаком серьезности и старательности, она позволяла потихоньку сползать на кончик носа, чтобы потом резко пальцем возвращать их на место, что добавляло веселого задора ее образу. Все это ради Тарика. Тарик… Она произносила это имя нежно, как будто целовала. Господь всемогущий! Она ждала свою судьбу в Танте, пока совсем не отчаялась, а затем уехала, чтобы встретить ее здесь, на другом конце света! Господь наш великий послал ей эту стажировку и сделал так, чтобы она настояла на своем для своего же блага. Мечтала ли она о женихе лучшем, чем Тарик Хасиб?! Такой же, как она, профессор медицины, который никогда не будет ревновать ее к успеху, никогда не потребует, чтобы она бросила университет и сидела дома, как остальные. И возраст у него подходящий, и наружность приятная (несмотря на чрезмерную худощавость, длинный нос и глаза навыкате). Ей никогда не нравились слишком красивые, слащавые мужчины. Мужчина не вызывал у нее интерес, если она не чувствовала в нем суровости и колючести.

Она любит Тарика, окружает материнской заботой и лаской, запоминает расписание его лекций и проживает с ним его жизнь минуту за минутой, смотрит на часы, улыбается и думает: вот сейчас у него закончилась лекция, и представляет, как он идет в лабораторию. Она звонит ему на мобильный телефон по нескольку раз в день. Не в силах справиться с тоской, она шлет ему сообщения, чтобы только успокоиться. По воскресеньям она готовит ему еду и точно помнит, что он любит: плов, бамью, картошку, запеканку из макарон и сладости — Умм Али, махалабею[16] и рисовый пудинг. Слава Богу, мать научила ее готовить так, что он не нахвалится. Тарик не раз говорил ей, с наслаждением поглощая блюда:

— Какая ты умница, Шайма!

Ей так нравилось, когда он это говорил. Она забывала на радостях о часах, которые простояла над плитой. Она благодарила, заливаясь краской от смущения, и смотрела на него внимательно, как будто говорила:

— Это еще что! Вот когда мы поженимся!

Ночью, лежа в постели, Шайма начинает фантазировать. Видит себя сидящей в белом платье на троне для новобрачных. Какой будет их свадьба? Большой праздник с популярными музыкантами и десятками гостей? Или тихий ужин в семейном кругу? Где они проведут медовый месяц — в Шарм-эль-Шейхе или Марса Матрухе? Говорят, в Турции красиво и недорого. Где они будут жить после свадьбы — в Каире или в Танте? Сколько у них будет детей? И разрешит ли он назвать их в честь ее родителей — Аиша и Мухаммади?

Хотя Шайма была счастлива оттого, что в ее жизни появился Тарик, его поведение казалось ей странным: он заботился о ней, хотел видеть рядом и обращался с ней нежно, но вдруг без видимой причины становился грубым, как будто в него вселялся бес, кричал на нее и раздражался из-за каждого пустяка. В такие моменты она молчала и никак не реагировала, следуя совету матери, которая говорила, что мудрая женщина никогда не вступает с мужчиной в спор на равных, но ласкова с ним и ублажает его, как сказано в Священном Коране. И не потому, что у нее нет достоинства, а потому что если женщина ответит на обиду тем же, ссора обернется кошмаром. А если промолчит, то мужчине станет совестно, он потеряет сон и подойдет к ней с извинениями. Однако приступы его гнева не слишком тревожили Шайму. Она каким-то образом понимала, что он злится не на нее, а на свои чувства к ней, как будто эти ссоры помогают ему сопротивляться любви. Она испытывала от этого даже некоторую удовлетворенность, потому что ссоры были ни чем иным, как пробой супружеской жизни, и доказывали, что все к ней и идет.

Но они ходили вместе уже долгое время и стали во всем близки друг другу, а он до сих пор не обмолвился ни о своей любви, ни о свадьбе. Вот от чего она действительно потеряла покой. Хотя опыта в любовных делах у Шаймы не было (за исключением тихой безответной любви к соседскому мальчику в первом классе), она была уверена, что Тарик не прав. Если он ее любит, почему не признается ей в этом? Тарик — отличник, серьезен и богобоязнен. Не может быть, чтобы он хотел просто развлечься с ней. Он ее уважает, ведь до сих пор он не посмел дотронуться до нее, хотя дважды (даже трижды) они случайно прикасались друг к другу в часы пик в метро. Почему же он молчит? Боится ответственности? Или он настолько неотесан, что не знает, как подступиться к женщине?! Может, хочет проверить ее, прежде чем вступить в брак? А может, у него уже есть невеста в Египте, он снял обручальное кольцо и водит Шайму за нос? Или, что хуже всего, он еще не решил? Может, он сомневается, достойна ли она быть матерью его детей? Оба они из консервативных религиозных семей, и, возможно, он считает ее дружбу с ним признаком испорченности? Ужас! Он должен понимать, что она дружит с ним, потому что они в чужой стране и обстоятельства ее исключительные. Если бы они встретились в Египте, то он смог бы обменяться с ней лишь парой слов, как любой другой коллега. Что же он молчит? Она намекала ему и не раз подводила к серьезному разговору, но он как будто не замечал этого. О Боже! Все, о чем она мечтает, — это одна-единственная фраза: «Шайма, я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой». Неужели так трудно это произнести?

Со вчерашнего дня Шайма жила в тревоге. А этим утром, проснувшись, она приняла решение — пойдет сегодня на факультет, чтобы проверить опытные образцы, а после встретится с Тариком в Линкольн-парке, где они обычно обедают по субботам. «Я не могу больше медлить. Сегодня разрешу все сомнения», — думала Шайма. Подняв подбородок и сжав губы, она быстро спустилась в метро. Через несколько минут она уже была на месте. Тарик, как всегда, сидел на мраморной скамейке рядом с фонтаном. Он обрадовался ей, она же ответила сдержанно, постелила на скамью голубую скатерку, аккуратно разложила на картонные тарелочки бутерброды и сладости и поставила рядом термос с мятным чаем. Тарик проглотил два больших бутерброда один за другим, первый с курицей и маринованными оливками, второй с яйцом и бастурмой, затем с удовольствием выпил стакан мятного чая и сказал, жадно смотря на тарелку махалабии с изюмом и кокосовой стружкой:

— Какая же ты умница, Шайма! Как всегда, очень вкусно.

Она сразу приступила к своему плану:

— Ты читал толкования шейха аль-Шаарави?

— Смотрел в Египте по телевизору.

— Тебе обязательно нужно прочитать. Я привезла с собой и листаю каждый вечер.

— Шейх аль-Шаарави был великим ученым.

— Да будет ему милость Божья. Господь даровал ему способность растолковать величие ислама.

— Да благословит его Аллах.

— В исламе уделяется внимание и глобальному, и мелочам жизни.

— Так и есть.

— А ты знаешь, что ислам говорит о любви?

Тарик повернулся к фонтану и стал смотреть на падающую воду.

— Ислам поощряет любовь, если она не ведет к греху, — продолжала она.

Тарик вздохнул, казалось, он нервничал. Она же не отступала:

— Шейх аль-Шаарави издал фетву[17] о том, что любовь между юношей и девушкой не является грехом, если они хотят вступить в брак.

— Понятно.

— А ты как думаешь?

— Кстати, Шайма… Я обнаружил совсем недорогую пиццерию на Раш-стрит.

Она посмотрела на него со злостью:

— Почему ты переводишь разговор на другую тему?

— Какой разговор?

— Об аль-Шаарави.

— А что с ним?

— Он утверждает, что любовь не является грехом, если люди вступают в брак.

— Ты повторяешься. Я не понимаю, какое это имеет к нам отношение? — сказал он резко.

Зависла неприятная пауза, было слышно только журчание воды в фонтане и крики мальчишек, играющих поблизости. Вдруг она встала и сказала, собирая вещи обратно в сумку из пальмовых листьев:

— Я возвращаюсь в общежитие.

— Зачем?

— Вспомнила, что завтра у меня экзамен.

— Подожди немного. Еще рано, и погода такая хорошая.

Она посмотрела на него с ненавистью, поправила пальцем очки и сказала, волнуясь:

— Наслаждайся один.

— Подожди! Шайма! — крикнул Тарик, чтобы остановить ее, но она стремительно удалялась. Он встал, чтобы побежать за ней, но тут же сел на место и продолжал следить за ней взглядом, пока она не затерялась в толпе.

12

Несмотря на почтительный страх, который Ахмед Данана пытался вызвать у окружающих, при ближайшем рассмотрении становилось очевидно, что у него чисто бабский характер. Он вовсе не был женоподобен, нет такого греха, он был рожден полноценным мужчиной, но… Его полное гибкое тело, на котором не видно мускулов, манера поднимать брови при удивлении, поджимать губы и в гневе упирать руки в бока, а также страсть к подробностям, секретам и сплетням, болтливость, привычка изъясняться двусмысленно, манера расцеловывать в щеки при встрече и осыпать ласковыми словами вроде «душечка», «сердце мое» — все это делало его похожим на женщину. Женственность он унаследовал от матери хаджии Бадрии, да будет Аллах к ней милостив. Необразованная, не умевшая даже читать, она была особой энергичной и упрямой, держащей в своем железном кулаке весь дом — четверых сыновей, двух дочек и мужа. Одного ее взгляда было достаточно, чтобы подчинить любого члена семьи, особенно мужа, который со временем все больше походил на ее личного секретаря или услужливого подчиненного. Данана впитал в себя личность матери настолько, что стал, не отдавая себе в том отчета, особенно в волнении, повторять ее манеру говорить, ее интонации, взгляд и жесты. После ссоры с Марвой и пощечины Данана, как женщина, начал плести козни: перестал с ней разговаривать, при каждой встрече надувал губы и бросал на нее презрительный взгляд, вскидывал руки вверх и громко вздыхал: «О Господи!» После омовения он проходил к коврику для моления мимо Марвы, сидевшей у телевизора, и отпускал в ее адрес ругательство.

Так он мстил жене. А за что он мстит ей? И не должен ли он, после того как ударил ее, просить прощения? Если кто-то спросит об этом, мы ответим: Данана — человек, который никогда себя ни в чем не упрекает, считает себя всегда правым и у которого всегда виноват другой. Он верит, что единственным его недостатком является доброта души, которой злые люди — а таких немало — пользуются в своих интересах. Он твердо убежден, что Марва ошибалась на его счет, что это она напала на него, и он вынужден был ее ударить. Да и что плохого в том, если время от времени он будет давать ей легкие пощечины, чтобы привести ее в чувство? Разве по шариату мужчине не разрешается бить жену в воспитательных целях? И что такого, если он одалживает деньги у ее отца? Разве жена не должна быть опорой своему мужу? Разве Хадиджа[18], да будет доволен ею Аллах, не помогала деньгами своему мужу, самому достойнейшему из людей? Марва совершает в отношении его огромную ошибку, и она должна будет извиниться перед ним. Прояви он сейчас слабость, она совсем распустится, и он потеряет над ней власть. А что она жалуется на его грубое обращение с ней в постели, так он может заверить, что это всего лишь женские капризы. У женщины удовольствие и боль настолько неразделимы, что в момент наивысшего наслаждения она кричит так, будто ее режут. Все, на что женщина жалуется в сексе, на самом деле приносит ей удовольствие. От своего друга Данана слышал мнение, которое его полностью убедило: все женщины в глубине души желают быть изнасилованными в грубой форме. Женщина именно этого и хочет, даже когда демонстрирует обратное. Женщина — темное, противоречивое существо, которое трудно понять. Она говорит «нет», а подразумевает «да». И, как сказал древний поэт, «сопротивляются они, а сами желают». Воистину, у женщин короткий ум и слабая вера. Мужчина же достоин того, чтобы жизнь женщины была подчинена ему. Он должен владеть женщиной, вести ее по жизни и в то же время никогда не доверять ей полностью. Ведь праведные люди оставили столько умных изречений: «Выслушай, что скажет женщина, и сделай наоборот», «Глупца узнают по трем признакам: он дразнит льва, пьет яд, чтобы убедиться, что это отрава, и доверяет свои секреты женщинам» или «Остерегайтесь женщины в гневе и будьте осторожны с ней, когда она добра».

Вот что Данана думал о женщинах. Следует иметь в виду и то, что до брака его опыт общения с противоположным полом ограничивался лишь несколькими встречами. За небольшие деньги он договаривался с прислугой и крестьянками, а после, когда уже получал желаемое, спорил с женщиной до посинения, чтобы сбить цену. Возможно, его опыт, который начинался и заканчивался платным обслуживанием, был причиной того, что секс он понимал не как взаимные чувства, а как мужское насильственное действие, от которого женщина обязана получать удовольствие.

Данана либо совсем не разговаривал с женой, либо еще больше упрекал ее. Он ждал момента, когда она не выдержит и подойдет к нему, как положено, просить прощения. Но дни шли, а она по-прежнему отворачивалась от него. Полученная пощечина, хоть и была ужасным оскорблением, заставила ее забыть об остававшемся чувстве супружеского долга и, таким образом, избавила от физической пытки несколько раз в неделю. Наступившая пауза дала возможность серьезно обдумать дальнейшую совместную жизнь.

Что делать? Ненависть к Данане достигла предела. Однако Марва еще не сообщила матери, что хочет с ним развестись, и старалась собраться с мыслями, как адвокат, которому нужно время на изучение всех обстоятельств, чтобы выстроить доказательства и выиграть дело. Она была уверена, что родители помогут ей, как только узнают о ее страданиях. Мать не спала ночами, когда у Марвы была хотя бы легкая простуда. Прощаясь в аэропорту, отец рыдал как маленький… Не может быть, чтобы они бросили ее в этом аду. В следующую пятницу в семь часов вечера, когда Данана будет на собрании в Союзе, она позвонит им. С учетом часовых поясов, отец как раз вернется с пятничной молитвы, и у нее будет достаточно времени, чтобы все им объяснить. Она расскажет даже об этом… Она не оставит им выбора. Разрыв и немедленное возвращение в Египет. Приняв решение, Марва немного успокоилась. Ей стали безразличны вздохи, провокации и колкости Дананы. Зачем тратить силы на новый скандал? Еще немного, и эта пытка останется позади.

Но произошло то, чего она не приняла в расчет. Месяц начался, а Марва еще не отдала Данане тысячу долларов, которые получила от отца. В суматохе она совсем забыла об этом, тогда как Данана забыть не мог. Прошло несколько дней, его беспокойство нарастало, им овладел страх. Он уже стал сомневаться, не создала ли она проблему специально, чтобы не отдавать деньги каждый месяц, а тратить их на себя. Или, что еще хуже, не оказался ли он заложником этих денег? Значит, он их получит, если она останется им довольна, и лишится, если она будет на него сердиться? Исходя из этих соображений, Данана изменил тактику. Он перестал обзывать Марву и каждый раз, здороваясь с ней, смотрел на нее понимающим любящим взглядом с оттенком мягкого упрека. А вчера он предпринял следующий шаг, сев рядом с ней перед телевизором смотреть фильм с участием Аделя Имама[19]. Данана громко хохотал, рассчитывая завести с ней разговор, однако Марва его полностью игнорировала, как будто его не существовало. Отчаявшись, он пошел спать. Утром Данана совершил омовение, помолился и сел в зале пить чай и курить. Через некоторое время вошла Марва, но, увидев его, развернулась, чтобы уйти. Он остановил ее:

— Пожалуйста, Марва. Есть важный разговор.

— Надеюсь, ничего не случилось, — сказала она с каменным лицом.

Он встал, подошел к ней и взял за руку. Она резко вырвала руку с криком:

— Не трогай меня!

— Послушай, дорогая… Ты ошибаешься на мой счет. Ты несправедлива ко мне. Я дал тебе время, чтобы одуматься.

— Не хочу говорить на эту тему.

— Ради Бога, ты не должна поступать со мной так. Это грех. Я признаю, что ударил тебя, но ты оскорбила мою честь. Я по закону имел право так поступить.

— Оставь свои проповеди, избавь меня от этого. Чего ты хочешь?

— Чтобы все было хорошо.

Она презрительно усмехнулась и сказала, роясь в своей сумочке:

— Я знаю, чего ты хочешь.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты хочешь деньги. Возьми. Вот. Но не приближайся ко мне после этого.

Это были скрученные вместе несколько сотенных купюр. Данана элегантным движением взял их у нее из рук, вздохнул и сказал, пряча деньги в бумажник:

— Да простит тебя Бог, Марва. Я не буду мстить тебе за твои слова. Видно, нервы у тебя совсем расстроены. Тебе лучше принять горячую ванну, а потом помолиться… Вот увидишь, Бог даст, тебе станет лучше!

В субботу ровно в восемь часов вечера, надев свой лучший костюм и купив букет цветов, я направился к профессору Грехэму. Он жил в маленьком одноэтажном доме, окруженном таким же крохотным садом. По обе стороны дорожки пышно цвели розы. Дверь открыла симпатичная чернокожая девушка, стройная, как модель Наоми Кэмпбелл, и одетая очень просто — белая футболка и светлые джинсы. У нее за спиной стоял ребенок лет шести.

— Здравствуйте, я Кэрол Макнилли, подруга Джона. А это мой сын Марк.

Я поздоровался с ними и вручил букет. Она тепло поблагодарила меня и понюхала цветы. Мебель в доме была из темного дерева в английском стиле — просто и элегантно. Джон сидел в гостиной, развалившись своим грузным телом на диване. Перед ним стоял вращающийся столик, на котором были расставлены стаканы и бутылки вина. Я преподнес свой скромный подарок — инкрустированную перламутром тарелку с Хан-эль-Халили[20]. Поздоровавшись, он усадил меня напротив. Мальчик подошел к нему и что-то прошептал на ухо. Джон кивнул, поцеловал его в щеку, и тот убежал в другие комнаты.

— Что будете пить? — повернулся он ко мне с улыбкой.

— Красное вино.

— А разве ислам разрешает пить вино? — спросила Кэрол, откупоривая бутылку.

— Я всем сердцем верю в Бога. Но я не ханжа. К примеру, иракские богословы эпохи Аббасидов не запрещали пить вино.

— Я думал, что Аббасидского государства уже давно не существует! — отозвался Грэхем.

— По правде говоря, да. Но вино я люблю.

Все рассмеялись.

— Джон сказал, что вы поэт, — деликатно начала Кэрол, отпивая из бокала. — Не могли бы вы прочитать нам что-нибудь из своих стихов? Это было бы прекрасно.

— Я не могу перевести свои стихи.

— Но ваш английский великолепен.

— Перевод стихов совсем другое дело.

— Переводить стихи — это преступление! — воскликнул Грэхем и продолжил серьезно. — Послушайте, поэт, обучаясь в Америке, вы получаете великолепный шанс изучить американское общество. Когда-нибудь вы напишете о нем. Нью-Йорк, например, вдохновил испанского поэта Федерико Гарсиа Лорку на создание великолепных произведений. Мы ждем от вас поэм о Чикаго.

— Я сам мечтаю о том же.

— К сожалению, вы приехали в Америку в тот период, когда ею управляет консерватор и реакционер, ведущий страну к краху… Когда я был молод, это была другая Америка, более человечная, более свободная!

Он замолчал, чтобы наполнить свой бокал, затем продолжил с надрывом:

— Я человек поколения Вьетнамской войны. Мы были теми, кто разоблачил обман американской мечты и объявил о преступлениях американской администрации, которой мы противостояли. Благодаря нам в шестидесятые годы в Америке произошла настоящая интеллектуальная революция. Традиционные капиталистические ценности уступили место прогрессивным представлениям. Но, к сожалению, сейчас этого уже нет…

— Почему?

— Потому что капиталистический режим, — ответила мне Кэрол, — смог обновиться, поглотив чужеродные ему элементы. Молодые революционеры, которые раньше отвергали этот порядок, стали бизнесменами среднего возраста, классом неповоротливой буржуазии. Все, к чему они стремятся сегодня, — выгодный контракт и должность с зарплатой побольше. Их революционные идеи иссякли. Каждый американец сейчас мечтает о том, чтобы иметь дом, сад, машину и проводить отпуск в Мексике.

— То же самое можно сказать и о докторе Грэхеме?

Кэрол засмеялась:

— Джон Грэхем — американец редкой породы. Его совсем не заботят деньги. Он, наверное, единственный университетский профессор в Чикаго, у которого нет машины.

Позже Кэрол подала приготовленный ею ужин. Они были очень добры ко мне, а я рассказывал им о Египте. Я слишком много пил, чувствовал, что сверх меры, много болтал и смеялся. Затем Кэрол куда-то неожиданно ушла. Пошла спать, подумал я, и расценил это как знак того, что вечер окончен. Я встал, чтобы попрощаться с Грэхемом, но он показал мне жестом сесть и спросил, доставая бутылку водки:

— Как насчет того, чтобы на дорожку?

Я развел руками, выпивка совсем развязала мне язык:

— Лучше бы еще вина!

— Водку не уважаешь?

— Позволяю себе только вино.

— По совету аббасидских богословов?!

— Я обожаю эпоху Аббасидов и столько о ней прочитал! Возможно, моя любовь к вину — это попытка вернуться в золотой век арабской культуры, от которого не осталось и следа. Кстати… Не хотите поступить как Харун ар-Рашид[21]?

— А что он сделал?

— Есть историческая притча, что Харун ар-Рашид, хотя он и рубил головы направо и налево (достаточно было дать знак палачу), тем не менее оставался человеком тактичным, тонким, заботящимся о чувствах других. У него был посох, который он клал рядом, садясь выпивать с друзьями. Когда же он утомлялся и хотел, чтобы те ушли, он клал посох себе на колени, и гости понимали, что пора и честь знать. Таким образом, он не ранил их чувства и ни к чему не принуждал.

Грэхем звонко рассмеялся. Развеселившись как ребенок, он поднялся и снял со стены хоккейную клюшку.

— Давай разыграем эту историю. Пусть клюшка будет вместо посоха. Если я положу ее так, значит, пора закругляться.

Мы много разговаривали, уже и не помню о чем, и смеялись. Под действием алкоголя мне захотелось выговориться, и я поделился с ним впечатлениями от случая с черной проституткой. Сначала он хохотал, но под конец истории задумался и сказал:

— Из всего этого ты должен сделать важный вывод. Вот до какой степени нищеты, как ты сам видел, доведены миллионы граждан самой богатой страны в мире. Для меня эта несчастная женщина намного честнее, чем американские политики. Она продает свое тело, чтобы кормить детей, а они разжигают войны, чтобы взять под контроль источники нефти. Им позволено продавать оружие, которым убивают десятки тысяч невинных людей, и купаться в реках миллионных доходов. И другое ты должен понимать: американская администрация контролирует в жизни своих граждан все. Даже отношения между мужчиной и женщиной заключены в строгие рамки!

— Что вы имеете в виду?

— В шестидесятые годы наш призыв к свободным сексуальным отношениям был попыткой начать жить собственными чувствами, выйдя из-под контроля старшего поколения. Сегодня буржуазная мораль обрела полную силу: если ты хочешь признаться американке в любви, то должен сделать это в установленном порядке, как в отношениях с торговой компанией. Во-первых, необходимо провести с ней некоторое время в беседах, при этом ты обязан быть веселым и забавным, во-вторых, нужно пригласить ее на чашечку кофе за твой счет, в-третьих, попросить номер телефона, в-четвертых, повести на ужин в шикарный ресторан, и в конце позвать к себе в гости. Только тогда буржуазные условности дают тебе право с ней спать. И на любом из этих этапов женщина может бросить тебя. Так, если женщина отказывается давать номер телефона или не принимает приглашения, это значит, что отношения с тобой ей неприятны. Но если она прошла с тобой все пять этапов, она тебя хочет.

Я молча смотрел на него, ему стало смешно.

— Видишь, у старого профессора имеются знания в области поважней, чем гистология! — рассмеялся он.

Вечер был прекрасный. Но вдруг раздался резкий звонок. Я впервые заметил, что на стене рядом с диваном установлен домофон. Грэхем поднес трубку к уху, нажал кнопку и радостно закричал:

— Карам, ты почему опоздал?! С тебя штраф! Это мой сюрприз для тебя, — повернулся он ко мне. — У меня есть друг-египтянин.

В трубке послышался неразборчивый шум, Грэхем нажал на кнопку, что-то еще раз пискнуло, и я понял, что открылась входная дверь. Через некоторое время в комнате появился смуглый египтянин лет шестидесяти, стройный, спортивного телосложения, с седыми волосами на пробор и чисто коптскими чертами лица — широкий нос и большие круглые глаза, излучающие ум и печаль, словно он только что сошел с фаюмского портрета[22].

— Разреши представить тебе моего приятеля Карами Доса, — сказал Грэхем. — Он один из лучших кардиохирургов Чикаго. А это мой друг Наги Абдалла Самад, поэт, который учится ради диплома магистра по гистологии.

— Очень приятно, — сказал Карам на хорошем английском.

С первого же взгляда он показался мне самолюбивым и слишком роскошным: белая рубашка с расшитыми рукавами и дизайнерским лейблом на груди, черные элегантные брюки и лаковая обувь. На шее толстая золотая цепь с крестом, утопающим в густых седых волосах. Он производил впечатление скорее кинозвезды, нежели врача. Новый знакомый провалился в мягкое кресло и произнес:

— Извините за опоздание. Я был с коллегами на банкете по случаю выхода на пенсию одного профессора, и вечер затянулся. Но я решил зайти, хотя бы на несколько минут.

— Спасибо, что пришел, — ответил Грэхем.

Карам продолжал тихо, как будто обращался к самому себе:

— Я так много работаю, что в выходные чувствую себя школьником на переменке — хочу радоваться жизни, насколько могу, и повидать как можно больше друзей. Только вот времени, как всегда, не хватает.

— Что будешь пить? — спросил Грэхем, придвигая к нему столик с напитками.

— О, я уже столько выпил, Джон. Но ничего, если выпью еще скотча с содой.

Я спросил его с вежливой улыбкой:

— Вы окончили американский университет?

— Я выпускник медицинского факультета Айн Шамс, но из-за притеснений я эмигрировал в Америку.

— Притеснений?!

— Да, в мое время заведующим отделением общей хирургии был доктор Абдалла Фатах Бальбаа, фанатичный мусульманин, который и не скрывал своей ненависти к коптам. Он верил в то, что ислам запрещает обучать коптов хирургии, поскольку таким образом жизнь мусульманина попадает в руки неверных!

— В это невозможно поверить!

— Но это так!

— Разве может хирург, профессор иметь такие ограниченные взгляды?

— В Египте — может, — ответил он и уставился на меня, как мне показалось, с вызовом.

— До каких пор коптов будут притеснять, ведь они и есть настоящие египтяне? — вмешался Грэхем.

Зависла пауза. Я обратился к Грэхему:

— Арабы смешались с египтянами 1400 лет назад. И сейчас мы уже не можем сказать, кто хозяин страны. Ведь предки большей части мусульман Египта были коптами, принявшими ислам.

— Ты хотел сказать, их заставили принять ислам.

— Доктор Грэхем, к исламу никого не принуждают. Самое большое исламское население — в Индонезии, а арабы ее не завоевывали. Ислам пришел туда через купцов-мусульман.

— Разве коптов не истребляли до тех пор, пока они не перешли в ислам?

— Это неправда. Если бы арабы хотели, не оставили бы в Египте ни одного копта, и никто не смог бы им помешать. Более того, ислам обязывает относиться к людям другой веры с уважением. Никто не может считать себя мусульманином, если он отрицает другие религии.

— Тебе не кажется странным, что ты так горячо защищаешь ислам, а сам пьян?

— Пьянство — мое личное дело, не имеющее отношения к предмету спора. Толерантность ислама — исторический факт, признанный многими западными востоковедами.

— Но коптов в Египте притесняют!

— Всех египтян притесняют. В Египте несправедливый коррупционный режим. От него страдают все египтяне — и мусульмане, и копты. Действительно, есть отдельные проявления нетерпимости, но это, на мой взгляд, не стало нормой. Религиозный фанатизм — прямое следствие политической несвободы. Все египтяне, не вступающие в ряды правящей партии, подвергаются дискриминации. Я, например, мусульманин, но меня отказались взять в Каирский университет из-за моей политической позиции.

Теребя бородку, Грэхем спросил:

— Подожди, дай разобраться. Ты хочешь сказать, что в Египте существует дискриминация по политическому, а не по религиозному принципу?

— Именно.

— Легко мусульманину, вроде тебя, говорить, что ничего такого не существует, — колко отозвался Карам. Казалось, мои слова были для него не новы.

— Проблема, как мне кажется, — спокойно ответил я, — не между мусульманами и коптами, а между режимом и египетским народом.

— Вы отрицаете наличие коптской проблемы?

— Есть общеегипетская проблема, и страдания коптов — ее часть.

— Но коптов никогда не допускают на ключевые государственные посты. Нас преследуют и убивают. Вы слышали о том, что случилось в деревне аль-Кашх? На глазах у полицейских зарезали двадцать коптов, а те даже не пошевелились, чтобы предпринять что-либо для их спасения!

— Это действительно ужасное, трагическое происшествие. Но я напомню вам также: египтяне ежедневно погибают под пытками в полицейских участках и в застенках служб безопасности. Палачам все равно, кто перед ними — копт или мусульманин. Все египтяне подвергаются гонениям. И здесь я не могу отделить коптскую проблему от египетской.

— Вы прибегаете к известному трюку египтян — отрицанию правды! Когда же этот народ перестанет, как страус, зарывать голову в песок, чтобы закрыться от солнца?! Знаете, Джон, когда я был начинающим врачом, в египетскую больницу, где я работал, с проверкой приехал министр здравоохранения. Главврач предупредил нас, чтобы никто не болтал о существующих в больнице проблемах. Его волновало только одно — убедить министра, что все великолепно, в то время как больница нуждалась в самом насущном. Вот образ мышления египтян!

— Это образ мышления коррумпированного правящего режима, а не египетского народа.

— Египтяне в ответе за этот режим.

— Вы вините людей, которые сами стали его жертвами?

— Каждый народ имеет то правительство, которого заслуживает. Так сказал Уинстон Черчилль, и я с ним согласен. Если в характере египтян не было бы раболепия, они не жили бы столько веков в положении рабов!

— На свете нет народа, который бы не пережил ига в какой-то период своей истории.

— Но Египтом тираны управляли дольше, чем любой другой страной. И причина тому — египетский народ, готовый по природе своей повиноваться и пресмыкаться.

— Меня удивляет, что я слышу это от египтянина.

— То, что я египтянин, не мешает мне говорить о недостатках египетского народа. Вы же считаете, что повторять ложь — чуть ли не ваш гражданский долг!

Я предостерегающе возразил:

— Ни за кем я никакую ложь не повторяю. Думайте, прежде чем говорить.

Мы сидели в креслах друг напротив друга, Грэхем же растянулся на диване между нами. Вдруг он подался всем телом вперед и вытянул руки, как будто разнимая нас:

— Сегодня вечером мне меньше всего нужно, чтобы вы поссорились!

Карам напряженно смотрел в мою сторону. Казалось, он был готов идти до конца.

— А почему мы должны избегать правды?! — сказал он. — В Древнем Египте процветала великая цивилизация. Сегодня Египет мертв. Египетский народ сильно отстал по уровню образования и мышления. Почему вы считаете эту правду оскорблением?

— Если вам присущи недостатки египетского народа, то я обладаю его достоинствами.

— И каковы же эти достоинства? Назовите хоть одно, сделайте милость, — поддел меня Карам.

— По крайней мере, я люблю свою страну и не брошу ее!

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что вы сбежали из Египта и потеряли право о нем судить.

— Я был вынужден оставить Египет.

— Вы оставили вашу бедную несчастную страну ради своей благополучной жизни в Америке. Ведь вы не забыли, что учились бесплатно за счет тех, кого вы так ненавидите? Египет дал вам образование, чтобы вы когда-нибудь стали полезны людям. Но вы бросили египетских больных, которые так в вас нуждались. Оставили их там умирать и приехали сюда, чтобы служить американцам, которым вы не очень-то и нужны!

Карам вскочил:

— В жизни не слышал ничего более глупого!

— Вы хотите оскорбить меня, но факт остается фактом — те, кто подобно вам сбежал из страны, должны прекратить критиковать ее.

Карам выругался и попытался меня ударить. Я поднялся, чтобы защищаться. Но Грэхем, несмотря на свой тяжелый вес, с легкостью подпрыгнул и в нужный момент встал между нами.

— Полегче, полегче. Тихо. Вы оба выпили.

Я был сильно взволнован и тяжело дышал.

— Доктор Грэхем, — закричал я во весь голос, — я не допущу, чтобы оскорбляли мою страну! Я ухожу, потому что еще минута, и я его ударю!

Развернувшись, я поспешил к выходу. Когда я уже шел по коридору, услышал, как Карам закричал:

— Я поставлю тебя на место, сволочь, сукин сын!

Я был пьян до такой степени, что уже не помнил, как добрался до общежития. Наверное, бросил одежду в гостиной, потому что потом нашел ее там лежащей кучей у стола. В четыре часа дня я проснулся в ужасном состоянии, несколько раз меня рвало. Изжога и тошнота не проходили, голова болела так, будто по ней били, как по наковальне. Но что хуже всего — я чувствовал вину за испорченный вечер и за то, что создал доктору Грэхему проблемы. Однако ни о едином слове, сказанном Караму Досу, я не жалел. При воспоминании об этом заносчивом человеке и о том, как он оскорблял египтян, моя ненависть к нему вспыхнула с новой силой. Как он может так просто поносить свою Родину?! Я был неправ в одном: не смог совладать с собой. Мне не следовало ввязываться в ссору. При чем здесь Грэхем? Он хотел устроить мне прием, чтобы познакомиться ближе, а я затеял скандал. Он сказал мне, что личность врача для него важнее, чем статус в науке. Что же он теперь будет думать обо мне?

Я принял горячий душ, выпил большую чашку кофе и набрал номер Грэхема, чтобы извиниться, но услышал только гудки. Я вспомнил, что он занес мой номер в память телефона. Значит ли это, что со мной не хотят разговаривать? Я попробовал звонить еще несколько раз, но он не брал трубку. После второй чашки кофе я почувствовал себя несколько лучше и стал подводить итоги содеянного мной по прибытии в Чикаго.

Кажется, доктор Салах был прав — я не могу контролировать свои негативные эмоции! В самой моей природе есть изъян, который я должен побороть. Почему я так легко поддаюсь на провокацию? Действительно ли я чересчур агрессивен? Была ли моя злость следствием тяжелого опьянения или неудовлетворенности? Или в чужой стране чувства обостряются до предела?

Все это второстепенно. Насколько я понимаю, причина кроется в моем ужасном характере. От него никуда не денешься, а я закрываю глаза, избегаю даже думать об этом. Уже целый год я не могу написать ни строчки. Моя настоящая беда заключается в том, что я не способен творить. Когда я пишу, то проявляю терпимость и могу принять инакомыслие. Тогда я меньше пью, лучше ем и сплю. Сейчас я недоволен собой, готов ссориться с людьми и все время чувствую потребность в выпивке. Поэзия — единственное, что приносит мне гармонию с самим собой. У меня есть задумки, которые на первый взгляд кажутся великолепными, но как только я сажусь, чтобы перенести их на бумагу, они ускользают. Я как жаждущий, бегущий по пустыне за миражом, который все отдаляется и отдаляется. Нет ничего более жалкого на свете, чем поэт, от которого ушло вдохновение! Когда Хемингуэй, выдающийся писатель своей эпохи, уже не мог писать, он покончил с собой! Я нахожу утешение в вине, но оно же и толкает меня бежать в темноте по бесконечному тоннелю. Как мне удается так много пить и при этом регулярно посещать занятия?

Услышав звонок в дверь, я медленно поднялся, чтобы открыть. Посмотрел в глазок и чуть не подпрыгнул от удивления. Там стоял человек, которого я меньше всего ожидал у себя увидеть, — доктор Карам Дос!

13

Следуя совету врача, в субботу доктор Салах пригласил жену на ужин в ее любимый мексиканский ресторан. Новая прическа и макияж преобразили Крис. В глубине выреза ее красного платья блестела брошь в виде розы. Вечер прошел чудесно: они наслаждались латиноамериканской музыкой, пробовали вкусные пряные блюда. Крис выпила несколько рюмок текилы, Салах же, по совету врача, ограничился одной рюмкой. Они любезничали друг с другом, и Крис, сияя от счастья, сказала ему:

— Спасибо, любимый. Это прекрасное место.

Прежде чем уйти, он извинился, отошел в туалет и проглотил там таблетку. По дороге домой, сидя в машине рядом, они чувствовали взаимное напряжение, как будто ожидали чего-то, о чем не могли открыто сказать, и скрывали это за пустым сухим разговором. По возвращении домой он первым пошел в ванную, вышел оттуда в белом махровом халате, лег на кровать и стал смотреть телевизор, дожидаясь ее. Это была их традиционная прелюдия.

Салах вспомнил свой визит к врачу. Почему он счел слова доктора оскорблением? Врач сказал правду, которая глубоко сидела в нем и от которой он бежал. Действительно, он физически использовал Крис — приручил ее, чтобы воплотить свой план и жениться на ней ради получения американского гражданства.

«Хватит обманываться. От признания собственной низости тебе станет легче. Ты вел себя как жиголо, как те, кто охотится за стареющими американскими туристками в барах Сан-Паоло и Мадрида. Ты ничем не лучше их. Разве что у тебя есть образование… Жиголо с докторской степенью. Что ты сделал с Крис? С помощью алкоголя и ухаживаний ты разжег в ней огонь страсти, ты притворился, что хотел ее, а когда она была уже готова, спросил у нее, как у проститутки:

— Сколько раз доказать тебе мою любовь?

Ты играл ее чувствами, доводя почти до слез. Твой напор заводил тебя самого. Ты не начинал, пока она не теряла терпения, а потом внезапно набрасывался на нее, практически заставляя ее таять от удовольствия и забываться в наслаждении. Когда она приходила в себя, то с благодарностью покрывала твое тело поцелуями. Все получилось, как ты планировал: женился на Крис, получил вид на жительство, а затем американский паспорт».

Когда он стоял, присягая своей новой родине, то ни на мгновенье не мог выбросить из головы воспоминания о Зейнаб Рыдван. «Мне жаль, что ты оказался трусом!» — Зейнаб произнесла это тридцать лет назад, словно подводя итог всей его жизни. Крис отвлекла его от размышлений. Она вышла из ванной в халате, специально оставив его распахнутым, чтобы продемонстрировать свое ослепительно белое тело. Присев рядом на кровать, она потянулась к нему. Он посмотрел на нее: лицо было бледным, от страсти она тяжело дышала. Он хотел что-то произнести, но обнаружил, что ему нечего сказать. Как только он коснулся пальцами ее тела, она бросилась на него, с силой обняла и стала кусать его губы. Нащупав все выпуклости ее тела и вдохнув полной грудью ее аромат, он ощутил прилив крови и стал кусать ее груди и сжимать их в ладонях так же неистово, как и раньше. Однако неожиданно опять появились тревожные мысли. Он сконцентрировался, чтобы избавиться от них, и Крис, почувствовав, что с ним происходит, решила помочь ему с этим справиться. Она терпеливо и настойчиво заигрывала с ним и делала все, на что была способна, пробовала и то, и это, чтобы только его запал не исчез. Однако у него ничего не получалось. Он потихоньку угасал, пока не потух совсем.

Неудача застала их врасплох, как неожиданная новость, как промелькнувшая молния. Она зажмурилась и отодвинулась, в то время как он растянулся на спине, будто потеряв способность двигаться. Он принялся рассматривать блики на потолке, которые отбрасывала неяркая лампа. В голову пришла мысль, что тени эти небессмысленны. Разве вот эти очертания не похожи на большую медведицу с медвежонком? А эти — на два сросшихся дерева, одно повыше другого? Он придвинулся к ней и поцеловал в макушку. Она посмотрела на него глазами, полными слез, и ему стало ее жалко.

— У меня нет проблем насчет секса, — произнесла она еле слышно, убитым голосом. — Я уже не молода, и секса с каждым годом мне требуется все меньше и меньше.

Он молча погладил ее по голове.

— Но что действительно причиняет мне боль — ты меня больше не любишь!

— Крис!

— Женщину невозможно в этом обмануть.

Он сел прямо и начал говорить медленно, так как из-за неудачи у них теперь было много времени:

— Через несколько недель мне стукнет шестьдесят. Жизнь подходит к концу, в лучшем случае я проживу еще лет десять. Когда я оглядываюсь на прожитые годы, убеждаюсь, сколько неправильных решений я принял.

— И я была одним из них?

— Ты самое прекрасное создание, которое я знал, но я… мечтаю прожить свою жизнь снова и сделать другой выбор. Это может показаться смешным или глупым. Сейчас я думаю, что мое решение эмигрировать было ошибкой.

— Никто не может прожить жизнь заново.

— В этом-то и трагедия.

— Консультации психотерапевта помогут тебе избавиться от этих мыслей.

— Этого я больше не вынесу. Не буду я лежать на кушетке в запертой комнате, рассказывать секреты человеку, которого не знаю, и терпеть его лекции, как нашкодивший мальчик. Не могу больше.

Произнеся громко последние слова, он поднялся с постели, зажег свет и снял одну из книг с верхней полки сбоку. Перед тем как выйти, уже взявшись за дверную ручку, он сказал:

— Сама знаешь, как много ты значишь для меня. Но я переживаю депрессию, из которой выберусь не скоро. Я не хочу причинить тебе еще большую боль. Давай расстанемся хотя бы на какое-то время. Мне жаль, Крис, но я считаю, что так будет лучше для нас обоих!

14

«Я не такой дурак, чтобы попасться в расставленные ловушки. Только этого мне не хватало — дожить до того, чтобы жениться на Шайме. Я похож на человека, который целый день постился, предвкушая деликатесы, а получил головку лука! Да, она ассистент в медицинском колледже, но она же деревенщина. Я сын генерала Абдаллы Кадира Хасиба, заместителя главы службы безопасности Каира. Я вырос в Рокси[23] и ходил в «Гелиополис-клаб»[24]. Разве для того я отверг столько девушек высшего света, чтобы в конце концов жениться на провинциалке?! Пусть злится, сколько влезет. Пусть катится!»

Так Тарик говорил сам себе. Да, у нее легкий характер, и дружить с ней интересно. Да, она проявляет заботу о нем и готовит его любимые блюда. Но это не значит, что он на ней женится! Шайма должна выбрать: либо продолжать дружбу с ним как раньше, либо исчезнуть из его жизни. Он оставит ее на время, пока она не придет в себя. Он не будет с ней разговаривать. Зачем? Это она совершила ошибку. Вспылила без причины и разговаривала с ним неподобающим тоном в общественном месте. Это она должна извиняться.

Готовясь к занятиям, он старался о ней не думать. Как обычно, прежде чем лечь спать, он посмотрел бои и эротический фильм. Только чтобы доказать, что Шаймы для него больше не существует, он заставил себя получать от этого удовольствие. Утром Тарик пошел на факультет и провел день на лекциях и в лаборатории, прилагая все усилия, чтобы изгнать ее образ из головы. Около трех дня он шел обратно в общежитие, но вдруг встал как вкопанный и набрал ее номер телефона. Он звонит ей не затем, чтобы помириться, а чтобы проучить. Он докажет ей, что она ошибается. Он решительно и четко скажет, что если она будет себя так вести, то она ему не нужна. И до свидания! Он прилип ухом к трубке и приготовил резкие слова, но гудки продолжались, пока не оборвались. Она не ответила. Может, как обычно, спала после полудня. Когда проснется, увидит его номер и перезвонит.

Тарик поел (блюда были приготовлены Шаймой) и заснул послеобеденным сном. Как только он очнулся, рука его потянулась к мобильному телефону. Экран вспыхнул, но пропущенных звонков не оказалось. Он набрал ее номер, но ответа не было, попытался еще раз, но она сбросила его звонок. Сейчас все встало на свои места. Она играет роль обиженной влюбленной, хочет, чтобы он добивался ее через унижение. «Вот этого не будет!» — пробурчал он, скривил рот в злой ухмылке и уставился в пространство перед собой. Уж если она не отвечает на его звонки, значит, сама решила, чем все закончится. Тогда он скажет ей не «прощай!», а «катись!». Что она возомнила о себе, эта деревенщина, которая хочет его унизить? Что за комедия?! Она не знает, кто такой Тарик Хасиб. Честь для меня превыше всего. С этого момента я вычеркну Шайму из своей жизни, будто ее и не было. Чего мне не хватало до знакомства с ней? Работал, ел, спал, наслаждался жизнью и распоряжался своим временем. Когда же связался с ней, стал нервным и раздражительным.

Тарик сел к столу, достал тетради и учебники и начал заниматься. Составив конспект урока, он сделал над собой усилие, чтобы заучить его. Через полчаса он вдруг поднялся со своего места, вышел из квартиры, стремительно пересек холл, как будто за ним гнались или он боялся, что передумает, зашел в лифт и нажал на кнопку седьмого этажа. Тарик посмотрел на себя в зеркало: голубой спортивный костюм, изможденное лицо, давно не бритый подбородок. Он дошел до квартиры Шаймы и несколько раз нажал звонок. Прошло время, прежде чем она открыла. Шайма была в домашней одежде.

— Ас-саляму алейкум! — улыбнулся он ей.

— Алейкум ас-салям, доктор Тарик, — ее сухой тон резанул ему слух.

Он заглянул ей в глаза, но она не ответила на его взгляд.

— Надеюсь, все в порядке?

— Ты еще сердишься на меня? — спросил он несмело.

— Кто вам сказал?

— Вчера ты оставила меня, а сегодня даже не поинтересовалась, как я.

Она молча смотрела на него, словно говоря: ты знаешь, в чем дело.

— Шайма… Разрешишь мне войти? Прошу тебя.

Она на секунду растерялась, поскольку не ожидала, что он попросит впустить его, ведь раньше он никогда не переступал порога ее квартиры. Она отступила на несколько шагов и позволила ему войти. Тарик поспешил, как будто боялся, что она передумает, и сел в гостиной в кресло. Только тогда она вспомнила, что одета все еще по-домашнему. Извинившись, она оставила его на несколько минут, которые ему показались вечностью. Шайма вернулась с чашкой чая, на ней было красивое зеленое платье. Она села в кресло далеко от Тарика. Он пригубил чай и спросил:

— Что тебя рассердило?

— Ты действительно хочешь знать? — сказала она и сделала кокетливый женственный жест.

Этого его сердце не выдержало, и он с чувством произнес:

— Мне так тебя не хватало!

— Мне тоже. Но я недовольна нашей дружбой.

— Почему?

— С каждым днем я привязываюсь к тебе все больше, а мы до сих пор не говорили о будущем.

Она удивилась собственной смелости. Она ли это, застенчивая Шайма, принимает у себя в доме мужчину и разговаривает с ним в таком тоне?

— Будущее в руках Аллаха, — сказал он неуверенно, используя последний шанс избежать разговора на эту тему.

— Тебе необходимо понять, в какое положение ты меня ставишь. Ты мужчина, и тебя никто не осудит за то, что ты делаешь. А я девушка, и моя семья строгих правил. Все, что происходит между нами, добрые люди — а такие найдутся! — передадут в Египет. Я не собираюсь позорить свою семью.

— Мы не делаем ничего плохого.

— Делаем. Наши отношения не соответствуют традиции. Это идет вразрез с принципами, на которых меня воспитывали. Мой отец, да будет милостив к нему Аллах, был просвещенным человеком и ратовал за то, чтобы женщина училась и работала, но это не значит, что я позволю себе что-то, дающее повод обо мне плохо говорить.

— О тебе никто не скажет дурного слова, Шайма.

Но она продолжала, будто не слышала:

— Зачем нам ходить куда-то вместе? Зачем ты здесь у меня? Не говори, что мы коллеги, потому что у этого понятия есть границы. Мы должны руководствоваться рассудком и сдерживать чувства. Послушай, Тарик, я тебя спрошу и хочу, чтобы ты ответил мне честно.

— Да.

— Кто я для тебя?

— Подруга.

— И только? — спросила она мягким шепотом.

Его сердце екнуло, и он сказал дрожащим голосом:

— Дорогой мне человек.

— И только?

— Я люблю тебя! — сорвалось у Тарика, как будто он сопротивлялся, но в какой-то момент сдался. Сразу стало легче, как будто он произнес волшебное слово, открывающее все двери. Она улыбнулась, нежно посмотрела на него и прошептала:

— Скажи еще раз.

— Я люблю тебя!

Они продолжали смотреть друг на друга, не веря в случившееся, как будто пытались не выходить из того состояния, к которому пришли, не зная, что делать дальше. Она поднялась и унесла поднос с пустыми стаканами, потом сказала голосом, слаще которого он не слышал:

— Я приготовила Умм Али. Принесу тебе попробовать.

Не дожидаясь ответа, она удалилась на кухню и вернулась с блюдом в руках. Она шла, покачиваясь, уверенно и кокетливо, как будто чувствовала в этот момент свое совершенство и женственность. Тарик встал, чтобы принять у нее блюдо, но неожиданно для себя схватил ее за запястье. Он притянул ее к себе настолько близко, что она кожей почувствовала его горячее дыхание. Шайма со всей силы оттолкнула его и закричала, задыхаясь:

— Тарик! С ума сошел?!

15

За зелеными оконными шторами, в комнате, полной книг, покрывшихся за долгие годы следами табачного дыма, Джон Грэхем хранит сундук из темного дерева, украшенный старинной медной гравировкой. Он плотно закрывает его и забывает о нем на долгое время, затем ему неожиданно что-то приходит в голову, он запирается в кабинете изнутри на щеколду, тяжело дыша, выволакивает сундук в центр комнаты, садится на корточки, извлекает содержимое и раскладывает его перед собой на полу. И тогда перед ним предстает вся его жизнь: черно-белые фотографии, где он запечатлен молодым, вырезки из газет шестидесятых годов со злободневными заголовками, гневные революционные заявления, направленные против государства, брошюрки с фотографиями детей и женщин, убитых или изуродованных во Вьетнамской войне (некоторые из них настолько ужасны, что за все это время он научился не задерживать на них взгляд), вручную сделанные цветные приглашения на демонстрации и рок-концерты под открытым небом, программы фестиваля в Вудстоке, плакаты с узнаваемыми символами любви и мира, индийская дудка, на которой он профессионально играл… Затем самое дорогое: металлический шлем, который он сорвал с головы полицейского во время стычки, произошедшей в ходе демонстрации. На старых фотографиях Грэхем — худощавый молодой человек с неаккуратной бородкой, длинными волосами, собранными в хвостик, в широкой индийской рубахе, джинсах и сандалиях. В «парковые дни», как он их сам называл, он ел, пил, курил марихуану, ходил на митинги, спал и занимался любовью в известных чикагских парках — Гранд-парке и Линкольн-парке.

Грэхем был одним из тех дерзких молодых людей, которые выступали против войны во Вьетнаме и заявляли, что отвергают все — церковь, государство, брак, работу и капиталистическую систему. Большинство из них оставили свои дома и семьи, бросили работу и учебу и проводили ночи в политических дискуссиях, покуривая марихуану, распевая песни, играя на музыкальных инструментах и занимаясь любовью. Днем же они разжигали пламя протеста. В августе 1968 года Демократическая партия собралась на съезд в Чикаго для избрания нового кандидата на пост президента Соединенных Штатов. Десятки тысяч молодых демонстрантов выступили против него. На исторических кадрах, которые транслировались на весь мир, они спустили американский флаг и подняли вместо него окровавленную рубашку, потом притащили жирную свинью, завернули ее в этот флаг и усадили на высокую кафедру, заявив, что это животное — лучший из кандидатов в президенты! Криком, насмешками, свистом и аплодисментами демонстранты выразили свою поддержку кандидату-хряку. Смысл их послания был очевиден: государственная машина в основе своей не может не быть гнилой, какие бы люди за ней ни стояли. Американские политики посылают детей бедняков на смерть во Вьетнам, чтобы приумножить свои многомиллионные доходы, в то время как их собственные сынки живут в безопасности, купаясь в роскоши.

Американская мечта — это иллюзия, гонка, в которой не будет победителя, но которая заставляет американцев трудиться в поте лица и участвовать в беспощадной конкуренции ради дома, престижной машины и летнего дачного коттеджа. Всю жизнь они проводят в погоне за призраком, а под конец обнаруживают, что обмануты и что победители этой гонки были известны заранее — горстка миллионеров, в чьих руках сосредоточено все. Процент миллионеров по отношению к остальным гражданам за пятьдесят лет остался неизменным, в то время как число бедняков постоянно росло.

День избрания хряка на президентство был историческим. Послание митингующих повлияло на общественное мнение, и миллионы американцев задумались о том, что, возможно, эти молодые люди правы. Произошли серьезные столкновения с полицией, парки превратились в поля боевых действий. Полицейские разгоняли демонстрантов с особой жесткостью и всеми имеющимися средствами — тяжелыми дубинками, водяными пушками, слезоточивым газом и резиновыми пулями. Студенты защищались, бросая камни и горящие баллончики со спреем для волос, превращавшиеся в их руках в мини-гранаты. Машины «скорой помощи» увозили сотни раненых, многие из них были смертельно ранены, сотни других арестованы. В тот день Грэхему дубинкой рассекли голову, и он две недели пролежал в больнице. До сих пор за ухом у него виднеется шрам.

В то время шла настоящая борьба: его несколько раз задерживали и приговаривали к тюремному заключению на разные сроки. А однажды он отсидел полгода по обвинению в возмущении общественного порядка, порче государственного имущества и нападении на полицейских. Однако он нисколько не раскаивался.

Годы Грэхем скитался неприкаянным, хотя, если бы захотел, мог бы жить комфортной жизнью, ведь он был врачом, выпускником Чикагского университета с отличием, что позволяло в любое время получить хорошую работу. Но Грэхем верил в революцию, она была для него религией, ради которой он мог пожертвовать собой. Выйдя из тюрьмы, он снова участвовал в демонстрациях, продолжал жить вместе с другими митингующими без работы и источника средств к существованию. Они были убеждены, что мир изменится и в Америке, и во многих других странах, произойдет революция, капиталистический режим рухнет, и они своими руками создадут новую Америку, справедливую и гуманную. Американцы обретут уверенность в будущем своих детей. Уже никогда больше не будет беспощадной бесчеловечной конкуренции, в витринах близких к банкротству магазинов исчезнут вывески типа «Работаем для вас в убыток себе» — рассчитанные на людей, одержимых дешевыми покупками.

Это были несбыточные мечты революционной молодежи. Вьетнамская война закончилась, волнения стихли, и большинство вчерашних бунтовщиков стали частью существующей системы — получили должности, обзавелись семьями, сколотили капиталы, изменили образ мыслей. Только Джон Грэхем, которому было уже за шестьдесят, оставался верен революции. Он не женился, потому что отвергал институт брака и считал, что не в состоянии нести ответственность за детей, рожденных в этот несправедливый мир. Его вера в возможность сделать мир лучше была непоколебима, только для этого американцы должны избавиться от капиталистической машины, управляющей всей их жизнью.

Несмотря на почтенный возраст, Грэхем продолжал состоять в некоторых левых организациях — «Друзья Пуэрто-Рико», «Американский социалистический союз», «Поколение Вьетнама», «Движение противодействия глобализации» и других, на деятельность которых он жертвовал огромные суммы. В конце концов он остался одиноким стариком, без семьи и детей. Он дважды влюблялся, но отношения эти заканчивались ничем, оставляя в его душе кровоточащие раны. Дважды он впадал в депрессию, его клали в психиатрическую клинику, где он пытался покончить с собой. Но он преодолевал кризис. Выбраться помогали не лекарства и терапия, а внутренняя стойкость, которую за свою жизнь он научился мобилизовывать, и она его не подводила. Кроме того, он с головой уходил в работу. Ввязываясь в политические споры и конфликты, Грэхем тем не менее считался одним из лучших специалистов по медицинской статистике. У него было несколько десятков важных исследований, переведенных на разные языки. Статистику он считал не математической наукой, а искусством, для которого требуется вдохновение. Свои лекции аспирантам он начинал с крылатой фразы:

— Статистика пострадала от исторической несправедливости. Буржуазные головы со средними мозгами решили, что статистика — это метод подсчета прибылей и убытков. Запомните раз и навсегда: статистика — это реальный взгляд на мир. Это логическая наука, летящая на двух крыльях — воображении и исчислении!

Несмотря на огромную популярность Грэхема в университете как неординарного человека, выдающегося ученого и захватывающего лектора, настоящих друзей у него было мало. Сочувствующие коллеги считали его легендой, вызывающей лишь любопытство и смех. Консерваторы же (как Джордж Майкл) сторонились его или относились враждебно, обвиняя в коммунизме, атеизме, анархизме и в том, что он проповедовал вредные разрушительные идеи.

Так проходила жизнь Грэхема, приближаясь к своему логическому концу, — престарелый университетский профессор левых взглядов, который жил один и будет умирать в одиночестве, главные события жизни у которого позади. Он уже начал чувствовать, как день ото дня связь его с этим миром ослабевает, и пытался представить, каким будет конец. Как он будет умирать? В своем кабинете или во время лекции? Или ночью у него случится сердечный приступ, а наутро соседи найдут его мертвым?

Однако два года назад произошло нечто неожиданное. В Линкольн-парке у «Движения противодействия глобализации» проходило многолюдное собрание. Джон Грэхем выступал с жесткой речью, обличающей новую скрытую форму колониализма, осуществляемую через транснациональные корпорации. Слушатели, впечатленные его возрастом, энтузиазмом и славой старого непримиримого борца, долго ему аплодировали. А когда Грэхем со своими бумагами спустился с трибуны и в ответ на приветствия стал пожимать людям руки, к нему подошла симпатичная чернокожая девушка, представившаяся как Кэрол Макнилли, и сказала, что хочет задать ему вопрос по выступлению и одолжить книги о глобализации. Она попросила у него всего несколько минут внимания, но они увлеклись разговором, и скоро стало очевидно, что никто третий им не нужен. До полуночи они побывали в трех барах, все время пили и разговаривали. Очень скоро Джон почувствовал к ней влечение. Удивительно, что и она влюбилась в него, хотя он и годился ей в отцы. Она находила его настолько привлекательным, что не могла сопротивляться своему чувству. Ей нравились и его седые волосы, и его левые идеи, и его твердые принципы, и тонкий юмор по поводу всего, чего боятся обычные мужчины. У нее только что закончились длительные отношения, после которых остались только тяжелая печаль и пятилетний сын. Через несколько недель, когда Грэхем предложил ей переехать к нему, ему показалось, что она ждала этого. Она посмотрела на него, спокойно улыбнулась и сказала:

— Я люблю тебя, но не могу бросить сына.

— Что ты такое говоришь! Пусть живет с нами.

— Ты его примешь?

— Да.

— Ты знаешь, что такое ребенок в доме? В конце концов, он не твой сын.

— Знаю.

— Не хочу, чтобы ты потом пожалел.

— Я не буду об этом жалеть.

— Ты так сильно меня любишь?

Они шли по берегу озера Мичиган. Стоял трескучий мороз, все было покрыто льдом. Кругом ни души, как будто весь Чикаго вымер. Грэхем остановил Кэрол, взял за плечи и посмотрел в глаза. От горячего дыхания у него изо рта шел пар.

— Хочешь, чтобы я ответил на твой вопрос? — спросил он у нее серьезно.

— Ответь, пожалуйста.

— Сейчас или потом?

— Сейчас. Прямо сейчас.

Тогда он крепко обнял ее и поцеловал в губы.

— Вот мой ответ! — улыбнулся он.

— Убедительно! — повеселела она.

Грэхем полюбил маленького Марка, и мальчик тоже к нему привязался. Они стали проводить вместе много времени. Марк нашел в нем отца, которого был лишен. Грэхем же этой дружбой утолил свою инстинктивную тоску по детям. Но главное, он любил Кэрол так, как не любил ни одну женщину. Она была для него и музой, и любовницей, и подругой, и дочерью. С ней он переживал самое прекрасное в своей жизни чувство, настолько прекрасное, что иногда ее существование рядом с ним казалось нереальным, просто мечтой, сном, от которого он вдруг может очнуться и не обнаружить ее.

Однако из-за различия в цвете кожи они терпели массу унижений. Когда они, белый и черная, обнимались или просто держались за руки, у окружающих это вызывало возмущение: у белых официантов в кафе и барах, которые обслуживали их холодно и неприязненно, у зевак в общественных местах, которые бросали на них наглые, неодобрительные взгляды. Даже некоторые соседи Грэхема, случайно столкнувшись с ним на улице, обращались к нему, делая вид, что не замечают Кэрол, как будто та была невидимкой. Сколько раз хозяин ресторана отказывал им под предлогом того, что кухня уже закрыта, в то время как другие посетители ожидали заказанные блюда! Грэхем и Кэрол уже привыкли к обидным комментариям пьяных на улице в выходные дни:

— Блэк энд уайт (известная марка виски)!

— Почему не спишь с негром, как сама?

— Что дед, любишь черномазых?

— Почем нынче невольницы?

Даже в Иллинойском университете, где он работал, произошел неприятный случай. Однажды утром Кэрол нужно было зайти к нему на кафедру. Ей не повезло — она столкнулась с Джорджом Майклом, с которым не была знакома и, поздоровавшись, как со всеми, поинтересовалась, где кабинет Джона.

— А зачем вам нужен доктор Грэхем? — вдруг спросил он.

— Я его подруга.

— Подруга?! — Майкл выразил свое удивление так громко, что оно прозвучало как оскорбление.

Он медленно обвел ее взглядом с головы до пят и сказал:

— Кабинет доктора Грэхема в конце коридора, комната 312. Но поверить в то, что вы его подруга, вы меня не заставите.

— Почему?

— А вы сами не понимаете? — Майкл развернулся и ушел.

Входя в кабинет Грэхема, Кэрол рыдала. Она рассказала ему, что случилось, и кафедра гистологии стала свидетелем исключительного события. Грэхем схватил Кэрол за руку, протащил как девчонку через весь коридор, вломился в кабинет к Майклу и заорал громовым голосом:

— Слушай сюда! Ты сильно обидел мою подругу. Или извинишься, или я тебе голову проломлю. Понял?!

Майкл медленно поднял взгляд, отрываясь от лекций, которые готовился читать в этот день. Зная Грэхема и поразмыслив, он понял, что тот исполнит свои угрозы. Он ожидал от Грэхема чего угодно, так как считал его аморальным коммунистом и анархистом. Майкл спокойно взглянул на Кэрол, которая, перестав плакать, в страхе ожидала возможных последствий этого столкновения. Он сложил руки на груди, как делают индусы, склонил голову и произнес со смехом, будто в шутку:

— Приношу извинения за свои слова, госпожа. Прошу меня простить.

Грэхем, как разозлившийся ребенок, у которого не получилось отомстить за обиду, сделал резкий выдох и покинул кабинет. Кэрол поспешила за ним.

Однако как ни ужасны были оскорбления на расовой почве, они не могли повлиять на чувства влюбленных. После каждого такого случая они возвращались домой и страстно занимались любовью, получая от этого удовольствие. Сначала они пили из кубка любви жадно, затем медлили и отпивали понемногу с наслаждением, как будто это были первые дни их знакомства и они хватались друг за друга, чтобы противостоять этому несправедливому жестокому миру, который воздвиг между ними преграду; будто тот, кто унижал их, наблюдал за тем, как они любят друг друга, и они хотели бросить ему вызов, доказать, как он ошибается.

Однажды, обессилев после безумной страсти, они лежали обнаженными, тяжело дыша. Кэрол, как всегда, дремала у него на груди, слушая, как бьется его сердце, и играя пальцами в его седых волосах. Он сказал ей мечтательным голосом, отдававшимся эхом по комнате:

— Если бы было можно, я немедленно бы на тебе женился!

— И почему же нет?

— Церемония заключения брака для меня — то же, что подписание контракта с компанией. Стоять перед священником, страдающим запорами, и повторять за ним клятву, которая сделает нас мужем и женой? Нет, этого я не вынесу!

— Почему?

— Если бог существует, думаешь, ему нужны бумажки с печатями?

— Таковы обряды церкви!

— Церковь — один из исторических мифов. Она долгие века активнее прочих занималась торговлей и способствовала колониализму.

— Джон!

— Если хочешь, я могу привести тебе исторические доказательства того, что Христа не существовало, а религии человек выдумал, чтобы подавить свои страхи перед неизвестностью!

Она закрыла ему рот рукой:

— Прошу тебя… Я верующая христианка. Ты можешь хоть немного уважать мои чувства?

Когда она сердилась и сжимала губы, то становилась похожа на ребенка, который вот-вот расплачется. Когда она смотрела на него своими прекрасными глазами так, будто он обманул ее надежды, тогда он не мог сопротивляться ее красоте, обнимал ее и покрывал поцелуями, что обычно заканчивалось еще одним актом любви.

Любовь их была прекрасна, но на Кэрол обрушились неприятности. В магазин, где она работала, назначили нового белого директора, и он уволил ее и еще одну чернокожую женщину без видимых причин (кроме цвета их кожи, разумеется). В течении десяти месяцев Кэрол не падала духом, надеясь найти новую работу, но безуспешно. Перед влюбленными встала финансовая проблема, которую они раньше не принимали в расчет: у Грэхема совсем не было никаких сбережений, и к первому числу каждого месяца он растрачивал все деньги, будто нарочно стараясь от них избавиться, как от лишнего груза. К тому же он подписался на полную медицинскую страховку, ежемесячный платеж за которую съедал значительную часть его университетской зарплаты. Как всем пожилым людям, ему не давала покоя мысль: а что, если он тяжело заболеет и окажется прикованным к постели? Кроме того оплата за школу маленького Марка и траты на самое необходимое были большими, а о пособии по безработице, которое получала Кэрол, серьезно говорить не приходилось. Тогда Грэхем, чтобы пережить кризис, урезал собственные расходы: перестал приглашать Кэрол перекусить вне дома, отказался от новой зимней одежды, впервые за долгие годы решил не покупать дорогой голландский табак, который он обожал, а стал довольствоваться местным, дешевым, с невыносимым запахом горелого дерева. Все это он делал из лучших побуждений, перенося лишения терпеливо и безропотно. Более того, с Кэрол он стал еще нежнее и не раз повторял ей, чтобы успокоить:

— У меня нет никаких проблем. Пока мы можем содержать малыша и кормиться сами, нечего беспокоиться. Я привык довольствоваться малым. Самые счастливые дни моей жизни — те, когда я бродяжничал по улицам!

Но Кэрол переживала кризис не так легко. Она чувствовала свою вину за то, что заставляла его страдать. Убеждала себя, что мучает его. Собственной зарплаты Грэхема, рассуждала она, ему бы хватило, они же с сыном стали для него тяжелым бременем. При чем тут он, когда родной отец Марка не хочет кормить собственного ребенка?! Еще тяжелее ей было оттого, что она потеряла работу не из-за лени или профнепригодности, а только из-за цвета кожи. Однажды утром Грэхем ужаснулся, увидев, какой плакат она повесила у входа в гостиную:

Правда на стороне белых,

Черным здесь делать нечего!

Взволнованный, он спросил ее:

— Зачем ты это написала?

— Но это правда, Джон, — ответила она с улыбкой. — Теперь это всегда будет у меня перед глазами, чтобы я не забывалась.

Кэрол стала раздражительной, настроение у нее менялось, она могла подолгу молчать, а потом без видимой причины расплакаться. Иногда она вела себя агрессивно и устраивала ссоры по пустякам. Он воспринимал ее приступы как любящий человек, сочувствуя и прощая. В порыве гнева, когда она кричала и размахивала у него перед лицом руками, он молча с улыбкой подходил к ней, заключал в объятья и шептал:

— Не надо зацикливаться на мелочах. Я тебя люблю. И прошу у тебя прощения даже за то, в чем я не виноват.

У них была привычка вставать в воскресенье поздно. Однако в то утро он отчего-то проснулся рано и не обнаружил рядом Кэрол! Стал искать ее по всему дому, беспокоясь, что она вышла, не предупредив. Куда? Почему не оставила записки? Она ушла так рано, зная, что до полудня он не проснется. Что она скрывает? Не пошла ли она к отцу Марка требовать денег для сына? Однажды она собиралась это сделать, но Грэхем был категорически против и говорил ей, что нужно быть гордой. Он конечно, ревновал ее. Боялся, что любовь к старому дружку вспыхнет с новой силой: ведь тот — молодой, и между ними давние отношения. Неужели она к нему пошла? Если так, Грэхем ей этого никогда не простит!

Маленький Марк уже проснулся. Грэхем приготовил ему завтрак, налил большую чашку горячего какао с молоком и включил мультики по телевизору. После он закрылся в своей комнате и раскурил трубку, однако, не выдержав, вышел и спросил:

— Ты видел, как Кэрол уходила?

— Я спал.

— Не знаешь, куда она пошла?

— Не волнуйся за маму, Джон. Она сильная женщина.

Джон засмеялся, обнял Марка, поцеловал и усадил рядом с собой играть. Через некоторое время он услышал, как дверь открыли, затем какой-то шум, и как ее осторожно закрыли. Через секунду в комнате появилась Кэрол. Она казалась мрачной и рассеянной, несмотря на то, что отлично выглядела. Подозрения оправдались. Грэхем мягко, но решительно потянул Кэрол в комнату. Захлопнув дверь, он спросил ее, стараясь сдерживать гнев:

— Ты где была?

— Это допрос?

— Я хочу знать.

— У тебя нет такого права.

Она говорила с ним резко, но в то же время боялась смотреть в глаза. Он грузно опустился в кресло. Потребовалось несколько минут, пока он раскурил трубку. Выпустив облако густого дыма, он спокойно произнес:

— Кэрол… Я меньше, чем кто бы то ни было, стремлюсь подчинить женщину, которую люблю. Но поскольку мы живем вместе, я считаю естественным, чтобы один знал, куда ходит другой.

— Я не буду спрашивать у тебя письменного разрешения чтобы выйти! — закричала она.

Казалось, Кэрол была готова раздуть конфликт. В руках она держала недельный выпуск газеты «Чикаго Трибьюн», который в порыве злости бросила на пол, и страницы в беспорядке разлетелись.

— Это невыносимо! — она ринулась из комнаты, но в одном шаге от двери вдруг остановилась, застыла на месте, не собираясь ни выходить, ни возвращаться назад, словно повинуясь той необъяснимой прочной связи, которая появляется между супругами, прожившими вместе достаточное время. Она продолжала стоять неподвижно, словно ждала его или звала. Он, получив знак, бросился к ней, взял за плечи, развернул к себе, обнял и прошептал:

— Кэрол… Что с тобой?

Она не ответила. Он начал жадно целовать ее, пока не почувствовал, что тело ее стало податливым, что она сдалась. Он мягко подтолкнул ее к кровати и вдруг заметил, что ее лицо мокро от слез.

— Что случилось? — спросил он с тревогой.

Кэрол отстранилась от него и присела на край кровати. Она сделала неимоверное усилие, чтобы совладать с собой, но в конце концов не справилась с эмоциями и разрыдалась.

— Я ходила на собеседование, — начала она всхлипывая. — Я решила, что расскажу, если только получу работу. Хватит тебе уже расстраиваться из-за меня!

Он взял ее руки, притянул их к себе и стал целовать. Ее голос звучал мелодично, как будто шел из глубины печали:

— Работодатель оказался свиньей. Как только увидел меня… увидел, что я черная, сказал, что собеседование окончено… сказал, что перезвонит… Я говорила, что работала секретарем несколько лет и что у меня есть рекомендации, но он показал мне рукой на дверь, как прислуге!

Тишина была абсолютной. Она спрятала голову у него на груди и снова заплакала:

— Джон! Это такое унижение!

16

Уважение на грани почитания, которым пользовался профессор Денис Бейкер, имело ряд оснований: сила личности, порядочность и преданность науке. К своим ученикам и коллегам он относился справедливо и с любовью. Кроме того, он имел простую суровую внешность, а свое молчание прерывал только по необходимости, чтобы сказать нечто разумное. Но самое главное — его научные достижения. Денис характеризовал самого себя как «клеточного фотографа». В этих двух словах заключалась та напряженная работа, которую он вел сорок лет ради того, чтобы поднять фотографирование клеток, считавшееся вспомогательным методом научного исследования, до статуса самостоятельной науки со своими принципами и инструментами. Бейкер запатентовал новые методы и технологии фотографирования клеток. С годами его научные исследования стали столь многочисленны, что на конференциях создавали настоящую проблему: для их перечня требовалось гораздо больше печатного места, чем для работ любого другого ученого. Университетские публикации по гистологии не обходились без заимствования у Бейкера снимков клеток.

Работал он вдохновенно, как художник: сначала его мучила неясная мысль, которая не давала покоя и лишала сна, потом приходила хрупкая идея, которую он проверял и испытывал, пока она окончательно не созревала у него в голове, затем он проводил недели, экспериментируя с клетками, настраивая освещение и пробуя различную резкость микроскопа, пока наконец его не озаряло. Ему становилось отчетливо ясно, что необходимо делать, и он с воодушевлением принимался фотографировать, что-то записывать и печатать.

Кроме того, Бейкер считался величайшим лектором в истории Иллинойского университета. Его лекции о тканях организма были глубоки по содержанию и доступны по форме. Администрация университета записала их на компакт-диски и продала тысячи копий. Но несмотря на все свои достижения Бейкер, как большинство творческих людей, не был лишен страха ошибиться или продемонстрировать бессилие. Иногда у него возникали черные мысли, и он задавался вопросом: а важно ли то, чем он занимается? Те, кто работал с ним, хорошо знали тревогу, охватывающую его каждый раз перед лекцией, как актера перед выходом на сцену. Как только лекция заканчивалась, он спрашивал одного из своих ассистентов:

— Тебе не кажется, что я сегодня неясно излагал предмет?

И если ассистент тут же не пускался горячо это отрицать и доказывать обратное, Бейкер качал головой и печально повторял:

— В следующий раз я постараюсь прочитать лучше…

В снежную трескучую ветреную чикагскую зиму старик Бейкер часто просыпался в четыре часа утра. Умывался, надевал теплую одежду, перчатки и шапку с ушами, как солдат, отправляющийся на фронт. В пять он уже сидел в вагоне метро вместе с дворниками и подгулявшими посетителями ночных клубов, терпя эту муку по доброй воле — только так с точностью до минуты он мог проконтролировать образцы клеток в расчетное время. Так Денис Бейкер шел к славе день за днем с трудолюбием муравья и отрешенностью монаха, пока не превратился в легенду. Уже несколько лет в Иллинойсе не умолкали разговоры о том, что он может в любое время удостоиться Нобелевской премии. В момент одного из своих просветлений Джон Грэхем прокомментировал это так: «Великая западная цивилизация возникла благодаря преданным науке ученым, таким как Денис Бейкер, однако капиталистический режим превратил их бесценное творчество в инструменты производства и коммерческие предприятия, приносящие миллионы долларов необразованным коррумпированным богачам, таким как Джордж Буш и Дик Чейни!»

Бейкер был научным руководителем десятков магистерских работ и докторских диссертаций, и среди его подопечных было несколько египтян, добившихся блестящих результатов. В своей лаборатории он хранил письма благодарности от них, которые всегда просил писать по-арабски, так как восхищался изяществом арабской вязи. Положительный опыт работы с египтянами пробудил в нем интерес к этой стране, и он изучил всю имеющуюся в университетской библиотеке литературу по Египту. Однажды его в составе группы из нескольких профессоров пригласили на прием в другой университет. Он выпил пару стаканов виски — самое большее, что мог себе позволить, — и когда алкоголь возымел действие, развязав ему язык, он посмотрел на стоящего рядом доктора Салаха и прямо спросил его:

— Салах… У меня вопрос. Все египтяне, с которыми я работал, обладали талантом и удивительной работоспособностью. И несмотря на это, Египет в науке сильно отстает. Чем вы это объясняете?

Салах ответил быстро, как будто ответ на этот вопрос у него уже был готов:

— Египет — отсталая страна, потому что в ней нет демократии. Ни больше ни меньше. Талантливые египтяне добиваются многого, когда эмигрируют на Запад. В Египте, к сожалению, деспотический режим, который не позволяет развиваться и всячески препятствует прогрессу.

— Понял, — кивнул Бейкер.

Поскольку профессор Бейкер был о египтянах высокого мнения, он охотно брал над ними научное руководство. Здесь следует сказать, что Бейкер, набожный христианин-протестант, не видел разницы между расами и национальностями и был убежден, что все люди — Божьи создания, в которых Всевышний вдохнул святой дух. Этим объяснялись его либерализм и толерантность на заседаниях кафедры. Каждого студента он оценивал по трудам и способностям, несмотря на национальность и цвет кожи (в противоположность фанатичному Джорджу Майклу). Но высокие идеалы Бейкера подверглись серьезному испытанию, когда он взял научное руководство над аспирантом Ахмедом Дананой.

С первого взгляда Бейкер заметил, что тот принадлежит к особому типу египтян, который раньше ему не встречался: солидный возраст, деловой вид, костюм с галстуком. Бейкер не придал большого значения внешности Дананы, но проблемы начались с первого же учебного семестра, в течение которого он читал студентам методологию научного исследования. Это была очень важная часть обучения, поскольку лежала в основе любой диссертационной работы. Эта дисциплина оценивалась не по результатам обычного экзамена, а по активности на семинаре. Каждую неделю Бейкер задавал аспирантам прочитать определенные научные труды, составить конспект и приготовить собственные комментарии, которые он выслушивал, обсуждал с ними и выставлял баллы за понимание и прилежание. На первом же занятии Бейкер с некоторой тревогой отметил, что Ахмед Данана говорит не по теме. Бейкер подумал было, что человек не понял в точности, что от него требуется. После занятия он пригласил Данану в кабинет, дал ему новый материал и вежливо объяснил:

— Прочитайте работу внимательно. На будущей неделе я попрошу вас коротко изложить ее суть и дать комментарий.

На следующем семинаре, когда подошла очередь, Данана, в своем неизменном костюме, поднялся, откашлялся и начал длинную тираду. Он неистово жестикулировал и говорил на ломаном английском, то повышая тон, то понижая, с целью произвести впечатление на слушателей, как будто выступал с речью на заседании Национальной партии. Студенты смотрели на него с изумлением, а он говорил:

— Дорогие коллеги! Поверьте, проблема заключается не в методах исследования. Таковых, хвала Аллаху, великое множество. Сегодня мне хотелось бы обсудить с вами то, что стоит за методом. У каждого из нас есть определенное представление о методе. Нужно, повторяю, нужно откровенно признаться… Ради будущего науки, ради наших детей и внуков!

Обычно Бейкер записывал все, что говорил докладчик, чтобы можно было объективно оценить студента. Но Данана своей речью смутил его настолько, что на секунду он принял его за сумасшедшего. Однако, исключив эту мысль, профессор был вынужден резко прервать докладчика:

— Мистер Данана… Прошу обратить внимание на то, что вы говорите совершенно не по теме нашего курса!

Слова Бейкера могли остановить любого аспиранта. Но Данана, поднаторевший в полемике на политических собраниях, даже глазом не моргнул.

— Профессор Бейкер, — громко продолжил он, — прошу вас, я призываю коллег быть откровенными… Чтобы каждый из нас высказал свою идею о методе.

Лицо Бейкера побагровело, и он гневно закричал:

— Послушайте! Хватит! Я не позволю вам устраивать балаган! Или говорите по делу, или замолчите. Или я попрошу вас покинуть аудиторию.

Данана замолчал и вздохнул. Он изобразил из себя незаслуженно обиженную важную персону, которая в силу своих врожденных благородных манер переживет это и забудет. Лекция продолжилась как обычно. Когда занятие закончилось, Бейкер уставился на Данану и спросил его с удивлением и раздражением:

— У вас психологические проблемы?

— Нет, конечно, — ответил Данана с невозмутимой улыбкой.

— Почему же тогда вы не прочитали работу?

— Я прочитал ее.

— Но вы не сказали по ней ни единого слова. Вы потратили учебное время на пустую болтовню.

Данана положил руку Бейкеру на плечо как старому приятелю и назидательно произнес:

— Я предпочитаю подавать научную информацию в стиле непосредственного человеческого общения, сближающего учащихся.

Бейкер строго посмотрел на него и спокойно возразил:

— В аудитории стиль работы определяю я, а не вы!

Он открыл папку, которую держал в руке, вытащил из нее приличную стопку листов и протянул их Данане:

— Даю вам последний шанс. Возьмите. Изучите эти материалы внимательно. Я хочу, чтобы вы изложили мне краткое содержание не позднее чем через два дня.

— На этой неделе у меня нет времени.

— Как вы можете быть аспирантом и не находить времени на учебу?!

— Я не простой аспирант. Я президент Союза египетских учащихся Америки.

— И какое отношение это имеет к учебному процессу?

— Мое время мне не принадлежит. Им распоряжаются мои коллеги, которые возложили на меня эту ответственность.

Бейкер молча смотрел на него. Он действительно растерялся — таких людей он раньше не встречал. Данана деловито продолжил:

— Профессор Бейкер… Надеюсь, вы примете во внимание мою занятость.

Бейкер взорвался от гнева:

— Вы понимаете, что несете чушь?! Здесь вы аспирант, и только. Если у вас нет времени на учебу, не учитесь!

Бейкер развернулся, чтобы уйти. Данана побежал за ним, увещевая, но Бейкер только отмахнулся. С того дня общение с Дананой стало для Бейкера тяжелым психологическим испытанием. Несмотря на свой большой опыт, профессор не знал, как с ним поступить. Данана посещает несколько занятий, затем исчезает, но каждый раз приходит с рассказом, что у одного из студентов возникла проблема, ради которой Данана был вынужден ехать в Вашингтон, или что соотечественнику стало неожиданно плохо, и его пришлось отвозить в больницу.

Однако дело было не только в пропуске занятий. Научная подготовка, с которой он приехал из Египта, была практически нулевой. Карьеру он сделал не своим трудом, а благодаря связям со спецслужбами, работать на которые начал, еще будучи студентом. Каждый год службы безопасности оказывали давление на профессоров медицинского факультета Каирского университета, чтобы те ставили ему незаслуженно высокий балл. Так продолжалось, пока Данана не был назначен ассистентом, получив магистерскую степень. В конце концов его послали на стажировку в Иллинойс, где обнаружились его реальные знания, и продолжать учебу он не мог. Профессор Бейкер часто приходил в недоумение от невежества Дананы даже в основах медицины. Однажды он спросил Данану с удивлением:

— Не могу понять, как вы могли закончить тот же факультет, что Тарик Хасиб и Шайма Мухаммади? Их уровень гораздо выше вашего.

Прошло два года, а Данана так и не приступил к написанию диссертации. Выполненную работу нужно было сдать на неделе, однако он пропускал занятия три дня подряд. Утром четвертого дня Бейкер работал в лаборатории, когда к нему постучали. Дверь распахнулась, и вошел Данана. Не обращая на него внимания, Бейкер продолжал заниматься своим делом. А когда Данана затянул свою любимую песню, Бейкер, не поворачиваясь в его сторону, прервал его и спокойно сказал, смотря с прищуром в стеклянную пробирку, словно проверяя ствол ружья:

— Значит, на этой неделе вы не сдали результатов исследования. Тогда я попрошу освободить меня от руководства вашей работой.

Данана собрался что-то сказать, но Бейкер махнул на него рукой и сказал, удаляясь вглубь лаборатории:

— Мне нечего вам сказать. Это был ваш последний шанс.

Карам Дос улыбнулся:

— Извините за беспокойство, Наги.

— Прошу вас!

— Разрешите пригласить вас на чашечку кофе.

При тусклом освещении коридора его лицо показалось мне усталым и бледным, как будто он не спал со вчерашнего дня. Он не переоделся, одежда была мятой и несвежей.

— Если вы по поводу вчерашнего, то забудьте, — сказал я ему.

— Нет. Это важнее.

Я и сам был уставший, и новые ссоры и проблемы мне были не нужны.

— Давайте в другой раз, — сказал я. — До сих пор не могу прийти в себя.

— Прошу вас. Это не займет много времени.

— Хорошо. Заходите. Подождите, пока я переоденусь.

— Не торопитесь. Я подожду вас в холле.

Через четверть часа я сидел рядом с ним в красном «Ягуаре». Откинувшись на спинку мягкого кресла, я представил себя героем зарубежного фильма о гонщиках.

— Отличная машина, — сказал я. — Дорогая, наверное.

Улыбнувшись, он спокойно ответил:

— Я хорошо зарабатываю, слава Богу!

Внутри автомобиль был напичкан различными приборами, как в самолете. Карам схватился за широкую металлическую ручку коробки передач, дернул за нее, мотор взревел, и машина рванула с бешеной скоростью.

— Любите гонки? — спросил я у него.

— Обожаю. Еще ребенком мечтал оказаться за рулем такого автомобиля. Сейчас вот воплощаю заветную мечту!

В его голосе чувствовалась откровенность, которой вчера не было. Как будто вчера он разыгрывал спектакль, а сегодня, сняв маску, дружески общается. Он спросил меня, как старого приятеля:

— Ты уже видел Раш-стрит?

— Нет.

— Раш-стрит — улица, облюбованная чикагской молодежью. Здесь самые популярные бары, рестораны и дискотеки. В выходные здесь собирается молодежь, танцует и пьет до утра. Своеобразный способ массово отмечать конец рабочей недели. Смотри!

Я повернулся в ту сторону, куда он указывал мне рукой, и увидел группу конных полицейских. На фоне гигантских небоскребов они выглядели странно. Карам сказал сквозь смех:

— Поздно ночью, когда пьяные шумят и затевают драки, конная полиция их разгоняет. В дни моей молодости друг-американец научил меня, как напугать лошадь. Мы выпивали, выходили на улицу, и когда с помощью лошадей нас пытались разделить на группы, я подкрадывался к животному сзади и щипал его. Лошадь издавала ржание и уносила всадника прочь.

Карам поставил машину на стоянку, захлопнул дверцу и включил сигнализацию. Я шел рядом с ним, восхищенный неоновым светом, который постоянно то гас, то вспыхивал, превращая улицу в один большой ночной клуб. Вдруг позади нас раздался голос:

— Минуточку, мистер!

Я остановился, чтобы обернуться и посмотреть, но Карам взял меня за плечо и прошептал на ухо:

— Не останавливайся. Не оборачивайся. Ни с кем не разговаривай.

Он сказал это так властно, что я подчинился. Он пошел быстрее, я последовал за ним. Тотчас рядом с нами вырос высокий худой чернокожий парень — до плеч свисают африканские косички, на руках браслеты, на шее цепи, гремящие при малейшем движении.

— Хай, мужики! — обратился он к нам. — Марихуаны?

— Нет. Спасибо, — быстро ответил Карам.

Но парень не отставал:

— У меня хорошая партия. Увидишь мир во всей красе.

— Спасибо. Мы не любители.

Вдруг Карам остановился, я тоже. Мы стояли на тротуаре, а парень продолжал идти впереди нас, гремя цепями, пока не свернул в переулок. Только после этого Карам пошел дальше.

— Надо быть с такими начеку, — сказал он. — Обычно они невменяемы. Насчет марихуаны — это обман, они только и ждут, когда ты вытащишь деньги, чтобы выхватить их. Могут и ножом пырнуть.

Я молчал.

— Не можешь прийти в себя? — спросил он.

— Да.

Он громко рассмеялся.

— Обычное дело. Здесь каждый день такое случается. Ты в Чикаго, друг. Ну вот мы и пришли.

Мы вошли в шикарное двухэтажное здание с вывеской «Пьяно-бар» над входом. Интерьер помещения плыл в слабом свете, везде стояли высокие круглые столики. В конце зала чернокожий в смокинге играл на пианино. Мы сели за ближайший столик, и Карам сказал:

— Надеюсь, тебе здесь понравится. Я люблю тихие бары. Не переношу шума дискотек. Признак приближающейся старости.

К нам подошла официантка — красивая блондинка. Когда я попросил у нее бокал вина, Карам удивился:

— У тебя еще есть силы пить? После вчерашнего я больше не могу.

— Я тоже. Но один бокал или пара — как раз то, что надо. Отличный способ избавиться от похмелья. Абу Нувас[25] сказал: «Вылечите меня тем, что явилось причиной моей болезни».

Доктор Карам взял со стола салфетку, вынул из кармана позолоченную ручку и сказал:

— Абу Нувас это тот самый поэт, что прославлял вино в эпоху Аббасидов[26]?

— Точно.

— Можешь повторить эту строчку? Я хочу записать.

Он быстро записал слова и, пряча ручку обратно в карман, сказал:

— Я попрошу стаканчик за компанию, чтобы снять головную боль.

Мы избегали смотреть друг на друга, как будто вдруг вспомнили нашу ссору. Он сделал большой глоток виски, вздохнул и сказал:

— Я сожалею, Наги!

— Я тоже был не прав.

— Ладно, хватит, мы были пьяные, на взводе. Сегодня я пришел к тебе по другому поводу.

В руке он держал небольшую сумку. Он положил ее между нами на мраморный столик, надел очки в золотой оправе и вытащил оттуда папку с бумагами.

— Прошу.

— Что это?

— Хочу, чтобы ты это прочитал.

Освещение было слабым, у меня болела голова, и я ответил:

— Можно я прочитаю это потом?

— Нет, сейчас. Пожалуйста!

Я слегка отклонился вправо, чтобы поймать свет. Текст был на арабском:

«Предложение профессора хирургии на открытом сердце Северо-Западного университета доктора Карама Доса медицинскому факультету университета Айн Шамс».

Он не дал мне дочитать до конца и, упершись локтями в стол, начал рассказывать:

— В прошлом году я направил этот проект в университет Айн Шамс.

Он попросил еще бокал и продолжил:

— Сегодня у меня есть имя в кардиохирургии. После каждой операции я чувствую смертельную усталость. И все же я предложил администрации медицинского факультета Айн Шамс один месяц в год оперировать бесплатно. Я хотел помочь неимущим больным и передать египетским коллегам передовые технологии.

— Отлично!

— Более того… Я предложил план создания современного хирургического отделения, которое им практически ничего не будет стоить. Используя свои связи в американских университетах и исследовательских центрах, я найду спонсоров.

— Великолепная идея! — воскликнул я, все больше понимая, как был неправ.

— И знаешь, что они ответили?

— Конечно, приняли на ура.

Он засмеялся.

— Они мне не ответили. Когда же я позвонил декану медицинского факультета, он поблагодарил меня, сказав, что моя идея несвоевременна.

— Почему?!

— Не знаю!

Он притронулся к бокалу. Мне показалось, что он с трудом может сконцентрироваться. Как известно, алкоголь не только снимает головную боль, но и приводит старый хмель в действие.

— Я никому не рассказывал эту историю, но ты должен знать. Потому что вчера ты обвинил меня в том, что я удрал из Египта.

— Еще раз прошу прощения.

Он опустил голову и сказал тихо, будто самому себе:

— Пожалуйста, не надо извиняться. Я просто хочу, чтобы ты знал обо мне всю правду. В течение тридцати лет, которые я прожил в Америке, я ни на день не переставал думать о Египте.

— Разве ваша жизнь здесь сложилась несчастливо?

Он посмотрел на меня, будто подбирая подходящие слова, затем улыбнулся и сказал:

— Ты пробовал американские фрукты?

— Еще нет.

— Они используют генную инженерию, чтобы фрукт вырос до огромного размера, но при этом он безвкусен. Жизнь в Америке, Наги, как американский фрукт — соблазнительна и блестяща снаружи, но не имеет вкуса…

— Вы говорите так после всего, чего здесь добились?!

— Успеха в чужой стране недостаточно.

— А почему бы вам не вернуться в Египет?

— Мне трудно вычеркнуть тридцать лет жизни. Решение непростое, но я думаю об этом. Проект, который я предложил, был бы первым шагом на пути возвращения. Но они отказались! — Последние слова он произнес с горечью.

— Больно смотреть, как Египет теряет таких людей, как вы!

— Может быть, тебе трудно понять, ты еще молод. Когда мужчина полюбит женщину и привяжется к ней всем сердцем, а потом обнаружит, что она ему изменяет… Понимаешь, о какой пытке я говорю? Когда ругаешь ее и понимаешь, что любишь. Вот что я испытываю к Египту. Я люблю эту страну и отдал бы ей себя, но она меня отвергает!

Я заметил, что глаза его наполнились слезами. Бросился к нему, обнял и наклонился, чтобы поцеловать в лоб, но он мягко отстранил меня и сказал, пытаясь улыбнуться:

— Да ладно… Давай прекратим мелодраму.

Он сменил тему разговора и начал расспрашивать меня об учебе. Полчаса мы разговаривали на разные темы. Вдруг рядом с нами раздался женский голос:

— Хай… Извините, что вмешиваюсь. Можно задать вопрос?

— Пожалуйста, — не задумываясь, ответил я.

Это была полная блондинка не старше тридцати.

Пока мы разговаривали, я заметил, как она вошла в бар и присела за соседний столик.

— На каком языке вы разговариваете?

— На арабском.

— Вы оба арабы?

— Мы из Египта. Доктор Карам Дос, кардиохирург, а я студент-медик из Иллинойса.

— Я Вэнди Шор, работаю на Чикагской бирже.

— Как вам повезло. Деньги так и сыплются.

Она рассмеялась:

— Я работаю с деньгами, но они не мои, к сожалению.

Мы повеселели. Вдруг доктор Карам похлопал меня по плечу и сказал:

— Я пойду. Со вчерашнего дня глаз не сомкнул. А завтра в семь утра у меня операция.

Затем он пожал руку Вэнди:

— Рад знакомству с вами, мисс Шор. Надеюсь, это не последняя наша встреча.

Я смотрел ему вслед, пока он не вышел из бара. Он мне нравится. Нельзя впредь делать поспешных выводов о человеке, чтобы не ошибиться, как вышло в этот раз, подумал я.

— Давай… Расскажи мне о Египте, — позвала меня Вэнди веселым голосом.

Я взял свой бокал и пересел за ее столик. Она была красива. Светлые волосы забраны наверх, и от этого шея казалась еще изящнее. На щеках веснушки, как у ребенка. Большие, удивленно раскрытые голубые глаза. Вспомнив совет Грэхема, я сказал:

— Я ни за что не расскажу вам о Египте, пока вы не примете мое приглашение.

— Как мило с вашей стороны!

— Что будете пить?

— Тоник, если можно.

17

Со времен основания Чикаго миграция чернокожего населения сюда не прекращалась. Десятки тысяч бежали от рабства из южных штатов. Они прибывали в Чикаго с мечтой, что станут свободными гражданами и будут жить достойной жизнью. Здесь они отправлялись трудиться на фабрики, женщины работали домашней прислугой, сиделками и няньками. Вскоре обнаружилось, что взамен железных оков рабства они получили другие — невидимые, но такие же тяжелые. С 1900 года черным разрешалось жить только на южной окраине города, где власти возвели доступное жилье для неимущих. В другие районы они переехать не могли, так как были бедны и им категорически запрещалось покидать гетто. На протяжении более столетия у белых американцев оставались эти предрассудки. Они и помыслить не могли без глубокого отвращения о том, чтобы жить с черными бок о бок. Американские психологи назвали это явление «негрофобией» — страхом перед людьми с черным цветом кожи. Все стихийные или организованные попытки сломать возведенные преграды ничем не заканчивались.

27 июля 1919 года воздух Чикаго настолько раскалился от жары, что чернокожий семнадцатилетний юноша по имени Юджин Вильяме был вынужден выйти на побережье в районе 29-й улицы. Берег, как и всё в городе, был поделен на места для белых и черных. Бросившись в холодный океан, Юджин ощутил чудесный прилив бодрости и не выходил из воды практически час. Затем ему в голову пришла плохая идея — попробовать себя в качестве ныряльщика. Он задержал дыхание и нырнул. Поскольку на глубине человек не ориентируется в пространстве, то Юджин, подняв голову из воды и открыв глаза, обнаружил, что находится за заграждением в зоне, отведенной для отдыха белых. Отовсюду послышались недовольные возгласы. Прежде чем юноша смог уплыть обратно, его схватили ослепленные яростью купающиеся — их вода была осквернена! На него посыпались ругательства и удары. Его жестоко били в живот и по лицу. Затем белые взяли весла и стали наносить ими удары по голове, пока юноша не скончался. Труп чернокожего подростка бросили на пляже. Белые полицейские наотрез отказались арестовывать убийц или даже допрашивать их! Тогда ситуация обострилась еще больше. В течение шести дней в Чикаго продолжались кровавые межрасовые столкновения, приведшие к гибели тридцати восьми человек, сотни были ранены или лишились крова. История Юджина Вильямса стала уроком для всех чернокожих, кому в голову могла прийти мысль перейти межрасовый барьер.

В 1966 году, в пик выступлений за гражданские права, борьбы против расизма и войны во Вьетнаме, в Чикаго прибыл популярный чернокожий деятель Мартин Лютер Кинг. Было организовано шествие десятков тысяч чернокожих через белые кварталы. Мартин Лютер Кинг хотел продемонстрировать любовь и христианское единение и в тоже время заявить, что дискриминация невыносима. Однако реакция была жесткой и принесла только разочарование. Белые горожане назвали эту акцию дикостью и забросали демонстрантов всем, что попадалось им под руку, начиная с сырых яиц и тухлых помидоров и кончая камнями и палками. Затем они открыли огонь, и многие чернокожие получили ранения. Через несколько месяцев сам Мартин Лютер Кинг погиб от пули фанатика.

В 1984 году одна семейная пара смогла заработать достаточно средств, чтобы купить дом в престижном белом пригороде. Реакция последовала незамедлительно. Белые соседи напали на них и забросали камнями, нанеся серьезные увечья. Выждав некоторое время, они подожгли гараж и новый дом, вынудив семью бежать. В том же году имел место подобный, еще более трагический случай с другой семьей чернокожих.

За все время существования города расовый барьер оставался твердой непреодолимой скалой, которая всегда стояла перед глазами и которую невозможно было снести. В северной части Чикаго располагались респектабельные кварталы и пригороды, где проживала белая элита, имеющая самый высокий доход в Америке. На черном же юге бедность доходила до такой степени, что в существование ее в Штатах было трудно поверить: безработица, наркотики, убийства, воровство, изнасилования, низкий уровень образования и медицинского обслуживания. Даже понятие семьи деградировало. Многие дети оставались на иждивении матери, после того как отец сбегал от них, садился в тюрьму или погибал в криминальных разборках. Эти вопиющие противоречия двух миров заставили известного социолога Грегори Сквайерза взяться за перо и начать свое исследование о Чикаго следующими словами: «Чикаго отличают не те многочисленные противоречия, которые город скрывает в себе. Уникальным его делает то, что противоречия в нем достигают наивысшей точки…».

При въезде в округ Оукланд Раафат Сабит ужаснулся: дома из красного кирпича в аварийном состоянии, задние дворы завалены старым хламом и отходами, на стенах черные и красные граффити — названия бандитских группировок, на углах стоят черные подростки, курящие марихуану, из баров доносятся громкая музыка и шум. Раафат спрашивал себя: как его дочь может жить в таком клоповнике? Он решил любым способом встретиться с ней, но еще не обдумал, что скажет, когда постучит в дверь и разбудит ее в два часа ночи. Сегодня он увидит ее, и будь что будет, говорил он себе, сбавляя скорость, чтобы разглядеть номера домов. Адрес Джеффа он помнил наизусть. Уже поблизости от дома Раафат оставил машину на парковке и направился к выходу на улицу, погрузившуюся в плотную темноту. Ему стало не по себе. Миновав первый ряд машин, он почувствовал, что за ним кто-то идет. Он пытался прогнать эту мысль, но услышал, на этот раз отчетливо, как некто в темноте перемещается рядом с ним. Раафат застыл, обернулся и разглядел надвигающуюся на него огромную фигуру.

— Старик, тебе не пора уже устроиться в постели под одеялом?

От неожиданности Раафат не смог произнести ни слова. Человек громко рассмеялся. По тому, как он растягивал слова, было очевидно, что он под наркотиками.

— Чего приперся в Оукланд? Ищешь бабу или трава нужна, чтобы расслабиться?

— Я приехал навестить дочь.

— И что же твоя дочь делает в Оукланде?

— Живет со своим бойфрендом.

— Точняк, он настоящий мужик. В Оукланде рождаются настоящие мужики. Чего тебе нужно от дочери, папаша?

— Я приехал только удостовериться, что все в порядке.

— Какой заботливый папаша! Слушай, дядя. Я — Макс. Один из местных мужиков. И сейчас мне нужно оттянуться.

Минуту стояла тишина. Затем Макс сказал серьезно:

— Мне нужно пятьдесят баксов, папаша, чтобы купить травы, которая прошибет мне мозг.

Раафат не ответил. Тогда Макс поднял свою могучую руку и положил ему на плечо:

— Гони полсотни. Не жмись. Давай, давай.

Резким движением он вытащил из кармана складной нож. Раздалось лязганье, и в темноте блеснуло длинное лезвие.

— Давай, папаша. Я долго ждать не буду. Заплатишь? Или хочешь, чтобы я избавил тебя от земных мук?

Раафат медленно запустил руку в карман, вытащил бумажник с деньгами, но в темноте ничего не было видно. Как только Макс это понял, в его руке зажегся фонарик.

— Я посвечу. Мне нужно только полсотни. Тебе повезло, что встретился такой хороший парень, как Макс. Иначе вообще лишился бы бумажника. Я не вор, папаша. Я честный парень, но для меня нет работы в проклятом Чикаго. В этом все дело.

Раафат вытащил пятидесятидолларовую купюру. Макс взял у него деньги и попятился, все еще выставляя нож вперед.

— Иди к дочери, — сказал он. — Советую не разгуливать ночью по Оукланду. Здесь мало таких сердечных людей, как я.

За время своего долгого проживания в Чикаго Раафат уже не раз попадал в серьезные переделки. Но он знал, как правильно вести себя в подобных ситуациях: нельзя прятаться от нападающего, нельзя сопротивляться. Грабитель, как правило, пьян или находится под действием наркотиков, ничего не соображает и может убить в любой момент. Лучше отдать ему, что тот требует, и не спорить. Много денег с собой носить нельзя, иначе потеряешь все. И совсем без денег тоже плохо, потому что если он не получит, чего хочет, может пырнуть ножом.

Удаляясь, Раафат услышал, как Макс к кому-то обращался. Значит, второй скрывался в темноте, догадался Раафат. Дом Джеффа стоял в ста метрах от автостоянки, и Раафат быстро преодолел это расстояние, про себя возмущаясь, как Сара могла оставить хороший район, в котором выросла, и переехать жить в такое неблагополучное место?! Ее жизнь постоянно подвергается опасности с тех пор, как она связалась с этим авантюристом. Его долг как отца — вмешаться как можно скорее. И он это сделает. Прямо сейчас. Раафат ударил ногой по железной калитке, и та грустно скрипнула. Он пробежал небольшой садик, погруженный в темноту, перепрыгнул через три ступеньки и остановился на пороге дома, тяжело дыша от спешки и переживаний. Раафат поднял было руку, чтобы позвонить, но тут же и опустил. Что он ей скажет? Разбудит ее в два часа ночи и потребует, чтобы она немедленно вернулась домой? Легко ли это будет сделать?

Раафат постоял несколько минут перед дверью, колеблясь, затем решил дать себе возможность подумать, спустился и стал не спеша ходить вокруг дома. Боковая дорожка была узкой, и он заметил в конце ее маленькое окно, из которого шел свет. Значит, они до сих пор не спят, подумал Раафат. У него возникло странное желание. Он бесшумно проскользнул к окну. Выцветшая штора скрывала происходящее внутри, однако сбоку между шторой и оконным стеклом был небольшой зазор, позволяющий заглянуть в комнату. Раафат прилип к стеклу настолько плотно, что ощутил ухом его холод. Он напряг зрение и увидел Джеффа, сидящего на диване в одних джинсах. Джефф казался тощим и бледным, под глазами были черные круги. Он смеялся и размахивал руками, рассказывая что-то человеку, которого не было видно. Раафат решил, что это Сара. Разговор продолжался несколько минут. Увлекшись, Раафат не сходил со своего места. Появилась Сара. На ней была голубая ночная рубашка, настолько короткая, что грудь и ноги были практически обнажены. Она села рядом с Джеффом, который вдруг наклонился и скрылся из вида. Раафат встал на цыпочки, чтобы разглядеть, что там происходит. Перед ними на тумбочке он увидел тарелку, заполненную чем-то, похожим на белый мелкий порошок. Джефф достал лист фольги небольшого размера, скрутил из него трубочку, поднес ее к носу, ввел в ноздрю и несколько раз подряд вдохнул. Сначала он уставился в потолок, потом медленно закрыл глаза. Черты лица исказились, как будто его поразила резкая боль. После он передал трубочку Саре. Она сделала один вдох и расслабленно упала на диван. Они продолжали нюхать порошок, потом Джефф повернулся к Саре и крепко ее обнял. Любовники не спеша наслаждались поцелуями. Он лизал ей ухо, с жадностью целовал шею. Она лежала с открытым ртом, как будто стонала. Он медленно запустил руки под ее рубашку, с удовольствием вытащил груди и стал массировать их ладонями. Он что-то говорил им и улыбался, как будто баюкал ребенка, а она в это время кричала от восторга. Оба пребывали в возбужденном состоянии, как будто хотели получить удовольствие от секса до того, как закончится действие наркотика, или необъяснимым образом чувствовали, что за ними следят, и специально хотели продемонстрировать силу своей любви. Джефф продолжал кусать ей грудь и лизать соски, пока она мягко не оттолкнула его. Он лег на спину. Казалось, их движения и ритмы совпадали. Она склонилась над ним и расстегнула ему ширинку, вытащила член и с вожделением начала его рассматривать. Несколько раз она облизала его языком. Затем начала сосать. Он зажмурился от удовольствия… Не чувствуя ног, Раафат бросился к двери. Нервно и без перерыва завизжал звонок. Раафат изо всех сил заколотил в дверь руками и ногами. Прошло немало времени, прежде чем он услышал шум приближающихся шагов. Зажегся свет, открылась дверь и на пороге появилась Сара в надетом поверх ночной рубашки шелковом халате. Она испуганно посмотрела на отца, не поверив своим глазам. Сара открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела, получив звонкую пощечину, а затем удар ногой в живот. Она закричала от боли.

— Наркоманка! Проститутка! Убить тебя мало! — От крика Раафата дрожали стены.

18

Шайма швырнула поднос, он зазвенел, и капли Умм Али разбрызгались по столу. Она с негодованием смотрела на Тарика, задыхаясь от переполнявших ее эмоций:

— Как ты смеешь прикасаться ко мне?!

Белый как полотно Тарик тихо ответил:

— Прости…

— Послушай, Тарик! Если ты думаешь, что я легкодоступна, то глубоко ошибаешься. И если это повторится, больше ты меня не увидишь. Понятно?

Тарик молчал, опустив голову, как провинившийся ребенок, который разбил дорогую вазу. Он извинился и ушел. Шайма провожала его укоряющим взглядом, пока дверь за ним не захлопнулась. Но и после его ухода она продолжала дрожать, чувствуя прикосновение его рук на запястье и горячее дыхание на лице. Поступок Тарика был неожиданным и поверг ее в шок. Прошло некоторое время, прежде чем она смогла осмыслить произошедшее и попытаться об этом забыть. Однако она уже успела прикоснуться к запретной сфере и испытать физическое наслаждение, которое до сих пор получала только украдкой. В голове сразу сработал сигнал опасности. Тысячу раз с тех пор, как в средней школе у нее начались месячные, она слышала предостережение матери: «Мужчины, Шайма, хотят от женщины только ее тела. И они готовы на все, чтобы завладеть им. Юноши соблазняют девушек сладкими речами и пытаются убедить их в своей любви, чтобы добиться от них желаемого. Твоя девственность — честь твоя, твоего отца и всей семьи. Если ты не будешь ею дорожить, мы до конца дней не сможем смотреть людям в глаза. Всевышний дал тебе это тело, чтобы ты содержала его в чистоте и отдалась только тому, кто женится на тебе согласно закону, ниспосланному свыше. Помни, Шайма, мужчина не возьмет в жены ту, которая позволит ему что-либо. Мужчина не уважает легкодоступную женщину, ей он не может доверить свою честь и честь своих детей».

Вспомнив о принципах, на которых выросла, Шайма порадовалась, что вовремя остановила Тарика. Однако некоторое время спустя она уже спокойно размышляла: «Хотя он и совершил ужасную ошибку, когда пытался меня обнять, но, с другой стороны, этим он признался, что влюблен. А значит, он меня уважает и собирается жениться».

Она села заниматься и постаралась сосредоточиться. «Наша с Тариком любовь, — рассуждала она, — будет дополнительным стимулом, чтобы получить диплом, вернуться в Египет и пожениться». Закончив, она пошла в ванную, совершила омовение, прочитала вечернюю молитву, молитвы витр и шафа, затем погасила в комнате свет и забралась в постель.

Шайма лежала в темноте с открытыми глазами и удивлялась, вспоминая, что сделал сегодня Тарик. Она не осуждала его и не обижалась — наоборот, ее переполняла нежность. Он любит ее и хочет, чтобы они обнимались, как влюбленные. Вот и все. Может, она была слишком строга к нему? Ее неотступно преследовали предостережения матери, но впервые в жизни она решила разобраться сама.

Если мать права, то девушка, которая не дорожит собой, никогда бы не вышла замуж. Но Шайме были известны случаи, свидетельствующие об обратном. Она знала девушек, которые сначала развлекались с мужчинами, а затем удачно выходили замуж. Ее подруга Радва, ассистентка на кафедре патологии медицинского колледжа Танты, встречалась с профессором, и об их отношениях, совсем не невинных, долго сплетничал весь колледж. В конце концов профессор развелся с женой, бросил детей и женился на Радве. Вскоре у них родился ребенок. А Лобна, ее соседка? У нее был не один парень. Она сама рассказывала Шайме о сексуальных отношениях с ними. Поцелуи, объятья… и прочее, чего Шайма и представить себе не могла. И чем все закончилось? Лобна была опозорена и лишилась будущего? Ее проклинали и ненавидели всю оставшуюся жизнь? Нет. Она вышла замуж за Тамера, сына миллионера Фарага аль-Бахтими, владельца известной кондитерской фабрики. Он сходит с ума от любви к ней и ни в чем ей не отказывает. Лобна, телом которой воспользовался не один молодой человек, живет сейчас как принцесса на прекрасной вилле в пригороде Танты. Она — счастливая жена и мать двоих детей.

А что далеко ходить? Разве сама Шайма не дорожила своей честью? Не дожила до тридцати лет не тронутой ни одним мужчиной? Она вела порядочную жизнь и никому на факультете не позволяла выходить за рамки деловых отношений. Даже работающих с ней профессоров она держала на расстоянии. У нее незапятнанная репутация и среди соседей, и на работе. Почему же она до сих пор не вышла замуж? Почему женихи не выстраиваются к ней в очередь, ведь она так целомудренна? Все эти факты противоречат словам матери. А может, мать пугала ее специально? Или она судила с позиций своего времени? Разве мягкое отношение девушки (в определенных границах) к возлюбленному не является своего рода уловкой, чтобы подвести его к браку? И разве не будет он любить ее еще больше, если поцелует и обнимет?

Несмотря на медицинское образование, Шайма ничего не знала о чувствах мужчин. Разве любовь мужчины к женщине не может сопровождаться физическим к ней влечением? И потом, если бы каждая добрачная связь была несмываемым грехом и на всех, кто его совершил, обрушивались бы напасти, то почему Аллах никак не наказывает американцев, большинство которых так и живет? Юноши и девушки встречаются по выходным на станциях метро и в парках, у всех на глазах обмениваются горячими поцелуями, неплохо проводят время и делают то, чего она не может позволить себе с собственным мужчиной при закрытых дверях спальни. Почему Аллах не обрушит гнев на этих развратников?! Месяцы, проведенные в Чикаго, заставили ее взглянуть по-другому на образ жизни этих людей. Она начала сомневаться в принципах праведности, на которых ее воспитали. Разве может Аллах судить нас иначе, чем американцев? Американцы совершают смертные грехи — практикуют все формы извращений, играют в азартные игры, пьют алкоголь, однако не похоже, чтобы Всемогущий Аллах гневался на них. Вместо того чтобы наказать их за ослушание, он дарует им богатство, знание и силу, чтобы их страна стала самой могущественной в мире. Почему же Аллах карает мусульман и в то же время прощает американцев?

«Прибегаю к Аллаху от проклятого шайтана! Прошу Тебя о прощении!» — произнесла она, пугаясь дерзости собственных мыслей. Шайма повернулась на бок и спрятала голову под подушку, чтобы прекратить думать. Но когда она закрыла глаза, правда предстала перед ней со всей очевидностью: Тарик любит ее и уважает, он не сделал ничего плохого, просто хотел обнять ее, чтобы выразить свои чувства к ней. Дело не стоило того, чтобы она так реагировала. Как жестоко она с ним поступила! Сейчас она вспоминает его побледневшее лицо, неловкие извинения и смущение. Шайма заснула с чувством жалости, а когда проснулась утром, первым делом позвонила Тарику. Он ответил неуверенно, как будто ждал, что его снова будут ругать. Но она разговаривала с ним весело, показывая, что все уже забыто. Они как обычно планировали каждый свой день, и неделя прошла ровно. За исключением того, что за это время они стали дружнее и пережитое еще больше их сблизило. В их отношениях появилось нечто новое: когда их тела хотя бы на секунду случайно соприкасались, то их нервы превращались в натянутые струны. Оба смущались, и Шайма краснела так, будто кто-то, распахнув дверь, застал ее обнаженной.

Субботу, как всегда, они должны были провести вместе.

— Давай сходим в кино, — сказал Тарик. — А потом я приглашу тебя на ужин в пиццерию, которую я недавно обнаружил.

Казалось, предложение ей не слишком понравилось.

— Честно говоря, сегодня холодно, — сказала она. И я устала от метро. Давай поужинаем у меня. Я приготовлю тебе пиццу в сто раз вкуснее, чем в ресторане. А?

Тарик, ничего не понимая, уставился на нее. Лицо Шаймы вспыхнуло, и она нервно хихикнула. Что она имела в виду? Когда он пытался обнять ее, она его пристыдила. Почему тогда снова приглашает к себе? Тарик не знал, что и думать, мысли были рассеяны, и лекция по органической химии никак не укладывалась в голове. Но как ни странно, он не стал переживать по этому поводу. Закрыв книгу, сказал себе: «Потом разберусь» — и плюхнулся на кровать, положив ногу на ногу (так ему легче думалось).

Он задался вопросом: что делать? И тут же ответил: конечно, идти к ней, и будь что будет.

Ровно в назначенное время он стоял перед ее дверью в своей лучшей выходной одежде — темные брюки, белый шерстяной пуловер, черный кожаный пиджак и галстук. Как только он вошел, почувствовал аромат теста в духовке. Он сел к телевизору в ожидании, пока Шайма закончит готовить. Она накрыла на стол и позвала его своим звонким голосом, который для него звучал волнующе мягко.

На ней была голубая марокканская абая[27] расшитая тесьмой. Сердце Тарика забилось быстрее, когда он увидел, что молния застегивается сверху до низу. Тело ее было полностью закрыто, но мысль о том, что, сорвав одним движением с нее абаю, можно оставить ее обнаженной, не давала ему покоя. Его охватили необузданные сексуальные фантазии, и все они начинались с того, как он распахивает ее абаю… Нервы Тарика были на пределе.

Пицца оказалась вкусной. За ужином они говорили на разные темы. Ее мелодичный голос шел откуда-то из глубины, а странные намеки накалили атмосферу настолько, что он был не в состоянии сосредоточиться и слышать многое из того, что она говорила. Как только они закончили ужинать, Тарик вызвался отнести тарелки на кухню, вымыл, вытер и поставил их на полку. Он сполоснул чайник, чтобы вскипятить воду. Вдруг на кухне появилась Шайма. Она подошла к нему и тихо, с удивившей его хрипотцой, спросила:

— Тебе помочь?

Тарик не ответил. Был слышен только барабанный бой его сердца. Она подошла еще ближе, и мягкая ткань абаи коснулась его ладони. От аромата ее духов у него перехватило дыхание. Ему стало трудно контролировать себя, желудок сковало спазмом… Казалось, сейчас он потеряет сознание.

Мы пили и разговаривали. Вэнди рассказала мне о своих родителях. Ее мать была социальным работником, а отец стоматологом. Она жила с ними в Нью-Йорке, пока не получила работу на Чикагской бирже и не переехала в квартиру-студию недалеко от Раш-стрит. Вэнди сказала, что любит Чикаго, но иногда ей одиноко и грустно, и возникают мысли, что жизнь ее не имеет смысла.

— Как ты думаешь, мне пора обратиться к психотерапевту? — спросила она меня.

— Не думаю. Всем людям время от времени бывает плохо, особенно одиноким… А у тебя нет друга?

— У меня была настоящая любовь. Но, к сожалению, в прошлом году эта история закончилась.

Ее ответ меня удовлетворил. Я стал рассказывать ей о себе и своем увлечении поэзией.

— К сожалению, я не читаю, — смутилась она. — Нет времени.

— Ты сама — поэзия.

— Спасибо.

Она взяла лежащую рядом сумочку:

— Мне пора. С утра на работу.

— Не возражаешь, если я позвоню тебе?

— Вовсе нет.

На неделе я говорил с ней дважды, а в пятницу пригласил на чашку кофе в университетский кафетерий (из экономии). В следующую субботу, следуя теории мудрого Грэхема, я пригласил ее на ужин. На этот раз, как мне показалось, она готовилась к встрече. На ней были черные шелковые брюки, белая блуза без рукавов и красный мохеровый жакет с сияющей брошью на лацкане. Вэнди искренне желала выглядеть красивой, и это произвело на меня впечатление. Мы ужинали в итальянском ресторане в центре города, болтали и смеялись, как старые друзья. Мне действительно было с ней хорошо. Я рассказал ей обо всем — о матери, о сестре, о конфликте с университетом и моем увлечении поэзией.

— Ты, наверное, мечтаешь стать когда-нибудь знаменитым? — спросила она.

— Успех в литературе измеряется не славой. Есть известные писатели, которые бездарны, и есть великие, о которых никто не знает.

— Зачем же тогда ты этим занимаешься?

— Мне есть что сказать людям. Я ищу не славы, а признания. Чтобы то, что я пишу, дошло до людей. Пусть их будет немного, но они начнут думать и чувствовать по-другому.

— Я с детства мечтала о встрече с настоящим поэтом.

— Он перед тобой.

Я потянулся к ней через стол, взял ее за руки, медленно поднес их к губам и поцеловал. Она посмотрела на меня с очаровательной улыбкой. Мы вышли на улицу пьяными. От стука ее каблучков рядом мне стало весело. Вдруг она спросила:

— Куда идем?

Мое сердце забилось чаще.

— У меня есть великолепный документальный фильм о Египте. Хочешь, посмотрим вместе?

— Конечно. А где?

— У меня дома.

— Идет.

Мы направились к метро. Я шел быстрыми шагами, как будто боялся, что она передумает.

В вагоне я сидел напротив Вэнди и внимательно рассматривал черты ее лица. Для меня она была и красивой, и утонченной. Со дня приезда в Чикаго я не нахожу себе места, подумал я, поэтому меня так сильно к ней тянет. Просто я нуждаюсь в женской ласке.

Мы пришли в общежитие. Сели рядом на диван в гостиной. Я волновался, боялся поспешить и все испортить. Когда она заговорила, я положил ей руку на плечо. Ее лицо стало бледным, и я почувствовал, как горит ее тело. Я был всего в шаге от своего счастья и по опыту понимал, что этот момент был решающим. Если бы она убрала руки, ничего бы не было. Внезапно мы замолчали, и я почувствовал ее прерывистое горячее дыхание, будто она задыхалась. Мне показалось, что она вот-вот расплачется. Я обнял ее и стал жадно целовать лицо и шею. Я чувствовал, как ее тело сжалось, а затем постепенно расслабилось, и неосознанно потянулся руками к ее спине, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Она прильнула ко мне, поцеловала в щеку и, поднимаясь, нежно прошептала:

— Мне нужно в ванную. Я быстро.

Как только она появилась обнаженной, я бросился обнимать ее. Мы занимались любовью первый раз страстно и жестко, как будто избавлялись от груза накопившихся эмоций или как будто неожиданно для себя открыли возможность этого удовольствия и бросились насыщаться им, сами не веря в это. Потом я лежал с ней рядом, тяжело дыша. Странно, но я вдруг почувствовал, как внутри появляется новое желание…

Такое случалось редко. Моя вечная проблема при общении с женщинами, как сильный яд, отравляющий любовь, заключалась в том, что сразу после испытанного удовольствия я уже не видел их красоты, будто пелена спадала с глаз. Однако с Вэнди вышло по-другому. Я любовался ее обнаженным телом, которое, казалось, могло соблазнять меня бесконечно. Я чувствовал, как кровь бежит по венам, как будто я не испытал удовлетворения минуту назад. Она положила голову мне на грудь и нежно произнесла:

— Знаешь… Как только я тебя увидела, сразу поняла, что мы окажемся с тобой в постели.

— Значит, мне повезло!

— Я решила, что приду к тебе в дом только после еще одной встречи, но вдруг поняла, что не могу с собой бороться.

Я прижался губами к ее лбу:

— Ты великолепна! Моя царица!

— У тебя есть опыт в этом деле, хоть ты и не женат. Разве в Египте позволено иметь добрачные связи?!

— Мы сами себе это позволяем.

Мой ответ был неубедителен, но в тот момент совсем не хотелось серьезных разговоров. Вэнди уткнулась подбородком мне в грудь и принялась меня разглядывать. Она потянулась рукой к моим губам и стала играть ими, словно я был ребенком.

— Давай, — сказала она весело, — расскажи мне о своих любовных отношениях с египтянками.

Я чувствовал на своем теле ее груди. От них шло такое нежное тепло, что его невозможно было вынести. Я мягко притянул ее за плечи. Еще поворочавшись, Вэнди заснула прямо на мне. Потом я медленно и нежно поцеловал ее, и мы снова занялись любовью. Мне были знакомы уже все особенности ее тела, и второй раз я действовал спокойно и сосредоточенно, чтобы мы вместе воспламенились и сгорели. Она долго была на пике наслаждения, затем пришла в себя, бодро спрыгнула с кровати, вытащила камеру из своей сумочки и сказала, приготовившись снимать:

— Я тебя сфотографирую.

— Подожди, я не готов.

— Хочу снять тебя обнаженным.

Я собрался возразить, но она оказалась быстрее, фотоаппарат несколько раз щелкнул, и ей удалось снять меня в нескольких ракурсах.

— Когда-нибудь я буду шантажировать тебя этими фотографиями.

— Это будет самый приятный шантаж.

— Надеюсь, к тому времени ты не передумаешь. Сейчас мне надо идти.

— Можешь остаться еще ненадолго?

— К сожалению, нет. В следующий раз постараюсь, чтобы у нас было больше времени.

Вэнди пошла в ванную и вскоре вышла оттуда одетая и накрашенная, с благодарной сияющей улыбкой на лице. Я уже оделся и ждал ее, но она остановила меня:

— Не беспокойся, не надо меня провожать.

— Но я хочу!

— Лучше я пойду одна, — сказала она спокойно и решительно.

Я был удивлен, но уважал ее желание. Крепко обнял ее и сказал:

— Вэнди… Я так счастлив, что мы с тобой встретили друг друга!

— И я тоже, — сказала она, смотря мне в лицо и играя пальцами в моих волосах. — А где документальный фильм, который ты мне обещал?

Я смутился. Она громко рассмеялась и подмигнула:

— Я сразу разгадала твою игру, но притворилась, что поверила.

— Когда я тебя теперь увижу?

— Это зависит от тебя.

— Каким образом?

— Мне нужно сказать тебе кое-что, но не знаю, как ты это воспримешь.

Она уже открыла дверь и держала ее распахнутой, стоя на пороге.

— Я еврейка, — сказала она просто.

— Еврейка?!

— Ты удивлен?

— Нет. Вовсе нет…

— Может, я поступила нечестно, что не сказала тебе с самого начала. Но ты бы в любом случае узнал. Человек не может скрывать свою религию.

Я молчал. Держась за дверь, Вэнди загадочно улыбнулась:

— Подумай серьезно о наших отношениях. Можешь позвонить мне, когда захочешь. Если не позвонишь, спасибо тебе за чудесное время, которое мы провели вместе.

19

Ассистент Карам Абдель Маляк Дос, узнав, что и со второй попытки он не сдал магистерского экзамена, сразу направился к доктору Абдель Фаттаху Бальбаа — заведующему кафедрой хирургии медицинского факультета Айн Шамс… Это произошло знойным летним днем 1975 года. Карам вошел в приемную весь потный от жары и переживаний. Когда секретарь спросил его о цели визита, он ответил:

— По личному делу.

— Доктор Абдель Фаттах-бей ушел в мечеть на полуденную молитву.

— Я подожду его, — с вызовом ответил Карам и сел на стул напротив секретаря. Тот, игнорируя его, вернулся к чтению бумаг, лежащих перед ним.

Прошло не менее получаса, прежде чем дверь открылась и появился доктор Бальбаа — грузный, с большой лысиной, крупными суровыми чертами лица, жидкой бородкой и янтарными четками, которые он постоянно держал в руке. Карам поднялся со стула и подошел к профессору. Тот посмотрел на него оценивающим взглядом и с раздражением спросил:

— Все в порядке, хавага[28]?

Ко всем коптам, от профессоров до уборщиков, доктор Бальбаа обращался как к европейцам — «хавага», скрывая за этой шуткой свою жгучую ненависть к ним. Карам набрался смелости:

— Прошу вас уделить мне несколько минут вашего времени по личному вопросу.

— Пожалуйста, — сказал Бальбаа.

Он сел за свой стол и пригласил Карама сесть напротив.

— В чем состоит ваша просьба?

— Хочу знать, почему я не сдал экзамен.

— Вы набрали низкий балл, хавага, — сразу ответил Бальбаа.

— Но все мои ответы были правильными!

— Откуда вы знаете?

— Я уверен в этом, давайте посмотрим вместе.

Доктор Бальбаа подергал бородку, потом улыбнулся и сказал:

— Даже если все ваши ответы верны, это не изменит оценки.

— Не понимаю.

— Все ясно. Экзамен не имеет никакого значения.

— Но это противоречит уставу университета!

— Устав университета нам не закон, хавага. Мы не можем каждого, кто ответит на пару вопросов, делать хирургом, в чьих руках жизнь человека. Мы выбираем тех, кто заслуживает ученого звания.

— И по какому же принципу?

— По многим пунктам, которые я не могу вам открыть. Послушайте, Карам, не теряйте времени попусту. Скажу вам откровенно, вы поступили на кафедру до того, как я стал заведующим. Иначе я бы вас не принял. Подумайте над моими словами и не обижайтесь. Вы никогда не станете хирургом. Советую вам беречь время и силы. Попробуйте поступить на другую кафедру. Обещаю ходатайствовать за вас.

После тяжелого молчания Карам закричал от обиды:

— Вы со мной так обращаетесь, потому что я копт!

Доктор Бальбаа посмотрел на него строго, как бы советуя не тянуть время, затем встал и спокойно произнес:

— Прием окончен, хавага.

Той ночью Карам не сомкнул глаз. Он закрылся в комнате, открыл бутылку виски, купленную на Замалике, и стал глотать один стакан за другим. С каждым следующим стаканом его беспокойство нарастало. Он встал и начал в раздумьях мерить комнату шагами. Как он может бросить хирургию?! Он поступил на медицинский и потратил годы на то, чтобы осуществить свою единственную мечту, в которой он видел смысл жизни, — оперировать. Он не может поменять специальность. Он не откажется от хирургии, и будь что будет! Карам знал, что власть Бальбаа безгранична и слово его — закон. Бальбаа ясно дал ему понять: «Не трать времени и сил. Хирургом ты не будешь». И если повторять попытки, то каждый раз его будут заваливать на экзамене, пока не отчислят из университета, как многих его коллег. О Иисусе! Как Бальбаа может брать на себя ответственность распоряжаться людскими судьбами? Он что, не чувствует угрызений совести, когда творит такую несправедливость? Как он может после этого представать перед Господом и молиться?

Настало утро. Карам принял горячую ванну, выпил несколько чашек кофе, чтобы избавиться от усталости и похмелья, оделся и направился в американское посольство, где подал заявление с просьбой об эмиграции. Не прошло и нескольких месяцев, как он вышел из дверей аэропорта О'Хара и ступил на чикагскую землю.

В первые же дни пребывания в Америке ему открылись некоторые истины. Первое: то, что он был христианином, никак не помогало ему существовать в американском обществе, и он оставался для американцев цветным арабом. Второе: Америка — страна не только больших возможностей, но и жесткой конкуренции. И если он хочет стать успешным хирургом, то должен приложить неимоверные усилия, чтобы быть лучше американского коллеги по крайней мере в два раза. Поэтому последующие долгие годы, полные переживаний, Карам бился не на жизнь, а на смерть — занимался до истощения и сдавал многочисленные экзамены. Он привык работать с раннего утра до поздней ночи, ни на что не жалуясь, и приучил себя после четырех или пяти часов сна вставать бодрым и полным сил. Он мог несколько дней подряд круглосуточно находиться в больнице на рабочем месте. Он брался за любое дело, о котором его просили, за что и получил прозвище «доктор Всегда Готов». Ежедневно он работал в операционной, посещал занятия и зубрил лекции. Его работоспособность вызывала у профессоров удивление и восхищение. Когда же он чувствовал усталость и понимал, что большего ему не сделать, то закрывался в комнате и опускался на колени перед распятием, висевшим над кроватью. Он закрывал глаза и смиренно повторял: «Отче наш!». Карам обращался к Богу, чтобы тот послал ему сил и терпения. Он просил помощи так, будто Господь был в этот момент перед ним: «Ты знаешь, как я люблю тебя и как верю в тебя. Меня обидели незаслуженно, и ты восстановишь справедливость. Благослови, Господи, и не оставь меня».

Господь отвечал на его молитвы и вел вверх по лестнице успеха. Карам получил магистерскую степень с отличием, затем докторскую и был назначен на должность хирурга. Но самая большая удача в его жизни заключалась в том, что ему посчастливилось на протяжении пяти лет ассистировать Альберту Линзу — кардиохирургу с мировым именем. Это была последняя ступень перед восхождением на вершину. Карам Дос преодолел и ее, став, как мечтал, известным хирургом. Три дня в неделю он оперировал в престижной клинике Северо-Западного университета.

Ровно в полседьмого утра, когда доктор Карам входит в вестибюль больницы, приветствует уборщиков, уставших после работы, обменивается шутками с чернокожей лифтершей, улыбается привычной успокаивающей улыбкой, отвечая на нервные вопросы родственников больных, когда снимает костюм и надевает халат, когда чистит руки, пальцы и ногти щеточкой и дезинфицирующей жидкостью, когда неподвижно стоит перед медсестрой, которая одевает на него халат, когда он вытягивает руки, чтобы она надела на них перчатки, — тогда Карам Дос из обычного, ничем не примечательного обывателя превращается в легенду, в эпического героя. Он становится независимым, гордым, непобедимым человеком, по воле которого совершается все вокруг. Это про него сказано: «Настоящий хирург — тот, у кого львиное сердце, орлиный глаз и руки пианиста».

В операционной прохладно. Белоснежные простыни на животе больного, ожидающего под наркозом своей участи, громкое дыхание в трубку и отчетливо раздающиеся через аппарат удары сердца — все это вызывает трепет. Рабочая группа состоит из медсестер, анестезиолога и ассистирующих хирургов. Доктор Карам здоровается с ними, шутит. Чтобы снять напряжение, они преувеличенно громко смеются. Карам внимательно и строго следит за тем, как они работают, как дирижер оркестра, отсчитывающий про себя ритм и ждущий момента, когда ему нужно будет вступить. Но вместе с тем он смотрит на них с лаской. Настает момент, и доктор Карам тянется к лежащему перед ним скальпелю, как будто собираясь перерезать стартовую ленточку.

Его рука со скальпелем движется вправо и влево, а затем Карам направляет его на больного, к коже которого несколько раз осторожно прикасается, словно пробуя. Вдруг скальпель устремляется вниз, и лезвие одним движением входит глубоко в плоть. Идет кровь, руки ассистентов хватаются за бинты. Доктор Карам работает спокойно, уверенно и так сосредоточенно, что первым обращает внимание анестезиолога на едва заметное посинение на лице больного и на десять секунд раньше ассистентов замечает мельчайшую капельку крови.

Операция проходит в строгом порядке: извлекают сердце, больного переводят на аппарат искусственного дыхания, доктор Карам производит замену разрушенных сосудов на новые, взятые из ноги, проверяет, аккуратно их пересаживает и наконец запускает ток крови по сердцу, которое он сам излечил. Операция длится несколько часов, и все это время его руки не перестают работать. Взгляды ассистентов постоянно устремлены на него в ожидании указания, которое тотчас выполняется. Очень многое они понимают без слов, научившись за годы считывать информацию по его лицу под маской. Если он работает без слов, значит, все идет как надо. Если его рука останавливается, это означает: что-то идет не по плану. Тогда в комнате раздается его хриплый голос, как команда капитана на тонущем судне: «Еще надрез», «Поднять давление», «Мне нужно время», и на его приказы тотчас реагируют. Он талантливый и опытный хирург, несущий ответственность за то, чтобы вернуть больного под наркозом к жизни. Сейчас в его пальцах, которые не перестают двигаться, — судьба всей семьи пациента.

Карам Дос действительно был великим хирургом. И, как у всех великих людей, у него были свои странности. Например, он всегда снимал нижнее белье и надевал операционный халат прямо на голое тело. Только тогда он чувствовал свободу, мог ясно думать и предельно концентрироваться. С тех пор, как десять лет назад он возглавил операционную группу, свои операции он проводил под пение Умм Кальсум, чей голос раздавался в операционной через динамик, по его просьбе протянутый от магнитофона, находящегося за стенкой. Все уже привыкли к тому, что на записи слушатели аплодировали и кричали, чтобы Умм Кальсум спела на бис «Ты моя жизнь» или «Далеко от тебя», или приходили в экстаз, когда Мухаммед Абду исполнял несравненное соло на цитре. Доктор Карам подпевал вполголоса, зашивая артерию, надрезая скальпелем кожу или мышцу или расширяя оперируемый участок. Он утверждал, что голос Умм Кальсум помогает ему сохранять спокойствие во время работы. Удивительно, что и американские коллеги стали вслушиваться в пение Умм Кальсум, а может, просто притворялись, чтобы только доктор оставался доволен.

Два года назад в их команду включили нового ассистента по имени Джек. Как только доктор Карам его увидел, то по опыту общения с американцами понял: это человек нервный. И вскоре между ними возникла взаимная молчаливая ненависть, стали случаться немые ссоры. Джек никогда не смеялся над шутками доктора Карама и долго смотрел на него холодным изучающим взглядом, граничащим с оскорблением. Указания доктора он исполнял нехотя, намеренно медленно, как будто хотел сказать: «Да, я работаю под вашим начальством. Я простой ассистент, а вы великий хирург, но не забывайте, что я белый американец, и это моя страна, а вы — цветной, араб из Африки, которому мы дали образование и из которого сделали цивилизованного человека».

Доктор Карам игнорировал провокации Джека и старался поддерживать с ним официальные отношения, держась нейтрально. Однажды за несколько минут до операции, когда он уже дезинфицировал руки, к нему вошел Джек. Он встал перед ним, скомкано поздоровался и сказал, сбиваясь от волнения и злобы:

— Профессор Карам… Я попрошу вас перестать включать эти печальные египетские песни во время операции, потому что они мешают мне работать!

Карам ничего не ответил, продолжая обрабатывать руки. Когда он повернулся к Джеку с поднятыми вверх руками, то был бледен от злости как коптский священник, изгоняющий нечестивца из храма.

— Слушай, парень, — спокойно сказал он. — Тридцать лет я работал на пределе своих возможностей, чтобы заслужить право слушать в операционной то, что я хочу.

Он сделал несколько красноречивых шагов вперед, толкнул ногой дверь в операционную, и, скрываясь за ней, бросил:

— Если хочешь, можешь идти работать к другому хирургу!

В жизни Карама Доса не было ничего, кроме хирургии. Для него это было и работой, и увлечением, за что американцы прозвали его трудоголиком. Даже со своими немногочисленными друзьями он виделся редко. Единственное, что могло его увлечь, помимо хирургии, — несколько стаканов виски и хорошая книга. Ему было за шестьдесят, а он все еще не был женат, потому что попросту не нашел для этого времени. Его работа оказалась несовместимой с любовными отношениями.

Когда студенты жаловались на усталость, он рассказывал им о красавице-итальянке, которую повстречал двадцать лет назад. Какое-то время он ухаживал за ней, и их отношения постепенно развивались. Но случалось так, что каждый раз, когда они собирались переспать, его вызывали на срочную операцию. В конце концов наступил долгожданный вечер: Карам пришел к ней, они поужинали, выпили, сбросили одежду и занялись любовью. Неожиданно сработал вызов, пейджер издал жужжание. Карам вскочил прямо с нее, наспех оделся и начал извиняться, пытаясь объяснить, что прийти на помощь человеку, который в нем нуждается, — его долг. Однако в ответ он получил полный набор итальянских ругательств в свой адрес и своих родителей. От злости женщина потеряла рассудок, набросившись на него, как разъяренная тигрица. Он был вынужден спасаться бегством, а она швыряла в него все, что попадалось под руку. Рассказывая этот случай, доктор Карам смеялся от всей души, однако лицо его быстро принимало серьезное выражение, и он давал молодым хирургам следующий совет:

— Если вы полюбили хирургию, то больше в жизни ни во что и ни в кого вы влюбиться не сможете!

Однако, несмотря на одиночество, в жизни Карама Доса были волнующие события. Самое удивительное из них произошло всего несколько лет назад. В тот вечер после напряженного рабочего дня он собирался уже покинуть кабинет, как вдруг услышал, что сработал факс. Он решил прочитать сообщение завтра утром, и рука его уже потянулась к дверной ручке. Однако, резко передумав, доктор Карам снова включил свет, выдернул документ из аппарата и прочитал:

Из Министерства высшего образования Египта

В больницу Северо-Западного университета, профессору Караму Досу

Профессору университета срочно требуется операция по трансплантации сосудов. Возможно ли провести операцию в Вашей клинике? Просим Вас ответить как можно скорее, чтобы мы смогли принять соответствующие меры. Имя больного — профессор Абдель Фаттах Мухаммед Бальбаа.

Карам Дос несколько минут не мог оторваться от бумаги, затем положил ее в карман и вышел. За рулем по дороге домой он с трудом мог сосредоточиться. На балконе, выходящем в огромный сад, он налил себе бокал, положил перед собой факс и начал медленно его перечитывать. Что же такое происходит? Какое фантастическое совпадение, достойное египетского сериала! Доктор Абдель Фаттах Бальбаа нуждается в операции на сердце и просит его, Карама, спасти ему жизнь! Он злорадно улыбнулся и опомнился только когда хохотал во весь голос. Хорошо, господин Бальбаа, думал он. Если вы хотите, чтобы я сделал операцию, то сначала нужно расплатиться по счету. Сколько раз вы должны передо мной извиниться? Сто? Тысячу? И что теперь мне от ваших извинений?! После третьего бокала он принял решение не делать операцию Бальбаа. Пусть ищет другого хирурга или помирает. Все мы в конце концов умрем. Он откажется от операции, но его отказ будет предельно холодным и высокомерным:

Профессор Карам Дос не сможет оперировать больного Бальбаа, поскольку его график расписан на несколько месяцев вперед и для внеочередной операции в нем нет места.

Карам начал набирать письмо на компьютере, но неожиданно встал с места, как будто о чем-то вспомнив. Он застыл в раздумьях посреди комнаты, затем медленно подошел к распятию, опустился на колени и искренне несколько раз прочитал Молитву Господню. «Яко Твое есть царство, и сила, и слава вовеки. Аминь», — шептал он дрожащим голосом.

Какое-то время он простоял на коленях, зажмурившись, затем встал, открыл глаза, будто очнувшись от сна, вернулся к компьютеру, удалил набранное и начал печатать заново:

От Карама Доса

В Министерство высшего образования Египта

Профессор Абдель Фаттах Бальбаа был моим преподавателем в университете Айн Шамс. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти ему жизнь. Примите неотложные меры по транспортировке больного в клинику. Стоимость операции будет существенно снижена, поскольку я отказываюсь от гонорара за операцию моему учителю.

Закончив, он отправил ответ по факсу. Когда аппарат издал сигнал, выплюнув уведомление об отсылке, Карам зажал голову руками и разрыдался.

Ассистенты говорили, что такой операции, какую Карам сделал доктору Бальбаа, он не делал никогда. В тот день он продемонстрировал все, что знал и что умели его руки. Он провел блестящую работу, шаг за шагом демонстрируя свое мастерство и самообладание. Несколько раз он обошел вокруг операционного стола, чтобы убедиться, что все сделано как надо. Катрин, старейшая медсестра в команде, сказала, поздравляя его с успешной операцией:

— Вы провели операцию не просто успешно. Вы провели ее вдохновенно. Сегодня я почувствовала, что вы оперировали особенно заботливо. Как будто лечили раненую ногу собственному отцу или ставили голову ему на место, пока он спал!

В последующие дни доктор Карам наблюдал за своим бывшим учителем так же, как за остальными пациентами, а через неделю после операции, просмотрев рентгеновские снимки, засмеялся от счастья и произнес свою коронную фразу, которой всегда успокаивал больных:

— Через несколько месяцев будете бегать за футбольным мячом!

Он встал, чтобы уйти, но Бальбаа схватил его за руку и слабым голосом произнес:

— Я не знаю, как благодарить вас, доктор Карам. Прошу вас! Простите меня…

Это был единственный раз, когда они вспомнили о прошлом. Карам сначала растерялся, затем мягко пожал руку своему учителю, собрался что-то сказать, но только смущенно улыбнулся и поспешил из комнаты.

20

В пятницу Марва позвонила родителям и расплакалась, как только мать спросила у нее о делах. Расчувствовавшись, мать стала подробно обо всем расспрашивать, и Марва рассказала, какой Данана скупой и эгоистичный и как он жаждет добраться до ее богатства. Она намекнула, что не все ладно и в их интимных отношениях. Когда она сообщила, что муж дал ей пощечину, гнев матери достиг предела, и она закричала:

— Руки ему оторвать! Проучить его, чтобы уважал девушку из хорошей семьи!

Марве сразу стало легче, оттого что мать встала на ее сторону. После долгих жалоб и ответных утешений она сказала, что намерена с Дананой развестись. И тут, к большому удивлению Марвы, мать поменяла свое мнение. Она не хотела и слышать о разводе, потому что «развод — это не игрушки». «Если бы все семейные проблемы заканчивались разводом, — сказала она, — то не осталось бы замужних женщин». Мать сказала ей, что нет семьи, где бы не было проблем, что первый год замужества самый трудный, и что мудрая жена терпит недостатки мужа и пытается исправить их, чтобы продолжать с ним жить. Она привела в пример себя: первое время после свадьбы ей приходилось терпеть вспыльчивый характер хаджи Нофеля (и другие его грехи, о которых она не стала говорить), пока наконец Аллах не наставил его на путь истинный и он не стал образцовым мужем, чему завидовали все женщины.

— Но отца невозможно сравнить с Дананой! — ответила Марва.

— Послушай, чего ты добиваешься?

— Развода!

Мать впала в истерику:

— Чтобы я больше этого не слышала! Понятно?

— Но я ненавижу его! Не могу терпеть, когда он до меня дотрагивается.

— Я не люблю ходить вокруг да около. Задам тебе лишь один прямой вопрос: твой муж — мужчина?

Марва не знала, что ответить.

— Отвечай! Он — мужчина?

— Да.

— Тогда все проблемы решатся в ходе совместной жизни.

— Но…

— Стыдно, Марва. Правильные девушки никогда так не говорят. Ты с ума сошла или забыла там, в Америке, чему тебя учили? Все жены считают это своим долгом, а когда родятся дети, ты об этом вообще вспоминать не будешь.

Поняв, что разговор не имеет смысла, Марва ответила что-то невнятное, повесила трубку и задумалась над словами матери. Но вдруг телефон зазвонил снова, это был отец. Он разговаривал с ней спокойнее и мягче, но, в сущности, повторил слова матери. В конце он попросил ее:

— Марва! Не теряй голову. Не торопись. Нет ничего хуже, чем разрушить семью!

Той ночью она не заснула и проворочалась на диване в гостиной, пока не услышала, как Данана совершает омовение перед утренней молитвой. Она вспомнила, что произошло, и еще раз все обдумала: отец и мать любят ее больше всего на свете, но, несмотря на это, они и слышать не желают о разводе. Может, она ошибается? Торопится разрушить семью, а потом станет раскаиваться, но будет уже поздно? Марва отчетливо услышала слово «разведенная», и оно впервые показалось ей странным и пугающим. Впервые она увидела в разводе неопределенность и трагедию, как в смерти или суициде. Перед ее глазами предстали разведенные женщины, которых она встречала. Жизнь женщины, не сумевшей удержать мужа, горестна и бессмысленна. Такая женщина становится бременем для своей семьи и подруг. Мужчины преследуют ее потому, что она уже не девственница и ей нечего терять. Люди либо встречают ее сочувственными взглядами, либо обвиняют в том, в чем она сама не может себя оправдать.

Нет, Марва не хочет быть такой. Она должна прислушаться к совету родителей, потому что у них больше опыта и они желают ей только добра и счастья. Это ее первое замужество, и она не может судить о мужчинах (ее опыт ограничивался легким случайным флиртом с однокурсниками, доходившим максимум до многочасовых разговоров по телефону). И потом, кто ей сказал, что большинство женщин не страдают, как она, и не терпят ради сохранения своей семьи? Мать уже ясно объяснила ей: мы, женщины, считаем интимные отношения своим долгом и забываем о них после рождения ребенка. Может быть, ее мать в постели точно так же мучилась, а затем родила детей и прожила с отцом долгие годы. Может, ей попытаться взглянуть на Данану другими глазами? Это правда, что он жаден до денег, и кроме собственной выгоды его ничего не волнует. Но разве у него нет достоинств? Разве плохо все, что он делает? Она должна справедливо признать, что он религиозен и отходчив, что в то редкое время, когда он пребывает в хорошем настроении, ей неплохо с ним. Разве он не работает день и ночь, чтобы обеспечить их будущее? У Дананы есть и недостатки, и достоинства, как у всех людей. И она должна учитывать его добрые поступки так же, как и плохие.

Вот какие мысли приходили в голову Марве ночью. А утром, проснувшись, она приняла ванну, совершила омовение и помолилась. Когда она посмотрела на себя в зеркало, то увидела, что лицо ее изменилось. Черты лица обрели решительность. Она почувствовала, что с этого дня начинается новая страница в ее жизни. Услышав шаги мужа, она специально вышла ему навстречу и поспешила первой сказать:

— Доброе утро!

— Доброе утро! — безразлично ответил Данана, смекнув, что жена вернулась в стойло, но решив не спешить с прощением, а проучить ее раз и навсегда. Она обратилась к нему виновато, стараясь угодить:

— Хочешь, я сделаю тебе завтрак?

— Позавтракаю на факультете.

— Я быстро приготовлю омлет с бастурмой.

— Спасибо.

Весь день Данана игнорировал ее, но затем все-таки сказал:

— Вчера мне звонил твой отец. Слава богу, он человек праведный. Я рассказал ему о том, что с тобой происходит, и сообщил, что я воспользовался своим законным правом, чтобы держать тебя в узде. В общем, Марва, на этот раз из уважения к хаджи Нофелю я тебя прощаю. Но предупреждаю, девчонка, чтобы ты прекратила беситься. Взывай, чтобы Всевышний защитил тебя от шайтана, соблюдай все молитвы и бойся Его гнева, если обидишь мужа или разрушишь семью.

Их совместная жизнь вернулась в прежнее русло и стала даже лучше. Марва снова проявляла к мужу нежность и заботу, готовила его любимые блюда и ждала, пока он придет, чтобы вместе сесть ужинать и долго его расспрашивать о том, как прошел день. Перемены в ней удивили Данану, и он еще раз убедился, что женщина — существо непонятное, полное противоречий, и невозможно предсказать ее реакции или скрытые желания.

Марва делала все, чтобы найти с мужем общий язык. Казалось, она с блеском играет роль довольной жены. Даже в их интимной жизни, от которой она так страдала, наметился выход. Как только возбужденный Данана набрасывался на нее и она чувствовала его горячее дыхание, как только он пытался поцеловать ее и его слюна с горьким табачным привкусом проникала к ней в рот, когда она начинала чувствовать, как давит его толстый живот и ей становится трудно дышать и темнеет в глазах, — в этот самый момент, доставлявший ей столько мучений, Марва научилась, закрыв глаза, сначала забыть о Данане и стереть из памяти его образ, а потом представить, что ее обнимает привлекательный мужчина. Так раз за разом она собрала коллекцию любовников, с которыми спала в своем воображении: Рушди Абаза, Казем Сахер, Махмуд Абдель Азиз[29]… Даже доктор Саид аль-Дакак, профессор финансов с факультета коммерции Каирского университета — предмет восхищения всех студенток — и того Марва представила с собой в постели несколько раз! Вот к такой уловке она прибегала при помощи фантазии, чтобы разрешить свои физиологические проблемы, и, тайно наслаждаясь, начинала игру при первом же приближении Дананы, спрашивая у себя самой: «И с кем же я сегодня буду спать? Рушди Абаза был прошлые два раза. Как я соскучилась по Казему!».

Так повторялось много раз. В конце концов Марва даже стала бояться, что увлечется и с языка сорвется имя воображаемого любовника, и случится непоправимое. Как только она понимала, что Данана удовлетворил свою мерзкую похоть, тут же с закрытыми глазами бежала в ванную, пока образ не исчез, и затем сама возбуждала себя, чтобы получить наслаждение. Так Марве приходилось изворачиваться и приспосабливаться, терпеть и выживать, и она стала принимать жизнь с Дананой такой, какой она была, а не такой, о которой Марва мечтала.

Вы спросите: не странно ли то, что Марва так скоро стала своей противоположностью?! Разве достаточно было родительского совета, чтобы она упала в объятья Дананы, на которого всего несколько дней назад и смотреть не могла? Ответ «да» ничего не объяснит. Что-то глубоко внутри толкало ее угождать Данане изо всех сил. Не из любви, конечно, и не из страха остаться одной, а потому что предупреждение родителей потрясло ее, и она решила использовать все шансы, чтобы брак ее оказался счастливым. В этом случае и она будет счастлива, а если нет, ей не в чем будет себя упрекнуть, и родители тогда тоже ничего сказать не смогут. Поэтому во всех ее попытках ублажить мужа, несмотря на то, что они были достаточно настойчивы, чувствовалась фальшь, как в рукопожатии прокурора и адвоката или теннисистов после жаркой схватки. Она относилась к мужу преувеличенно нежно, чтобы родители не могли впоследствии обвинить ее в том, что она поспешно бросила семью. Ее новое поведение, заботливое и любезное, вместе с тем было медленно захлопывающимся капканом. Данана инстинктивно понимал, что схватка еще в самом разгаре, только приняла другую форму, и контролировал все свои слова и поступки.

Однако на борьбу у него оставалось не так уж много сил. Последнее предупреждение доктора Дениса Бейкера изменило его жизнь. У него не было выбора — либо представить результаты исследования в ближайшие дни, либо Бейкер откажется работать с ним, и тогда и с научным, и с политическим будущим Дананы будет покончено. Он должен был немедленно что-то предпринять, или все пропадет. А как многие будут злорадствовать, когда узнают, что он провалил стажировку! И сколько злых языков подхватит новость:

«Вы слышали? Ахмеда Данану выгнали из аспирантуры, потому что он не смог вовремя сдать работу. Я же вам говорил! Он всегда был неудачником».

Несколько дней Данана провел на факультете. Заперев дверь своего кабинета, он сидел там с утра до вечера, никому не открывал и не ходил на лекции.

Через три дня в среду на кафедре гистологии произошло невероятное событие, которое впоследствии пересказывали в различных версиях, зачастую с преувеличениями. Однако достоверно то, что после большой перемены приблизительно в час дня доктор Бейкер ставил опыты и, выпив за обедом бутылочку белого вина, напевал тихим голосом песенку. Он был очень занят одним снимком клеток, который недавно сделал с помощью электронного микроскопа. Как только в дверь постучали, он, не поднимая головы, ответил сиплым голосом:

— Войдите!

Дверь открылась. Бережно неся в руках стопку бумаг, вошел Данана.

Бейкер посмотрел на него и, вспомнив, в чем дело, помрачнел. Не пытаясь казаться вежливым, он спросил:

— Чем могу быть полезен?

Данана рассмеялся, как будто услышал от друга шутку:

— Доктор Бейкер, за что вы так жестоки со мной?

— Что вы хотите? У меня нет времени.

Данана вздохнул, сделал еще пару шагов вперед и с видом человека, приготовившего сюрприз, протянул Бейкеру кипу бумаг.

— Прошу Вас.

— Что это?

— Исследование, которое вы требовали.

— Невероятно! Вы что, его закончили? — вскрикнул Бейкер, не веря своим глазам.

Он с любопытством пролистал работу. Лицо его тут же обрело довольное выражение, и он сказал Данане, присаживающимся перед ним:

— Отлично! Вот вы и начали серьезно работать.

— Я вынужден был это сделать после того, как вы выгнали меня на прошлой неделе, — с кокетливым упреком ответил Данана.

На Бейкера, похоже, это подействовало, и он сказал виновато:

— Вы должны понимать, что за исследования, которыми я руковожу, я несу ответственность. Любая неточность в них затрагивает меня лично.

— Доктор Бейкер, неужели меня бы отчислили? Это оскорбило бы мою честь!

— Извините, если произошедшее задело ваши чувства.

Данану это извинение мало устроило. Он махнул рукой, показывая, что со временем забудет обиду, и снова принял солидный вид.

— Давайте вернемся к работе. Сейчас это волнует меня больше всего, — сказал он.

Бейкер взял бумагу, ручку и с энтузиазмом начал:

— Когда результаты получены, мы должны обработать их статистически. Все данные необходимо внести в компьютер, чтобы узнать, имеют ли они статистический индекс.

Данана выразил недовольство:

— Возможно ли, чтобы после всей проделанной работы, на которую ушло столько времени, у полученных мною результатов не было статистического значения?

— Думаю, это маловероятно.

— Но все-таки существует вероятность, что весь мой труд пропадет, если результат невозможно будет подвергнуть статистической обработке?

— Но в этом случае нести ответственность буду я, потому что именно я предложил план проекта. Давайте не будем сразу настраиваться на плохой результат. Я уверен, мы найдем статистическое значение.

Прежде чем уйти Данана решил сказать нечто эмоциональное:

— Профессор Бейкер! Несмотря ни на что, я горд и счастлив работать с Вами.

— Я тоже, мистер Данана. Еще раз прошу меня извинить, — ответил Бейкер и крепко пожал Данане руку. Затем он сел, разложил перед собой бумаги и начал их изучать. Через полчаса Бейкер, почесывая лысину левой рукой, как он делал всегда только в глубокой задумчивости, вошел в кабинет к Данане и с блеском в глазах медленно произнес:

— Мои поздравления, мистер Данана! Результаты обоснованны и достоверны.

— Спасибо.

— Мне пришла в голову идея, которая будет интересна для ваших исследований. Покажите мне любой из образцов.

Данана медленно поднялся, открыл ближайший от стола шкаф и подал Бейкеру образец. Профессор осторожно взял его, надел очки и стал разглядывать через микроскоп. Вдруг он поднял голову:

— На этой пластине сто шестьдесят семь черных точек!

Данана молча покачал головой. Бейкер еще раз посмотрел в микроскоп и воскликнул в удивлении:

— Странно. Число, которое зафиксировали вы, больше…

Он с недоумением посмотрел на Данану, сам направился к шкафу, взял две другие пластины и рассмотрел их под микроскопом. Данана медленно опустил голову. Наступила мертвая тишина, настолько таинственная, что слабый шум, издаваемый холодильником лаборатории, казался голосом судьбы. Вдруг доктор Бейкер бросил пластины на пол. Они разбились вдребезги.

Такого голоса у Бейкера никто раньше не слышал. Профессор в ярости закричал:

— Какая мерзость! Ваши результаты сфальсифицированы! У вас нет ни чести, ни совести! Ваш проект будет закрыт, а вас отчислят немедленно!

21

— Доброе утро, я звоню по объявлению насчет работы…

— Вакансии уже нет, — ответили коротко и повесили трубку. Услышав длинный гудок, Кэрол почувствовала горечь. Все было по-прежнему. После того как Грэхем уходил в университет, а Марка отводили в школу, ее день начинался с того, что она делала себе большую чашку черного кофе, садилась в гостиной, раскладывала чикагские газеты с объявлениями о работе — «Трибьюн», «Сантайм», «Ридер» — и морально готовилась к тому, чтобы набрать номер.

Она собиралась с духом и старалась, чтобы ее голос звучал как у человека, который добросовестно исполняет свои обязанности. Она не хотела быть безработной черной, живущей на пособие. Она не умирает с голода, не попрошайничает и не ищет сочувствия. Она просто хочет узнать о заинтересовавшей ее вакансии. И только. Точно так же, как она спросила бы о билетах на концерт или о времени работы любимого ресторана. Если это то, чего она хочет, она будет счастлива, если нет, на этом жизнь не кончится. Так она убеждала себя, чтобы не чувствовать унижения. Каждый раз она задавала одни и те же вопросы и получала на них одинаковые ответы. К концу дня у нее накапливалась куча адресов. За несколько месяцев она побывала во всех районах Чикаго и прошла бессчетное количество собеседований. Она пыталась устроиться секретаршей, нянькой, воспитательницей или получить должность в приемной, но до сих пор не нашла никакой работы. Управляющий персоналом гостиницы «Hayat» заявил ей, смущенно улыбаясь:

— Вам повезет в другом месте. Будьте терпеливы. Сейчас высокий уровень безработицы. На одно место претендуют десятки, а иногда и сотни людей. Чудовищная конкуренция!

Два месяца назад она ходила устраиваться телефонисткой в одну компанию, занимающуюся лифтами. Она прошла первое интервью, и ей осталось только протестировать голос. Представитель компании заявил ей:

— Вы получите работу, если ваш голос будет звучать по-женски мягко и соблазнительно, но в то же время не пошло. Голос должен нести радость и говорить о вашем благополучии. Вы должны держаться так, как будто зарабатываете в десятки раз больше. Ведь вы будете представлять нашу компанию потенциальным клиентам!

Кэрол серьезно готовилась. Она много раз записывала свой голос, произнося одну и ту же фразу: «Фирма «Хендрикс» по обслуживанию лифтов. Доброе утро! Чем могу вам помочь?» Каждый раз она прослушивала запись и находила что-то не то. Слишком тихо. Голос дрожит. Запнулась. Быстрее, чем надо. Нечеткое произношение. Название компании произносится иначе.

Через несколько дней тренировки она наконец добилась, чего хотела, и пришла на экзамен. Вместе с ней пробовались пять девушек. Всех их посадили в одной комнате напротив представителя компании. Это был полный белый мужчина лет пятидесяти, совсем лысый, с большими бакенбардами, делающими его лицо неприятным. Его опухшие веки, красные глаза и мрачное настроение говорили о том, что вчера он слишком много выпил и не выспался как следует. Он просил девушек по очереди произносить заученную фразу, после чего на минуту задумывался, смотрел в потолок, как будто про себя оценивал исполнение, склонялся и что-то записывал. Результат объявили в конце дня. Работа досталась не Кэрол, но она приняла это стойко. Она уже привыкла к тому, что ее надежды рушатся, и теперь уже ничто не могло ее обидеть.

Больше боли ей причиняло обращение с ней некоторых белых работодателей. Ни один из них напрямую не признался, что отказ связан с цветом кожи, потому что это было незаконно. Однако лицо работодателя становилось холодным и высокомерным, а собеседование заканчивалось обещанием позвонить, которому Кэрол не верила. Эти унизительные ситуации были для нее как пощечины. Иногда по пути домой она плакала, иногда ночами не могла заснуть, представляя, как мстит расисту, как ставит его на место и говорит, что она сама не желает иметь дело с таким мерзким человеком.

Ситуация достигла пика, когда она пошла на встречу, надеясь получить работу по выгулу собак с оплатой двенадцать долларов в час. Должность, конечно, была жалкая, и Кэрол три дня заставляла себя пойти на собеседование ради денег, в которых нуждалась. Она не могла больше причинять страдания Грэхему. Ведь он терпел лишения, чтобы содержать ее и ее ребенка. Все испытания он переносил безропотно, и это было ей огорчительнее всего. Если бы он жаловался или был с ней сух, ей было бы легче. Но он, напротив, был всегда весел, нежен и даже баловал ее. Его доброту невозможно было выносить. Она пойдет на эту работу ради него. В конце концов, нет ничего плохого в том, чтобы заботиться о собаках. Она будет выполнять эту работу, пока не найдет лучшую.

Собеседование проходило в шикарном особняке на северной окраине Чикаго. Место было пафосное и роскошное, похожее на декорации к фильму. Ее встретил почтенного вида слуга в черной ливрее и проводил в огромный зал. Опустившись в мягкое кресло эпохи Людовика XVI, она стала рассматривать на стенах картины, написанные маслом. Через некоторое время вошла пожилая дама и, холодно поздоровавшись, села напротив. Начался пространный разговор о погоде и общественном транспорте. Наконец Кэрол прервала его, заставив себя улыбнуться:

— А где собачка, с которой я буду гулять? Как ее зовут? Где же она? Я обожаю собак!

Старуха удивленно замолчала, а потом произнесла, избегая смотреть Кэрол в лицо:

— Хорошо. Буду с вами откровенна. Мне кажется, что это работа не для вас. Оставьте мне номер вашего телефона. Я подыщу работу, которая вам подойдет, и в ближайшее время свяжусь с вами.

Тяжелые дни для Кэрол не кончались. Она совсем потеряла надежду и перестала листать газеты в поисках работы. Утро она проводила в постели, выпивая несколько чашек кофе и глядя в потолок. Она думала о своей жизни. Ей было тридцать шесть, а она еще и не начинала жить, как хотела. К ней и относились несправедливо и пренебрегали. Она вспоминала лица тех, от кого зависела ее судьба. Слабохарактерная мать, избегающая конфликтов, и жестоко избивающий ее муж-пьяница, который, когда выросла Кэрол, стал приставать к ней. Она столько раз просила защиты у матери, но та никак не реагировала, потому что подчинялась мужу до самоунижения. Ее любимый Томас, с которым она прожила десять лет, которому родила Марка, и который сбежал, взвалив ответственность на ее плечи. Добрый старина Грэхем, которого она любила и чью жизнь она превратила в кошмар вместо того чтобы сделать счастливой.

Кэрол была обижена судьбой. Это так. Всю жизнь она была старательна, усердна, целеустремленна. И что же в результате? Сплошной провал. Из-за цвета кожи она потеряла работу в торговом центре и не смогла найти другую. Старуха ее не взяла даже смотреть за собаками. Возможно, не хотела, чтобы ее любимая собачка смотрела на негров.

Однажды утром, когда Кэрол печальная валялась в постели, раздался звонок. Ее удивило, что кто-то мог звонить в это время. Она повернулась на другой бок и решила не отвечать. Однако звонить продолжали, настойчиво, раз за разом, пока Кэрол не поднялась и не сняла трубку. Это была ее школьная подруга Эмили, тоже чернокожая, которая окончила университет, поскольку отец-адвокат смог оплатить обучение. Кэрол не видела ее несколько месяцев и была очень рада приглашению позавтракать во французском ресторане «Лафайет» в центре Чикаго. Еще со школы Эмили привыкла кушать в шикарных местах и приглашала Кэрол, которая была не против, поскольку сама бы никогда не смогла туда попасть. «Лафайет» оказался шикарным заведением: красивые столы, фонтаны и музыка Вивальди на фоне всей этой роскоши.

Кэрол заказала круассан со шпинатом, патэ с мясом и кофе по-венски. Взглянув на подругу, она сделала комплимент:

— По твоему свежему личику можно сказать, что с личной жизнью у тебя все в порядке!

Они весело рассмеялись, и Эмили рассказала ей о своей новой любви. Кэрол тоже хотела поведать о своем счастье, но что-то тяжелое сдавило сердце, и она разрыдалась. Ей нужно было выговориться такому старому другу, как Эмили… Та выслушала Кэрол и наконец задумчиво сказала:

— Если бы в офисе у отца было свободное место, оно было бы твое. Но я попробую спросить где-нибудь еще.

Как бы то ни было, встреча прошла чудесно. Кэрол вернулась домой, ощущая в себе новые силы продолжать борьбу. На следующее утро она снова начала искать работу. На протяжении недели каждый день все повторялось: телефонные звонки, встречи, вежливые отказы, нескрываемый расизм.

Как-то раз около часу дня неожиданно позвонила Эмили. Быстро поздоровавшись, она сразу серьезно спросила:

— Что сейчас делаешь?

— Готовлю.

— Бросай все и давай ко мне.

— Не могу. Джон и Марк придут, а есть нечего.

— Оставь им записку.

— Может, я приеду попозже?

— Позже никак нельзя.

Как ни пыталась Кэрол выяснить причину, Эмили ей ничего не сказала. Решив, что речь идет о работе, она черкнула несколько слов, приклеила записку к холодильнику, в спешке оделась и вышла. Дорога на метро заняла полчаса. Эмили сразу открыла ей, как будто специально ждала за дверью. Кэрол торопливо поздоровалась с матерью Эмили. Подруга потянула ее за руку в свою комнату и закрыла дверь на ключ.

— Эмили, в чем дело? — спросила Кэрол, задыхаясь.

Эмили загадочно улыбнулась, странно посмотрела на нее и сказала:

— Покажи грудь.

— Что?!

— Сними блузку, я хочу посмотреть твою грудь.

— С ума сошла?!

— Делай, что я говорю.

— Но я не понимаю…

— Потом тебе все объясню.

Эмили потянулась к пуговицам на блузке, но Кэрол схватила ее за руку и гневно закричала:

— Нет! Ты этого не сделаешь!

Эмили тяжело вздохнула, казалось, у нее кончилось терпение. Она взглянула пристально на Кэрол и сказала:

— Послушай, я пригласила тебя сюда не для шуток. Я должна посмотреть на твою грудь.

22

Признавшись жене, что хочет с ней расстаться, доктор Салах почувствовал облегчение и подумал: «Давно надо было это сделать». Больше она не будет его преследовать, не будет домогаться физически, а он не будет мучиться от своего позорного утомительного бессилия, от неоправданных ожиданий и тяжелого напряжения, которое всегда возникает между ними даже в обыденном разговоре, от их жизни под одной крышей с боязнью посмотреть друг другу в глаза. Больше ему не надо притворяться и лгать.

Их отношения закончились. Это правда. Безусловно, какой-то период своей жизни он любил ее, и она ему очень помогла. Он испытывает к ней благодарность и глубокое ровное уважение, как к коллеге, с которым проработал много лет. Они расстанутся мирно, и он готов согласиться со всеми ее требованиями. Выплатит ей любую сумму, которую она запросит. Оставит ей мебель, машину и даже дом, если она захочет. Себе он может снять скромное жилье. Единственное его желание — остаться одному и наслаждаться спокойной обеспеченной старостью, чтобы снова и снова переживать свою жизнь.

Господи! Ему уже шестьдесят. Как быстро летят годы! Жизнь прошла незаметно, еще не начавшись. Он еще и не жил. Что он сделал за свою жизнь? Чего достиг? Может ли он припомнить счастливые моменты своей жизни? Сколько их было? Несколько дней? Самое большее — несколько месяцев? Несправедливо, что никто не напоминает нам о времени, когда оно стремительно уходит, как сквозь пальцы. Самый ужасный обман заключается в том, что ценность жизни мы понимаем только незадолго до ее конца. Доктор Салах вышел, оставив жену в спальне, осторожно закрыл за собой дверь и подумал, что с этого момента и до окончательного расставания он будет жить в гостиной. «Выпью в тишине стаканчик и почитаю новый роман Изабель Альенде», — подумал он про себя.

Он ступал совершенно обычным шагом, и как только пересек зал, но еще не вошел в небольшой коридор, ведущий в гостиную, вдруг застыл, нагнулся и уставился в пол, как будто что-то там потерял. Его охватило неясное, но острое, как лезвие, чувство. Он увидел далекое видение, подобное сну. Если бы он рассказал о нем, ему никто бы не поверил, но это было. У него возникло то странное ощущение, что охватывает нас, когда мы впервые входим куда-то или первый раз видим человека, а нам однозначно кажется, что переживаемое сейчас уже происходило с нами в прошлом. Салах повернулся налево: его тянуло в кладовку.

Он медленно, как во сне, спустился по лестнице, словно кто-то вместо него переставлял ноги, а он только смотрел, как они несут его вперед. Приоткрыв дверь кладовки, он почувствовал, как оттуда ударило сыростью. Гнилостным воздухом было трудно дышать. Он нащупал выключатель и зажег свет. В кладовке не было ничего, кроме вещей, предназначенных на выброс: старый телевизор, сломанная посудомоечная машина, стулья, простоявшие в саду несколько лет до того, как прошлым летом был куплен новый гарнитур.

Салах стоял и блуждающим взглядом осматривал место. Что привело его сюда? Чего он хочет? Что за странные чувства раздирают его душу? Вопросы звенели в ушах, но ответа на них не было, пока какая-то сила, которой невозможно было сопротивляться, не заставила его двигаться вновь. Он направился прямо в угол, открыл стенной шкаф и двумя руками вытащил оттуда старый голубой чемодан, более тяжелый, чем можно было подумать. Салах постоял немного, собираясь с силами, затем оттащил его под лампу, присел и стал расстегивать ремешки. Как только он открыл чемодан, ему пришлось зажать нос от резкого запаха средства против насекомых. Ему стало нехорошо. Почти минуту он приходил в себя, а потом начал разбирать чемодан.

Вот одежда, в которой он приехал из Египта тридцать лет назад. Она казалась ему элегантной, но в первый же день пребывания в Америке понял, что она никуда не годится. Он чувствовал себя в ней как человек с другой планеты или как персонаж исторической пьесы. Купив американскую одежду, он не смог выбросить старую, сложил ее в чемодан и спрятал в кладовке, как будто предчувствуя, что когда-нибудь снова ее достанет. Он разложил содержимое перед собой на полу: черные лаковые остроносые ботинки на высоком каблуке, какие носили в шестидесятые, костюм цвета мокрого асфальта из английской шерсти, в котором он ходил в больницу Каср аль-Айни, набор узких галстуков по моде тех лет. Вот одежда, в которой он встречался с Зейнаб последний раз: белая рубашка в красную полоску, темные брюки, черный кожаный пиджак, который он купил в магазине «La Boursa Nova» на улице Сулейман-паши. О Господи! Почему он все это так отчетливо помнит? Салах дотронулся рукой до одежды и вдруг ощутил непреодолимый порыв, от которого перехватило дыхание и бросило в пот. Он пытался сопротивляться, но был бессилен перед этим ураганом чувств. Оставаясь на своем месте, он сначала сбросил халат, а потом и пижаму.

Салах стоял посреди кладовки и боялся, что сошел с ума. Что он делает? Разве нельзя подавить это ненормальное желание? Что скажет Крис, если войдет сюда и увидит его? «Пусть говорит, что хочет. Я больше ничего не боюсь. Объявит меня идиотом. И пусть! Даже если это действительно сумасшествие — пришло время делать то, что я хочу».

Салах стал надевать старые вещи одну за другой. Однако он располнел, и одежда ему не годилась. Ремень от брюк не сходился на животе, рубашка обтягивала так, что врезалась. Он с трудом просунул руки в рукава пиджака, но двигаться уже не мог. И несмотря на это, его охватили спокойствие и нежность. Он почувствовал себя в безопасности, как в объятьях матери, посмотрелся в зеркало в углу и рассмеялся, вспомнив зеркала в комнате смеха, куда ходил развлекаться в детстве.

Вдруг ему в голову пришла мысль, и он бросился к открытому чемодану, вещи из которого были разбросаны по полу. В этой узкой одежде было трудно двигаться, и он прихрамывал. Присев на корточки перед чемоданом, Салах запустил руку во внутренний карман и нашел то, что искал, на том же самом месте, куда положил это тридцать лет назад. Он медленно извлек ее на свет — широкую зеленую записную книжку, которую носил в своем докторском чемоданчике и над размером которой Зейнаб всегда посмеивалась.

— Ой, малыш! — кричала с ребячьим задором. — Это не записная книжка. Это телефонный справочник Каира! Когда у меня будет время, я объясню тебе разницу между ними.

Он улыбнулся, вспомнив ее слова, и осторожно открыл книжку. Страницы пожелтели, буквы выцвели, но имена и цифры можно было разобрать.

Я стал свидетелем фантастического зрелища, какое можно было увидеть только во сне!

Средь бела дня небо почернело, подул сильный ветер. Казалось, он сейчас вырвет деревья. Неожиданно с неба посыпались тысячи белых холодных комочков, похожих на куски ваты. Они падали по одиночке, но все чаще и чаще, пока ими не покрылось все вокруг — дома, дороги и машины.

Я стоял, с изумлением наблюдая за происходящим из-за оконного стекла. На мне был халат на голое тело. В помещении топили так сильно, что иногда я изнывал от жары. С внутренней стороны стекло покрылось льдинками, которые из-за разницы температур стекали по́том. Я медленно пил из бокала и обнимал Вэнди. Она была обнаженной. Мы только что закончили заниматься любовью, настолько прекрасной, что ее лицо от этого, а также от тепла и вина, расцвело как роза.

— Тебе нравится смотреть на снег? — прошептала она мне на ухо.

— Это прекрасно!

— К сожалению, снегопад уже не производит на меня впечатления, потому что я привыкла к нему с детства.

Позже Вэнди приготовила ужин, погасила свет и поставила в подсвечник, который принесла с собой, две свечи. В этой волшебной атмосфере мы сели ужинать.

— Это куриный суп по еврейскому рецепту. Нравится? — спросила она.

Вэнди смотрела на меня, и глаза ее в свете свечей блестели. Ее красивое лицо странным образом меняло выражение. Иногда оно становилось мрачным, и мышцы напрягались, как от болезненного воспоминания. Будто она унаследовала от предков древнюю печаль, жившую у нее глубоко внутри, которая то проявлялась, то исчезала.

— Наги… Знакомство с тобой — исключительное событие в моей жизни. Я думала, что наши отношения были случайными. Просто развлечением. Я и представить себе не могла, что так влюблюсь в тебя.

— Почему?

— Потому что ты араб.

— И что?

Она засмеялась:

— Ты единственный араб, не мечтающий уничтожить евреев.

Я перестал есть.

— Это неправда. Арабы ненавидят Израиль не потому, что это еврейское государство, а потому что оно оккупирует палестинские земли и убивает арабов. Если бы израильтяне были буддистами или индуистами, это ничего не изменило бы для нас. Мы ведем политическую, а не религиозную войну против Израиля.

— Ты в этом уверен?

— Почитай историю. Евреи веками жили под арабским правлением, и никаких конфликтов не было. Арабы им доверяли. Взять хотя бы тот факт, что почти тысячелетие придворными врачами арабского султана были евреи. И несмотря на все интриги и заговоры, которые не прекращались, султан доверял своему личному врачу-еврею, может быть, даже больше, чем собственным детям и жене. В мусульманской Андалусии евреи жили как полноправные граждане. Когда же Андалусия перешла в руки христиан-испанцев, те стали преследовать и мусульман, и иудеев, поставив их перед выбором — либо креститься, либо погибнуть. Экстремизм испанцев дошел до того, что они впервые в истории ввели специальные органы надзора, беспощадные к вновь обращенным христианам. Инквизиторы пытали их теологическими вопросами, и если обвиняемый не мог дать ответа, то ему предоставляли выбор — быть повешенным или утопленным.

Вэнди от страдания закрыла глаза. Пытаясь ее развеселить, я сказал:

— Вот так, дорогая. И наши, и ваши предки вместе терпели притеснения. Очень даже возможно, что мы с тобой потомки мусульманина и иудейки, которые любили друг друга на земле Андалусии.

— Какая прекрасная фантазия! Господи!

— Это правда! Мне кажется, я знал тебя раньше, давным-давно. Как можно объяснить, что нас с первого взгляда потянуло друг к другу?

Я склонился, чтобы поцеловать ей руки. Мне пришла в голову идея, я быстро поднялся и начал искать кассету. Комната наполнилась пением Фейруз[30].

«Верните, тысячи ночей, этого аромата дымку.

Любовь напоит росой на заре свою жажду»

— Это андалусская музыка, — сказал я.

— Не понимаю, о чем она поет, но музыка трогает до глубины души.

Я как мог постарался передать ей смысл стихов. Все вокруг было пленительным — тепло, снег, любовь, свечи, музыка и моя обожаемая Вэнди. Мне стало весело. Я поднялся, взял ее за плечи, нежно притянул к себе, поставил ее посреди комнаты и сказал, возвращаясь обратно на свое место:

— Кровать, на которой я сижу, — андалусский трон. Я эмир и сейчас занимаюсь государственными делами. Если я хлопну в ладоши, ты будешь танцевать. Ты самая красивая и искусная танцовщица Андалусии. Поэтому эмир избрал тебя, чтобы ты танцевала только для него одного.

Вэнди завизжала от восторга. Она была готова подыграть мне, и ее лицо приняло задорное выражение, как у ребенка, которому не терпится начать игру. Голос Фейруз ритмично пел:

«Сладкая ветвь, увенчанная золотом!

Ради тебя жертвую матерью и отцом.

Если и преступил черту в том, что люблю…

Только пророк не порочен грехом»

Я хлопнул в ладоши, и Вэнди начала танцевать. Она изображала восточный танец так, как себе его представляла, — нервно трясла плечами и грудью, будто ее била дрожь. Она была забавна, как ребенок, подражающий взрослым. Во время танца Вэнди не сводила с меня глаз, и я, когда был уже не в силах сопротивляться ее очарованию, послал ей воздушный поцелуй. Я обнял ее и осыпал поцелуями. Мы занимались любовью, а в комнате пела Фейруз, и ее пение благословляло нас. Закончив, мы остались лежать голыми, прижавшись друг к другу. Я поцеловал ее в нос и прошептал:

— Я в неоплатном долгу перед тобой.

— Если ты сейчас не перестанешь, я расплачусь.

— Я действительно тебе признателен. После целого года простоя ко мне опять вернулось вдохновение. Сегодня утром я начал писать новую касыду[31].

— Великолепно. А о чем она?

— О тебе.

Она крепко обняла меня. Я прошептал ей на ухо:

— Вэнди… Ты спасла меня от бессмысленности существования. Ты создала для меня прекрасную мечту.

Мы продолжали лежать, обнявшись, и я чувствовал, как ее дыхание обвевает мне лицо. Вэнди осторожно отстранилась, и сказала, поднимаясь:

— Даже самые прекрасные мгновения заканчиваются. Мне нужно идти.

Она быстро поцеловала меня в лоб, как бы извиняясь, затем удалилась в ванную и вышла из нее уже одетой. Очнувшись от задумчивости, я вскочил:

— Подожди. Я провожу тебя до метро.

— Не надо.

— Почему ты всегда отказываешься, чтобы я тебя провожал?

Она смутилась и, задумавшись, ответила:

— Ты помнишь Генри, моего бывшего парня, о котором я тебе рассказывала? Он работает на ресепшен здесь, в общежитии. Не хочу, чтобы он видел нас вместе.

— А почему тебя это волнует, если между вами все кончено?

— Я скажу тебе честно. Генри — еврей. Если он узнает, что ты араб, у тебя будут неприятности.

— Как он смеет вмешиваться в наши отношения?

— Я хорошо его знаю. Он этого не простит.

— Не могу поверить, что в Америке мы должны скрывать наши отношения.

Он подошла ко мне и поцеловала:

— Единственное, в чем ты должен быть уверен, — так это в том, что я тебя люблю.

Я не стал настаивать, чтобы не смущать ее. Я знал ее бывшего друга. Когда сталкивался с ним на ресепшен, он вел себя естественно и был приветлив. Однако после того как Вэнди несколько раз заходила ко мне домой, я заметил, что он стал смотреть на меня враждебно. Как-то раз я спросил у него, не приходили ли на мое имя письма, но он не ответил. Когда я повторил вопрос, он, не отрывая взгляда от бумаг, которые читал, грубо бросил:

— Когда письма придут, мы вам их передадим. Не надо спрашивать меня по сто раз на дню!

Ничего не ответив, я отошел. Не хотел ругаться с ним и был к этому не готов. «Как Генри узнал о нас с Вэнди?» — подумал я и вспомнил, что у него за стойкой есть монитор, куда камеры передают все, что происходит внутри здания. Вот как! Вэнди — его бывшая девушка, и вполне естественно, что он следит, в какую квартиру она ходит. Я стал избегать его, а с чернокожей служащей, работавшей на ресепшен утром, общался лишь по необходимости.

Однако одним Генри дело не ограничилось. Было похоже, что он разболтал о нашем с Вэнди романе всем евреям в университете. Группа студентов третьего курса, с которыми мы вместе ходили на общую гистологию, меня стала задевать. Я был старше их, и до этого они меня уважали, а теперь резко изменили свое отношение. Каждый раз, когда я проходил мимо, они перешептывались и хохотали. Сначала я не обращал на это внимания, думая, что они смеются над чем-то между собой. Я говорил себе, что не должен думать о людях плохо, чтобы наши с Вэнди отношения не спровоцировали у меня бред преследования.

Однако их издевательства становились все жестче. При каждой встрече они пристраивались за моей спиной и выкрикивали что-то провокационное. Самым дерзким из них был высокий тощий парень, рыжий, с неправильным прикусом и в кипе. Среди своих друзей он играл роль шута. При виде меня он громко кричал: «Ас-саляму алейкум», и все начинали смеяться. Я не обращал на него внимания, пока однажды в пятницу сразу после занятия он не преградил мне рукой дорогу. Все окружили меня.

— Ты откуда приехал? — спросил он меня с презрением.

— Из Египта.

— Ну и зачем тебе гистология? Думаешь, пригодится, чтобы разводить верблюдов?

Они загоготали. Я не выдержал, схватил его за воротник рубашки и закричал:

— Думай, что говоришь, или я за себя не отвечаю!

Я держал его левой рукой, а правая, к счастью, была у меня свободна, и я смог отскочить назад, когда он ударил меня в живот, и тем самым смягчить удар. Я притянул его за ворот ближе и вмазал по лицу. Раздался тупой звук, от силы и резкости удара у парня из носа хлынула кровь. Поняв, что ему меня не одолеть, он завопил:

— Ты напал на меня! Тебя исключат из университета!

Его друзья разделились на две группы — кто-то разговаривал с ним, кто-то косился в мою сторону. Я уже не помню, как в университете появилась полиция и всех нас отвели в отделение. Пожилому, совсем седому полицейскому мой обидчик сказал, что я уже долгое время преследую его, и он требует, чтобы я ответил за нападение по закону.

Я хранил молчание. Наконец офицер обратился ко мне, и я рассказал, что произошло.

— Я действительно его ударил, — сказал я спокойно. — Он оскорбил мою страну и издевался над моим народом.

— Что он сказал о вашей стране? Попытайтесь вспомнить дословно.

Я письменно передал весь наш разговор. Офицер задумался и потом спокойно сказал:

— Послушайте… Вы оба нарушили устав университета. Ты (он показал на него) употреблял выражения, которые разжигают национальную рознь между студентами. А ты ударил сокурсника. Если я составлю протокол, то вас обоих привлекут к административной ответственности.

Зависла пауза. Я представил, как после отчисления меня сажают в самолет, и пришел в себя, только когда услышал голос офицера, впервые смягчившийся:

— Конечно, если вы хотите решить дело миром… Если вы принесете друг другу взаимные извинения… В этом случае я лишь возьму с вас обещание, что подобное не повторится.

Обидчик не дал мне возможности подумать, подошел ко мне и громко сказал:

— Я извиняюсь!

Я не услышал раскаяния в его словах. Он произнес их как актер, как будто хотел сказать, что на самом деле он не сожалеет, но вынужден это сделать, чтобы избежать административного наказания. Я бросил на него взгляд:

— Я тоже сожалею о своем поступке.

Их провокации вывели меня из себя, но о них я думал не долго. Я создавал свою новую жизнь и старался не падать духом, регулярно занимался и уже заканчивал написание новой касыды. Мои тревоги уходили после встреч с Вэнди. Но самое главное, я встретил настоящего друга. Навсегда останусь обязанным доктору Караму Досу за то прекрасное время, которое мы провели вместе. По выходным мы встречались в доме Грэхема, но и на рабочей неделе часто созванивались, чтобы встретиться в кафе на Раш-стрит. Я открыл в нем прекрасного, скромного и чувствительного человека, настоящего художника. Мы вместе слушали Умм Кальсум. Он оказался большим ее ценителем, знающим, как создавалась каждая песня и когда впервые она была исполнена. Он настолько любил Египет, что с огромным интересом следил за всем, что там происходит, и мог обсуждать это со мной долгими часами. Он всегда говорил с таким воодушевлением, что мне хотелось делиться с ним новыми идеями, как только они приходили мне в голову. В воскресенье вечером, как обычно, мы выпивали дома у Грэхема. Я выждал, пока мы пропустим несколько бокалов и разгорячимся, а затем спросил доктора Карама:

— Вы слышали о демонстрациях в Каире?

— Смотрел вчера по «Аль-Джазире».

— И что вы об этом думаете?

— Считаете, что несколько сотен демонстрантов могут поменять власть?

— Если бы службы безопасности не блокировали митингующих, к ним бы присоединились все египтяне.

— Вы неисправимый оптимист.

— Конечно. Если египтяне выходят на улицы и требуют отставки президента, что-то изменилось, и уже невозможно жить как раньше.

— Но протестующих единицы. Широкие массы не волнует проблема демократии.

— Все революции в истории Египта начинались с протеста меньшинства.

— Поживем — увидим.

— Но просто сидеть и ждать не годится.

— Что же мы можем сделать?

— Мы многое можем сделать, но все зависит от Вас.

— От меня?

— Вы готовы занять четкую позицию по отношению к происходящему в Египте?

— Планируете военный переворот?

— Я не шучу.

— Что вы задумали?

— Послушайте… Через несколько недель в Чикаго приедет президент. Мы не должны упустить этот шанс.

Грэхем, следивший за нашим разговором, вскочил с хохотом и налил себе еще бокал.

— Ой! Только не это! Я не хочу быть свидетелем преступного заговора. Вы что, собираетесь убить президента Египта? Может, начнем с Джорджа Буша?!

Я подождал, пока он перестанет смеяться, и сказал серьезно:

— У президента будет встреча с египетскими аспирантами. Я думаю о том, чтобы выступить перед ним с заявлением.

— С каким заявлением?

— Мы потребуем, чтобы он отказался от власти, отменил чрезвычайное положение и начал проводить демократические реформы.

— Вы думаете, он прислушается?

— Я не до такой степени наивен. Это просто акция, но она будет иметь последствия. Египет охватили демонстрации с требованием свободы. Протестующих избивают и арестовывают, не щадят даже женщин. Разве долг не велит нам предпринять что-то ради этих людей? Если мы напишем заявление, его подпишут все египтяне Чикаго, а затем мы вручим его президенту в присутствии журналистов и телевизионщиков, и это нанесет серьезный удар по режиму.

— Неужели ты рассчитываешь на то, что люди подпишутся под таким документом?

— Не знаю. Но попытаться стоит.

Он хранил молчание.

— Вижу, Вам трудно решиться? — спросил я.

— Вовсе нет.

— Разве вам никогда не хотелось сделать что-нибудь для своей страны?

— Как хирургу, но без политики.

— Коррумпированный режим — главная причина всех наших бед. Декан медицинского факультета университета Айн Шамс, который не принял ваш проект, был назначен на должность потому, что он поддерживает существующий режим. И не важно, есть у него медицинская квалификация или административные способности. Он просто является частью этого механизма и, лицемеря, стучит на своих коллег службе безопасности. Если бы были возможны свободные выборы, то деканом стал бы достойный человек. Нет сомнения, он был бы рад сотрудничать с вами. И если мы действительно любим Египет, то должны сделать все возможное, чтобы изменить режим. Все остальное будет просто потерей времени.

Доктор Карам посмотрел на меня, одним залпом осушил бокал и сказал:

— Дай мне подумать.

23

Все, что произошло в тот вечер с Тариком Хасибом, произошло помимо его воли. Не в его власти было подчиниться или воспротивиться, и если бы ему пришлось пережить это еще сто раз, то снова случилось бы то, что случилось. Он очнулся, когда уже прильнул к Шайме. Она подняла руку, чтобы взять с полки посуду, он почувствовал ее грудь совсем близко, инстинктивно потянулся к ней рукой и обнял. Она не возражала.

Тарик почувствовал, как это мягкое тело заполняет все его существо. Он завел ей руки за спину и начал целовать губы, лицо, волосы, шею и подбородок. Ее кожа оказалась на ощупь такой нежной, что привела его в еще большее возбуждение. Он продолжал целовать ее в шею и лизать ее маленькое ушко, которое затем прикусил губами, так, как он видел в порнофильмах. Она впервые негромко, но страстно застонала и прошептала какие-то слова, которые он не расслышал, как будто пыталась что-то возразить для приличия, но сама прекрасно знала, что это уже ничего не изменит и что она просто пытается снять с себя ответственность, перед тем как отдаться нахлынувшим чувствам.

Через несколько минут жарких объятий он расстегнул на ее абае тихо звякнувшую молнию. Шайма не сопротивлялась, только следила за его руками, как загипнотизированная. Он распахнул абаю, стиснул розовый хлопчатобумажный бюстгальтер и обнажил груди, подобные двум спелым плодам. Тарик вдохнул, громко выдохнул и вжал голову между ее грудей. Он испытал невероятную нежность. Ему вдруг захотелось плакать, словно от горя, что он не сделал этого раньше, как потерявшийся ребенок, отчаявшийся встретиться с матерью и вновь нашедший ее, как будто тепло, идущее от них, было знакомо ему и раньше, но его оторвали от этого источника теплоты, и вот он к нему вернулся.

Тарик покрыл ее груди поцелуями и нежно прикусил их. Шайма тихонько вскрикнула от боли, и тогда он понял, что ее тело в его руках, что оно подчиняется ему, отвечает ему взаимностью и зовет идти дальше. Он расстегнул брюки и прижался к ней. Он не посмел сорвать с нее абаю, но телами они слились друг с другом, и их мышцы сокращались в одном ритме, пока они не преодолели пик наслаждения. Тарик дрожал всем телом от экстаза, от настоящего плотского удовольствия, а не того искусственного, которое он каждый вечер получал в ванной. Ему показалось, что вот сейчас он рождается, воскресает из мертвых, оставляя навсегда свою старую серую жизнь и начиная другую, настоящую.

Он зажмурился и крепко обнял Шайму, как будто хотел вцепиться в нее, укрыться в ней, чтобы никогда не покидать. Он стал жадно вдыхать аромат ее духов и целовать снова. Он был готов заниматься с ней любовью еще и еще, делать это бесконечно, но вдруг почувствовал слезы на ее лице. Он открыл глаза и поднял голову, словно очнувшись. Провел рукой по ее щеке, и она расплакалась.

— Как же я ненавижу себя! — всхлипнула она.

— Я люблю тебя, — сказал он, целуя ее руки.

— У меня нет моральных принципов!

— Почему ты так думаешь?

— Я стала падшей женщиной!

— Ты — самый прекрасный человек на свете!

Она посмотрела на него сквозь слезы:

— Ты не можешь уважать меня после того, что мы сделали!

— Ты моя жена. Как я могу тебя не уважать?!

— Но я не жена тебе!

— Разве мы не собираемся пожениться?

— Да… Но мы не должны были делать этого сейчас.

— Мы не совершили никакого прелюбодеяния. Мы любим друг друга, и намерения у нас чистые. Бог простит!

Она посмотрела на него внимательно, как будто хотела удостовериться в его искренности.

— Ты не изменил своего мнения обо мне? — спросила она шепотом.

— Я никогда его не изменю.

— Поклянись, что не перестанешь меня уважать.

— Клянусь Аллахом, я буду уважать тебя!

— Клянусь тебе светлой памятью своего отца, Тарик, что до тебя я ни с кем этого не делала. Я сделала это с тобой, потому что я тебя люблю.

— Знаю!

— Ты не бросишь меня?

— Я никогда тебя не оставлю.

Они ушли с кухни. Шайма шла легко и уверенно, как будто избавилась от тяжелого груза. Тарик усадил ее рядом с собой на диван и покрывал ее руки и волосы искренними и нежными поцелуями. Постепенно печаль исчезла с ее лица, и оно стало спокойным и добрым. Вдруг, будто получив от нее знак, он притянул ее к себе, на этот раз уверенно, дотронулся пальцами до ее губ и шеи, приподнял ее голову, и они забылись в долгом поцелуе.

24

Дверь открыла Сара. За спиной у нее стоял Джефф. Он был под действием наркотиков и отрешенно наблюдал за происходящим. Когда Раафат набросился на Сару, она почему-то не пыталась защищаться. От первой пощечины она вскрикнула, а затем стихла, как будто посчитала наказание справедливым, и терпела, пока отец не пнул ее сильно ногой и она не упала. Только тогда до Джеффа дошло, что происходит, и он ринулся, чтобы остановить Раафата. Тот отпихнул его, и Джефф, который и так еле стоял на ногах, закачался.

— А тебя, грязный наркоман, я сегодня же отправлю за решетку! — закричал на него Раафат.

Раафат стоял посреди коридора, не зная, что же делать дальше… Он развернулся и выбежал на улицу. Вскоре послышался рев отъезжающей машины. Дверь оставалась открытой, свет еще горел у входа. Джефф принялся ходить из стороны в сторону, в раздражении бормоча ругательства. Вдруг он остановился, задумался на минуту, потом, будто очнувшись, не спеша подошел к двери, закрыл ее и погасил свет. Он протянул Саре руку, чтобы помочь подняться, проводил ее в комнату, и они сели рядом на диван, совсем недавно бывший свидетелем их страсти. Он посмотрел на ее лицо при свете и только сейчас заметил у нее кровоподтек под левым глазом и тонкую струйку крови в уголке рта. Он нежно прикоснулся к ее лицу и сказал осипшим голосом:

— Как подло он напал на нас!

Она молчала, будто не слышала. Он продолжал:

— Вот твой отец и показал свое животное лицо. Он продолжает распоряжаться жизнью совершеннолетней дочери, словно до сих пор живет в пустыне!

Она тихо заплакала. Он протянул ей тарелку, на которой лежали наркотики, и нервно попросил:

— Вымой тарелку как следует. Надо спешить. Я спрячу порошок у друга на соседней улице. А потом мы позвоним в полицию.

— Мы не станем звонить в полицию.

Он пристально посмотрел на нее.

— Сара… Дело серьезное. Мы должны заявить о нем в полицию, прежде чем он заявит о нас.

— Он не станет доносить на нас.

— С ума сошла! Откуда у тебя такая уверенность?

— Потому что он — мой отец.

— Как ты можешь доверять ему после того, что он с тобой сделал?

— Послушай, Джефф. Я хорошо знаю своего отца. Он никогда не донесет в полицию, понятно?! Это ведь все, что тебя волнует? А теперь оставь меня в покое.

— Что ты хочешь сказать?

— Оставь меня одну. Я хочу немного посидеть в тишине. Прошу тебя.

Она прислонилась головой к стене. Ей действительно нужен был покой. Она чувствовала боль и усталость, но в голове яркие картины сменяли друг друга: разгневанное лицо отца, его поднятая рука, которой он наносит ей одну пощечину за другой. Она в подробностях вспоминала все, что произошло, как будто еще до конца не осознала это либо хотела причинить себе еще большую боль. Перед глазами вставали сцены из прошлого, которые то вспыхивали, то гасли как огоньки. Она увидела себя ребенком в объятьях отца, увидела лицо матери, вспомнила, как на протяжении долгих лет ложилась вечером в свою кроватку, закрывала глаза, прятала голову под подушку и горячо просила Аллаха, чтобы папа с мамой не ссорились, а потом посреди ночи вскакивала, напуганная их криком. Она вспомнила свою первую ночь с Джеффом — приятная дрожь, страх при виде капель крови на простыне и шепот Джеффа:

— Вот теперь ты стала настоящей женщиной!

Когда она застала Джеффа за наркотиками в первый раз, она накричала на него и рассказала все, что знала из школьных лекций об их вреде, но он только рассмеялся:

— Тот, кто не попробовал, не может судить. Это отличное средство. Если бы не оно, я не увидел бы мир таким, каким изображаю его на своих картинах.

Он уговаривал ее попробовать, но она категорически отказывалась. Однажды вечером, когда она лежала с ним в постели, он стал особенно настойчив. Практически умолял:

— Послушай меня. Я тебе плохого не пожелаю. От одной дозы ты не потеряешь сознания, а только обретешь новое. Попробуй разок. Если не понравится, можешь больше не притрагиваться.

Она не забыла первое ощущение. Как только она вдохнула порошок, ощутила полет, будто парит среди облаков. Не было ни печали, ни тревоги, ни страха перед будущим. Чистое абсолютное счастье. После они занимались сексом, и она испытала оргазм. Когда в следующий раз он предложил ей наркотик, она не отказалась, а когда в третий раз она попросила сама, он раскатисто рассмеялся и сказал, подавая ей скрученную бумажку:

— Добро пожаловать в клуб счастья!

Секс для нее теперь был неотделим от этой зависимости. Вдохнув порошка, она достигала высшей точки оргазма, когда несколько раз вздрагивала, кричала и после этого обмякала. От избытка любви она умирала и рождалась. Сейчас Джефф хотел продолжения. Он придвинулся к ней совсем близко и сказал:

— Твой отец идиот. Обломал нам весь кайф.

Джефф говорил в своей обычной манере, как говорил о плохой погоде или давке в метро, — безразличный тон и легкое сожаление. Он не ждал от нее никакой реакции, поскольку сказанное им не обсуждалось. Он потянулся к флакону, в котором когда-то хранились витамины, посмотрел его на свет, потом аккуратно встряхнул, высыпал немного порошка на тарелку и при помощи бритвы выложил порошок тонкой полоской. Когда он стал вдыхать его через трубочку, Сара вдруг вскочила и отошла к окну, как будто пытаясь убежать. В глубине души она сознавала, что жалкая попытка, еще не начавшись, была обречена на провал. Сара отвернулась и стала смотреть в окно. Однако Джефф был, как всегда, уверен, что Сара не откажется. Он посмотрел на нее с улыбкой, смеясь над ее детским капризом, и протянул ей бумажную трубочку. В его голубых глазах была абсолютная власть, и, почувствовав ее нерешительность, он сказал твердо, решая вопрос раз и навсегда:

— Давай, малыш. Хватит шалить. Возвращайся к нам.

Она опустила глаза и подошла к нему с поникшей головой, покорная, в отчаянии, которое вскоре должно было перейти в непреодолимую одержимость. Она упала рядом на диван, взяла трубочку, поднесла ее к носу, закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

25

Еще в полицейской академии преподаватели предрекали Сафвату Шакиру блестящее будущее — это был дисциплинированный курсант, сильная личность, с блестящими интеллектуальными и физическими данными. По окончании колледжа он вступил в должность заместителя начальника сыскного отделения округа аль-Азбакия и, несмотря на молодость, смог значительно улучшить его работу.

В то время в задачи офицера сыска входило поймать разыскиваемого и добиться от него признания традиционными способами — избить, повесить на крюк или отходить хлыстом. Если подозреваемый не признавал обвинений, над ним издевались по-другому — вводили в задний проход толстую палку, тушили сигареты о его половой орган, пропускали через него разряд тока. Пытки продолжались, пока он не сдавался и не сознавался во всем. По правде говоря, традиционных методов было достаточно. Однако случалось, что арестованный умирал, и тогда офицеры оказывались замешанными в неприятной истории, из которой было два выхода: либо сфабриковать заключение о том, что он скончался в результате резкого скачка артериального давления, и по-тихому его похоронить, пригрозив родственникам, чтобы не болтали, либо приказать подчиненным сбросить труп с крыши отделения, а потом составить служебную записку о том, что он покончил жизнь самоубийством.

Молодой офицер Сафват Шакир с одобрения начальника усовершенствовал методы работы. Вместо ударов и пыток утюгами приводили жену арестованного (если он не был женат, то мать или сестру), приказывали полицейским срывать с нее одежду вещь за вещью, пока она не останется абсолютно голой, и забавляться ее телом на глазах у обвиняемого, который тут же терял волю и подписывал все, что ему давали. Такой подход оказался поразительно результативным, на признание теперь требовалось в два раза меньше времени, и уже несколько лет подряд начальник отделения получал из министерства внутренних дел только благодарности за оперативность и эффективность. Однажды, правда, возникла проблема: когда один из обвиняемых не выдержал, увидев, как солдаты хватают его старуху-мать за половые органы, истошно вскрикнул, как будто его резали, и потерял сознание. После этого его разбил односторонний паралич. Однако и в этом случае Сафват не растерялся. Он приказал отвезти парализованного в больницу и написать заключение, в котором говорилось, что тот давно страдал повышенным давлением, которое и стало причиной инсульта. За исключением этого инцидента, с помощью новых методов работы удалось добиться поразительных результатов, и их взяли на вооружение в других отделениях. В министерских кругах заговорили о выдающихся способностях Сафвата Шакира и вскоре перевели работать в службу госбезопасности, где он применил свои методы на политических заключенных, оказавшиеся здесь такими же эффективными и перекочевавшие по инициативе начальства в другие области страны. С опытом Сафват Шакир довел свой метод до совершенства, придав ему театральности. Так, когда с жены или матери обвиняемого срывали одежду, он со стоном разглядывал тело женщины и обращался к нему:

— С ума сойти! Что за чудо-женщина! Разве не грех оставлять ее без секса и заниматься политикой?

Или:

— Да, мать твоя старовата. Но, увидев ее голой, мы решили, что она еще сгодится. Есть еще порох в пороховницах!

Заключенный мог расплакаться, начать проклинать их или, наоборот, умолять. Однако Сафват, как настоящий актер, знал, что нужно выдержать паузу, пока заключенный умолкнет, потом посмотреть на него и сказать вполголоса, так, чтобы его слова прозвучали как наущение дьявола:

— Последний раз предупреждаю. Или ты мне все рассказываешь, или я спущу солдат, и они будут пользоваться твоей женщиной у тебя на глазах. А с тебя будет причитаться за бесплатное порно!

За долгие годы ни один заключенный не смог выдержать пытки Сафвата Шакира. Были даже случаи, когда люди признавались, что являются членами сразу нескольких организаций, или подписывали чистый лист бумаги, в который Сафват-бей потом вписывал требующиеся признания.

Кроме исключительной преданности профессии Сафват Шакир был известен как вдохновитель молодого поколения, которое он терпеливо обучал, искренне желая передать свой опыт. Он брал бумагу, карандаш и чертил геометрическую фигуру, начинающуюся с высокой точки, от которой он вел прямую линию, а затем резко обрывал ее вниз. Сафват объяснял учащимся у него офицерам:

— Эта линия показывает сопротивление заключенного. Как вы видите, сначала степень сопротивления высокая, затем резко и окончательно она падает до определенной точки. Квалифицированный офицер достаточно скоро доводит обвиняемого до такого состояния. Не увлекайтесь побоями. Когда боль доходит до предела, человек теряет чувствительность. Также не стоит связываться с током. Разряд может убить человека или вызвать ненужные последствия. Попробуйте мой метод, и вы его оцените. Даже самые твердые и отпетые не выдерживают, когда у них на глазах насилуют жену или мать.

В органах госбезопасности Сафват Шакир дослужился до ранга полковника, затем в правительстве решили извлечь пользу из его таланта в другой сфере, и перевели его в разведку, где стиль работы, естественно, был несколько другим. И задачи были другие — держать агентурные сети, следить за настроениями в обществе, координировать работу завербованных университетских преподавателей, журналистов, ответственных партийных деятелей и государственных чиновников и давать им конкретные поручения. Еще долго в этих структурах будут говорить об успехе Сафвата Шакира.

Когда в Париже усилились оппозиционные настроения, возглавляемые известным писателем, пользующимся в этой стране поддержкой, Сафват Шакир потребовал от главы спецслужб полной свободы действий. Получив разрешение, он вылетел в Париж и там, под контролем своих спецслужб, за четверть миллиона франков снял французскую проститутку и завербовал ее. Та завязала с писателем отношения, подсыпала ему в виски снотворное, вызвала Сафвата и его людей, они вкололи ему сильный наркотик и положили в заранее приготовленный ящик. Очнувшись через несколько часов, писатель с ужасом обнаружил, что находится в здании спецслужб на Кобри-аль-Кобба. Это была блестяще проведенная операция. Расследование французских спецслужб зашло в тупик, писателя зачислили в список пропавших без вести, а голос египетской оппозиции замолчал, так как никто не желал той же участи.

Чтобы перечислить все успехи генерала Сафвата Шакира, не хватило бы целой книги. Он продвигался вверх по служебной лестнице, пока не был назначен советником министерства иностранных дел (так официально назывался пост главы разведки при египетском посольстве). Сафват работал сначала в посольстве в Гане, затем в Токио и наконец был назначен в самую важную для египетского правительства столицу мира — Вашингтон. Он хорошо понимал, что эта должность была последней ступенью к славе, и приложил все усилия, чтобы состоялся визит президента в Америку — шанс всей жизни Сафвата Шакира. Если президент увидит его и оценит, то, возможно, он займет пост министра внутренних или иностранных дел или получит ответственный пост в сфере внешней политики. Но если при подготовке визита он допустит хотя бы одну ошибку, то по истечении срока службы его отправят на пенсию.

Но это не все о Сафвате Шакире. В его жизни существовали еще две вещи — власть и женщины. В течение долгих лет он пользовался неограниченной властью, распоряжался судьбой тысяч и тысяч заключенных, ощущая в себе могучую темную силу, происхождение которой было трудно объяснимо. По роду своей деятельности он видел людей в моменты слабости, раскрывал интимные супружеские секреты и знал, как сломить даже самых твердых борцов, чтобы они в слезах пали перед ним ниц и целовали ноги, только чтобы он не отдавал приказ насиловать женщину.

Такой исключительный опыт познания человеческой природы давал Сафвату власть над окружающими. Он словно разрушал невидимые стены, входил в сферы, откуда управляют людьми, и обретал такую силу, какой больше ни у кого не было. Ему не нужно было много говорить, он уже ничему не удивлялся и ни в чем не сомневался. Каменное выражение лица, сурового как рок, устрашающий взгляд, леденящий сердце, неторопливые, несмотря на происходящий вокруг ужас, движения, скупые слова, произносимые медленно и четко. Одно его присутствие нагнетало атмосферу вокруг. Все это давало ему безграничную власть над людьми, подобную власти бога. Он судит, но не судим. Он водит рукой судьбы, но сам ей неподвластен. Одним лишь словом или жестом он распоряжается жизнью семьи и ее будущих поколений.

Невероятная власть, которой он обладал, вызывает вопрос: можем ли мы по нашему желанию менять ход событий? Если мы чего-то сильно хотим, приближаем ли мы желаемое? И если да, то власть Сафвата Шакира объясняется одержимостью властью. Он моментально навязывает свою волю, даже тем, кто не в курсе, какую он занимает должность. Но с женщинами, страсть к которым Сафват унаследовал от своих предков, эта власть проявляется по-другому. У большинства мужчин в его роду было по две жены, а то и больше (не считая любовниц). Он помнил, как в детстве мать с отцом часто ругались из-за связей отца на стороне. Он не забыл, как, еще учась в полицейском колледже, завел отношения с женщиной, прислуживающей у них в доме, и спал с ней каждый четверг, после того как возвращался с вечеринки у друзей. Он чувствовал, что тело ее было уже пресыщено, и этот признак, а также некоторые другие, заставлял его подозревать — не спит ли она одновременно и с отцом? Свой сексуальный пыл и технику Сафват Шакир не утратил и в пятьдесят пять. И дело тут не только в наследственности, но и в характере его работы. Люди, постоянно живущие в состоянии опасности, как солдаты, тореадоры, члены бандитских групп, испытывают повышенное сексуальное желание и никогда не могут пресытиться, словно жадно черпают удовольствие, которого вместе с жизнью могут лишиться в любой момент, или как будто благодаря сексу они полнее ощущают каждую секунду своей жизни, находящейся под угрозой.

Одной из больших странностей Сафвата Шакира была его манера обходиться с женщинами. После долгих лет ожидания мужа, сидящего в тюрьме без суда, жена теряла надежду на освобождение и думала только о том, как улучшить его положение, перевести в тюрьму поближе или обеспечить необходимое лечение. И тогда она неизбежно обращалась к офицерам госбезопасности, единственным людям, кто мог облегчить его существование.

Уже привычным зрелищем у здания разведки стала собирающаяся с раннего утра толпа женщин, одетых в черное. Долгими часами они молча стоят, тихо переговариваются или плачут, пока им не позволят войти внутрь. И тогда они уже бросаются с мольбами и слезами к офицерам, суют им бумажки с мелкими прошениями насчет мужей. Офицеры привыкли рассматривать просьбы с безразличием и даже отвращением. В большинстве случаев они отказывали женщинам и угрожали им самим арестом и пытками, если те не уберутся. Но если жена арестованного оказывалась красавицей, то к ней было совсем иное отношение. Ей назначали встречу с Сафват-беем, причем офицеры, сообщая ей об этом, пытались скрыть усмешку, блестевшую в глазах. Они знали о любви своего начальника к женщинам и между собой часто шутили на эту тему, однако продолжали посылать красавиц, стараясь угодить ему.

И вот хорошенькая жена заключенного попадала в кабинет к Сафвату Шакиру, заикаясь от страха и осознания собственной ничтожности. Он бросал на нее пристальный взгляд, рассматривая с нескрываемой похотью ее тело и одновременно угадывая ее реакцию. По этому первому впечатлению сразу можно было определить, какого рода женщина перед ним, согласится она или откажется. Женщина стояла перед ним, нервничая, жалуясь, плача и умоляя удовлетворить ее просьбу. И если по опыту Сафват понимал, что женщина будет сопротивляться, то возвращал ее документы подчиненным, которые знали, что делать. Но если он чувствовал, что все возможно, то сразу же принимал ее прошение к рассмотрению. А когда женщина начинала рассыпаться в благодарностях и мольбах, он снова обводил взглядом ее прелести и медленно произносил:

— Какая ты красавица! Как же ты терпишь?

Такое неожиданно откровенное обращение было последней проверкой во избежание ошибки. Если женщина улыбалась и смущенно молчала, не выражая при этом неудовольствия, опускала голову, заливалась румянцем или что-то шептала, но голос ее при этом был мелодичен, Сафват окончательно убеждался, что путь ему открыт, и начинал прямо говорить с ней о сексе. Затем он протягивал ей бумажку с адресом своей частной квартиры на улице аль-Шаварби и бормотал деловым тоном:

— Завтра. В пять часов вечера жду вас по этому адресу.

И не бывало такого, чтобы женщина не пришла. На то был ряд причин. Жена заключенного была, в конце концов, женщиной, у нее не могло не быть сексуальных желаний, а без надежды на скорую встречу с мужем она могла не выдержать. Кроме того, в глубине души она должна была испытывать гордость от того, что человек такого ранга, как Сафват Шакир, заинтересовался ею и предпочел ее, бедную женщину, дамам высшего света, которых вокруг него всегда полно. Своим согласием на связь с Сафватом она обеспечивает мужу лучшие условия в тюрьме.

Беспомощность жен заключенных перед Сафватом Шакиром имела и более глубокие корни и объяснялась все той же кривой, которую Сафват рисовал слушателям своего курса. Женщина, сломленная бедностью и горем, которая устала бороться на нескольких фронтах, отчаялась начать заново жить нормальной жизнью, которая многого была лишена, в том числе и мужской ласки, и думала только о том, как прокормить детей, такая женщина похожа на взятого в окружение измученного солдата, уже готового сдаться. Такой женщиной руководит сильное желание пасть. И это падение приносит ей покой, потому что ей больше не надо бороться с собой и мучиться. Теперь она настоящая падшая женщина, и уже незачем сомневаться, раздумывать и сопротивляться.

Сразу же, как только женщина входила в квартиру, Сафват Шакир вел ее в спальню. Каждый раз замечая, что женщина уделила внимание нижнему белью, он понимал, что она ожидала этого и готовилась. Странно, но он никогда не целовал их и спал с ними, не произнося ни слова. Он приступал к физическому наслаждению со страстью, разжигал в них желание до умопомрачения, а в определенный момент, который чувствовал интуитивно, как тореадор решает, когда ему воткнуть шпагу в животное, он вероломно проникал в женское тело, не проявляя ни нежности, ни жалости, истязая ее раз за разом так же, как истязал хлыстом ее мужа. Женщина кричала, словно звала на помощь. В ее криках были и наслаждение, и боль, может, наслаждения было даже больше. Его грубое с ней обращение могло ей нравиться не только потому, что доставляло физическое удовольствие, но и потому что довершало ее падение. Он унижал ее и презирал, и это презрение она ощущала всем телом, потому что она его заслуживала. Теперь она стала шлюхой, не достойной ни нежности, ни уважения, и он спит с ней, как спят с проститутками. Как только они кончали, женщина цеплялась за него. Поцеловать его она не могла, потому что поцелуй подразумевал равенство, но она обнимала его тело, трогала, нюхала, облизывала. Часто женщины склонялись перед ним и в слезах целовали ему руки, в то время как он спокойно лежал, довольный, курил и мыслями был где-то далеко, как божество, великодушно принимающее жертвы своих рабов.

Таков был генерал Сафват Шакир. Сейчас он сидел в своем офисе в египетском посольстве в Вашингтоне, погруженный в чтение документов, только что полученных из Каира. Тишину в помещении прервал голос секретаря Хасана, прозвучавший в коммутаторе:

— Прошу прощения за беспокойство, эфенди.

— Я же сказал, что не хочу ни с кем говорить!

— К вам из Чикаго прибыл доктор Ахмед Данана. Он утверждает, что дело очень важное и срочное.

Сафват помолчал немного, затем хриплым голосом сказал:

— Пусть войдет.

Через мгновение, задыхаясь и обливаясь потом, как будто он бежал от самого Чикаго, в кабинет ворвался Данана. Он упал на диван напротив письменного стола и сказал осипшим голосом, словно моля о помощи:

— Прошу прощения за беспокойство, ваше превосходительство. Но случилось ужасное! Кошмар!

Сафват молча наблюдал за ним. Данана продолжал дрожащим голосом:

— Доктор Денис Бейкер, руководитель моей докторской диссертации, обвинил меня в фальсификации результатов исследования и назначил комиссию!

Сафват не произнес ни слова. Он вытащил сигарету из раскрытого перед ним золотого портсигара, не спеша закурил, вдохнул дым и продолжил смотреть на Данану, который вопил, умоляя:

— Меня отчислят из университета!

Сафват начал, не торопясь, пронзая Данану взглядом как стрелой:

— И чего ты ждешь от меня?

— Мое будущее пропало, эфенди. Они меня выгонят!

— А кто заставлял тебя фальсифицировать результаты?!

— Я ничего такого не делал, эфенди. Я задержался с исследованием, потому что выполнял поручения вашего превосходительства. А доктор Бейкер оказывал на меня давление, чтобы я скорее представил ему результат. Вот я и подумал: отделаюсь, а сам не спеша продолжу работу.

— Какой осел! А тебе не приходило в голову, что он будет проверять твои результаты?

— Но в других работах он часто просто просматривал цифры. И данные, которые я ему представил, его сначала удовлетворили, — пробормотал Данана, опустив голову.

Затем он продолжил еще тише, как будто обращался к самому себе:

— Почти пронесло. Но у него появилась какая-то новая идея, он посмотрел мои образцы и понял, что я сделал!

Сафват молчал.

— Моя судьба в ваших руках, Сафват-бей! — умолял Данана. — Я служил государству с тех пор, как поступил в университет. Я никогда ни от чего не отказывался и добросовестно исполнял все приказы. Неужели вы бросите меня в беде?

— Мы не спасаем тех, кто подделывает документы.

— Я вам руки целовать буду!

— Если тебя не отчислит университет, мы сами тебя отчислим. Обманщик не может занимать такой пост.

Данана открыл рот, чтобы что-то сказать, однако лицо его задрожало, и он заревел. Он плакал по-настоящему, слезы из глаз лились рекой, потом он завыл:

— Вся работа насмарку! Сколько бессонных ночей! И что в результате? Скандал и отчисление?!

— Заткнись! — закричал на него Сафват в раздражении.

Данана посчитал, что перед ним забрезжила надежда, и снова стал упрашивать:

— Заклинаю Вас памятью родителей, да будет Аллах к ним милосерден. Прошу Вас, Сафват-бей. Вы мой начальник, мой учитель, я ваш ученик. Ваше право наказать меня, если я ошибся. Делайте со мной, что хотите, Ваше Превосходительство, но не бросайте.

Возможно, именно этой ситуации Сафват и ждал, потому что он откинулся в кресле, поднял голову, уставился в потолок и прервал свое молчание:

— Я помогу тебе. Но не ради тебя, а ради твоей несчастной жены.

— Аллах продлит Ваши годы, эфенди.

— Когда комиссия?

— Завтра.

— Ты должен на ней быть.

— Я могу получить справку о болезни и отложить ее на неделю.

— Нет, иди завтра, как назначили.

— Эфенди… К доктору Денису Бейкеру прислушиваются на кафедре. Они точно меня отчислят.

— Ну и пусть. Но они должны будут направить нам решение о твоем отчислении. А мы можем его здесь затерять, и в отделе стажировок о нем никогда не узнают.

— Аллах продлит Ваши годы, эфенди. Но я же тогда не смогу ходить на занятия!

— Когда все стихнет, я направлю просьбу о зачислении тебя в другой университет.

Большего Данана и желать не мог. Взглянув в лицо своему господину, он спросил нерешительно:

— Я буду считать, Ваше Превосходительство, что Вы мне обещали…

Сафват пригвоздил его к месту недобрым взглядом, а потом скучающим голосом сказал:

— Возвращайся сейчас в Чикаго и займись моими поручениями. Визит господина президента совсем скоро. У нас нет времени.

Данана хотел было произнести короткую благодарственную речь, но Сафват вновь уставился в разложенные перед ним на столе бумаги, уронив:

— Не отнимай у меня время. Работы много.

Данана вздохнул, черты его лица изменились, и он развернулся, чтобы уйти. Но, не дойдя до двери, услышал голос Сафвата, который сказал совсем иным тоном:

— Кстати, у меня к тебе просьба.

— Пока я жив, эфенди, распоряжайтесь мной!

26

От страха Кэрол побледнела, сердце ее забилось, дыхание перехватило, и она почти потеряла сознание, когда входила с Эмили в переполненный лифт огромного небоскреба на Мичиган Авеню. Эмили шепнула лифтеру, и он нажал кнопку тридцатого этажа. Раздался музыкальный звонок, лифт тронулся. Они молчали. До этого разговаривали так долго, что им уже нечего было обсуждать. Кэрол задавала много вопросов, колебалась и несколько раз была на грани того, чтобы все бросить, но Эмили ее успокоила. Она посмотрела с материнской улыбкой и сказала:

— Это шанс всей жизни. Если бы я была на твоем месте, я бы не раздумывала.

— Но как же не думать о позоре!

— Здесь вообще нет ничего сомнительного, если смотреть на это как на чистое искусство.

Они вышли из лифта, и Кэрол последовала за Эмили до конца коридора направо. Она остановилась перед дверью из матового стекла, на которой висела изящная вывеска: «Рекламное агентство Фернандо». Эмили позвонила и назвала свое имя в переговорное устройство. Дверь тотчас открыл человек лет сорока, волосы его были заплетены во множество тонких длинных косичек и собраны вместе, как у африканцев. Судя по мягкости его движений и легкому макияжу на лице, он был геем. От сигареты, которую он курил, исходил сильный запах марихуаны. Они с Эмили громко приветствовали друг друга, горячо обнялись и расцеловались в обе щеки.

— Моя подруга Кэрол. Мой друг Фернандо, — сказала она весело.

— Рада встрече, — Кэрол пожала ему руку и заставила себя улыбнуться.

Квартира оказалась огромной и дорого обставленной по последней моде. На стене Кэрол заметила увеличенные фотографии с портретами и пейзажами, которые, как она догадывалась, были работами Фернандо. Хозяин провел их по длинному коридору. Сбоку была открыта дверь в спальню, откуда шел мягкий красный свет. В конце коридора находилась студия — небольшой овальный зал с высоким потолком, камерами всех размеров по углам, креслом в центре, тумбочкой и софой, с потолка свешивались разноцветные лампы — желтые, голубые и красные. Фернандо пригласил их сесть на софу, а сам опустился на кресло перед ними и вежливо сказал:

— Прошу прощения за беспорядок. Я такой несобранный!

— Как все творческие люди.

— Не хотите марихуаны высшего качества?

— Нет. Спасибо, — пробормотала Эмили. Кэрол в этот момент потеряла дар речи.

— Что будете пить?

— Есть что-нибудь ледяное?

Он открыл холодильник, достал две банки пепси и продолжил деловым тоном:

— Хорошо, Кэрол. Не буду отнимать у вас время. Я полагаю, Эмили ввела вас в курс дела.

Кэрол кивнула.

— Сначала я должен посмотреть вашу грудь, чтобы отбросить все сомнения.

Он громко рассмеялся, наклонил голову, собрал рукой косички и вскочил со своего места, почти пританцовывая. Он встал за камеру, вытянул руку с пультом, включил лампу, свет от которой нарисовал круглое пятно на полу, и жестом пригласил Кэрол. Та медленно поднялась. В этот момент ей пришла в голову мысль сбежать — открыть дверь квартиры и как можно быстрее уйти, бросить все и вернуться домой к Марку и Грэхему. Но она, как будто ее кто-то вел, вышла вперед. Фернандо ласково улыбнулся, видимо, понимая ее состояние, и спокойно сказал:

— Сними блузку, пожалуйста.

Это было выше ее сил. Она продолжала молча стоять перед ним с поникшей головой.

— Я тебе помогу, — сказал он просто.

Подошел к ней и стал, не торопясь, расстегивать пуговицы, словно получая от этого удовольствие. Она задрожала и почувствовала тошноту. Показалось, что душа рассталась с телом. Но Кэрол доверилась ему. Он расстегнул сзади лифчик и отложил его на тумбочку. Ее груди будто вырвались из оков. Фернандо повернулся, и его лицо приняло серьезное выражение. Он занял свое место за камерой, внимательно посмотрел в объектив, затем вернулся к ней и несколько раз подправил позу, чтобы рассмотреть грудь через камеру с разных ракурсов. Вздохнув, он воскликнул, как будто давая долгожданный ответ на вопрос:

— Хорошо. Давай немного поговорим.

Она прикрыла грудь блузкой, однако, к собственному удивлению, оставила ее расстегнутой. Фернандо сел перед ней, закурил новую сигарету с марихуаной и закашлялся от дыма.

— Послушай, дорогая, что я тебе скажу. В Чикаго две компании производят женское нижнее белье, — «Дабл икс» и «Роки». Я думаю, ты о них слышала. Между ними жесткая конкуренция, как говорят, не на жизнь, а на смерть. Каждый борется за продвижение своих лифчиков, потому что этот товар хорошо расходится. Они производят белье практически одинакового качества, поэтому многое зависит от рекламы. Несколько месяцев назад компания «Роки» разработала новую рекламную кампанию, к которой привлекла реальных людей. На экране под своим именем появляется женщина, указывается ее профессия. Зрители видят, как она снимает свою одежду и надевает белье «Роки». Затем идет диалог о преимуществах этого товара. Видела эту рекламу по телевизору?

— Да.

— Надо признать, это было гениальным рекламным ходом компании «Роки», который привел к тому, что продажи «Дабл икс» упали на двадцать процентов, а это исчисляется миллионами долларов! Компания «Дабл икс» поручила мне разработать ответный ход. Это фантастический шанс для моей карьеры. Если все получится, то мое маленькое агентство вырвется в лидеры. Я долго думал, прежде чем мне в голову пришла совершенно революционная идея.

— Но Эмили уверяла меня, что мое лицо не появится на экране! — вскрикнула Кэрол и посмотрела на подругу, ища у нее поддержки.

— Успокойся, малыш. Мы не можем дублировать рекламную кампанию «Роки». Мы сделаем по-другому. Я сниму, как ты бросаешь бюстгальтер компании «Роки» и надеваешь «Дабл икс». Твое лицо камера не захватит. Я покажу зрителям через жест, какое удовольствие ты испытываешь, когда надеваешь «Дабл икс». Вот это будет вызов! Перед нами непочатый край работы. Мы сделаем массу проб, чтобы я понял, как ты выражаешь себя при помощи тела.

— Но почему вы остановили свой выбор именно на мне? — спросила Кэрол, и ее волнение перешло в искреннее удивление, как будто вся эта сказка могла в любой момент кончиться.

Фернандо сделал глубокую затяжку, закрыл рот, проглотил дым и закашлялся. Его глаза покраснели, и он сказал:

— В этой рекламе нам не нужна слишком роскошная грудь, поскольку тогда товар покажется покупательнице недоступным. Я искал обычную грудь, распространенного типа, как у большинства зрительниц. Грудь черной американки, среднего размера, не шедевр, но и не страшная. Я думаю, что твоя грудь подходит. Эмили сказала тебе, сколько мы платим?

— Тысяча долларов за каждый час съемки.

— У тебя хорошая память на цифры, — рассмеялся он.

Фернандо встал, вышел из зала и тут же вернулся с небольшим бокалом.

— Давай проведем первый эксперимент. Будь собой. Выпей.

— Что это?

— Глотни коньяка, и станешь смелее перед камерой.

Жидкость обожгла горло. Как только Кэрол поставила бокал на стол, Фернандо потянул ее за руку:

— А теперь — работать.

«Мы, нижеподписавшиеся граждане Египта, проживающие в Чикаго, Соединенные Штаты Америки, крайне обеспокоены положением в стране, а именно бедностью, безработицей, коррупцией, внутренними и внешними долгами. Мы верим в то, что наша страна достойна демократического управления.

Мы убеждены, что наш народ заслуживает правосудия и свободы. Пользуясь визитом президента в Соединенные Штаты, мы требуем:

— отменить чрезвычайное положение;

— провести демократические реформы и предоставить гражданские свободы;

— избрать общественный комитет, который разработает новую конституцию, гарантирующую реальную демократию;

— чтобы президент отказался от своего поста, который он занимает длительное время, запретить передачу власти его сыну и предоставить возможность свободных выборов в присутствии международных наблюдателей».

Такое заявление мы с доктором Карамом составляли в доме у Грэхема, который с прежним революционным запалом участвовал в наших делах. Мы перевели ему текст, и он высказал несколько важных соображений:

— Язык должен быть точным и выдержанным. Если он будет эмоциональным, как в художественном произведении, то документ не будет воспринят всерьез. А если будет слишком резким, как объявление войны, будет смотреться карикатурно.

Мы внесли требования об освобождении арестованных, отмене чрезвычайных судов и запрете пыток. К окончательной формулировке мы пришли поздно ночью в пятницу, а на следующий день я встал рано утром, распечатал документ, снял с него двадцать копий и отправился на задание. Мне предстояло встретиться с египетскими аспирантами и убедить их это подписать. За день я побывал у пятерых и устал от бесполезных споров. В конце концов все они отказались поставить подписи. И самая странная реакция была у Тарика Хасиба и Шаймы Мухаммади, моих коллег по кафедре гистологии, которые никогда не разлучаются (я думаю, между ними что-то есть). Тарик — человек странный. Учится на отлично, но замкнут и агрессивен. Кажется, что у него вечно мрачное настроение, как будто его только что подняли с постели. Он выслушал меня молча. Шайма сидела рядом с ним. Я напомнил о происходящем в Египте, объяснил, что наш долг — предпринять что-нибудь и попытаться изменить, но заметил на его лице насмешку. Как только я упомянул о требованиях, он перебил меня, нахмурившись:

— Ты шутишь? Хочешь, чтобы я подписал документ против президента страны?!

— Ради своей же страны!

— Политика меня не интересует.

— Когда вернешься в Египет, разве ты не женишься и не заведешь детей? — спросил я у него, бросив взгляд на Шайму.

— Даст Бог.

— Тебя не волнует их будущее?

— Я обеспечу своим детям лучшее будущее, если закончу учебу и вернусь в Египет с кандидатской степенью.

— И тебя устроит, если они будут жить в коррупции и несправедливости?

— Думаешь им станет лучше, если меня арестуют?

— Кто тебя арестует?

— Каждого, кто подпишет эту бумагу, в покое не оставят, — впервые за весь разговор вмешалась Шайма.

Я набрался терпения и попытался их переубедить, но Тарик поднялся и сказал мне:

— Не теряй времени, Наги. Мы не будем ничего подписывать. Не думаю, что хотя бы один египтянин в Чикаго сделает это. Я дам тебе совет. Брось это дело, добром оно не кончится. Займись учебой, сиди на своем месте и не пытайся изменить мир!

Он потянул Шайму за руку, и они оставили меня одного. Когда вечером мы с Карамом встретились, я был на грани отчаяния.

— Придется отказаться от этой затеи! — сказал я ему.

— Почему?

— Все аспиранты, у которых я был, ничего не подписали.

— А ты думал, их легко будет убедить?

— Они смотрели на меня как на умалишенного.

— Этого и следовало ожидать.

— Почему?

— Аспиранты зависят от правительства. Если они подпишут заявление, их накажут.

— Но я такой же аспирант, как и они.

— Нет, ты исключение. Ведь ты не работаешь в университете. Тебе нечего терять.

— Если каждый будет так рассуждать, то мы не сможем ничего сделать.

— Очнись!

— А я не сплю. Я считаю их позицию эгоизмом и подлостью. Из-за таких и им подобным мы имеем то, что мы имеем. Они ничего не видят в жизни, кроме своих узких интересов. И именно такие люди при существующем режиме становятся министрами и советниками, а потом утаивают правду и ради того, чтобы удержаться на своем месте, разыгрывают спектакль перед президентом.

— Не отчаивайся, — сказал доктор Карам.

— Я уже не вижу смысла в том, что мы затеяли.

Он улыбнулся, похлопал меня по плечу и вытащил из кармана сложенный лист бумаги. Я просмотрел его. Это была копия заявления со многими подписями. Он улыбнулся:

— Признай, что мне это удалось лучше, чем тебе!

Я стал читать имена. Среди подписавших были и копты, и мусульмане. Он не скрывал радости:

— Поначалу я не был одержим идеей этого заявления. Но позже она мне показалась великолепной. Многие, с кем я встречался, откликнулись. Нас ждет успех, Наги. Но мы должны подыскать подходящее место. Не теряй времени с аспирантами. Я дам тебе список египетских эмигрантов, живущих в Чикаго, с адресами и телефонами. Мы поделим их и будем с ними связываться.

В последующие дни, возвращаясь с факультета, я садился на телефон и начинал обзванивать людей. Я представлялся аспирантом, который хочет основать новое египетское землячество, а затем спрашивал у собеседника, когда он может со мной встретиться. Реакции были разные. Некоторые откровенно говорили мне, что их с Египтом больше ничего не связывает и им все равно, что там происходит. Но большинство соглашались. Я обошел несколько районов Чикаго. Почти все египтяне, с которыми я встречался, были возмущены происходящим в стране. В конце беседы каждому я задавал прямой вопрос:

— Вы хотите сделать что-нибудь для своей страны?

По их взгляду я догадывался, каков будет ответ. Если я видел в нем безразличие или замешательство, ответ был отрицательным. Если взгляд оставался доброжелательным, они подписывали все. На следующей неделе в воскресенье в четыре часа дня, когда, возвращаясь в общежитие, я сел в голубой вагон метро, у меня было десять подписей, а у Карама двадцать девять. Всего тридцать девять, и еще пять человек взяли время на размышление. Я и не думал добиться такого успеха в столь короткий срок. У нас еще целый месяц, и если мы продолжим в таком же духе, то получим сотни подписей.

Я вспомнил статью, прочитанную несколько лет назад. В ней говорилось о загадочном характере египтян, ответную реакцию которых трудно предугадать. В статье утверждалось, что революции в Египте вспыхивали, когда этого никто не ожидал. И что этот народ, внешне спокойный, именно в тот момент, когда, кажется, он подчинился властям, неожиданно совершал революцию. Теория верна. Я ощутил радость и гордость, потому что смог что-то сделать для своих униженных товарищей, которых избивают и волокут по улицам Каира. Для тех, кого арестовывают и жестоко пытают только за то, что они выразили свое мнение. Завтра мы покажем лицо египетского режима всему миру. Перед телевизионными камерами и представителями мировой прессы выступит человек и от имени египтян Чикаго призовет президента отказаться от власти ради того, чтобы Египет стал демократическим. Это будет главной новостью дня!

При входе в общежитие я заметил Генри, бывшего друга Вэнди, сидящего за стойкой. Он бросил на меня презрительный взгляд, который я полностью игнорировал. Я замедлил шаг, чтобы показать ему, что мне до него нет дела, и почувствовал уверенность. Больше я его не боюсь. Пусть катится ко всем чертям! Впредь, если он перейдет границы дозволенного и скажет оскорбительное слово, я преподам ему урок, который он никогда не забудет. Я вышел из лифта, повернул ключ в замке и, как только переступил порог, заметил, что что-то не так. Свет был включен, но я отлично помнил, что выключил его перед уходом. Я медленно и осторожно вошел и вдруг увидел человека, сидящего в кресле в гостиной. От удивления я встал как вкопанный и громко вскрикнул:

— Кто вы?! Как вы сюда вошли?!

Он спокойно встал, подошел ко мне, улыбнулся и протянул руку для пожатия:

— Добрый вечер, Наги. Извините, что вошел таким образом, но вы мне очень нужны по одному крайне важному делу. Меня зовут Сафват Шакир. Я советник египетского посольства в Вашингтоне.

27

В то утро, повинуясь смутному внутреннему желанию, Крис оделась консервативно — темно-зеленый костюм с длинными рукавами, черные солнечные очки — и стала похожа на замаскированную героиню детективного сериала. Она отыскала нужное место в нескольких шагах от метро, в точности, как было указано в газете. Стеклянная витрина, закрытая черной тканью, и неоновая вывеска: «Максим. Все для развлечений».

Крис несколько секунд простояла перед входом в нерешительности, пока ее не вспугнула молодая девушка, открывшая дверь. Девушка приветливо улыбнулась и пригласила войти. Крис вошла за ней, подумав: вполне естественно, что в таком месте, как это, ведется наблюдение скрытой камерой. Она обвела магазин взглядом и, увидев десятки различных приспособлений для нетрадиционного секса, ощутила головокружение и спазм в желудке. На стене был закреплен монитор, по которому демонстрировался непристойный фильм. Спокойная, вежливо улыбающаяся продавщица выглядела странно на фоне всех этих стонов:

— Чем я могу вам помочь?

— Хочу купить вибратор, — не своим голосом громко заявила Крис. Она старалась держаться безразлично, но против ее воли слова прозвучали слишком резко, и она чувствовала себя неловко.

Продавщица непринужденно спросила:

— Какой тип вибратора хотите?

Крис подошла к девушке поближе и прошептала дрожащим голосом:

— Честно говоря, я никогда раньше не пользовалась вибратором и не знаю, какой выбрать.

Девушка широко улыбнулась:

— Если вы хотите совета эксперта, то консультация стоит пятьдесят долларов.

Волнение Крис росло, а продавщица продолжала:

— Если вы хотите подробную информацию о вибраторе, то будет достаточно одной консультации. Если же у вас есть сексуальные проблемы или вы хотите улучшить свою технику, то вам нужно будет пройти курс, продолжительность которого определит эксперт после собеседования.

— Мне просто нужен вибратор.

— Тогда одна консультация. Пятьдесят долларов.

Крис вытащила пятидесятидолларовую купюру. Продавщица взяла деньги, положила их в кассу и подала знак следовать за ней. Она вела Крис по длинному коридору, пока они не подошли к двери, на которой Крис прочитала: «Джейн Дихан. Дипломированный сексолог».

Продавщица исчезла на некоторое время за дверью, а вернувшись, пригласила:

— Прошу вас!

Консультант, которой было за пятьдесят, в очках, белой блузке, с пепельными волосами, уложенными на затылке в форме кренделя, казалась похожей на одну из тех диетологов, которых приглашают на телевидение, чтобы давать советы по здоровому питанию. После знакомства и обмена стандартными любезностями консультант вздохнула и приступила к делу:

— Хорошо, миссис Крис. Что вы знаете о вибраторе?

— Я знаю только, что с помощью этого аппарата женщина может достичь оргазма без помощи мужчины.

— А о работе вибратора?

— Он щекочет влагалище женщины так, что приводит ее в состояние оргазма.

Консультант улыбнулась и весело сказала:

— Неплохо для начала. Но правда в том, что вибратор не просто приспособление для тайного наслаждения. Вибратор — инструмент научного прогресса. Он изменил представление общества о женщине.

Крис молча смотрела на нее.

— На протяжении человеческой истории мало что было известно о женской сексуальности. И причиной тому — взгляд традиционного общества на женщину, где ее считали инструментом, которым дьявол искушал мужчину. Это табу привело нас к полному невежеству в понимании того, как женщина достигает оргазма. Многие века утверждалось, что женщина получает оргазм от воздействия на клитор, пока в 1950 году великий немецкий ученый Эрнст Графенберг не открыл точку G. Затем к такому же выводу пришли Перри и Уиппл. Так нам стало известно, что у женщин есть особо чувствительная точка на верхней стенке влагалища и возбуждение ее приводит к более сильному оргазму, чем оргазм через клитор. Сначала у женщины возникает ощущение, что она хочет в туалет, но скоро оно переходит в длительное сильное наслаждение, которое у некоторых женщин заканчивается выделением густой жидкости, похожей по консистенции на молоко, но без запаха. У вас было такое прежде?

— Нет. На самом деле я ничего об этом не знала. До последнего времени я была довольна своей сексуальной жизнью.

— Конечно, не знали. Большинство не знает ничего, кроме оргазма через клитор. Такова наша женская участь. Из-за незнания собственного тела мы лишаем себя удовольствия. Возьмите эту брошюру. В ней вы найдете все о точке G. Там описаны упражнения, с помощью которых вы откроете эту точку у себя.

Крис взяла книжку и положила ее в сумочку. Консультант продолжала:

— Открытие точки G, равенство женщин с мужчинами и наше окончательное избавление от их власти — все это навело на размышления о том, что женщина сама способна получать удовольствие от своего тела. Из инструмента для получения удовольствия мужчиной и подчиняющегося ему существа женщина превратилась в человека равного ему в правах, и основное из этих прав — право на сексуальное удовлетворение. Физическое удовлетворение женщины перестало зависеть от желания мужчины и его состоятельности. Функцию мужчины стал выполнять вибратор. Это не просто инструмент для получения тайного наслаждения, он обеспечивает женщине удовлетворение вне зависимости от состоятельности партнера или даже его присутствия. Многие из моих клиенток используют вибратор при мужьях, чтобы усилить оргазм. Есть мужчины, которые сами покупают вибратор женам, чтобы те использовали его при них, или в их отсутствие, или когда муж выпил слишком много и не способен исполнить свой долг. Вибратор изменил сексуальное общение, возникла так называемая культура вибратора… Прошу вас. Если есть вопросы, задавайте.

Крис замялась, но потом, воодушевленная речью консультанта, стала задавать вопросы:

— Какая разница между оргазмом от клитора и оргазмом точки G?

— Оргазм в точке G намного ярче, — улыбнулась консультант. — И протекает он долгими восходящими волнами. Большинство женщин, испытавших это, жалели, что не знали об этом раньше.

Снова наступила тишина, и консультант спросила, есть ли еще вопросы. Крис ответила, что нет, и та, вздохнув, поднялась со своего кресла:

— Отлично. А теперь давайте выберем вам нового друга.

Крис прошла следом за ней через небольшую дверь в смежную комнату, и они встали перед стеклянной витриной, заполненной самыми разными вибраторами. Консультант положила ей руку на плечо и фамильярно спросила:

— Могу ли я узнать сумму, на которую вы рассчитываете? Наши цены колеблются от десяти до двухсот долларов.

— Я платежеспособна. Важно, чтобы это была современная модель.

— Ну, тогда выбор прост.

Она нагнулась и достала аппарат в форме огромного полового члена, от которого отходила изогнутая часть, похожая на ветку дерева. В основании аппарата была белая овальная часть, для батарейки, как показалось Крис. С гордостью демонстрируя прибор, консультант объяснила:

— Эта модель называется «Импульс Джек Рэббит». На мой взгляд, лучше вы не найдете. С ним вы испытаете райское наслаждение. Он обойдется вам в сто пятьдесят долларов, плюс двадцать долларов пузырек с чистящей жидкостью. Вас устраивает цена?

Крис кивнула, и консультант начала объяснять, как устроен аппарат и как он работает. Затем она показала диск:

— Прежде чем начать его использовать, советую вам просмотреть это… Будете расплачиваться наличными или кредиткой?

Консультант провела карточку Крис через кассу и подала ей чек расписаться. Затем она аккуратно завернула прибор, пузырек и диск, положила все в красивый пакет с эмблемой магазина и вручила его Крис со словами:

— Надеюсь, вы будете счастливы с «Импульс Джек Рэббит». Вы можете позвонить нам в любое время и получить необходимые разъяснения. В течение месяца это бесплатно. Я считаю, что хорошо выполняю свою работу, если вы не просто наслаждаетесь, а к тому же избавляетесь от комплексов по этому поводу. Не забывайте, что вы пользуетесь своим правом на сексуальное удовлетворение. И прошу вас, относитесь к вибратору как к бритве или фену. Это просто прибор, который делает вашу жизнь лучше и проще.

Однако для Крис было непросто избавиться от комплексов, точнее, не от комплексов, а от какого-то гнетущего чувства. Она села в метро с «Импульс Джек Рэббит» в фирменном пакете. Сначала ей казалось, что рука, которой она держала пакет, принадлежит не ей. Затем ее охватила тревога оттого, что пакет может упасть или случайно порваться, вибратор выпадет из него, и пассажиры метро увидят, что столь почтенная дама в темно-зеленом костюме и черных очках купила игрушку, чтобы тешить свое влагалище. Крис отгоняла свои тревоги и убеждала себя в том, что пакет крепкий и не порвется. Затем она попыталась вспомнить, что говорила ей консультант, и сказала самой себе:

— Я не делаю ничего, за что может быть стыдно. Мое тело принадлежит мне, и у меня есть право получать наслаждение тем способом, который меня удовлетворяет. Несправедливо страдать из-за того, что Салах недоволен жизнью. Я не буду подавлять свои желания и хоронить себя, раз он обнаружил, будто тридцать лет назад совершил ошибку, эмигрировав в Америку. Я имею право получать удовольствие от секса так, как хочу.

Рассуждения, которые прокручивались у нее в голове, казались ей убедительными. Но в них заключалась лишь часть правды. Было еще кое-что, о чем она знала, но чего избегала. Ее сексуальные проблемы были только верхушкой айсберга. У нее на сердце лежала тяжелая горечь. Салах требует развода?! После всех лет, прожитых вместе, он хочет оставить ее. Вот так просто попрощается, уйдет и превратится в человека из прошлого, которого она будет вспоминать по фотографии в альбоме, а после убирать альбом в ящик. Почему он больше не любит ее? У него появилась другая женщина? Или она стала для него старой? Превратилась незаметно для самой себя в скучную ворчливую старуху? Или она перестала следить за своей внешностью? Может, арабскому мужчине всегда нужна молодая, и поэтому они женятся несколько раз? Сохранил ли Салах менталитет восточного мужчины, несмотря на прожитые в Америке годы? Или он никогда не любил ее по-настоящему? Неужели все эти годы он притворялся? Неужели женился на ней ради гражданства? Ради того, чтобы повысить свой статус? Чтобы стать успешным профессором, эмигрантом, женившимся на американке? Но если так, почему он прожил с ней столько лет? Проще было бы бросить ее сразу после получения американского паспорта. Тогда она могла бы забыть его и простить. В то время она была еще молода и могла начать новую жизнь. А сейчас… Как будто все эти годы он пользовался ею, а теперь решил выбросить в мусорную корзину. Как он мог так издеваться над ней? Даже если он не любил ее, они прожили вместе целую жизнь, которую нельзя перечеркнуть одним махом. У него нет права так поступать. Эти мысли терзали ее, как приступы хронической боли. От чувства жалости к себе она еще больше нуждалась в удовольствии. Инстинкт побуждал ее замкнуться на физическом наслаждении и избегать думать о плохом.

Она приняла теплую ванну и голой вошла в комнату, где спала одна, после того как Салах оставил ее. Она включила ноутбук, вставила в него диск и внимательно прочитала руководство по применению. Крис легла на кровать, достала вибратор и стала его рассматривать. Верхняя часть была гладкой и приятной на ощупь, а основная деталь покрыта выпуклостями. Почему его назвали кроликом? Потому что он похож на это животное, или потому что он ручной и послушный? Она легла под одеяло и, следуя инструкции, обильно смазав вибратор увлажняющей жидкостью, осторожно положила его между ног. Первый раз она почувствовала, насколько он огромный и твердый. Как только она запустила прибор, у нее появилась острая потребность пойти в туалет, которая постепенно исчезла, после чего осталось сильное растущее возбуждение. Ее тело содрогалось в приступах невыносимой дрожи. Она до боли кусала подушку, чтобы только не закричать. Это было дикое животное наслаждение, без фантазии, без любви, без партнера. Злое удовольствие, обжигающее как удар кнута или молнии, не отпускало, пока в конце концов ее не бросило в пучину оргазма, не накрыло несколькими волнами подряд и не оставило лежать изнуренной.

Наутро под струей горячего душа она почувствовала, что у нее здоровое и полное жизненных сил тело, как у заново родившейся. Голова прояснилась, из мышц ушло напряжение, как после глубокого двадцатичетырехчасового сна. Благодаря вибратору она открыла неизведанные горизонты удовольствия, которого не знала даже в самые страстные ночи с Салахом. День за днем она с нетерпением ждала наступления ночи, готовясь к встрече с вибратором, как к свиданию с настоящим любовником. Того, который доставляет ей такое счастье, она будет любить, даже если это прибор на батарейках. Она бережно обращалась с ним, заботливо чистила, смазывала жидкостью и нежно держала в руках, словно боялась поранить или причинить боль. Она чувствовала себя настолько свободной, что в полный голос до хрипа кричала от удовольствия, не заботясь о том, что ее может услышать Салах. Она была убеждена, что их отношениям пришел конец. Он завтракал в одиночестве, обедал вне дома и закрывался у себя в кабинете, чтобы не сталкиваться с ней. Что он вообразит, если услышит посреди ночи ее крики или увидит, как она ложится спать с «Импульс Джек Рэббит»? Пока он ни о чем не догадывался, но она испытывала сильное желание, чтобы он услышал, как она кричит. Она хотела сказать ему:

— Я получаю удовольствие, которого ты лишил меня. Мое тело, которое тебе надоело и больше не нужно, которое ты мучил своей импотенцией, наслаждается и раскрепощается раз за разом.

Однако доктор Салах ничего не слышал, и не потому, что кладовка была изолирована и располагалась в дальнем углу дома, а потому, что сам он находился уже не здесь. Он открыл для себя дверь в другой мир — волшебный мир подземелья из «Тысячи и одной ночи», куда прокрадывался в ночные часы, чтобы застать его красоту до того, как ее рассеет враждебный день.

Будничная жизнь была ему безразлична. Он перестал думать о Крис, о разводе, о своей мужской несостоятельности и даже о работе. Весь день его проходил кое-как, он был рассеян и только ждал вечера, чтобы в полночь отправиться в путешествие. Принимал ванну, душился, словно собирался на свидание, спускался в чулан и переодевался в костюм семидесятых. Салах отдал его хорошему портному, и тот вернул старье к жизни, расширил и подогнал по фигуре, что обошлось в такую сумму, на которую можно было купить новую хорошую одежду.

Прежде чем пуститься в путь, он запирался изнутри — может, чтобы полностью отгородиться от внешнего мира, а может, чтобы Крис не могла распахнуть дверь, застать его в таком виде и окончательно убедиться в его ненормальности. Он не сможет ей объяснить, что с ним происходит. Он сам не понимает. Непреодолимое желание делать это было выше его понимания, сильнее воли. В складках этой одежды спрятана его биография, в ней запах той его жизни, когда он жил по-настоящему. Каждая вещь ему о чем-то напоминала: рубашка из тонкого хлопка, купленная в центре города в магазине «Свайлам», белый костюм из блестящей ткани, в котором он ходил на летние вечеринки, голубой костюм, предназначенный для прогулок по четвергам, и черный костюм в полоску, приобретенный специально по случаю дня рождения Зейнаб. Тогда они отужинали в ресторане «le Restaurant Union» напротив здания Верховного суда, а затем пошли в кинотеатр «Риволи» на фильм «Мой отец на дереве». Во внутреннем кармане пиджака он нашел сложенную бумажку, которая пролежала там тридцать лет. Билет на концерт Умм Кальсум 1969 года.

Неожиданно ему в голову пришла мысль. Он быстро сходил за магнитофоном, поставил кассету с песней «аль-Атляль» и сел слушать в том же костюме, в котором услышал ее впервые. Сейчас он возвращается к самому себе, словно на машине времени, придуманной писателем Гербертом Уэллсом. Он подпевает Умм Кальсум, кричит от восторга и хлопает в ладоши на кодах, как он делал это на концерте. Он стал слушать Умм Кальсум каждый вечер, а когда наступало два часа по чикагскому времени и девять по каирскому, он выключал магнитофон, надевал очки и начинал звонить старым друзьям и знакомым из телефонной книжки. Номера в Каире изменились, вместо пяти цифр теперь надо было набирать семь. Телефоны, которые начинались с тройки, теперь начинались с 35 или 79. Каждый раз с ним разговаривали как с человеком, который, проспав в пещере тридцать лет, вдруг проснулся и пошел посмотреть на свой город. Многие номера оказались неправильными, наверное, люди просто переехали. Другие были правильными, но тот, кого он спрашивал, уже умер. Когда же ему удавалось услышать знакомого, он радостно кричал:

— Ты помнишь меня? Я Мухаммед Салах, твой сокурсник по Каирскому университету, медицинский факультет, 1970 год выпуска.

Вспоминали его все, некоторые сразу, другие после недолгих усилий. Они выражали свое удивление и смеялись в трубку.

— Я сейчас профессор медицины в Чикагском университете, — продолжал он.

— Отлично!

После возгласов радости и воспоминаний о былых днях наступала неловкая пауза, будто собеседник спрашивал: «Почему ты вспомнил обо мне? Что тебе нужно?» Салах должен был отвечать на этот вопрос, и он лгал, будто у него есть план собрать всех выпускников факультета их года либо что Иллинойский университет желает сотрудничать с египетскими врачами. Он так тараторил и врал с таким воодушевлением, что сам удивлялся. Его целью было убедить собеседника, что нет ничего странного в его звонке и что он не нуждается в сочувствии.

Они не должны были знать, что он умирает от тоски, что на шестом десятке он понял: покинув родину, он совершил ошибку и жалеет об этом до смерти. Он не должен показывать им свою слабость и рассказывать о своем горе. Все, чего он просит у них, — это чтобы они поговорили с ним о прошлом, чтобы вспомнили вместе с ним настоящую жизнь. Ночи напролет он сидел на телефоне, а когда наступало утро, выпивал несколько чашек кофе и собирался на факультет. Каждые два-три дня у него сдавали нервы, он падал замертво на кровать и спал до утра следующего дня, а когда просыпался, снова отправлялся путешествовать по прошлому.

Настоящим сокровищем для него стал обнаруженный в Интернете телефонный справочник Каира. Бросив прежнюю затею, Салах обратился к базе телефонов, чтобы бить наверняка. Зная ее полное имя, он найдет номер и позвонит. Он перебрал массу старых знакомых, пока не достиг конечной цели. Вот и все. Имя, которое нависало над ним все это время и от которого он бежал. Имя, которое он напрасно пытался во что бы то ни стало забыть. Он запустил программу, напечатал в строке поиска: «Зейнаб Абдель Рахим Мухаммед Радван» и уставился в экран, задыхаясь от волнения. Прошло несколько секунд, прежде чем появился ответ: «К сожалению, данных на запрашиваемое имя нет». Салах пришел в отчаяние. Зейнаб, подумал он, которая младше его на пять лет, наверняка замужем, и телефон записан на имя ее мужа. Это если она еще жива. Комок подступил к горлу. А что если она умерла? А если так, что ему от этого? Не лицемерие ли это — печалиться о ней после того, как тридцать лет назад он ее бросил?

Он вспомнил, что есть еще справочник рабочих телефонов. Он отыскал его, ввел имя и нажал на поиск. Через мгновение сердце екнуло от радости. Появилось ее имя. Под ним было написано: «Инспектор отдела планирования министерства экономики» и телефон офиса. Зейнаб, неужели ты стала государственным чиновником? Ты забыла свои революционные идеи и превратилась в обычную женщину? В чиновницу, которая подписывается в явочных листах, врет начальникам, плетет интриги против коллег, а затем спешит домой, чтобы приготовить ужин к приходу детей и мужа?

Как ты выглядишь сейчас, Зейнаб? Обошлось ли время с тобой милостиво, сохранив прежнее очарование? Или ты превратилась в полную женщину в хиджабе, как десятки тысяч других на улицах Каира и на экране телевизора? Мне очень жаль, если это так. Я храню твой образ в памяти, как ты сидела рядом со мной в саду аль-Орман. Какая ты была красивая! Разве можем мы стать снова такими, какими были, Зейнаб? Ведь должен же быть какой-то способ вернуть прошлое!

Десять часов утра по каирскому времени. Пора звонить. Но она может прийти позже, как все начальники. Для верности он подождал еще полчаса и набрал номер. Он старался держать себя в руках. Ответил тонкий голос секретарши. Он попросил госпожу Зейнаб, и его спросили, кто говорит. От волнения он еле выдавил из себя:

— Я ее давний коллега. Звоню из Америки.

— Одну минуточку.

Он услышал в трубке мелодию ожидания, которая повторялась все снова и снова, пока наконец не оборвалась, и он не услышал ее голос:

— Доброе утро.

— Доброе утро! Это Салах, Зейнаб!

28

Ни дня не проходило без того, чтобы Тарик Хасиб не припадал к источнику счастья. Наскоро закончив домашнее задание, он принимал теплый душ. Разглядывая в зеркале свое обнаженное тело, чтобы разжечь в себе страсть, он воображал, чем будет сегодня заниматься. Он зачесывал волосы справа налево, чтобы прикрыть лысину, брызгал на шею и грудь дорогой одеколон «Пино сильвестре» и выбегал из квартиры, чуть ли не подпрыгивая. Тарик поднимался на лифте до этажа Шаймы и нажимал звонок. Она открывала сразу, будто ждала за дверью, и он бросался обнимать и целовать ее.

— Ну хватит, Тарик! — шептала она с легким упреком.

— Нет.

— Нам обязательно встречаться каждый день?

— Обязательно.

— Только по субботам недостаточно?

— Я хочу тебя каждую минуту.

— Нам надо думать о скорой сессии.

— В эту сессию у нас будут самые лучшие результаты.

— Дай Бог.

Каждый день они занимались любовью не более получаса, Тарик называл это «быстрое прикосновение», после чего возвращался к себе, снова принимал ванну и засыпал сном младенца. А по субботам они жили как муж и жена: покупали все необходимое на неделю вперед, ходили в кино и возвращались в квартиру Шаймы, где он надевал специально оставленную у нее пижаму, первым ложился в постель и смотрел телевизор, пока она принимала душ. Когда он видел, как она, покачиваясь, выходила, раскрасневшаяся от горячего душа, то начинал задыхаться от страсти. Она ложилась в постель в нижнем белье (они договорились не переходить эту грань) и таяла в его объятьях, желая и ему доставить удовольствие. После того, как они заканчивали заниматься любовью таким своеобразным способом, они обменивались сладкими, полными нежности словами.

Они теряли чувство времени и иногда проводили в постели целый день: спали, обнявшись, а проснувшись, ели, пили чай и занимались любовью несколько раз подряд. По началу Шайму все время мучила совесть. Она пропускала молитвы, потом перестала молиться вовсе. Ее преследовали кошмары: несколько раз она видела, как отец кричит на нее и жестоко бьет, тогда как мать стоит на заднем плане и горько плачет, не пытаясь защитить ее от ударов. Постепенно Шайма нашла для себя разумное решение: пошла в общественную библиотеку Чикаго и взяла хадисы, о которых говорил Тарик. Она нашла их у аль-Бухари[32].

По шариату положено наказание только за прелюбодеяние. Прелюбодеяние означает вхождение плоти в плоть, как карандаша для подводки глаз в сосуд с сурьмой. Есть достоверная история о том, что мужчина, совершивший прелюбодеяние, пришел к Пророку (да благословит его Аллах и приветствует), чтобы тот наказал его по закону, однако Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) был с ним милостив и отпустил его. Однако виновный настаивал на том, чтобы сам Пророк (да благословит его Аллах и приветствует) наказал его, и тогда он спросил: «Ты действительно совершил прелюбодеяние? Ты целовал? Прикасался? И трогал?» Все это есть разные половые отношения, но это не прелюбодеяние. По шариату для этого нет наказания. Аллах простит, кому пожелает!

Они не совершили с Тариком греха, и значит, надо надеяться, что Аллах простит их, потому что Всевышний знает об их искренних намерениях вступить в брак. Если бы сейчас они могли пожениться, то не медлили бы ни минуты. Но они не могут пожениться в Чикаго без одобрения родственников. И стажировку прервать тоже не могут. Она взяла с него обещание, что как только они вернутся в Египет, заключат брак на Коране, а также заставила произнести его клятву, слова которой придумала сама: «Я возьму тебя в жены, Шайма, согласно сунне, и мы заключим брак, как только приедем в Египет. Аллах свидетель моих слов». Только после этого кошмары отступили, она успокоилась и снова начала молиться. Сейчас она была его законной женой (до известной степени), оставалось только зарегистрировать брак.

К слову скажем, что регистрация брака не в традициях ислама, а недавнее введение светских правительств. Во времена Пророка (да благословит его Аллах и приветствует) брак заключался на словах. Мужчина и женщина произносили определенную фразу и становились супругами перед Богом. Именно так они с Тариком и поступили. Шайма убедила себя в том, что они являются законными мужем и женой, и стала усердно читать религиозную литературу об обязанностях жены-мусульманки, которые она старалась выполнять: хранила его честь и его благополучие, когда он был рядом и когда отсутствовал, и была для него надежным пристанищем.

Что же касается Тарика, то жизнь его изменилась радикально, как у человека, нашедшего клад. Неужели все это для него? Все это счастье — ему? Теперь стали понятны все эти истории из газет о том, как мужчина ради своей возлюбленной шел на воровство или убийство. В какой-то момент это наслаждение может стать важнее жизни. Как он жалеет о том, что не познал его раньше! Тридцать пять лет жизни выжжены, как пустыня. Он жил как голодный, который пытался насытиться, воображая перед собой еду.

Сейчас у него новая жизнь. Он — другой человек. Не испытывает ненависти к миру, не провоцирует людей, он не готов ввязаться в спор в любой момент. Он стал спокойным и удовлетворенным. Даже лицо его изменилось. «Аллах Всемогущий, какие перемены!» — воскликнул он, разглядывая себя в зеркале. Кожа стала мягче, глаза перестали быть навыкате, мышцы не напрягались, и рот не кривился, когда он говорил. И самое странное — ему перестали быть интересны порнофильмы. Даже бои без правил, которые он любил с детства, теперь хотелось смотреть редко. Тот покой, который он чувствовал после любви, стоя под струями горячей воды, невозможно описать словами.

Но действительно ли он хочет иметь семью с Шаймой? Вопрос трудный, на который ему никто не даст ответа, даже он сам. Он ее обожает. Он читал, что мужчина может проверить истинность своих чувств к женщине лишь после того, как переспит с ней. Если женщина надоедает ему после того, как он получил удовольствие, и он игнорирует ее, это означает, что он ее не любит. Тарик же никогда не мог насытиться Шаймой. Он не мог оторваться от нее, находя в ее объятьях покой, который могла дать только мать. Иногда его охватывало такое возбуждение, что он целовал каждую часть ее тела, лизал его и проглотил бы, если бы мог.

Его отношения с Шаймой были не просто удовлетворением похоти. Он любит ее, в течение дня ему ее не хватает. Но значит ли это, что он на ней женится? Тарик не мог дать внятного ответа. Он обещал ей жениться и повторил за ней слова клятвы, тысячу раз подтвердил, что уважает ее и верит, что он ее первый и последний мужчина. Но сделал ли он это по убеждению или из жалости? Или (что за страшная мысль!) он был с ней, с самого начала зная, что не видит ее своей женой? Возможно ли, чтобы он, как только почувствовал к ней привязанность, умышленно склонил ее к сексу, чтобы уже не думать о свадьбе? Он не знал ответа на эти вопросы и не пытался их искать. Зачем ему портить свое счастье этими сомнениями? И куда спешить? У него еще два года до принятия решения. Он будет упиваться своим счастьем, а там будь что будет… Так он говорил себе, и голова переставала болеть. Он прожил несколько месяцев как в раю — самые счастливые месяцы жизни. Но как долго он будет счастлив?

Однажды в три часа дня Тарик, как обычно, закончил рассматривать опытные образцы, запер дверь и уже собрался уходить, как был застигнут врасплох заведующим кафедрой доктором Биллом Фридманом. Фридман кивнул ему и сказал озабоченно:

— Я пришел за вами, Тарик. У вас есть несколько минут?

— Конечно.

— Тогда прошу.

29

Здание было шикарным — трехэтажное, утопающее в прекрасном саду. Доктор Раафат быстро прошел в дом. Психотерапевтическое отделение находилось справа. Он постучал в дверь, вошел и сказал с улыбкой:

— Я Раафат Сабит. Извините за опоздание. Трудно найти место для парковки.

— Ничего страшного. Садитесь, пожалуйста.

Психотерапевт оказалась пожилой женщиной, напоминающей добрую бабушку — седые короткие волосы, уложенные на прямой пробор, и улыбка на лице, излучающем симпатию и нежность. Она начала, словно предъявляя визитку:

— Меня зовут Катрин. Я здесь, чтобы вам помочь.

— Вы давно здесь работаете?

— По правде говоря, я не в штате. Я добровольно помогаю наркоманам и их семьям.

— Как это благородно с вашей стороны!

Раафат, не зная, с чего начать, старался увести разговор далеко от того, ради чего он пришел.

— Спасибо, но я здесь не из благородства. Мой единственный сын Тедди умер от наркомании, — спокойно сказала Катрин, и ее улыбка испарилась. — Я чувствую, что в первую очередь сама виновата в гибели сына. После развода с его отцом я с головой ушла в работу. На протяжении двадцати лет я старалась убедить себя в том, что я успешная женщина. Я владела фирмой по продаже чистящих средств, отдавала работе все время, пока наша компания не стала крупнейшей в Чикаго. А спохватилась я, когда спасать ребенка было уже поздно.

Раафат молча слушал ее. Она сделала глоток из стоящего перед ней стакана с водой и продолжила:

— Думаю, как отец вы понимаете, какое горе я пережила. В течение года после его смерти я нуждалась в психологической помощи. Первое, что я сделала, когда вышла из больницы, — ликвидировала свою фирму. Я возненавидела ее, как будто она была причиной его смерти. Сегодня я живу на банковские проценты и трачу свое время на то, чтобы помогать наркоманам и их семьям. Каждый раз, когда мне удается спасти человека от этой зависимости, я чувствую, что сделала что-то ради Тедди.

В комнате стало тихо. Чтобы избежать неудобной ситуации, Раафат начал разглядывать стену, на которой были развешены благодарственные грамоты Катрин от различных организаций и фотографии, где она стояла рядом со смеющимися молодыми людьми. Раафат решил, что это бывшие наркоманы, которым она помогла.

Катрин вздохнула, мягко улыбнулась, словно перелистывая печальную страницу, и сказала:

— Мне жаль. Но я здесь для того, чтобы слушать вас, а не рассказывать о себе. Пожалуйста. В чем ваша проблема? Я вас внимательно слушаю.

Он рассказал ей о Саре все, как на исповеди священнику, что видел и что при этом испытывал. Заканчивая свой рассказ, Раафат сделал огромное усилие, чтобы не дать воли чувствам:

— Моя жизнь остановилась. Я не в состоянии ходить на работу. Я хочу ей как-то помочь.

Психотерапевт взяла в руки карандаш и начала пристально его разглядывать, будто взвешивала каждое свое слово:

— Судя по тому, что вы рассказали, ваша дочь, скорее всего, употребляет крэк. Это наркотик, производный от кокаина. От него не так просто излечиться. Молодые люди соблазняются им, потому что вначале он повышает уровень допамина в мозгу, человек успокаивается и испытывает эйфорию.

— Вам удалось вылечить кого-нибудь из таких наркоманов?

Слово «наркоманы» звучало для него непривычно.

— Я не лечу. Я психотерапевт. Я прослушала лекции о том, как помочь наркоману. Когда мы начнем лечение, с вами будут работать профессиональные врачи. Но я участвовала со своей стороны в помощи тем, кто стал зависеть от крэка.

— Каков шанс на успех?

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Как мало!

— Что вы! Это даже много, ведь удается помочь половине больных! Помните, что наркомания так просто не лечится. Приходится постоянно занижать наши ожидания, чтобы потом не разочароваться.

Раафат молча опустил голову. Катрин поспешила сказать:

— А сейчас приступим к работе. Знаете, мой опыт говорит, что хорошим началом в лечении вашей дочери будет «десант любви».

Раафат вопросительно уставился на нее.

— «Десант любви» — это способ заставить ее начать лечение. Соберем людей, которые ее любят, — родственников, соседей, друзей по работе или учебе. Они станут регулярно ее навещать и помогут признать свою зависимость и то, что она нуждается в помощи. Если все пройдет успешно, больная будет готова к программе лечения, состоящей из двенадцати шагов. Я задам вам вопрос. Не люблю об этом спрашивать, но это моя обязанность.

— Пожалуйста.

— Относительно стоимости программы…

— Лечение оплатит страховая компания. На этой неделе я внес наркозависимость в страховые случаи.

— Отлично. Возьмите бланк. Заполните его и перед уходом оставьте в приемной.

Не сводя взгляда с ее лица, Раафат дрожащими пальцами взял бланк.

— Сейчас ваша задача состоит в том, чтобы убедить двух-трех ее друзей пойти к ней. В этой брошюре объясняется роль «десанта любви» в лечении наркомана.

Раафат вышел из офиса, нагруженный брошюрами о наркомании и проспектами о деятельности фонда. Дома он приступил к их серьезному изучению. То, что он получал информацию и перешел к конкретным действиям, думал он, поможет избежать той трагедии, которая вырисовывалась перед ним как непреодолимая скала. Сара стала наркоманкой! Но винить ее в этом неправильно. Психотерапевт сказала, что крэк вызывает привыкание уже со второго раза, что такое может случиться с каждым — попробовать, получить удовольствие во второй раз и стать зависимым. Как он может ее винить? Она не осознает происходящего и не в состоянии отвечать за свои поступки. Это не ее вина, подлец Джефф толкнул ее к этому. Бедная девочка! Как он жалел, что ударил ее. Он злился на себя, и казалось, будто правая рука принадлежит не ему. Этой рукой он ударил Сару. Зачем он ее ударил? Почему не смог сдержаться? Он был так жесток с ней! Прошло несколько дней, прежде чем он справился со своим горем. Из этой трагической ситуации есть два пути, сказал он себе: либо оставаться дремучим человеком, восточным деспотом, отречься от нее и проклясть, либо вести себя как человек цивилизованный и помочь ей справиться с трудностями.

Вместе с женой они вспомнили имена друзей, которых можно было включить в «десант любви». Когда он созванивался с ними, то убеждался: все они знали, что Сара — наркоманка. Ее подруга Сильвия сказала ему:

— Во всем виноват Джефф. Сколько раз я предупреждала ее, чтобы не связывалась с ним, но она по уши в него влюбилась.

Сильвия, а также парень по имени Джесси, сидевший с ней за одной партой, поддержали идею и сразу согласились войти в «десант любви». Сильвия обещала купить Саре пирог с яблоками и бананами, который та обожает. Джесси же решил подарить ей котенка, поскольку Сара любила животных. На Катрин это произвело впечатление:

— Это очень позитивные идеи — напомнить вкус любимых блюд и дать на воспитание животное. Это настроит ее на жизнь без наркотиков.

Все было готово. В следующее воскресенье в десять часов утра «десант любви» отправился в Оукланд навестить Сару. Раафат и Митчелл сели вперед, а Сильвия и Джесси разместились на заднем сиденьи кадиллака. По пути они разговаривали о всякой ерунде и смеялись без причины, чтобы только не думать об ужасе ситуации. Раафат вел машину как сумасшедший.

— Хочешь нарваться на штраф? — спросила Митчелл.

Но им владела такая ярость, что он не сбавил скорость, пока они не приехали в Оукланд. Здесь он притормозил, припоминая дорогу. Днем квартал выглядел иначе — пустые, будто заброшенные улицы, на стенах слоганы бандитских группировок, написанные черной и красной краской из баллончиков. Раафат припарковал машину на той же стоянке, где на него напали. Выйдя из автомобиля, все собрались вокруг Катрин, которая стала их инструктировать, как тренер игроков. Со спокойной улыбкой на лице она сказала:

— Вас, Раафат, я попрошу подождать в машине. В последний раз, когда вы виделись с Сарой, между вами произошла ссора. Мы не должны провоцировать у нее отрицательные эмоции. Злоупотребляющие крэком очень раздражительны. Оставайтесь здесь. После разговора с ней мы спросим, хочет ли она вас видеть.

Раафат подчинился и отошел от них с поникшей головой. Катрин же продолжила инструктировать «десант»:

— Самое главное, что мы должны донести до Сары, — это то, что мы ее любим. Никакого сочувствия и никаких проповедей. Хорошо запомните это. Понятно, что мы увидим ее в том состоянии, в котором мы ее не любим. Возможно, она будет нам не рада, встретит враждебно и даже может выгнать. Готовьте себя к худшему. Девушка, которую мы скоро увидим, не та Сара, которую мы знали. Она наркоманка. Это правда. Мы не должны забывать об этом.

Они молча слушали ее, как вдруг Сильвия воскликнула хриплым, не своим голосом: «Иисусе, спаси бедную Сару!» — и разрыдалась. Митчелл обняла ее. Катрин же сказала спокойным и решительным тоном:

— Сильвия, возьми себя в руки! Мы должны прийти к ней позитивно настроенными. Если ты не можешь не плакать, то лучше тебе подождать в машине вместе с Раафатом.

Раафат не спеша вернулся к машине, открыл дверцу и сел на место водителя, в то время как остальные направились к дому. Джесси прижимал к себе котенка, а Сильвия несла коробку с яблочно-банановым пирогом. Они шли медленно и чинно, как похоронная процессия. Дверь в сад оказалась открытой, а у входа горела лампа, несмотря на то, что был день. Они поднялись по главной лестнице, и Митчелл позвонила. Прошла минута, но никто не открыл. Она позвонила снова. Еще через минуту дверь отворили, но это был грузный черный мужчина в голубой форменной одежде.

— Доброе утро. Сара дома?

— Кто?

— Извините. Это дом Джеффа Андерсона и Сары Сабит?

Мужчина посмотрел куда-то вдаль, будто что-то припоминая, и сказал, стараясь произносить слова как можно четче:

— Я думаю, так звали бывших жильцов.

— Они съехали?

— Да. Несколько дней назад. Владелец дома послал меня, чтобы я сделал косметический ремонт. Думаю, скоро его сдадут новым жильцам.

Минуту они молчали, затем Митчелл сказала:

— Я мать Сары. Я пришла, чтобы удостовериться, что все в порядке. Это ее друзья. Дайте нам, пожалуйста, ее новый адрес.

— Прошу прощения, мадам, но я ничем не могу помочь.

— Даже если вы из египетского посольства, у вас нет права врываться в мой дом! — прокричал я в лицо Сафвату Шакиру.

Он с вызовом обвел меня взглядом и сделал шаг к центру комнаты, медля, как будто намеревался взять ситуацию под свой контроль.

— Мне приглашение не нужно. Слушай, Наги. Ты умен и успешен, впереди у тебя прекрасное будущее.

— Чего именно вы хотите?

— Я хочу тебе помочь.

— Зачем?

— Мне жаль тебя.

— Что так?

— Ты дурак.

— Попрошу без оскорблений.

— Ты учишься в Америке. И вместо того, чтобы думать о своем будущем, напрашиваешься на неприятности.

— Что вы имеете в виду?

— Собираешь подписи против господина президента. Тебе не стыдно?

— Я горжусь своими поступками.

— Проблема интеллигентов вроде тебя заключается в том, что вы являетесь заложниками беллетристики и теорий. Вы не знаете, что на самом деле происходит в стране. Я проработал офицером полиции десять лет в разных районах, побывал и в деревнях, и в городских кварталах, я познал дно египетского общества. Уверяю тебя, что египтянам дела нет до демократии, они к ней не готовы. Египтянин не думает в жизни ни о чем, кроме трех вещей: религии, заработка и потомства. Религия превыше всего. Единственное, что может толкнуть египтянина к революции, это если кто-то покусится на его религию. Когда в Египет пришел Наполеон, выказавший уважение к исламу, египтяне поддержали его и забыли о том, что он фактически оккупировал страну.

— Мне кажется, вы плохо учили историю. Египтяне дважды за три года выступали против французской кампании и убили французского генерала.

Он бросил на меня гневный взгляд, и я почувствовал удовлетворение, унизив его. Он продолжил высокомерным тоном:

— У меня на тебя нет времени. Я хотел помочь, но ты, видно, хочешь оставаться дураком. Ты убедишься, что сбор подписей под документом — просто ребячество.

— Если бы это было ребячеством, зачем вам так утруждаться и приходить сюда?

— Ты играешь с огнем!

— Вы мне угрожаете?

— Я тебя предупреждаю. Если не бросишь эту затею, я поступлю с тобой так, как ты себе и представить не можешь!

— Делайте, что хотите, — прокричал я.

Я уже оправился от шока, и мне пришло в голову выгнать Сафвата. Но он уже поднялся со своего места и, сделав несколько шагов по направлению к двери, произнес:

— Ты носишь воду в решете. Думаешь представить существующий режим в дурном свете перед американцами? Уверяю тебя, власть в Египте крепка, как скала, и корни ее тянутся в Америку. Все, что вы написали, американцам давно известно. Пока египетский режим отвечает их интересам, им все равно.

— Вы говорите, что египетские власти прислуживают Америке?

— Предупреждаю тебя еще раз. Ты ошибаешься, если думаешь, что, находясь в Америке, избежишь наказания. Подумай, Наги. Если не ради своего будущего, то ради матери, которая уже долгие годы страдает из-за тебя. Ради сестры Нухи, студентки политэкономического факультета. Такая нежная девочка, она и ночи не выдержит в камере. Тамошние офицеры отпетые негодяи, большие любители дамского общества.

— Пошел вон!

— Ты дорого заплатишь. Со временем ты узнаешь, как мы можем тебя наказать!

На этом он открыл дверь, но, повернувшись, добавил:

— Кстати, передавай привет своей любовнице, еврейке Вэнди. У меня есть видеокассеты, где вы занимаетесь сексом. Не знаю, как тебя и благодарить. Такое интересное зрелище!

Он громко рассмеялся, закрыл дверь и исчез.

У меня подкосились ноги, и я присел на ближайший стул. Не могу описать, что я чувствовал в тот момент. Смесь шока, злости и униженности. Я открыл бутылку вина и закурил. Откуда у Сафвата экземпляр заявления? Как он все узнал обо мне? И самое страшное: как он вошел в квартиру? Я встал, открыл дверь и внимательно осмотрел ее, но не нашел никаких следов взлома. Он открыл дверь своей копией ключа. Где он его взял? Безусловно, между египетскими спецслужбами и университетской администрацией налажена связь. При первой же возможности нужно отсюда съезжать. Буду экономить, чтобы снимать жилье. В голову пришла странная мысль. Я пошел в спальню, зажег там свет и начал осматривать стены, чтобы отыскать скрытую камеру, на которую они снимали нас с Вэнди. Но потом я посмеялся над собой, погасил свет и вернулся в гостиную. В этот момент я услышал поворот ключа в двери. Я напрягся, но это была Вэнди. Прежде чем я смог открыть рот, она сказала:

— Привет! Как дела?

Я, как обычно, поцеловал ее, стараясь вести себя естественно.

— Наги, слушай! — воскликнула она. — Я пойду в ванную, а ты закрой глаза. И не подглядывай, пока я не разрешу.

— Давай отложим игры на потом.

— Нет! — капризно сказала она, быстро поцеловала меня в щеку и убежала в ванную. Опрокинув один стакан, я налил себе другой и снова стал упрекать себя. Как можно было позволить Сафвату Шакиру вломиться в дом и угрожать мне? Почему я не позвонил в полицию? Ведь то, что он сделал, по американским законам преступление. Даже если у него дипломатическая неприкосновенность, я мог доставить ему большие неприятности. Почему я этого не сделал?

— Ты зажмурился? — раздался из ванной голос Вэнди.

Я закрыл глаза и стоял, растерянный, пока совсем близко не услышал ее голос:

— А сейчас открывай глаза!

То, что я увидел, меня поразило. На Вэнди был костюм для восточного танца. Груди были практически обнажены и буквально вываливались из тесного бюстгальтера с низкой посадкой, живот был открыт, на пупке приклеена звездочка, пояс был повязан так, чтобы подчеркнуть ягодицы, с пояса свешивались длинные нити бисера, едва прикрывающие голые ноги. Возбужденная, она несколько раз повернулась вокруг себя и радостно прокричала:

— Ну, как? Похожа я на андалусскую танцовщицу? Отвечаю я образу, который ты себе рисуешь?

— Конечно.

— Я с ног сбилась в поисках магазина с костюмами для восточного танца. И знаешь, что я сделала?

— Что?

— В прошлом году я была на маскараде и видела там девушку в таком костюме. Я нашла ее телефон, и она подсказала мне, где можно его купить.

Я был не в состоянии слушать ее болтовню и смотрел отсутствующим взглядом. Как только она это поняла, лицо ее стало хмурым. Она села рядом и спросила обеспокоенно:

— Что с тобой?

Вэнди, сидящая рядом в восточном костюме, выглядела как актриса, ожидающая за кулисами своего выхода. Я хотел скрыть от нее произошедшее, выпроводить ее или уйти самому под любым предлогом. Но неожиданно я начал рассказывать ей о том, что произошло. На ее лице появились признаки глубокой задумчивости, и она тихо сказала:

— Как вы можете жить в таком полицейском государстве?

— Если бы не американская помощь, египетский режим не продержался бы и дня!

Она обняла меня и прижалась ко мне так близко, что я почувствовал ее дыхание.

— Что будешь делать? — прошептала она.

— Буду дальше собирать подписи.

— Ты не боишься?

— В страхе нет ничего противоестественного, но я с ним справлюсь. Нет таких убеждений, за которые не пришлось бы расплачиваться.

— Но дело касается не только тебя. Они замучают мать и сестру.

Мои родные стояли у меня перед глазами. Я представил, как полицейские врываются в дом и хватают их, но вслух сказал:

— Пусть делают, что хотят, я не отступлюсь.

— Ты свободен поступать, как знаешь. Но в чем виноваты твои мать и сестра?

— Они ничем не лучше матерей и сестер десятков тысяч заключенных.

— Наги! Я тебя не понимаю. Зачем ты напрашиваешься на неприятности?

— В каком смысле?

— Что тебя связывает с Египтом и его проблемами, если ты находишься здесь?

— Это моя страна.

— Египет, как многие другие страны третьего мира, страдает от проблем, накапливавшихся веками. Моей и твоей жизни не хватит на то, чтобы это исправить.

Таких слов я от нее не ожидал. Я залпом выпил стакан и удивленно уставился на нее. Она поднялась, встала напротив, притянула мое лицо к своему обнаженному животу и прошептала:

— У нас прекрасные отношения. С тобой я испытала то, чего не чувствовала никогда и ни с кем. Прошу тебя, подумай о нашем будущем.

— Я не могу не выполнить свой долг.

— Почему бы тебе не думать по-другому? Америка поднялась благодаря таким талантливым честолюбивым молодым людям, как ты, которые приезжали сюда со всех концов света в надежде на лучшее будущее. Америка — страна больших возможностей. Если ты останешься здесь, совершишь что-нибудь великое.

— Ты говоришь, как Сафват Шакир!

— Что?!

— Ты говоришь теми же словами.

Мне показался странным собственный голос, я подумал, что пьян. Я знал, что быстро пьянею, когда нервничаю. Повинуясь непонятному, но очень настойчивому чувству, я спросил:

— Разве не странно, что Сафват Шакир знает о наших отношениях?

— Самое непонятное — откуда у него копия ключа от квартиры.

— Вэнди! Кто рассказал ему обо всем?

Она уставилась на меня широко открытыми глазами, как будто не верила в то, что происходит. Дрожащим от волнения голосом она сказала:

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего особенного. Я просто спрашиваю: как Сафват мог узнать все подробности наших с тобой отношений? Если у него есть кассеты, значит, в спальне была установлена камера. Кто ее установил?

Секунду она смотрела на меня, затем повернулась и побежала в ванную. Я остался сидеть на своем месте. У меня не было ни сил, ни желания что-либо делать. Я стремительно падал на самое дно пропасти и уже не мог остановиться. Я налил себе еще и сделал большой глоток. Вскоре Вэнди появилась в своей одежде. Она положила костюм в мешок, в котором его принесла. У нее было совсем иное выражение лица. Избегая смотреть на меня, быстрыми шагами она направилась к двери. Я поспешил за ней:

— Вэнди!

Она не обернулась. Я схватил ее. Она вывернулась и оттолкнула меня рукой. Тогда я заметил, что лицо у нее мокрое от слез.

— Прошу, выслушай меня! — стал я умолять ее.

Но она ушла, с силой хлопнув дверью.

30

— Не секрет, что доктор Бейкер недолюбливает мусульман. А я горжусь тем, что я мусульманин. Он неоднократно в моем присутствии пытался посмеяться над нашей религией, но каждый раз я заставлял его замолчать. Тогда он решил отомстить мне и выдумал эту тему для диссертации, — рассказывал Данана жене, сидевшей перед ним на диване. Он опустил глаза и изобразил на лице невыносимую боль, словно сидел на раскаленных углях. Марва заметила, что он чего-то недоговаривает, и сказала, стараясь удержать на лице фальшивую улыбку:

— Какая странная история!

— Почему странная? Твой враг — враг твоей веры. В Священном Коране сказано: «Иудеи и христиане не будут довольны тобой, пока ты не станешь придерживаться их религии».

— Но раньше ты говорил мне, что доктор Бейкер хорошо относится к египтянам!

— Я думал так, пока мне не открылась страшная правда. Ты же знаешь, какой я добрый и как легко меня обмануть.

— Может, это просто недоразумение?

— Я же говорю: он выгонит меня с кафедры. А ты говоришь «недоразумение»! — рассердился Данана.

Марва замолчала, потом спросила:

— Что же делать?

— Не знаю.

— Почему бы тебе не пойти на комиссию и не рассказать им правду?

— Думаешь, американцы, с которыми работает Бейкер, поверят мне, а не ему?

Он опустил голову и жалобно продолжал:

— Я страдаю несправедливо. Но Аллах велик. Он послал мне Сафвата Шакира, чтобы тот помог мне.

Марва поняла: разговор зашел в такое русло, что дальнейшее его развитие предугадать невозможно, и предпочла промолчать. Данана продолжал, будто обращаясь к самому себе:

— Сафват обещал уладить дело с отделом стажировок и дать направление в другой университет.

— Ну, слава Богу!

— Видела ли ты в своей жизни человека добрее и благороднее, чем он?

— Видела…

— Скажи мне, ради Бога, как я могу после этого отказать ему в просьбе?

Марва молча смотрела на него.

— Отвечай мне!

— Чего ты хочешь?

— Я хочу только добра, Марва. Мы — семья. Мы делим радости и горести. Сейчас я переживаю горе. А Сафват-бей — мой благодетель.

— А я тут при чем?

— Сафват-бей хочет, чтобы ты у него работала.

— Я?!

— Да. Секретаршей у него в офисе.

— Но я никогда не работала секретаршей!

— Это дело несложное. Ты умная, быстро всему научишься. Сафват-бей, если только захочет, может набрать целый штат американских секретарш, но здесь есть другие соображения.

— Не понимаю!

— Тот, кто с ним работает, имеет доступ к секретным документам. Американская и израильская разведки пытаются завербовать всех секретарш посольства, чтобы выведать секреты нашей страны. Твоя работа у Сафват-бея будет малой платой за его услугу нам. Это будет патриотический поступок.

Марва снова промолчала. Свалившиеся новости совсем выбили ее из колеи и спутали мысли.

— Ну что? — поспешил спросить Данана и уставился на нее, как игрок в нарды на брошенные кости. Он был готов к любому ее ответу. Она все равно будет работать у Сафвата Шакира. Он будет настаивать, просить, скандалить с ней, попросит ее отца вмешаться, если дело до этого дойдет. Данана сидел напротив нее, готовый ко всему. Шли секунды. Она подняла голову и спокойно сказала, загадочно улыбаясь:

— Я согласна.

31

Как зима переходит в весну?

Сначала тает лед, затем медленно оживают сухие ветки и начинают распускаться цветы. Именно так изменилась жизнь Кэрол с начала работы в рекламе. Прекратились тщетные поиски работы, она погасила все долги перед Эмили, купила новую одежду сыну и осуществила свою мечту — приобрела абонемент в ближайший к дому боулинг-клуб. Грэхему она подарила три элегантных летних костюма и настояла на том, чтобы он опять начал курить любимый голландский табак (он не мог скрыть радости). Затем, чтобы передвигаться по городу, она купила старый «бьюик», полностью перекрасила дом и посадила в саду деревья.

Утром они с Грэхемом завтракали на балконе. На ней было роскошное белое кимоно из хлопка, купленное в магазине «Tigoro». Он сидел рядом, пил кофе, курил трубку и читал статью в «Чикаго трибьюн».

— Джон, как ты думаешь, — спросила она, — наш дом стал стоить дороже после ремонта? Если мы выставим его на продажу, сможем прилично заработать. Я могу добавить к этому свои сбережения, и мы купим другой.

Грэхем, казалось, растерялся. Он начал дергать себя за бороду, а затем медленно произнес:

— Хорошая идея, но я привязан к этому дому, Кэрол. Я прожил в нем двадцать лет. Каждый квадратный метр здесь хранит воспоминания о моей жизни.

— Мы переедем в дом больше и красивее.

— Может, мои романтические чувства и глупы, но я не представляю своей жизни в другом месте!

На ее лице появилось разочарование.

— А вообще-то я подумаю об этом, — прошептал он, взяв ее за руку.

— Не нужно делать того, чего не хочешь.

— Ради твоего счастья я пойду на все.

Она посмотрела на него и, не сдержав своих чувств, потянулась к нему, обняла и поцеловала. В этот момент он любил ее как никогда.

В конце концов она перестала беспокоиться по поводу новой работы. На первых съемках, когда она сняла одежду перед Фернандо и почувствовала, как его холодная рука касается ее тела, она испытывала унижение, кружилась голова, и казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Но с каждым разом отчуждение проходило, и она стала осваиваться.

«Фернандо — гей, — говорила она себе. — Женское тело его не привлекает, скорее даже наоборот. Не стоит его стесняться. Ведь для нас обоих это работа. Разве мне будет стыдно, если он будет снимать мою руку или ногу? А что меняется, когда он снимает мою грудь? Такая же часть тела. Мне стыдно, потому что еще живы старые представления о том, что женщина — чья-то собственность и ее нельзя трогать без разрешения отца или мужа. Что за предрассудки? Мне нечего стесняться. Я актриса. Я просто выражаю себя перед камерой посредством тела. Что здесь плохого? И потом, разве у меня был выбор? Я не могла отказаться от этой работы. Не могла больше приносить Грэхему одни несчастья. Он полюбил меня и моего сына и терпел ради нас все наши бесконечные беды. Я не могла дать ему счастья. Человек может терпеть бедность, пока он молод, но после шестидесяти это становится трагедией. А в чем виноват Марк? Родной отец отказывается его содержать. Я должна обеспечить ему достойное существование. Не могу забыть его радости, когда он получил новую одежду и когда бил шаром по кеглям в боулинге. Если бы мне пришлось выбирать еще раз, я без колебаний согласилась бы на это предложение ради Марка и Грэхема, которых я люблю больше всех на свете».

Так Кэрол успокаивала себя. Она скрыла от Грэхема правду, сказав, что нашла работу в рекламе на радио. Сказала, что им понравились ее голос и произношение и они положили ей высокий оклад. Грэхем поинтересовался, когда можно услышать эту рекламу, и она дала ему заранее готовый ответ. Вздохнув, она сказала:

— Рекламу, которую я записала, купила небольшая станция в Бостоне. В Чикаго она не ловится.

Затем она заставила себя улыбнуться и сказать мечтательно:

— Если у меня получится, мне дадут серьезный контракт на чикагском радио.

Грэхем быстро поцеловал ее в губы:

— Теперь мы должны беречь твои связки как национальное достояние!

Удивительно, но у нее действительно все получилось. Она произвела впечатление на менеджеров компании «Дабл икс», и они поручили Фернандо снять еще один ролик с ее участием. Его она сделала еще лучше, поскольку уже умела показать свое тело перед камерой. Через две недели Фернандо позвонил ей и назначил встречу. Он тепло ее принял и сказал, как всегда закуривая сигарету с марихуаной:

— Дорогая Кэрол! Одна победа за другой! Сегодня утром мне позвонили и попросили снять третий ролик.

— Здорово!

— На этот раз мы снимем твои ноги. Ты будешь надевать нижнее белье компании.

— Я никогда не разденусь полностью перед камерой, даже если мне заплатят миллион долларов!

Фернандо громко засмеялся и сказал с сарказмом:

— Да за миллион долларов ты бы сделала все, что они скажут!

Она молча посмотрела на него, испытывая унижение. Он это понял, опустил голову, схватился за нее руками и проговорил усталым голосом:

— Что я говорю! Совсем обкурился. Прости, Кэрол!

Она покачала головой и изобразила улыбку.

— В любом случае, — продолжил он деловым тоном, — никто от тебя не требует, чтобы ты полностью раздевалась.

Он снял несколько проб, пока она не поняла свою роль и не добилась качественного исполнения. Они будут снимать нижнюю часть ее тела. Она будет переодеваться в белье «Дабл икс». В течение трех секунд она должна полностью расслабиться перед камерой, погладить свое нижнее белье рукой, поднять ноги, медленно завести их одну за другую и создать впечатление удовольствия. И тогда в кадре появится надпись: «Нижнее белье «Дабл икс» — стиль вашей жизни».

Реклама имела большой успех, и оплата выросла до тысячи двухсот долларов в час. Вскоре Фернандо предложил ей новые съемки:

— На этот раз мы будем снимать пристойную часть тела — ноги ниже колена. «Дабл икс» заказала рекламу чулок.

На протяжении недели Кэрол посещала педикюршу, которая каждое утро по два часа усердно работала над ее ступнями — полировала ногти, смягчала пятки, увлажняла кожу. Результат был восхитительным. Даже Фернандо закричал от восторга, настраивая камеру:

— Какие великолепные ножки, достойные наложницы римского императора!

На этот раз ей предстояло эффектно поднять ножку перед камерой, потянуть носочек, как балерина, затем склониться и соблазнительно надеть чулки. После прослушивания аудиозаписи к рекламе Фернандо сказал Кэрол, сияя от счастья:

— Будет невероятный успех! Ты моя муза, Кэрол. С тобой я создал свою самую лучшую работу.

И он сделал ей новое предложение.

— Эта будет другая реклама.

— Что за идея?

— Оплата вырастет до полутора тысяч в час.

— Спасибо. Но что за реклама?

— Идея не традиционная, но я это сделаю. Если ты откажешься, я сниму другую модель.

— Фернандо, говори!

— Хорошо. В «Дабл икс» выпускают новую модель бюстгальтера, абсолютно прозрачную.

Он запнулся, затем продолжил грубо, чтобы скрыть свое замешательство:

— Идея заключается в следующем: я сниму твою обнаженную грудь, затем ты наденешь бюстгальтер и возбудишься, чтобы я смог снять твои набухшие соски.

— Что за мерзость! — закричала Кэрол и, рассердившись, вскочила с места.

Она схватила свою сумочку и направилась к выходу. Фернандо догнал ее, остановил и попытался успокоить:

— Кэрол, все гораздо проще, чем ты думаешь. Подумай, ведь мы много раз снимали обнаженную грудь. Что же такого в том, что мы снимем грудь с отвердевшими сосками?

— Я никогда этого не сделаю!

Он гневно посмотрел на нее:

— Послушай, что я скажу, и повторять не буду. Я сделаю тебе уникальное предложение. Две тысячи долларов за каждый час съемки. Ты получишь такие деньги только за рекламу с эротикой. В обычной рекламе больше не заплатят.

Кэрол молча смотрела на него. Казалось, события развивались быстрее, чем она была способна осознавать происходящее. Тоном человека, не желающего больше продолжать уговоры, Фернандо произнес:

— Даю тебе время на размышление до утра. Компания торопит меня с рекламой. Если ты откажешься, я буду вынужден быстро найти тебе замену.

На следующее утро Кэрол пришла, встала перед ним и, прежде чем он смог задать ей вопрос, пробормотала, избегая смотреть ему в лицо:

— Ладно. Когда начинать?

Фернандо громко рассмеялся, крепко обнял ее и приподнял:

— Ты чудо! Если бы я не был безразличен к женщинам, обязательно бы за тобой приударил… Ну, за работу.

Она вошла за ним в студию и как всегда разделась. Он долго настраивал свет и камеры и после нескольких попыток смог снять сцену, где она обнажает грудь. Оставалось самое трудное. Он попросил ее надеть бюстгальтер и сам застегнул его сзади, затем поставил ее в центр кадра и сказал:

— Кэрол, я помогу тебе возбудиться. Не смущайся. Я буду дотрагиваться до тебя только как профессионал.

Он подошел к ней, засунул руки в бюстгальтер, взял ее груди в ладони и стал их медленно массировать, затем взял пальцами соски и начал их нежно растирать. Прошла минута, но ничего не получалось.

— Кажется, так я тебя возбудить не могу, — сказал он. — Продолжать?

Она ничего не отвечала, стояла и смотрела на его ладони, которые он просунул ей под бюстгальтер. Он убрал руки и метнулся к камере, чтобы удостовериться, что она настроена правильно, а вернувшись, прошептал:

— Я приготовил кое-что, что тебе поможет. Посмотри на экран.

Она только сейчас заметила, что рядом на тумбочке стоял ноутбук. Он включил его, и перед ее глазами стали мелькать кадры из эротического фильма. На экране белая женщина совокуплялась с чернокожим мужчиной и стонала от наслаждения.

— Прошу тебя, выключи! — закричала Кэрол.

— Что?

— Не выношу эти фильмы!

— Почему?

— Потому что это неестественно и глупо.

— У тебя с этим проблемы?

— Нет, я абсолютно нормальная.

Он укоризненно посмотрел на нее:

— Послушай… Сегодня я должен снять одну-две сцены. Не надо портить мне работу.

— Дай мне шанс. Дай мне быть самой собой, и у меня все получится.

Он безнадежно посмотрел на нее, она же толкнула его, чтобы он встал за камеру:

— Давай!

Фернандо попятился как провинившийся школьник, которого учитель выгнал из класса. Кэрол закрыла глаза и погрузилась в воспоминания о прекрасных моментах, которые у нее были с Грэхемом, в пронизывающее насквозь наслаждение, которое она с ним испытывала. Постепенно она забыла обо всем, что окружало ее, и чувствами была уже далеко. Когда она смутно начала понимать, что слишком яркая лампа слепит ей глаза, она, не обращая на нее внимания, продолжала витать в своей фантазии, пока не очнулась от голоса Фернандо, который положил ей руку на плечо:

— Браво! Отличный кадр!

Они сняли ролик за несколько сессий, и Кэрол каждый раз возбуждала себя подобным образом.

Ролик имел полный успех (если не принимать в расчет одну статью в чикагской «Сан таймс», где журналист осудил рекламу за аморальность и покушение на личную жизнь американцев). Через несколько дней Фернандо пригласил ее на ужин и после двух бокалов красного вина — если не считать своей традиционной марихуаны — начал снова осыпать Кэрол комплиментами.

— Где же ты была раньше? — сказал он с горящими от восторга глазами.

— Все дело в твоем таланте.

Фернандо смотрел на нее с нерешительностью, а затем сказал с детской непосредственностью, которая всегда ее привлекала:

— Хозяин компании хочет с тобой встретиться.

— Да?!

— Фортуна всегда тебе благоволит. Эта встреча может изменить всю твою жизнь. Генри Девис, владелец компании «Дабл икс», — один из самых богатых людей Америки. Ты представляешь, я сам до сих пор его ни разу не видел. Несколько раз просил о встрече, но под разными предлогами мне отказывали.

— У меня совсем другая ситуация. Ты просишь о встрече, он отказывается. Со мной же он сам хочет встретиться, а я не знаю, идти мне на встречу или нет, — пошутила она, но Фернандо было не до смеха. Он посмотрел ей прямо в глаза и серьезно произнес:

— Ты должна ценить, насколько я тебе доверяю. Любой другой на моем месте не позволил бы тебе встретиться с владельцем компании до тех пор, пока не подпишет эксклюзивный контракт.

— Я ценю все, что ты для меня сделал.

— Ты должна мне это доказать. Я дам тебе номер телефона его офиса, чтобы ты договорилась о встрече. Ты же не подписывай с ним ничего, не посоветовавшись со мной.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Да.

32

— Это Салах, Зейнаб!

От волнения он задыхался, как будто после тридцатилетней разлуки увидел ее на улице и бежал за ней, пока не догнал. Собственный голос показался ему странным, каким-то чужим. Фантастика! Он не может поверить, что разговаривает с ней. Как будто и не было всех этих лет, как будто он тысячу раз не пытался забыть ее, как будто тысячу раз не сходил по ней с ума и тысячу же раз не проклинал ее. Его голос говорил больше слов: «Это Салах, Зейнаб. Помнишь меня? Тот Салах, который любит тебя, как никто не любил. Потеряв тебя, Зейнаб, я перестал жить. Тридцать лет я прожил впустую вдали от тебя. Я пытался, но не смог, Зейнаб. Я возвращаюсь к тебе».

— Салах? Не могу поверить!

Несмотря на возраст, она говорила все также эмоционально.

— Я звоню в удобное для тебя время? Не хочу отрывать от работы.

— Я работаю в государственном учреждении, Салах. Работать здесь — значит просто присутствовать на работе. У нас всегда полно времени.

О Боже! Тот же чудесный смех. Она сказала, что не может описать своего счастья, что они вновь нашли друг друга. Она рассказала ему о своей жизни: после смерти мужа она живет одна, а единственная дочь вышла замуж. На его вопрос о Египте она ответила с сожалением:

— Сейчас в стране сложилась очень плохая ситуация, Салах, как будто то, ради чего мы, я и мои товарищи, боролись, было миражом. Демократии мы не добились и не избавились от отсталости, невежества и коррупции. Все только ухудшается. Мракобесие распространяется по стране, как эпидемия. Представь себе, в отделе планирования я единственная мусульманка из пятидесяти служащих, которая не носит хиджаба.

— Почему наша страна так изменилась?

— Репрессии, нищета, несправедливость, неясное будущее, отсутствие общенациональной идеи. Египтяне и не надеются на справедливое устройство мира и живут с мыслью о загробной жизни. Однако набожность египтян не истинная. Под религией скрывают всеобщую депрессию. И хуже всего то, что египтяне, работавшие долгое время в Саудовской Аравии, принесли в страну идеи ваххабизма, а режим способствовал их распространению, поскольку ваххабизм помогает ему удерживаться.

— Каким же образом?

— Ваххабизм осуждает неповиновение правителю-мусульманину, даже если тот угнетает народ. Ничто не волнует ваххабитов больше чем то, чтобы женщина закрывала свое тело.

— Не может быть, чтобы мышление египтян стало таким примитивным.

— Более того, сегодня женщины в Египте носят перчатки, чтобы ничего не почувствовать, если им придется протянуть руку мужчине для рукопожатия.

— А не Абдель Насер ли в ответе за это?

Она засмеялась, и от этого его сердце забилось чаще.

— Хочешь продолжить нашу дискуссию по поводу Насера? Я до сих пор считаю его самым великим из тех, кто стоял во главе Египта. Однако его огромная ошибка в том, что он не ввел демократическое правление, оставив военный режим своим последователям, которые оказались не столь принципиальны и компетентны.

Она замолчала, затем, вздохнув, сказала:

— Слава Богу, насколько я потерпела поражение в общественной деятельности, настолько я счастлива в личной жизни. Моя дочь — инженер, у нее все в порядке и на работе, и в семье. Она родила мне двух прекрасных внуков. А чего ты достиг в жизни?

— Я получил докторскую степень и работаю профессором в университете.

— Ты женат?

— Был женат, теперь разведен.

— А дети?

— У меня нет детей.

Ему показалось, что его ответ ее обрадовал. Они проговорили почти два часа. И с этого момента его жизнь изменилась. Теперь он жил только ночью. Если бы он рассказал кому-нибудь о своем волшебном мире, люди приняли бы его за сумасшедшего, поэтому он хранил свой секрет. Дневное время он проживал без интереса, но как только наступала ночь, подобно сказочным героям, превращался в другого человека и, как на крыльях, переносился в прошлое. Он надевал старую одежду, смотрел черно-белое кино шестидесятых и слушал песни Умм Кальсум и Абдель Халима Хафеза[33]. А когда наступало время ее прихода на работу, он звонил, просил позвать ее к телефону и откровенно рассказывал все, что с ним произошло, как мальчик, вернувшийся из школы, бросается обнимать мать, которая его расцелует, переоденет и умоет. Однажды ночью они вспоминали прошлое, и ему было так хорошо с ней, что он спросил ее:

— А что, если я приглашу тебя в Америку?

— Зачем?

— Сможешь начать новую жизнь.

Она засмеялась:

— Ты стал рассуждать, как американцы, Салах. Какая новая жизнь? В нашем возрасте Аллаха просят дать спокойно умереть.

— Иногда я не могу на тебя не злиться.

— Почему?

— Потому что ты была причиной нашего расставания.

— Это старая история.

— Я не могу перестать об этом думать.

— Какой смысл думать об этом?

— Зейнаб, почему ты бросила меня?

— Ты сам решил эмигрировать.

— Ты могла убедить меня остаться.

— Я пробовала, но ты был упрям.

— Почему ты не поехала со мной?

— Я не могла уехать из Египта.

— Если бы ты меня действительно любила, ты бы уехала со мной.

— Сейчас глупо ссориться из-за того, что было тридцать лет назад!

— Ты до сих пор считаешь меня трусом?

— Почему ты помнишь только плохое?

— Не уходи от ответа. Скажи мне, в твоих глазах я трус?

— Если бы я считала тебя трусом, неужели я бы дружила с тобой?

— Последний раз ты сказала: «Мне жаль, что ты оказался трусом!»

— Мы поругались, вот и сорвалось с языка.

— Долгие годы мне было больно от этих слов.

— Мне жаль…

— Не думаю, что это случайные слова.

— Чего ты хочешь?

— Хочу знать твое мнение. Я трус в твоих глазах?

— Долг обязывал тебя оставаться в Египте.

— Ты осталась. И что?

— Я ничего не ожидала.

— Ничто, за что ты боролась, не сбылось.

— Но я исполнила свой долг!

— Все зря.

— По крайней мере, я не сбежала.

Последние слова были резкими. Они замолчали, и она тут же извинилась:

— Прости, Салах. Не сердись на меня. Ты сам захотел поднять эту тему.

33

Мышцы на лице доктора Раафата Сабита, казалось, застыли навсегда в выражении безысходного горя. Как будто изнывая под тяжестью ноши, он стал еле передвигать ноги и сутулиться, а прежней подтянутой фигуры как не бывало. Как будто он не мог сосредоточиться, и казалось, он все время смотрит в пустоту. Его не переставал мучить один вопрос: куда исчезла Сара? Он искал ее везде, но тщетно. Сбежала с Джеффом за границу? Может, они подверглись бандитскому нападению в Оукланде? Бывало, что о преступлениях, совершенных в черных кварталах, узнавали только благодаря случайности, а могли и вообще не узнать. «Что с тобой случилось, Сара? Я никогда себе не прощу, если с тобой произойдет что-то плохое. Я был жесток с тобой. Как я мог так тебя унизить?»

После нескольких дней тяжелых самостоятельных поисков Раафат решил обратиться в полицию. Его принял вежливый чернокожий офицер, который внимательно все выслушал и, вздохнув, сказал:

— Мне жаль, мистер. У меня тоже дети, и мне понятны эти чувства. Но ваша дочь совершеннолетняя. По американским законам она свободная гражданка и может перемещаться, куда захочет. Следовательно, для начала поисков нет законного основания.

Раафат вернулся домой расстроенный и нашел жену лежащей на диване в спальне. Она бросила на него пустой взгляд:

— Где ты был?

Слабым голосом он рассказал, что делал сегодня, затем присел рядом и положил на нее руку. В этот момент они были старыми супругами, прожившими вместе так долго, что понимали друг друга без слов. Горе объединило их, и, перестав ссориться, они инстинктивно потянулись друг к другу, как перед лицом пожара или другой природной катастрофы. Она мягко убрала его руку и спросила, поднимаясь:

— У тебя есть новая идея?

— Напечатаю объявление.

— Думаешь, она его прочтет?

— Я помню, что она читала газетные объявления… иногда.

Жена пристально посмотрела на него и обняла. Он почувствовал, как она дрожит, и попытался успокоить. Он уложил ее в постель, а сам лег в другой комнате на диване. Голова раскалывалась от боли, на сердце лежала такая тяжесть, что было трудно дышать. После исчезновения Сары он не мог заснуть без снотворного. Он был не в состоянии ничем заниматься ни днем, ни ночью и до сих пор не ходил на лекции. Заведующий кафедрой доктор Фридман вызвал его к себе и сказал, улыбаясь:

— Раафат, мы все на кафедре понимаем ваше положение. Разрешите нам хоть чем-то вам помочь. Если вы почувствуете, что не в состоянии читать лекции, заранее позвоните мне, и мы все уладим.

Это был щедрый жест со стороны коллег, с которыми он проработал двадцать лет, но он знал, что их терпение не может быть бесконечным. Его контракт с университетом заканчивается в апреле. И если он не возьмет себя в руки, то договор с ним не продлят, как бы ему ни сочувствовали. Работа работой, но на его должность на кафедре есть претенденты, у которых такие же дипломы и такой же опыт, если не больше.

Он приподнялся и принял снотворное. У него есть сорок минут до того, как заснуть. Что он будет делать? В глубине души он знал — опять тоже самое, что делал каждую ночь. Несмотря на предостережение врача не мешать снотворное с алкоголем, он нальет себе двойной виски и достанет большой альбом с фотографиями, который Митчелл хранила в гостиной рядом с пианино. Он будет пить и рассматривать старые фотографии. Перед его глазами промелькнут счастливые дни жизни. Дни молодости, дни любви. Вот они с Митчелл стоят, обнявшись, в Линкольн-парке. Вот они отмечают Новый год в клубе «Дейви». В каком году это было? Он прочтет дату на обороте.

Потом на фотографиях появляется Сара. Вот она совсем маленькая. А это она в матросском костюмчике, который он купил ей на пятый день рождения. А это замечательная фотография, где она катается на велосипеде в саду у дома. Он всмотрелся в ее смеющееся лицо. Как она была прелестна! Где же она сейчас? Когда Раафат разглядывал фотографию Сары, у него в голове возник странный вопрос: написана ли судьба у человека на лице с самого рождения? Можем ли мы, внимательно всмотревшись, прочитать будущее наших детей в их лицах? Можно ли знать с самого начала, что ребенок рано погибнет или будет страдать всю жизнь? А тот, что кажется вполне обычным и даже ленивым, станет гением в своей профессии или невероятно разбогатеет? На детской фотографии Сара смеется, лицо ее излучает жизнерадостность. Но вот он замечает в ее лице что-то, говорящее о том, что с ней в результате произойдет. Есть какой-то мрачный отпечаток в ее улыбке и удивленных невинных глазах. Во взгляде едва заметная покорность — знак несчастливой судьбы, которой ей не удастся избежать. Он отложил альбом в сторону и поднялся. По ночам боль всегда становилась острее, и он был не в силах листать альбом дальше.

Он пил уже второй стакан, сидя перед окном, когда снотворное смешалось с виски и так подействовало на его мозг, что он провалился в тяжелый сон, черный как смерть. Вдруг ему показалось, что он услышал, как на первом этаже хлопнула дверь, а затем кто-то поднялся по деревянной лестнице. Он прислушался. О боже! Врачи же предупреждали его! Снотворное с алкоголем вызвали галлюцинации. Снова этот звук. Нет, ему не послышалось. На этот раз он уверен: кто-то ходит по первому этажу. Или это Митчелл проснулась и спустилась?

Он поставил стакан на тумбочку, побежал в спальню, осторожно приоткрыл дверь, различил в темноте фигуру спящей жены и окончательно проснулся. Почувствовав опасность, он смог взять себя в руки. Вот снова этот звук. Кто-то бросает ему вызов. Тот, кто вломился в дом, и не собирается скрывать свое присутствие. Он проник не украдкой, как вор. Может быть, он пьян или под кайфом? А может, у него есть оружие и он совершенно спокоен, потому что в любой момент может решить возникшие проблемы? И почему он решил, что это один человек? Скорее всего, это вооруженная банда. Чего они хотят? К сожалению, у него нет пистолета, как у Салаха. Раафат всегда отказывался хранить в доме оружие. Мысль о том, что он будет стрелять в кого бы то ни было, показалась ему чудовищной. Он наберет 911 по мобильному. Спустится на первый этаж и окажет налетчикам сопротивление, а в решающий момент как раз и прибудет полиция. Раафат схватился за перила, решительно бросился вниз, но вдруг застыл. У него ушло некоторое время на то, чтобы осмыслить увиденное. Дверь комнаты была распахнута настежь. При слабом свете в коридоре он заметил человека, стоящего к нему спиной. Фигура была до боли знакома.

— Сара! — закричал он и кинулся к ней.

Раафат включил свет и разглядел все, что происходило. Она развернулась к нему, посмотрела отсутствующим взглядом и повернулась обратно, как будто не замечая его. Она отчаянно что-то искала, с силой один за другим открывала и закрывала ящики письменного стола. Не отрывая от нее взгляда, Раафат подошел ближе. Выглядела она ужасно — исхудавшая, бледная, под глазами черные круги, пот струится, волосы запутанные и грязные, одежда не стирана, как будто она ночевала на тротуаре.

— Сара! Где ты была? — не выдержал он.

Но она не ответила, даже не повернулась, как будто не замечала. Сара продолжала нервно открывать и закрывать ящики, затем бросилась к шкафу, рывком распахнула его и стала кидать содержимое на кровать — ворох блузок, нижнее белье, цветные полотенца. Раафат схватил ее за локоть:

— Что ты ищешь?

Она оттолкнула его и закричала, задыхаясь:

— Отстань от меня!

— Что с тобой, Сара?

— Не твое дело.

Она осмотрела пустой шкаф, затем упала на кровать, зажав голову руками, и стала говорить самой себе:

— Проклятье! Куда могли деться деньги? Я уверена, что они были здесь.

— Сара!

— Отстань!

— Я знаю, ты сердишься. Прости меня. Я был с тобой жесток. Верь мне, я люблю тебя больше всех на свете.

— Хватит с меня этой фальши! Ты мне всю жизнь сломал.

Голос Сары срывался, взгляд блуждал, по искаженному судорогой лицу обильно лился пот. Она стала хрипеть, как будто ей было трудно дышать. Раафат подошел к ней и хотел обнять. Она вскочила и попятилась, но затем остановилась и уставилась прямо на него.

— Я просто хочу поговорить с тобой, — тихо произнес он.

— У меня нет времени.

— Я хочу тебе помочь.

— А я не хочу, чтобы ты мне помогал!

— Где ты сейчас живешь?

— В месте в тысячу раз лучше, чем твой дом.

— Почему ты со мной так разговариваешь? Ты в большой беде. Ты должна прекратить употреблять наркотики.

Она зло посмотрела на него и закричала:

— Да что ты знаешь о наркотиках? Ты ничего не знаешь о жизни, кроме лабораторных образцов живых тканей, над которыми сидишь все время.

— Прошу тебя, Сара! Я отведу тебя к психологу.

— Что за бред! Мне не нужен психолог. Если в моей жизни и есть проблемы, то только из-за тебя.

— Из-за меня?!

— Ты что, не понимаешь, что ты делаешь?

— Сара!

— Хватит вранья! Это из-за тебя у меня проблемы. В этом доме нет ничего настоящего. Мать не любит тебя. И никогда не любила. Ты тоже ее не любишь. Но вы продолжаете играть в образцовую семью. Пришло время тебе узнать мое мнение. Ты — ничтожная личность. Плохой актер. Играешь свою жалкую роль не убедительно. Кто ты? Американец или египтянин? Всю свою жизнь ты прожил с мечтой стать американцем, но тебе это не удалось.

— Все наши беды из-за этого ужасного Джеффа! — неожиданно закричал Раафат.

— Не смей его ругать. Он лучше тебя. У него нет ни денег, ни работы, но он искренен. Мы любим друг друга. Мы не притворяемся, как вы!

Она повернулась и направилась к двери, но он догнал ее и схватил за руку, чтобы остановить. Она оттолкнула его, но он подбежал к ней и заключил сзади в объятья:

— Я не дам тебе погубить себя!

— Оставь меня! — ответила она, отталкивая его с новой силой.

Но он вцепился в нее, терпя ее удары. Она много раз подряд тщетно пыталась вырваться, но вдруг дернулась и заревела. Он прижал ее к себе и стал успокаивать. Они стояли, обнявшись, в полной тишине. Через некоторое время Сара сказала совершенно другим, спокойным голосом, как будто она очнулась ото сна или пришла в сознание после истерики:

— Сейчас мне надо идти.

— Тебе нужны деньги?

Было видно, что она сомневается, но затем тихо попросила:

— Дай мне сто долларов. Я верну их тебе через неделю.

Он достал бумажник и дал ей деньги. Она схватила их и наспех засунула в карман брюк. Он улыбнулся:

— Нужно еще?

— У нас нет проблем. Через несколько дней Джефф получит новую работу. Ему предложили отличную должность в одном агентстве.

Раафат был уверен, что Сара врет. Он посмотрел на нее ласково и сказал:

— Скажи мне свой новый адрес.

— Не могу.

— Мне просто надо знать. Я не буду тебя беспокоить. И не приду, если ты меня не позовешь.

— Я тебе сама позвоню. Обещаю.

Казалось, она была с ним ласкова, как прежде. Он обнял ее еще раз и целовал в лицо и волосы, пока она не отвернулась от него. Сара посмотрела на него с улыбкой, быстро поцеловала в щеку и убежала.

34

Доктор Фридман опустился в кресло и пригласил Тарика присесть. Он опустил глаза и посмотрел на сложенные перед собой руки. Затем его лицо покрылось краской, как всегда, когда он начинал серьезный разговор.

— С того времени, как я стал заведовать кафедрой, я всегда выступал за прием египетских студентов, потому что они умны и старательны. Конечно, иногда попадаются плохие люди, как Ахмед Данана, но это скорее исключение, чем правило. Вы, к примеру, замечательный студент. Вы получили отличные результаты в ходе исследования, да еще раньше срока. У вас высокие баллы по всем предметам.

— Благодарю вас, — признательно пробормотал Тарик.

Доктор Фридман откашлялся, открыл ящик стола, вытащил оттуда бумаги и положил их перед собой. Он продолжил, избегая смотреть на Тарика:

— Вы делаете успехи в практической деятельности, но мой долг сказать вам прямо. За последние месяцы ваша успеваемость упала. Уже на четвертом экзамене подряд вы получаете неудовлетворительный балл, хотя всегда получали максимум!

Побледневший Тарик продолжал смотреть на него. Казалось, он потерял дар речи. Фридман взял в руки экзаменационную ведомость и недовольно сказал:

— Я был удивлен, увидев ваши последние оценки. Вы допускаете такие ошибки, которые стыдно делать первокурснику. Не стоит ли задуматься: что мешает вам заниматься?

Тарик, бледный как смерть, по-прежнему молчал. Фридман улыбнулся и сказал сочувственно:

— Послушайте, Тарик. Вы строите будущее своими руками. У жизни в Америке есть свои недостатки, но самое главное ее преимущество — здесь каждый имеет шанс. Если вы будете работать серьезно, то достигнете своей цели. Вот в чем секрет величия этой страны. То, чего вы можете добиться здесь, вы не добьетесь ни в какой другой стране. Мой вам совет: не допускайте, чтобы личная жизнь отражалась на вашей работе.

— Но…

— Я не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь, но я расскажу вам о собственном опыте. Думаю, вы меня отлично поймете. Когда я был молодым, как вы, и делал научную карьеру, у меня случались эмоциональные потрясения, были и счастливые, и неудачные связи, которые отражались на моей работе. Но я научился брать свои чувства под контроль и работать. Нет ничего более трудного в жизни, чем заставить себя работать, но только так можно добиться результата.

Фридман поднялся со своего места и тепло пожал Тарику руку.

— Займитесь работой, Тарик, и смотрите на меня как на родителя. Если вам нужна помощь, не колеблясь, обращайтесь. Даже если вам нужно поговорить по душам о своих проблемах, у меня всегда будет время, чтобы вас выслушать.

— Спасибо, доктор.

Фридман положил ему руку на плечо и проводил до двери.

— К сожалению, ваши оценки обязывают кафедру сделать вам выговор. Так гласит устав. Выговор вынесут через два дня. Это, конечно, плохо, но не конец света. Если бы вы поработали серьезно и доказали свой прежний уровень, мы могли бы отозвать выговор, будто его и не было.

Тарик молча смотрел на Фридмана, не в силах что-либо сказать. Он вышел из кабинета совершенно растерянный и медленно пошел по коридору, почти шатаясь, как будто после тяжелого удара по голове. Перед глазами вырисовывались и исчезали неясные картины. Он продолжал идти, погруженный в свои мысли, пока не прошел мимо здания общежития. Он знал, что за последнее время его успеваемость упала, но не предполагал, что все так серьезно. Всякий раз, получая низкий балл, он говорил: «На этом экзамене мне не повезло, доберу баллы на следующем».

Доктор Фридман заставил его взглянуть на себя со стороны и увидеть правду. Он падает в пропасть. Его научная карьера под угрозой. Сегодня они сделали ему официальный выговор, а завтра исключат, как Данану. Только вот за спиной у Дананы египетское правительство, а если исключат его, то это будет раз и навсегда. Господи! Что же происходит? Как мог Тарик Хасиб, такой талант и отличник учебы, докатиться до низких оценок и теперь ждать отчисления?! Он тихо закрыл за собой дверь и прямо в одежде и обуви лег на кровать. Почти полчаса он молча смотрел в потолок, затем встал, вышел из квартиры и поднялся на лифте на седьмой этаж. У квартиры Шаймы он застыл в сомнениях, но затем два раза подряд нажал звонок. Это был условный знак, и Шайма открывала дверь на него так быстро, как будто стояла за ней, дожидаясь Тарика. Однако на этот раз она не открыла. Он подумал, что она зачем-то вышла, и позвонил ей по телефону, но телефон оказался отключен.

Тарик снова позвонил в дверь и долго простоял, прежде чем решил уйти. Вдруг она открыла. На ней была домашняя одежда и платок, а значит, она не наряжалась к их встрече. Ничего не сказав, она отошла и позволила ему войти. Шайма села перед ним в гостиной на диван. В свете ламп Тарик увидел, что у нее опухшие глаза, а лицо мокрое от слез.

— Что случилось?

Она молчала, отводя глаза. Ему стало не по себе. Он подошел и положил ей руку на плечо, но она резко ее убрала.

— Что с тобой, Шайма?

Она смотрела перед собой, потом, не выдержав, всхлипнула:

— Беда, Тарик!

— Что случилось?

— Я беременна!

Он застыл на месте и продолжал смотреть на нее, будто бы не понимая, о чем речь. Он не мог сосредоточиться. Он будто раскололся на множество маленьких частиц. Вещи вокруг перестали существовать: лампа сбоку на тумбочке, гудевший холодильник, пол, застеленный темно-коричневым ковром… Шайма упала на пол и стала бить себя по лицу с криком:

— Видишь, Тарик, что случилось! Я забеременела, не будучи замужем. Какой грех!

Он бросился к ней и с трудом удержал ее руки, чтобы она не била себя. Однако, сев на стул, она заплакала навзрыд. Тарик заговорил. Голос его будто доносился из колодца:

— Ты ошибаешься!

— В чем?

— Этого не может быть!

— Я дважды делала тест.

— Говорю тебе, этого не может быть!

Она зло посмотрела на него:

— Ты же врач и прекрасно знаешь, что это вполне возможно.

Наступила тишина, и она вновь заплакала.

— Этим утром я хотела покончить с собой, — сказала она дрожащим голосом. — Но я испугалась гнева Всевышнего.

Шайма резко встала, подошла к нему, взяла за руки и сказала несчастным голосом:

— Не предавай меня, Тарик! Умоляю тебя!

Он молча смотрел на нее.

— Я узнавала, — упрашивала она. — Мы можем зарегистрировать наш брак в консульстве.

— Жениться здесь?!

— Наши родные рассердятся, что мы не спросили их разрешения, но у нас не остается выбора. Я узнавала в консульстве. Это несложная процедура, займет не больше получаса. Затем они отправят копию в каирский загс.

Последнюю фразу она сказала так просто, будто он уже был согласен жениться на ней, и проблема была только в самой процедуре. Он отвернулся, чтобы она не видела его лица, и сказал так, будто обращался к самому себе:

— У меня тоже огромная проблема. Я получил выговор. Моя успеваемость упала ниже низкого!

— Но сначала мы должны решить нашу общую проблему. Когда пойдем в консульство?

— Зачем?

— Чтобы пожениться.

— Я не могу сейчас жениться!

Снова повисла тишина. Было слышно, как она задыхается. Он начал упрашивать ее:

— Прошу тебя, Шайма! Пойми меня. Я от тебя не отказываюсь. Я сделаю все, чтобы помочь тебе. Но так я жениться не могу.

Глядя ему прямо в лицо, она собралась что-то сказать, но вдруг застонала и оттолкнула его от себя с криком:

— Пошел вон! Вон! Не могу тебя видеть!

Это была самая ужасная ночь в моей жизни!

Я не сомкнул глаз. Я звонил Вэнди тысячу раз, но она не отвечала, а затем и вовсе отключила телефон. Рано утром я оделся, сел в метро и поехал на Чикагскую биржу, куда раньше мне доводилось ее провожать. Я стал ждать ее на перекрестке. За ночь все вокруг покрылось снегом. Я укутался в теплое пальто, натянул шапку на уши и закрыл нижнюю часть лица платком. Я вспомнил, как Вэнди выбирала для меня эту одежду. Я никогда не жил зимой в Чикаго и по незнанию купил себе дождевик, который, как я думал, защитит меня от мороза. Когда Вэнди его увидела, то еле смогла сдержать смех. Она сказала тихо, как будто извиняясь:

— Это всего лишь плащ. Для чикагской зимы тебе нужно пальто на меху.

Она отвела меня в знаменитый «Маршалл Филд» и сказала, когда стеклянный лифт нес нас наверх:

— Здесь продается шикарная одежда от лучших дизайнеров мира. Они, слава Богу, не забыли и о малообеспеченных, как мы, людях. На последнем этаже продается уцененная одежда с дефектами или модели, вышедшие из моды.

Она любила меня и проявляла заботу, я же отплатил за ее доброту злом. Она приходила ко мне вчера, чтобы показать костюм, купленный специально для меня, так как хотела быть андалусской танцовщицей из моей фантазии. На ее любовь я ответил жестокостью. Обвинил ее в том, что она шпионила за мной и предала меня. Как только увижу ее, попрошу прощения. Я буду целовать ей руки и умолять, пока она меня не простит. Как я мог быть до такой степени несправедливым к ней?! Я не понимал, что делал. Был раздражен, зол и выплеснул все это на нее.

Вторжение в дом Сафвата Шакира, которому известны все подробности моей жизни, его угрозы, касающиеся матери и сестры — мои нервы не выдержали всего этого. Ноха… Я не переживу, если кто-то до нее дотронется. Если с ней что-нибудь случится, я убью Сафвата Шакира. Господи! Есть в них вообще что-либо человеческое?! Были ли они когда-нибудь невинными детьми? Как работа человека может заключаться в том, чтобы избивать и мучить других? Как после этого можно есть, спать, заниматься любовью с женой и играть с детьми? Удивительно, насколько все офицеры госбезопасности похожи друг на друга. Офицер, который пытал меня, когда меня арестовали в университете, был вылитый Сафват Шакир. Липкая кожа с тем же холодным блеском, мертвые жестокие глаза, бледное сморщенное желчное лицо.

Сильно подул холодный ветер. Я зажмурился и быстрыми шагами пошел по тротуару, чтобы согреться. Этому способу защищаться от холода меня научила Вэнди. Я помню все подробности наших отношений. Я посмотрел на часы: полвосьмого. Почему она до сих пор не прошла? Она ходит этой дорогой каждый день. Она должна будет здесь пройти. Может, она изменила маршрут, чтобы не встретиться со мной? Я почувствовал, как на сердце стало тяжело и грустно. От холода и усталости я перестал понимать, что происходит вокруг, перенесся далеко-далеко и смотрел на людей как из зазеркалья. В такую игру против моего желания играл мой разум, чтобы я не чувствовал боли. Туман сгущался, и через какое-то время я перестал четко видеть перед собой, как будто смотрел на прохожих сквозь запотевшие очки. Не знаю, сколько времени я находился в таком состоянии, как вдруг заметил ее: она шла на меня своей покачивающейся походкой, которая сводила с ума, ритмичной, как в танце. Однажды я спросил ее, почему она не носится, как все американцы? Она ответила шуткой: «Потому что во мне течет кровь моей андалусской бабушки, которая любила твоего дедушку!» Изо всех сил я устремился к ней навстречу. Увидев меня, она остановилась. По ее лицу было ясно, что она не спала ночь, как и я.

— Вэнди!

— У меня работа.

— Прошу тебя. Одну минуту.

Сильный порыв ветра с мокрым снегом ударил прямо в лицо, и я сделал ей знак. После недолгих колебаний она последовала за мной к подъезду ближайшего здания.

Нам стало тепло. Я разволновался.

— Прошу, прости меня. Я не знаю, как я мог так поступить. Я был расстроен и пьян. Я был не в себе.

Она опустила голову, отводя взгляд:

— Благодаря вчерашней ссоре открылась правда.

— Я сделаю все, только чтобы ты забыла, что я вчера наговорил.

— Я не забуду. Не смогу себя обманывать.

— Что ты имеешь в виду?

— У нас прекрасные отношения, но у них нет будущего.

— Почему?

— Потому что мы из разных миров.

— Вэнди! Я совершил ошибку и пришел извиниться.

— Никакой ошибки не было. В конце концов, я из тех людей, кого ты считаешь врагами своей страны. Как бы ты ни любил меня, ты никогда не забудешь, что я еврейка. Как бы я ни была тебе предана, ты все равно не будешь доверять мне до конца. В первую очередь ты будешь подозревать меня.

— Неправда! Я доверяю тебе и уважаю тебя!

— Наши отношения закончились, Наги.

Я собрался ей отчаянно возражать, но она загадочно улыбнулась, и на ее лице появилась та древняя, свойственная только ей печаль. Я подошел к ней, она обняла меня и быстро поцеловала в щеку.

— Не надо больше мне звонить, — сказала она тихо, протягивая мне ключ от квартиры. — Я хочу, чтобы наши отношения закончились так же красиво, как и начались. Я благодарна тебе за те прекрасные чувства, которые я с тобой пережила.

Она повернулась и спокойно ушла. А я смотрел, как через стеклянные двери она вышла на улицу и скрылась в толпе.

На лице Карама Доса появилось беспокойство. Он вздохнул и сказал:

— Значит, начнется война.

— Я не понимаю, как Сафват Шакир обо всем узнал?

— Шпионить за людьми — его профессия. Мы же встречались со многими египтянами, чтобы убедить их поставить подпись. Один из них нас сдал.

— А откуда у него ключ от квартиры?

— Американские и египетские спецслужбы сотрудничают давно и тесно. Подозреваемых отправляют отсюда в Египет, где из них пытками выбивают признание, а затем возвращают в Америку.

— Я думал, здесь соблюдают права человека.

— После взрывов 11 сентября американская администрация дала спецслужбам свободу действий — от прослушки до ареста.

— А как же наше дело?

— Ты по-прежнему настаиваешь?

— Да о чем ты говоришь?!

— Я знаю, что ты патриот, что ты смелый. Но я также понимаю, что страх за семью заставит тебя еще двадцать раз подумать.

Я бросил на него решительный взгляд, он поднял руку и сказал:

— Не сердись. Но я должен был спросить.

Мы сидели в «Piano», где я познакомился с Вэнди. Я старался не поддаваться воспоминаниям, но не мог выбросить ее образ из головы. Я теряю самое прекрасное, что у меня было в жизни. Вспомнил нашу последнюю встречу. Была ли она права? Разве мы принадлежим разным мирам? Ненависть арабов должна быть направлена не на иудаизм, а на сионизм. Мы не должны преследовать тех, кто исповедует другую религию. Фашистский подход противоречит духу ислама и дает другим право относиться к нам так же. Я не раз высказывал это мнение и писал об этом, но сам не смог сдержаться. Если бы Вэнди не была еврейкой, обвинил бы я ее в предательстве? Не слишком ли скоро я начал в ней сомневаться? С другой стороны, разве Вэнди — не исключение? Разве остальные евреи не поддерживают Израиль всеми силами? Разве Израиль, как еврейское государство, не уничтожает арабское население? Разве наши с Вэнди отношения не вызвали возмущение еврейских студентов? Разве они не задевали меня и не унижали? Сколько таких евреев, как Вэнди? А сколько еще таких, как студент, что издевался надо мной?

Я допил бокал вина и попросил еще. Посмотрел на Карама. Он нахмурил лоб и серьезно произнес:

— Мы должны досконально проанализировать ситуацию. Поскольку Сафвату Шакиру стало все известно, он запретит подписавшимся присутствовать на встрече с президентом.

— У него есть такое право?

— Конечно. Визит президента контролируется египетскими и американскими спецслужбами. Они кого угодно могут не пустить в зал.

— Даже если нам запретят войти, мы устроим демонстрацию на улице и зачитаем наше заявление перед журналистами.

— Это неплохая идея, но было бы гораздо эффектнее, если бы один из нас зачитал заявление президенту в лицо.

— Ты прав. Но как это сделать?

— У нас еще две недели. Надо найти человека, который не подписался под заявлением, и убедить его это сделать. Это должен быть человек, вне подозрений Сафвата Шакира.

— И ты такого знаешь?

— У меня есть несколько кандидатур, которые надо обсудить.

35

Зачем Марва согласилась работать с Сафватом Шакиром?

Расскажем подробно…

Сверлящий, полный сомнения взгляд, которым она смотрела на мужа, когда он предлагал ей эту работу, ее вызывающая нервная улыбка, когда она стояла перед зеркалом, собираясь на работу в консульство, узкое голубое платье, выбранное специально, чтобы подчеркнуть все достоинства фигуры, духи со стойким ароматом, которые она нанесла за уши и между грудей, и быстрым коварным движением руки расстегнутая при входе в офис верхняя пуговица на платье, ее охи, ахи и нежный мелодичный голос…

Непреодолимое желание толкало ее подыграть Сафвату Шакиру, дать ему возможность открыть свои намерения — и не потому, что он ей нравился или она была готова оступиться и пасть. А потому, что она хотела довести дело до логического завершения, чтобы события развивались быстрее, чтобы она, несомая волнами жизни, терзающими ее, наконец причалила к берегу. Марва устала жить в сомнениях и тревогах, между ненавистью к Данане и страхом развода. Она не могла и дальше жить в неопределенности. Пусть страхи либо оправдаются, либо развеются. Как бы жестока ни была правда, это лучше, чем иллюзии.

С первого же дня она поняла, что настоящей работы в офисе Сафвата Шакира для нее нет и основные обязанности исполняет его секретарь Хасан. Очевидно, что Сафвату была нужна она сама. По несколько раз в день он вызывал ее к себе, просил прикрыть дверь, приглашал сесть напротив и начинал с ней мило беседовать, прожигая взглядом. В его голосе чувствовалась такая страсть, что он почти жалил ее. Иногда он так возбуждался, что атмосфера вокруг электризовалась, и он прекращал говорить. Ему уже нечего было сказать. Марва думала, что он долго не продержится и скоро покажет свое настоящее лицо. Что он с ней сделает? Схватит за руку? Прижмется и попытается насильно поцеловать? На третий день Сафват попросил ее остаться после окончания рабочего дня. Он подошел к мини-бару за ширмой, налил себе виски, а ей апельсинового сока, вернулся на место и откинулся на спинку кресла.

— Хочу рассказать тебе о себе, — начал он, посмотрев на нее сальным взглядом.

— Какая честь для меня!

— Сейчас я на пике карьеры. В любой момент меня могут назначить министром.

— Мои поздравления! — радостно сказала она и, слушая свой внутренний голос, положила ногу на ногу, выставляя себя напоказ.

Он продолжал серьезным тоном:

— Я достиг величайших высот, на которые только может подняться офицер безопасности. Ты наверняка не представляешь себе, что такое органы безопасности в нашей стране. Они, и никакие другие структуры, управляют Египтом. Одним только словом я могу заставить президента плясать, как хочу. Могу заставить его изменить маршрут, покинуть свою виллу и спать там, где я укажу. Одного моего доклада достаточно, чтобы погубить будущее любого государственного чиновника!

— Я вас уже боюсь!

— Наоборот. Я хочу, чтобы ты просила о моей поддержке.

— Благодарю.

— Твой муж приехал ко мне в Вашингтон, лил слезы, умолял, чтобы я спас его будущее.

— Я знаю.

— Я помогу ему ради тебя.

— Большое спасибо.

— Я хочу, чтобы ты отблагодарила меня другим способом.

— Каким?

— Я старше тебя и опытнее. Жизнь научила меня, что шанс не выпадает дважды. Либо надо им воспользоваться, либо все пропало.

— Не понимаю.

— Все ты прекрасно понимаешь.

— Чего вы хотите?

— Тебя!

Он поднялся из-за стола, медленно подошел к ней, взял за руку и притянул к себе. Она встала. Сафват обнял ее. Марва стала вырываться, но убежать не пыталась. Аромат его одеколона заполнил ее дыхание. Сафват прошептал:

— Какая ты красивая!

Она изогнулась, как будто сопротивляясь искушению, он же возбудился еще сильнее и крепче схватил ее за плечи.

— Ты будешь самой счастливой женщиной на свете, — прохрипел он.

— А если я откажусь?

— Ты не откажешься.

— Кто вам сказал?

— Ты же не дура.

— Мне нужно подумать.

Побледневший Сафват посмотрел на нее. Он начал уже задыхаться от вожделения, но взял себя в руки и сказал, отпуская ее:

— Даю тебе время до завтра.

Для Марвы это не было громом среди ясного неба, она не испугалась и не смутилась и даже не почувствовала возмущения. Напротив, она была удовлетворена, как следователь, наконец нашедший неопровержимое доказательство вины подозреваемого. Правда у нее в руках, и с этого дня нет места сомнениям и нерешительности. Сафват Шакир хочет сделать ее своей любовницей — это очевидно! Она поспешила вернуться домой и села в гостиной, дожидаясь Данану, который, как только вошел и увидел ее, понял: что-то произошло. Он поздоровался с ней и театрально зевнул, чтобы избежать разговора:

— Сегодня был такой трудный день на работе…

— Я хочу с тобой поговорить.

— Давай отложим до завтра.

— Но дело не терпит.

Она подробно рассказала ему обо всем, что случилось, подчеркивая каждое слово, сказанное Сафватом. Она с вызовом посмотрела на него и сказала:

— Представь, какая низость! Тот, кого ты считал другом, посягает на твою честь!

Данана сидел перед ней в верхней одежде и смотрел на нее из-под очков. Вдруг он ударил в ладоши и выпалил:

— Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха! Боже, какой грешник!

Марве было недостаточно этих слов, и она спросила его, повысив голос:

— Что же ты с ним сделаешь?

— Я рассчитаюсь с ним. Он за это дорого заплатит.

Несколько минут прошло в молчании. Вдруг он пересел к ней, положил ей руку на плечо и сказал:

— Я заставлю его сполна заплатить за подлость. Я знаю, как довести дело до его начальства. Но мы должны еще кое-что обдумать. Через несколько дней приезжает президент. Сафват обещал устроить меня в другой университет.

— Что ты хочешь сказать?

— Мы же не хотим, чтобы он нас шантажировал.

— Он же ясно дал мне понять, что хочет иметь со мной связь. Ты понимаешь?

— Конечно, понимаю. Я преподам ему урок, который он не забудет. Вот увидишь. Все, о чем я тебя прошу, подожди месяц, не больше. Если я пойду с ним на конфликт сейчас, он одним росчерком пера уничтожит меня. Я потерплю, пока не закончится визит президента, он устроит меня в университет, и я с ним рассчитаюсь!

Она задумчиво посмотрела на него, как будто пытаясь навсегда запечатлеть в памяти происходящее в настоящий момент. Ничего не ответив, она медленно поднялась, ушла в спальню и закрыла за собой дверь.

36

В то утро здание египетского консульства выглядело не как обычно. Оно будто стало сказочным дворцом и по мановению волшебной палочки превратилось из элегантного дипломатического корпуса на берегу озера Мичиган в арену важнейших исторических событий. Меры безопасности были приняты заранее: здание проверили новейшими приборами, стены просканировали, чтобы убедиться, что в них не спрятан инородный предмет. Затем по залам провели огромных полицейских псов, которые обнюхали все углы в поисках взрывчатых веществ.

На крышу поднялись египетские снайперы, держа наперевес длинноствольные винтовки с оптическим прицелом, а за ними двигались вооруженные автоматами солдаты Национальной гвардии. Они заняли позиции, с которых просматривались все подходы к территории консульства. Позже было установлено несколько автоматических ворот — по паре перед каждым входом, где входящих обыскивали дважды. За десять метров до них развернули посты с офицерами египетской службы безопасности и американскими военными, которые подчинялись Федеральному бюро расследований. Прибывающих тщательно обыскивали.

Американцы проводили свои приглашения через лазерные устройства, которые подтверждали достоверность, египтяне же проходили дополнительные процедуры. С их загранпаспортов делали копии и обрабатывали информацию на компьютере, чтобы узнать, не внесены ли эти люди в специальные списки госбезопасности. Затем офицер с дежурной улыбкой и проницательным взглядом детально расспрашивал их о личной жизни. Если офицер замечал смятение или противоречие, то приглашал их в соседний офис для дознания.

Меры безопасности были строги и беспощадны, как само правосудие, и одинаковы для всех, невзирая на ранг и статус. Даже старого чернокожего американца, буфетчика консульства Махоуни не пропустили, поскольку он забыл принести приглашение. Целых полчаса буфетчик напрасно упрашивал офицеров удостоверить его личность с помощью коллег, но они и слушать не хотели, пока он не съездил домой, а путь был неблизкий, и не привез приглашение. В глубине души египетские офицеры чувствовали величие и опасность своей задачи — обеспечить личную безопасность господина президента республики. Они любили его всем сердцем и произносили его имя с почтительным трепетом. Если бы они не стояли к нему так близко, то не пользовались бы всеми благами жизни и его влиянием. Они были связаны с ним настолько, что от его судьбы зависело и их будущее. Если бы с ним что-нибудь случилось, если бы на него было совершено покушение, как на предшественника, то жизнь их на этом бы и кончилась. Их уволят в запас, отдадут под суд и посадят за решетку, если власть перейдет к врагам (а врагов не счесть!).

Как только они расслаблялись или начинали скучать, эти тревожные мысли не давали им покоя, кололи как иглы, поэтому их всегда держали в форме. Верх преданности господину президенту символизировал генерал Махмуд аль-Манави, командующий Национальной гвардией, который вот уже полвека оставался рядом с президентом. Генерал был одним из тех немногих, кто пользовался стопроцентным доверием его превосходительства и даже терпел его непристойные шутки. Когда господин президент пребывал в хорошем настроении, он хлопал генерала по животу и говорил, смеясь, так, чтобы все слышали:

— Хватит уже жрать, аль-Манави! Ты скоро будешь как бык Апис!

Или кричал, хохоча:

— Пузо растет, а кончик сохнет!

И тогда лицо генерала светилось гордостью от чести, которой он удостоился, поскольку такая фамильярность от высочайшего лица есть знак доверия и симпатии, которой многие будут завидовать. Он склонялся и горячо шептал:

— Служу вашему превосходительству! Аллах послал вас Египту!

В то время как спецслужбы принимали все меры к обеспечению безопасности, на противоположной стороне улицы, на зеленой площади, примыкающей к озеру, собрались сотни египтян во главе с Наги Абдель Самадом, Карамом Досом и Джоном Грэхемом. Появление среди собравшихся человека с такой харизмой — к тому же немолодого американца, борющегося за права египтян, — подняло дух демонстрантов, и они стали выкрикивать лозунги и поднимать вверх плакаты, на которых по-арабски и по-английски было написано: «Освободите заключенных!», «Прекратите пытки!», «Нет притеснению коптов!», «Долой произвол!», «Египтяне хотят демократии!»

Выступления против президента во время его визитов на Запад не были новостью для офицеров национальной гвардии. Однако на этот раз они заметили, что демонстрантов слишком много и что они сильно шумят. Это заставило генерала аль-Манави забеспокоиться. Он подошел к главе американской службы безопасности и потребовал разделить людей на группы. Тот ответил:

— Это противоречит американским законам.

Аль-Манави улыбнулся:

— Мы можем это сделать, не неся никакой ответственности. Мои люди в штатском смешаются с толпой и сделают свое дело. Для прессы это будет выглядеть как обычная потасовка.

Американский офицер посмотрел на него, презрительно улыбнулся, показал рукой «нет», развернулся и ушел. Генерала аль-Манави взбесил ответ американца, но на конфликт он не пошел. По опыту генерал знал, что господин президент ничего так не боится, как проблем с американскими гражданами, какую бы незначительную должность они ни занимали. Его превосходительство всегда повторял:

— Правитель, провоцирующий американскую администрацию, — все равно что идиот, кладущий голову в пасть льву!

Никто не мог забыть истории, произошедшей с пресс-секретарем президента Наилем аль-Тохи. На одной из улиц в районе Маади он устроил ссору с чиновником из американского посольства: кто кому должен уступить дорогу. Такие столкновения среди автомобилистов случаются в Каире сплошь и рядом. Однако дело дошло до взаимных оскорблений на английском, после чего аль-Тохи вышел из себя и толкнул обидчика обеими руками в грудь. Американский служащий подал жалобу послу, который в свою очередь связался с администрацией президента и сообщил об инциденте. На следующий день в американское посольство пришло официальное уведомление о том, что господин президент крайне обеспокоен случившимся и требует провести немедленное расследование. В результате аль-Тохи отстранили от занимаемой должности за недостойное поведение.

Демонстранты были полны энтузиазма и в один голос, по-английски и по-арабски, требовали отставки президента. Их крики были похожи на раскаты грома. Разгневанный генерал аль-Манави наблюдал с другой стороны улицы. Он приказал офицеру, переодетому в штатское, перебраться на ту сторону и снять активистов на камеру с логотипом несуществующей телекомпании. Он решил отправить пленку спецслужбам, которые, изучив ее, установят личности митингующих и накажут их.

По мере того, как приближалось время прибытия господина президента все громче раздавались крики из толпы… Кортеж президента приближался, и уже можно было разглядеть все детали на его черном бронированном «мерседесе» и двух машинах с охраной — впереди и сзади. Генерал аль-Манави издал громкий, как вой сирены, крик: «Внима-а-ание!» Офицеры охраны тут же подтянулись и заняли свои позиции, нацелив оружие во все стороны, откуда можно было ожидать провокации. Кортеж сбавил скорость и остановился у входа. В мгновение ока личная охрана президента выпрыгнула и окружила его «мерседес» на таком расстоянии, чтобы держать его в поле зрения и одновременно не попасть в объективы телекамер. Некоторые из них были огромные, бритоголовые, с наушниками и направляли оружие во все стороны, откуда мог неожиданно появиться предполагаемый враг.

Глава протокола поспешил к президентской машине, открыл с поклоном дверь, и из автомобиля с медлительностью и важностью царской особы вышел президент со знаменитой безрадостной улыбкой на лице, которую он уже четверть века считал подходящей для прессы. Он был сама элегантность — в светло-сером костюме, галстуке в бело-голубую полоску и итальянской лаковой обуви с золотыми, притягивающими взгляды пряжками. Однако те, кто встречался с его превосходительством лицом к лицу, несмотря на почтение и страх, определенно чувствовали в его присутствии какую-то фальшь. О его крашеных черных волосах говорили, что это (полностью или частично) искусно сделанный парик. Кожа его лица, чтобы придать ей моложавый вид, была измучена всевозможным процедурами пилинга, шлифовки и ежедневными масками. На лицо было нанесено несколько слоев отличного макияжа, чтобы выглядеть моложе на фотографиях. Эта стеклоподобная, холодная, беспристрастная и отчужденная внешность, лишенная каких-либо следов пыли или пота, будто она была стерильной, создавала у присутствующих неприятное, отталкивающее чувство, подобное тому, что вызывает новорожденный, кажущийся бесформенным комком плоти, на котором все еще виден налет липкости плаценты. Президент, которому было больше семидесяти пяти, по рассеянности понимал происходящее не сразу. Он посмотрел на другую сторону улицы и помахал демонстрантам рукой. Когда же до него дошли их громкие требования об отставке, он развернулся и горделивой походкой пошел по направлению ко входу в консульство, теребя пуговицы на пиджаке (привычка, появившаяся с того времени, когда он сменил военную форму на костюм и обнаружил, что пуговицы на нем часто расстегиваются сами).

Президент приступил к церемонии приветствия встречающих согласно протоколу: посол Египта в США, египетский консул в Чикаго, Сафват Шакир, чье лицо выражало спокойствие и уверенность, поскольку все шло как полагается, и работники египетского посольства по старшинству. Последним в ряду стоял Ахмед Данана, как будто спрятавшийся по причине своей чрезмерной элегантности. На нем был голубой костюм от Диора, приобретенный специально для этого случая. Вместе с рубашкой, носками и галстуком он обошелся ему в полторы тысячи долларов, которые Данана, не моргнув, снял со своей кредитной карты, но при этом, как всегда, взял чек и хранил его, надеясь сдать вещи и получить деньги обратно.

Он понимал, что встреча с президентом может перевернуть его жизнь. От высокопоставленных государственных чиновников он много раз слышал, что именно так у них сложилась счастливая судьба — присутствовали на встрече с президентом, произвели на него впечатление, запомнились ему, и в скором времени он назначал их на ответственные должности. Это действительно важный момент, когда малейшие детали играют решающую роль. Оторванная или не до конца застегнутая пуговица, криво повязанный галстук, грязные или просто не начищенные до блеска ботинки — любая мелочь может испортить впечатление президента и отрицательно сказаться на будущем Дананы.

Была и другая причина такой его озабоченности внешним видом: он хотел доказать себе, что ему нет дела до Марвы, которая, как он обнаружил, в прошлый вторник не ночевала дома. Спросонья он в растерянности искал ее по квартире, пока наконец не наткнулся на приклеенную к дверце холодильника записку. Большими неровными буквами она в спешке написала: «Я уехала в Египет. По поводу развода с тобой свяжется мой отец».

Ему стоило больших усилий выстоять после такого удара. Он сказал себе, что не был с ней счастлив и ему не составит особого труда найти десяток женщин лучше. Он даст ей развод, как она хочет, но она должна будет заплатить за причиненное ему несчастье (а также возместить понесенные расходы). Через несколько дней после того, как она сбежала, ему позвонил хаджи Нофель и начал говорить о судьбе и о том, какой большой грех развод. Данана отвечал ему, что Марва, сбежав из дома, его опозорила и ему нужно время, чтобы оправиться от удара. Он обещал с ним встретиться, когда вернется в Египет, поговорить как мужчина с мужчиной и обсудить требования каждой из сторон. Данана специально употребил слово «требования», чтобы подготовить хаджи к мысли о том, что он будет требовать денег. Конечно, будет! Его жизнь, имя и репутация пострадали из-за капризной Марвы. Он уже решил (руководствуясь алчностью, маскируемой под гнев), что запросит за развод миллион египетских фунтов. Для такого человека, как хаджи Нофель, миллион ничего не значит. Данана положит их на депозит в Национальный банк и будет ежегодно иметь с этого неплохой процент. «Как ни крути, ты, Нофель, а заплатишь мне миллион. Если откажешься платить или твоя дочь подаст на меня в суд, я покажу тебе другое свое лицо… Я такое, сукин сын, на каждом углу буду о ней говорить, что на ней никто не женится. Скажу, что она уже была не девственница!»

Данана принял решение, успокоился и сосредоточился на подготовке к визиту президента. Он долго думал о моменте встречи. Что он должен сделать, когда увидит президента? Что сказать? Сколько раз поцеловать в щеку? Как долго сжимать его руку при рукопожатии?

Со всеми стоящими в ряду президент здоровался за руку. Когда подошла очередь Дананы, он кинулся к президенту, обнял его, расцеловал в обе щеки и громко закричал, как крестьянин:

— Да хранит вас Господь на благо Египта! Я ваш верный сын Ахмед Абдель Хафиз Данана из деревни Шухада провинции Мануфия.

Он решил выставить себя смешным простолюдином, чтобы доказать президенту не только свою любовь, но и то, что он настоящий египтянин. Данане повезло — на лице президента появилось удовлетворение. Это настроение тут же подхватили приближенные к нему лица, которые стали смотреть на Данану с расположением и симпатией. Президент положил ему руку на плечо и сказал:

— Значит, ты из Мануфии? Мы земляки.

— Это честь для меня, господин президент!

— Крестьянин до мозга костей! — громко рассмеялся президент.

Тут же защелкали фотоаппараты, и Данана, таким образом, удостоился чести появиться рядом с президентом в центральных газетах со следующим комментарием: «Господин президент шутит с одним из египетских аспирантов во время своего успешного исторического визита в США».

Президент прошел по коридору, за ним на расстоянии двух шагов скромно следовал посол, а затем, соблюдая дистанцию, полумесяцем все остальные встречающие. Просторный зал выглядел по-восточному — стены украшены резьбой и декорированы в исламском стиле, с потолка свешивались сверкающие хрустальные люстры. Изначально зал проектировался для лекций и показа фильмов, но сегодня в честь важного гостя здесь установили роскошную кафедру с букетами роз, а над ней повесили портрет президента в натуральную величину и плакат, на котором огромными арабскими буквами было написано: «Египтяне приветствуют в Америке лидера нации. Клянемся в верности во имя процветания и демократии». Все, что происходило в зале, транслировалось на большом экране у главного входа в здание консульства.

Гости, занявшие места в лекционном зале, беседовали друг с другом и обменивались шутками, возможно, чтобы скрыть свое волнение. Как только вошел президент, все встали, и зал разразился продолжительными аплодисментами. Данана подал группе аспирантов, которых посадил с правой стороны, условный знак, и они прокричали нараспев приветствие президенту, хлопая в ладоши, как их научили. Волна возгласов нарастала, пока президент не выставил перед собой обе руки, что означало: «Довольно. Благодарю».

Никаких неожиданностей не было, кроме случая, произошедшего через минуту. Некоторые из присутствующих встали и попросили сфотографироваться с господином президентом. Президент ответил на их просьбу и приказал охране пропустить. Каждый поздоровался с президентом за руку, и все, гордые, встали вокруг него для съемки. К ним подошел фотограф президента с новейшей камерой — это был полный лысый пятидесятилетний мужчина. Как потом выяснилось, он был новичком, и решение о его первой командировке в команде президента было принято лишь потому, что старый фотограф заболел. Президент и стоявшие вокруг него изобразили улыбку на камеру, однако время шло, а фотограф все пытался настроить камеру и не сделал еще ни одной фотографии. Вдруг он махнул рукой со словами:

— Пожалуйста, господин президент, встаньте немного правее.

Зависла глубокая угрожающая тишина. Президент не сошел со своего места. Его взгляд был устремлен вверх, как будто он разглядывал что-то на потолке. Было известно, что так он выражал свое недовольство. Когда ему что-то не нравилось, он запрокидывал голову, и все вокруг должны были принять меры к исправлению ситуации. То ли фотограф оказался несообразительным, то ли он подумал, что президент его не расслышал, но он оторвался от камеры и громко попросил:

— Господин президент… Вы не помещаетесь в кадре… Немного правее, пожалуйста…

Не успел он произнести последнее слово, как получил звонкую пощечину. Глава протокола вырвал у него камеру и швырнул ее в сторону. Аппарат разбился о пол вдребезги. Он схватил фотографа за воротник и зарычал:

— Как ты смеешь указывать президенту, как стоять, сукин сын! Даже если весь Египет перевернется, президент будет стоять, как стоит. Убирайся, скотина!

Он с силой толкнул фотографа в спину и дал ему ногой такого пинка, что тот еле удержался на ногах и поспешил к выходу, испытывая и шок, и унижение, а глава протокола продолжал изливать на него свой гнев. Люди, попросившие сделать снимок, расступились и от греха подальше решили вернуться на свои места, как будто ничего не произошло. По выражению лица президента было видно, что он доволен тем, как поступили с наглым фотографом. Он обвел все вокруг тяжелым, почти неподвижным взглядом, словно всем своим видом подтверждая, что он безупречен, и пошел к трибуне в напряженной тишине, которая тут же была нарушена раскатистой волной аплодисментов.

Президент сел в роскошное кресло, и встреча началась с того, что бородатый Маамун прочитал отрывок из суры «Аль-Фатх»: «Воистину, Мы даровали тебе явную победу». Вновь раздались возгласы и аплодисменты, и президент, положив перед собой на трибуну бумагу, стал читать текст, написанный крупными буквами — очками перед камерой он никогда не пользовался. Он рассказал об успехах, которых невозможно было достичь без Божьей помощи и сил великого египетского народа, и закончил свою речь обращением к аспирантам, сказав, что каждый из них является послом своей страны, о которой должен радеть и умом, и сердцем. Его выступление было традиционно скучным, как все, что писал для него Махмуд Камель — главный редактор издания правящей партии «Родина». Как только президент закончил, снова раздались аплодисменты и возгласы, организованные Дананой, который вошел в раж и размахивал руками. Артерии на шее напряглись, и он кричал что было мочи: «Да здравствует президент! Да здравствует наш герой войны и мира! Да здравствует основатель нового Египта!»

Затем последовали приветственные речи посла, консула и, наконец, президента Союза египетских учащихся Ахмеда Дананы. Голос его звенел:

— Мы обещаем Вам, господин президент, что будем любить отечество так, как Вы нас учите. Мы последуем Вашему примеру и будем работать, как Вы, не щадя себя, так же достойно и честно, как Вы. Да хранит Вас Бог. Вы сокровище, Вы мощь Египта!

Снова были аплодисменты и выкрики. Посол предоставлял слово строго согласно утвержденной программе. Все выступления были заранее подготовлены и тщательно выверены, и суть всех сводилась к восхвалению президента. Даже вопросы были скорее риторическими и задавались лишь с целью сделать президенту комплимент. Например, кто-то спрашивал: «Как вы помогли египтянам справиться с вызовами современности?» или: «Как вы используете свой военный опыт на благо страны?» Отвечая на вопросы, президент повторял те же слова, которые из номера в номер печатали в газетах. Когда он шутил, все смеялись, и Данана больше всех. Он специально начинал позже, чтобы обратить на себя внимание президента. В конце посол торжественно заявил:

— А сейчас слово предоставляется доктору Мухаммеду Салаху, профессору медицинского факультета Иллинойского университета. Прошу!

От второго ряда, где сидел доктор Салах, до трибуны, с которой он должен был произносить свою речь, было не более десяти шагов. Но они поделили его жизнь на «до» и «после». На уже прожитые шестьдесят лет и ту жизнь, которую он создавал в настоящий момент. Сейчас он исполнит то, что планировали сделать Карам Дос и Наги Абдель Самад. Служба безопасности попросила его выступить с речью, и он предъявил им лист, на котором было набросано несколько строк, восхваляющих президента. Текст утвердили, но в другом кармане Салах пронес текст заявления, которое он прочитает от имени египетских граждан. Входя в зал, больше всего он боялся, что его обыщут и найдут документ. Тогда все пропало. Однако его солидная внешность убедила офицеров, и они не применили к нему дополнительных процедур.

Доктор Салах поднялся и медленно направился к трибуне, опустив голову и ни на кого не смотря. Прежде чем нанести решительный удар, он должен был удостовериться, что объективы камер наведены на него. Он зачитает заявление сильным голосом, четко и быстро, чтобы успеть как можно больше сказать, пока его не остановят. Наивно думать, что ему позволят дочитать до конца. В первые минуты он вызовет шок, но скоро они придут в себя и зашевелятся.

Что они сделают? Исключено, что в него будут стрелять. Его арестуют и изобьют или заткнут ему рот, не дав договорить. Но все это только испортит их репутацию. Осталось два шага. Он слышал в зале приглушенный шум. Если сейчас поднять голову, то можно увидеть президента лицом к лицу. Решающий момент. Из зала он выйдет другим человеком. Ему нечего бояться, кроме того, что они не дадут выступить до конца. И ему все равно, что будет с ним после. Где же был этот дух все время? Если бы он был таким тридцать лет назад, жизнь сложилась бы по-другому. Тогда Зейнаб не сказала бы ему: «Мне жаль, что ты оказался трусом!»

Последний шаг. Сейчас он встанет перед президентом республики и зачитает заявление, в котором утверждается право египтян на демократию и свободу. Он сделает это на глазах у всего мира. Камеры будут показывать его во всех странах. Когда Наги предложил сделать это, Салаху показалось, что сама судьба посылает избавление от всех страданий, и того удивило быстрое согласие. Вчера Салах сказал Зейнаб по телефону:

— Я докажу тебе, что я не трус!

— Как? — спросила она у него.

Он засмеялся и ответил с гордостью:

— Завтра ты узнаешь. Весь мир узнает.

Салах поднялся на трибуну и приблизился к микрофону. «Я не трус, Зейнаб, ты сама увидишь. Я никогда им не был. Я уехал из Египта, потому что в этой стране все двери передо мной были закрыты. Я не сбежал. Сейчас я покажу тебе, что такое храбрость! Я скажу правду в глаза тирану — а это считается высшим проявлением джихада».

Сейчас он перестанет жить обычной жизнью, он избавится от нее, как от старого изношенного плаща. Потомки запомнят его героем, он войдет в историю как человек, который смог противостоять несправедливому правителю.

Салах подтянулся, поправил пальцем очки, потом нервным движением вынул из кармана рубашки несколько сложенных листов, развернул их и начал читать. Его голос дрожал и хрипел:

— Заявление египтян, проживающих в Чикаго…

Вдруг он остановился, взглянул на президента, сидящего на возвышении, и увидел на его лице доброжелательную улыбку. Зависла тишина. Салах засомневался и начал вытирать платком пот, обильно потекший со лба. То, что он неожиданно прервал свою речь, вызвало в зале перешептывание, которое становилось все громче. Он открыл рот, чтобы продолжить, но неожиданно изменился в лице и взглянул наверх, как будто пытаясь что-то вспомнить. Он быстро положил листы обратно в карман пиджака и из другого кармана вынул бумагу небольшого размера, развернул ее перед собой и дрожащим от волнения голосом произнес:

— От себя лично и от лица всех египтян Чикаго… Мы приветствуем господина президента и от всего сердца благодарим его за проведенные им исторические реформы… Мы обещаем следовать вашему курсу… будем любить свою страну, как вы учите нас любить ее, не жалея себя. Да здравствует Египет! Да здравствует президент Египта!

Когда бурные аплодисменты стихли, Салах повернулся и медленно направился к своему креслу.

37

Администратор оказалась приветливой девушкой. На ее лице сияла улыбка, которая, однако, исчезла сразу, как она услышала имя Раафата Сабита. Девушка опустила голову и собралась сказать то, что говорят в таких случаях, но смутилась и произнесла нечто невнятное. Она вышла из-за мраморной стойки, и Раафат последовал за ней. Она пересекла зал, затем прошла по длинному коридору, повернула налево и вошла в другой коридор. Сначала шаги ее были тяжелыми и неуверенными, но затем она вошла в ритм, как будто осознав свою цель.

В конце концов они оказались у входа в комнату. Девушка схватилась за ручку, прислонилась ухом к двери, постучала. Оттуда ответил глухой голос. Она медленно открыла дверь и показала Раафату рукой, что он может войти… Средняя по размерам комната, тихая и чистая. Из окна справа проникал дневной свет. Врачу было за сорок, это был лысый человек в белом халате и очках в серебряной оправе. Он молча стоял у кровати. Раафат увидел Сару, лежащую на постели в той же одежде, которая была на ней в их последнюю встречу, — поношенные джинсы и желтая футболка, грязная у ворота. Абсолютно спокойное лицо. Глаза закрыты. Бледные губы сомкнуты. Доктор сказал грудным голосом, который прокатился эхом по пустой комнате:

— Вчера ночью, около трех, ее привезли на машине, оставили у входа в больницу и быстро уехали. Мы сделали все для ее спасения. Однако слишком большая доза поразила функции мозга. Примите мои искренние соболезнования.

Митинг закончился, и мы — я, Карам и Грэхем — пошли к машине. Я уступил место впереди Грэхему и сел на заднее сиденье. Какое-то время мы молчали, будто над нами нависло облако горя. Карам предложил чего-нибудь выпить. Грэхем согласился. Я промолчал. Направились в облюбованное нами место на Раш-стрит. Выпив, мы не могли больше сдерживать эмоции.

— Не могу понять доктора Салаха, — начал Карам. — Зачем он это сделал? Он мог отказаться с самого начала. Он все испортил.

Мне было ужасно обидно:

— Я так на него зол! Не знаю, как буду теперь с ним общаться на кафедре.

Снова стало тихо.

— Думаю, он сделал это специально, — сказал Карам, — по договоренности с Сафватом Шакиром.

Я ничего не ответил, переживая разочарование и чувствуя свою вину. Ведь именно я договаривался с Мухаммедом Салахом о том, чтобы он зачитал заявление. Я вспоминал, как он удивил меня, сразу подхватив эту идею. Рассеянный, я спросил у Карама:

— Ты думаешь, он работает на них?

— Конечно.

— Нет! — сказал Грэхем.

Он сделал глоток и продолжил:

— Я думаю, он действительно хотел прочитать это заявление. Но в последний момент струсил.

— Почему тогда он охотно согласился?

— Человек стремится преодолеть свой страх, но у него не всегда это получается.

К полуночи я вернулся в общежитие, разделся, лег и сразу заснул глубоким сном. И сейчас я помню случившееся нечетко, как будто оно тоже произошло во сне. Я открыл глаза и увидел тени, перемещающиеся по комнате. Мне стало страшно. Я находился между сном и явью, пока неожиданно не вспыхнул свет и я ясно все не увидел. Это были трое американцев огромного роста, двое в военной форме и один в штатском, в котором я сразу признал главного. Он подошел ко мне и сказал, доставая свое удостоверение из внутреннего кармана:

— ФБР. У нас санкция на обыск и арест.

Я не сразу смог собраться и спросить у них, за что.

— Мы предоставим вам всю имеющуюся у нас информацию позже, — сказали мне.

Он разговаривал со мной, пока двое других метр за метром обыскивали квартиру. Потом он разрешил мне одеться и нацепил на меня наручники. Странно, что я беспрекословно подчинялся, как будто меня усыпили или я потерял волю. Меня посадили в большую машину на заднее сиденье между двумя военными. Начальник сел рядом с чернокожим водителем. Придя в себя, я сказал:

— Я хочу еще раз взглянуть на ваше удостоверение.

Он вздрогнул, затем медленно, еле сдерживая злобу, полез в карман и достал документ. После этого всю дорогу мы ехали молча. Через полчаса подъехали к одиноко стоящему зданию на севере Чикаго, окруженному парком. Мы поднялись по спиральной дороге и подъехали к входу. Охрана отдала честь. Мы вошли в офис с правой стороны от холла. Как только дверь за нами закрылась, начальник изменился в лице. Мышцы его лица напряглись так, будто он оскалился. Он строго посмотрел на меня и сказал:

— Ладно. У нас есть достоверные сведения о том, что ты состоишь в организации, планирующей террористическую деятельность на территории США. Что ты на это скажешь?

Я молчал. События следовали друг за другом так быстро, что у меня не оставалось времени на размышление. Он подошел ко мне настолько близко, что я ощутил запах его одеколона. Он закричал:

— Говори! Ты что, онемел?!

Вдруг он ударил меня.

Я почувствовал, как вспыхнуло лицо и заплыл правый глаз. Я захрипел:

— Вы не имеете права бить меня! Это незаконно.

Он ударил меня еще раз и еще, а потом нанес удар кулаком в живот. Я почувствовал тошноту и практически потерял сознание.

— Египетская разведка предоставила нам всю информацию об организации, в которой ты состоишь. Отпираться бесполезно.

— Все сфальсифицировано.

Он снова ударил меня, и я почувствовал, как медленно от носа к губам течет кровь. Он озлобленно кричал:

— Говори, сукин сын! Почему ты хочешь уничтожить нашу страну? Мы открыли перед тобой двери в Америку. Дали тебе образование и шанс стать уважаемым человеком. А ты участвуешь в заговоре, чтобы убивать невинных американцев! Если не признаешься, мы поступим с тобой, как поступили бы в твоей стране. Тебя высекут плетью, пропустят через тебя электрический разряд и изнасилуют!

38

Доктор Билл Фридман опустил голову и зажал ее руками. Перед ним сидела Крис. Они молчали, и даже легкая музыка, передаваемая по внутреннему радио, звучала печально. Он посмотрел на нее и спросил:

— Когда это началось с Салахом?

— Год назад.

— Он обращался к врачу?

— Он был у врача один раз, а потом отказался от лечения.

— Я заметил перемены, происходящие с ним, но решил, что это из-за напряженной работы.

— Билл, он очень болен. После того как он вернулся со встречи с президентом Египта, его состояние резко ухудшилось. Вот уже три дня он не ест и не спит. Врач говорит, в таких случаях людей принудительно кладут в больницу.

— Да, вкалывают снотворное и перевозят в больницу.

— Но если это единственное, что можно сделать, тогда у нас нет выбора.

Они снова замолчали. Крис начала рыдать:

— Невыносимо видеть его в таком состоянии!

Фридман взял ее за руку.

— Успокойся. Все будет хорошо, — утешал он ее.

— Ты наш старый друг. Ты должен помочь.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Я боюсь, что Салах потеряет работу.

Фридман задумался и потом сказал:

— Мы должны указать причину его увольнения, но не станем упоминать о том, что он проходил психиатрическое лечение. Оформим как годовой отпуск, а лекции поручим читать другому профессору.

— Спасибо, Билл.

— Это самое малое, что можно сделать.

Билл крепко пожал ей руку и поцеловал.

— Если что-нибудь нужно звони, не стесняйся.

Когда Крис вышла из здания факультета и села в машину, то подумала, что добилась желаемого. По крайней мере, Салах не потерял работу. Но осталось более важное дело: устроить его в больницу, где его будут лечить. К сожалению, ей придется быть с ним жесткой, чтобы он выздоровел и стал таким, как раньше. Ради его же блага. Она уже не помнила ссоры и забыла обо всех их проблемах и разводе. Все, о чем она думала сейчас, — что он болен и его надо лечить. Она не может видеть, как он падает в пропасть. Даже если он ее больше не любит и требует развода, даже если он полюбил другую, а ее долгие годы обманывал, она не может бросить его. Он одинок, и если она его оставит, ему не на кого будет опереться. Из глаз Крис снова потекли слезы. Она вытерла их и остановила машину у больницы, подождала, пока успокоится, а затем быстрым шагом вошла в здание. Через полчаса она вышла в сопровождении молодого врача, и они сели в машину. За ними поехала машина скорой помощи. Они договорились, что Крис войдет к Салаху одна и попробует уговорить его лечь в больницу. Если он будет отказываться, к ней присоединится врач. А если Салах будет упорствовать, они вызовут двух медбратьев, и те сделают инъекцию. Машины остановились. Крис открыла входную дверь и заглянула внутрь.

— Хорошо. Он в кабинете. Задача упрощается, — с облегчением вздохнула она.

Крис быстро поднялась по лестнице. Врач последовал за ней. Когда они уже стояли у двери кабинета, она остановила его рукой и прошептала:

— Вы посидите здесь.

Он кивнул и осторожно сел на ближайший стул. Она тихо подошла к двери, приоткрыла ее и увидела сцену, которая никогда не сотрется из ее памяти. Доктор Мухаммед Салах, профессор гистологии медицинского факультета Иллинойского университета, лежал на полу в шелковой голубой пижаме и смотрел прямо перед собой, как будто его что-то сильно удивило. Из глубокой раны на виске струилась кровь, красная лужа на ковре становилась все больше и больше. У откинутой правой руки валялся старый пистолет системы «беретта»…

39

В этот прекрасный вечер они праздновали победу. Грэхем и Кэрол сходили в кино и поужинали во вращающемся стеклянном ресторане башни Сирз. Каждый раз, когда вид в окне менялся, Кэрол вскрикивала от восторга, как ребенок, и хлопала в ладоши. Она блистала в элегантном вечернем платье с открытыми плечами и грудью. Она подняла волосы наверх, чтобы подчеркнуть линию шеи, надела серьги и жемчужное ожерелье. Кэрол настояла на том, чтобы заказать бутылку дорогого французского вина. Как только официант принял заказ, Грэхем засмеялся:

— Ты уверена, что сможешь оплатить счет?

— Не беспокойся, дорогой! — ответила она с воодушевлением. — На этой неделе я заключила контракт всей своей жизни. Многие ведущие работают годы, прежде чем получить что-либо подобное. Мы взлетели на вершину, Джон!

— Мои поздравления! — проговорил очарованный Грэхем.

Она подняла бокал, как только он предложил тост за любовь и успех. Как всегда, вино быстро ударило ей в голову, глаза заблестели, и она проговорила:

— Я много страдала в жизни. Но Бог вознаградил меня за все перенесенные горести.

— Почему ты думаешь, что Бог как-то выделил тебя среди других обездоленных?

— Прошу, прекрати нести ерунду, хотя бы сегодня!

Она посмотрела на него с укоризной и вместе с тем кокетливо. Они много смеялись, и когда садились в новую машину Кэрол, то думали, что впереди их ждет страстная ночь. Как только они подъехали к дому, она поспешила войти, чтобы удостовериться, что с Марком все в порядке. Она нашла малыша мирно спящим в том же положении, в каком оставила его. Кэрол осторожно потянулась к нему, поправила одеяло и вернулась к Грэхему, который не мог ее дождаться. Он обнял ее так крепко, что она почувствовала боль в плечах и ахнула, отчего он пришел в еще большее возбуждение. Он осыпал ее лицо и плечи горячими поцелуями. С легкостью птички она вырвалась из его объятий и прошептала нежным мечтательным голосом:

— Сейчас вернусь.

Он сел на кровать, ожидая ее. Вскоре Кэрол вышла из ванной в белом халате на голое тело. Она встала перед зеркалом, прихорашиваясь. Грэхем быстро загасил свою трубку и в спешке, не своим от желания голосом проговорил:

— Я тоже в ванную.

Через несколько минут они уже лежали в постели, обнаженные, при слабом свете ночника. Он был одержим страстью и не переставал целовать ее лицо, руки, плечи и грудь. Когда он вошел в ее тело, она издала томное «ах» и шепотом произнесла его имя. Он был возбужден до такой степени, его движения были настолько сильными, что она кричала от наслаждения. Это был один из моментов их сумасшедшей любви. Она таяла в его объятьях, чувствуя, как душа расстается с телом, высвобождается и устремляется ввысь. С закрытыми глазами она видела разноцветные огни, вспыхивающие в темноте. Она чувствовала, что скоро достигнет оргазма. Неожиданно у нее появилось неясное тревожное чувство. Она попыталась от него избавиться, но оно только нарастало. Движения Грэхема становились все медленнее, пока он не остановился. Через минуту она очнулась, не чувствуя давления его огромного тела. Он оперся на колени и поднялся с нее. Она схватила его за плечи и горячо прошептала, будто умоляя:

— Останься!

Ее дрожащий голос подтверждал, что все это происходит наяву. Грэхем еще дальше отодвинулся от нее, как всегда медленно, но задыхался он на этот раз не от наслаждения, а от волнения. Он опустил ноги на пол и сел на край кровати, отвернувшись от Кэрол. Ей потребовалась еще минута, чтобы взять себя в руки и подняться. Она включила верхний свет и закричала, испуганная:

— Что случилось?

Он сидел с поникшей головой. Кэрол подскочила к нему. Ее обнаженное гибкое черное тело было прекрасно. Она присела рядом и повторила с недоумением:

— Что с тобой?

Грэхем не дал ей себя обнять. Он задрал голову, посмотрел в потолок, открыл рот, чтобы что-то сказать, снова опустил голову, и наконец глухо произнес:

— Кто он?

— О ком ты говоришь? — спросила она. В ее глазах промелькнул страх.

Через некоторое время Грэхем поднялся. Она пошла за ним следом и встала прямо перед ним. Он спросил ее, повысив тон:

— С кем ты спала?

— Джон… Ты с ума сошел?

Он выглядел странно. Не одеваясь, разжег трубку и криво усмехнулся:

— Мы же с тобой достаточно умны, чтобы не тратить время на обвинения и отрицания. Ты с кем-то спала. С кем?

— Джон!

— Я хочу знать, кто он.

Она промолчала, но затем сумела преодолеть страх, который испытала от неожиданности. Она жалобно, тонким голосом спросила:

— Как ты можешь обвинять меня?!

Через секунду его рука поднялась и ударила ее по щеке. Кэрол громко вскрикнула. Он отошел в сторону.

— Может, я и старик, — вскричал он. — Может, я и цепляюсь за старые отжившие идеалы. Но я не дурак. У меня достаточно опыта, и никто не может обмануть меня. Ты изменила мне, Кэрол. Я это чувствую. Не знаю, зачем ты это сделала. Мы не женаты, мы можем и не делать глупостей. Почему ты не ушла, когда полюбила другого?

Грэхем выговаривал слова, прерывисто дыша. Он оделся, затянул на брюках ремень, обулся и опять вернулся к ней. Она была все еще не одета и держалась рукой за щеку, по которой он ее ударил.

— Прости, что ударил тебя, — сказал он спокойнее. — Я пошел. Буду жить в гостинице, пока ты не найдешь себе жилье. Сейчас у тебя есть деньги, это будет нетрудно.

— Джон!

Он не обратил внимания на ее крик и повернулся к двери. Она побежала за ним:

— Я не изменяла тебе!

— Ложь никому не приносила счастья!

— Джон! — закричала она снова и попыталась его обнять.

Но он с силой вырвался. Она зарыдала:

— Я не изменяла тебе… Президент компании воспользовался мной. Это правда. Чтобы получить новый контракт, я должна была единожды выполнить это условие. У меня не было выбора. Я не могла иначе. Но я тебе не изменяла. Сердцем я с тобой. То, что я делала с этим мужчиной, было ужасно. Мне становится дурно каждый раз, когда я об этом вспоминаю. Наши тела просто бились друг о друга. Больше ничего не было. Я не изменяла тебе, Джон. Я люблю тебя. Прошу, не бросай меня!

Он уже взялся за дверную ручку, но продолжал смотреть на нее, пока она признавалась. Он опустил голову и наклонился вперед. В этот момент он казался несчастным беспомощным стариком с грузом печали. Закрывая за собой дверь, он сказал:

— Когда утром Марк проснется, скажи ему, что мне нужно было уехать… и что я его очень любил.

40

Стрелки часов в холле общежития показывали полшестого утра. Со дня прибытия в Чикаго Шайма никогда не выходила так рано, но на этот раз она собралась далеко. Шайма толкнула рукой стеклянную дверь, и ее обдало холодным ветром с хлопьями снега. Она остановилась, замоталась по самые глаза в тяжелый шерстяной платок и спрятала в карманы пальто руки, защищенные перчатками на меху. Сделав все, чтобы сохранить тело в тепле, она быстрым шагом пошла вперед и не дала себе шанса на раздумья.

На улице, покрытой льдом, было темно и пусто. Она шла к метро так быстро, как могла, и старалась не смотреть по сторонам. Шайма чувствовала, как бешено бьется сердце. Ее охватили отчаяние и страх. Что, если на нее нападут или похитят, угрожая оружием?! Она ускорила шаг и молилась, пока наконец не вошла в метро. Нужно было проехать десять станций, пересесть на другую ветку, проехать еще столько же и найти дом по адресу, который она помнила наизусть.

В этот час пассажирами метро были африканцы и азиаты, дворники и уборщики, приводящие улицы и офисы в порядок до прихода служащих, либо гуляки, пившие всю ночь. Шайма села около окна подальше ото всех и ни на кого не смотрела. Ее пугали пьяные, которые кричали, смеялись и от которых по всему вагону распространялся кислый запах перегара. Она рассеянно смотрела на происходящее, словно через дымку или в полусне. Затем открыла сумочку, достала маленький Коран и тихим голосом начала читать:

«Йа. Син. Клянусь мудрым Кораном! Воистину, ты — один из посланников на прямом пути. Он ниспослан Могущественным, Милосердным, чтобы ты предостерег людей, отцов которых никто не предостерег, из-за чего они оставались беспечными невеждами. Относительно большинства из них сбылось Слово, и они не уверуют.

Воистину, Мы наложили на их шеи оковы до самого подбородка, и их головы задраны. Мы установили преграду перед ними и преграду позади них и накрыли их покрывалом, и они не видят».

Слова из священной книги так на нее подействовали, что она расплакалась. Слезы капали из глаз, пока Коран не намок. Она спрятала лицо, уткнулась в окно, от которого шел холод, и зашептала: «О Аллах, Ты — Господь мой, и нет бога, кроме Тебя. Прошу Тебя о прощении и приношу Тебе свое покаяние. Живому. Вечному».

Шайма сделала пересадку. Вышла на станции, от которой до Центра можно было быстро дойти пешком. Уже рассвело. Она шла, пока не увидела большую рекламу, подсвеченную с ночи, — «Чикагский центр помощи». На тротуаре с противоположной стороны улицы она заметила людей. Белые и черные, разного возраста, в том числе несколько священников, они устроили демонстрацию с транспарантами «Остановите бойню!», «Позор убийцам!» Они размахивали плакатами и кричали в едином ритме, будто совершали религиозный обряд.

Беспокойство Шаймы нарастало. Она ускорила шаг и поспешила войти в Центр. Однако появление девушки в хиджабе и закрытой одежде только распалило их и вызвало гнев. С противоположной стороны улицы ей прокричали:

— Грязная убийца!

— И ты еще мусульманка?!

— Ваш Бог разрешает убивать детей?!

Шайма старалась не смотреть на них и, дрожа от страха, последние метры до входа практически бежала. Они стали кидать в нее помидоры и тухлые яйца. Одно из яиц пролетело прямо у нее над головой и разбилось о стену. Полицейские, дежурившие у входа в здание, ринулись к толпе, чтобы усмирить людей. Шайма быстро вошла в Центр, где ее встретила подбадривающей улыбкой чернокожая служащая:

— Не обращай внимания на этих ненормальных!

Запыхавшаяся Шайма посмотрела на нее и спросила:

— Чего они хотят?

— Их организация выступает против абортов. Они знают, что мы проводим операции рано утром, и приходят, чтобы создать проблемы.

— Почему полиция их не арестует?

— Законы штата позволяют проводить как аборты, так и мирные демонстрации. Не придавай этому значения. Это настоящие фашисты. Тебе назначила доктор Карин, верно?

— Да.

— Прошу за мной.

Доктор Карин оказалась худенькой молодой женщиной с длинными каштановыми волосами, ниспадающими на элегантный белый халат. Она радостно встретила Шайму, пожала ей руку, обняла и поцеловала. Карин посмотрела на нее с улыбкой и прошептала как заботливая мать:

— Как ты себя чувствуешь? Не волнуйся! Все будет в порядке.

Такого неожиданно ласкового к себе отношения Шайма не могла вынести и снова разрыдалась. Доктор Карин успокоила ее. Она предложила Шайме сходить в ванную и умыться. Вернувшись, Шайма села напротив врача. Та протянула ей бумаги:

— Это необходимые процедуры. Сведения о тебе, согласие на проведение операции, расходы… У тебя есть кредитная карта?

Шайма отрицательно покачала головой, и врач спросила по-деловому сухо:

— Можешь заплатить наличными?

Формальности заняли полчаса. Еще полчаса Шайма проходила медосмотр: анализ мочи, измерение артериального давления, УЗИ. Потом с помощью сестры она сняла одежду и на голое тело надела голубую операционную робу. Когда доктор Карин взяла Шайму за руку, то почувствовала, как та вся дрожит.

— Не бойся! Операция несложная.

— Я не боюсь смерти.

— А чего ты боишься?

После молчания Шайма сказала срывающимся голосом:

— Божьего наказания… То, что я делаю, большой грех в нашей религии.

— Я очень мало знаю об исламе. Но, думаю, Бог должен быть справедлив. Так?

— Да.

— Разве это справедливо, когда любящая женщина ущемляет себя в чувствах? Разве это справедливо, чтобы женщина одна несла ответственность за нежелательную беременность? Разве справедливо, чтобы на свет появлялось дитя, которого никто не хочет? Чтобы его жизнь была несчастной, еще не начавшись?

Шайма молча смотрела на нее. У нее не было сил продолжать разговор. Ей нечего было ответить. Реальность была важнее всего, что она могла сказать. Сейчас она в больнице, чтобы сделать аборт, потому что она зачала ребенка во грехе. Шайма Мухаммади забеременела во грехе и сейчас пришла делать аборт! У нее не было слов, чтобы ответить на это.

Волновалась ли она, не зная, что уготовила ей судьба? Если во время операции она умрет, если это последняя минута ее жизни, то она примет эту кару. Все, о чем она думала, — только бы не опозорить своих близких, только бы не поставить на них пожизненное клеймо. В Центре ее уверили в анонимности операции. Ей сказали, что даже если она умрет, в документах не будет упомянуто, что ей делали аборт. Доктор Карин обняла Шайму, остановившуюся перед ней в операционной робе с пустым взглядом, и сказала:

— После у нас будет достаточно времени, чтобы о многом поговорить. Ведь мы стали подругами. Так?

Шайма кивнула и медленно пошла за ней по короткому коридору, ведущему в операционную. Они прошли через дверь с двумя створками, и Карин передала ее сестре, которая помогла ей лечь на кресло. Появился пожилой седой белый мужчина.

— Доброе утро! Меня зовут Адам. Я анестезиолог, — сказал он с улыбкой.

Он взял Шайму за руку и спросил, как ее зовут. А потом аккуратно сделал ей укол в руку, и она сразу почувствовала, как ее тело слабеет. Постепенно сознание менялось, как большой экран, который показывал картинки с перебоями, а затем совсем отключился. Через какое-то время вновь стали поступать цветные образы, которые она чувствовала необычайно остро. Она видела все: отца, мать, сестер и свой дом в Танте… Тарика Хасиба и кафедру гистологии… Но люди и вещи представали в неправильных, причудливых формах. Ей с большим трудом удавалось различить их и поэтому она расстраивалась. Шайма несколько раз открывала рот, чтобы выразить свое удивление этими образами, но обнаруживала, что голоса нет, будто у нее перехватило горло. Она испугалась и попыталась крикнуть. Кричала, но звука не было. Какое-то время она не могла вырваться из плена этого страшного бреда, пока наконец не различила в темноте лучик света. Как будто пространство перед ней было зашторено, а теперь шторы стали медленно открываться. В свете предстали новые фигуры. Сначала они были смешаны, но постепенно прояснялись. В конце концов она еле-еле узнала улыбающееся лицо Карин и услышала ее голос:

— Поздравляю, Шайма! Все прошло благополучно. Скоро ты будешь дома.

Шайма улыбнулась в ответ, как могла. Карин продолжала, сейчас ее голос звучал для Шаймы отчетливо:

— Кроме успешной операции, у меня для тебя еще один сюрприз.

Шайма посмотрела на нее усталым отсутствующим взглядом. Карин подмигнула и засмеялась:

— Конечно, ты с нетерпением хочешь узнать, что же это за сюрприз. Хорошо. К тебе пришел гость. Он настаивает на том, чтобы с тобой увидеться.

Шайма подняла руку в знак отказа, но Карин уже открывала дверь. Вошел Тарик Хасиб. Подбородок не брит. Лицо бледное, изможденное, как будто он долго не спал. Он сделал несколько шагов, встал рядом с кроватью, посмотрел на Шайму своими глазами навыкате и широко улыбнулся.

Пресса о книге

Аля Аль-Асуани — Величайшая литературная звезда арабского мира… «Чикаго», как и «Дом Якобяна», необыкновенно добрая книга.

New Statesman

«Чикаго» — прежде всего книга о Египте. И как таковая она совершенно замечательная.

Sunday Times

«Чикаго» — его долгожданный второй роман обладает собственным неоспоримым шармом… Аля Аль-Асуани — сегодня один из лучших писателей Ближнего Востока, достойный наследник Нагиба Махфуза, его великого предшественника, чье влияние чувствуется на каждой странице. При этом Аль-Асуани обладает собственной магией.

Guardian

«Чикаго» достойно прочтения в качестве редкой возможности узнать о современной ситуации в Египте.

Financial Times

Примечания

1

Казем Сахер — популярный иракский певец, поэт и композитор.

2

Сайед аль-Бадави — основатель суфийского ордена Бадавия, высоко почитаемый многими мусульманами.

3

Галабея — традиционное египетское платье.

4

Басбуса — традиционная египетская сладость.

5

Умм Кальсум (1900–1975) — легендарная египетская певица, одна из величайших певиц арабского мира, которую по праву называют «Звездой Востока».

6

Отрывки из Корана цитируются по изданию «Коран. Перевод смыслов и комментарии Кулиева Э. Р.» — М.: Умма, 2004

7

Рушди Абаза (1926–1980) — известный египетский актер, звезда арабского кинематографа XX века.

8

Фуль — самое популярное египетское блюдо, представляющее собой отварные и специальным образом приправленные египетские бобы.

Таамия или фаляфель — овощные котлетки, изготовляемые из протертого нута и бобов с добавлением специй и зелени.

9

Анвар Садат (1918–1981) — президент Египта.

10

Амр Дияб — популярный певец, звезда египетской поп-сцены.

11

Аль-Азхар — крупнейший в мире научно-исследовательский и учебный исламский центр, построенный одновременно с Каиром в 970–972 гг… Сегодня в Аль-Азхаре обучаются мусульмане со всего мира, в том числе из России.

12

Бисара — закуска в виде горохового пюре.

13

Копты — христианское меньшинство Египта. Составляют по разным данным от 8 до 10 % населения страны.

14

Гамаль Абдель Насер (1918–1970) — президент Египта. Обнародовал программу политического, экономического и социального развития в соответствии с принципами «арабского социализма».

15

Шахада — свидетельство (ар.). Первый столп ислама. Фраза, содержащая исламский символ веры: «Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед Пророк Его».

16

Бамья — стручки бамьи в томатном соусе.

Умм Али — хлебный пуддинг с орехами.

Махалабея — молочно-рисовое желе.

17

Фетва — решение по какому-либо вопросу высшего религиозного авторитета в исламе.

18

Хадиджа — первая жена пророка Мухаммеда, ставшая первой женщиной, принявшей ислам.

19

Адель Имам (род. 1940) — один из самых популярных комедийных актеров Египта.

20

Хан-эль-Халили — всемирно известный рынок Каира, считающийся самым большим и одним из самых древних базаров Востока.

21

Харун ар-Рашид — легендарный правитель Арабского халифата VIII–IX вв., один из наиболее известных правителей в истории арабского мира.

22

Фаюмские портреты — погребальные портреты, созданные в Египте римского периода (I–III в. н. э.). Впервые были обнаружены в Фаюмском оазисе в 1887 г.

23

Рокси — престижный микрорайон Каира.

24

Гелиополис-клаб — спортивный клуб, членство в котором считается престижным.

25

Абу Нувас — талантливейший арабский поэт эпохи Харуна ар-Рашида.

26

Аббасиды — династия арабских халифов (750 — 1258), происходившая от Аббаса, родного дяди пророка Мухаммеда.

27

Абая — традиционная верхняя одежда арабских женщин.

28

Хавага — пренебрежительное название иностранцев в Египте.

29

Махмуд Абдель Азиз (род. 1946) — популярный египетский актер, известный своей красивой внешностью.

30

Фейруз (род. 1943) — легендарная египетская певица и актриса.

31

Касыда — поэтическая форма, характерная для стран Ближнего и Среднего Востока, а также Средней и Южной Азии.

32

Аль-Бухари, Мухаммад (810–870) — известный исламский богослов, автор наиболее авторитетного и достоверного суннитского сборника хадисов (изречений и действий пророка Мухаммеда).

33

Абдель Халим Хафез (1929–1977) — один из самых популярных египетских певцов и актеров не только Египта, но и всего арабского мира 50-х — 70-х годов.

Content

Аля Аль-Асуани
Чикаго

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Пресса о книге

Примечания