Гуцол Ольга

Торт морковный

Ольга Гуцол

Торт морковный

Тот вечер закончился так странно, что я до сих пор многое не могу себе объяснить.

Помню, что было воскресенье. Помню, что пришлось закрыть окна, потому что ветер захлёстывал дождь внутрь офиса.

Времени, наверное, было уже много, потому что я свет зажгла. Не весь, а только в дальнем конце мастерской, над компьютером, у которого сидела. А у входной двери я свет зажигать не стала. Там одной лампы не хватало, а вторая вечно гудит.

Да и не люблю я эти лампы дневного света. От них лица у людей становятся какими-то сине-лиловыми. И вокруг всё кажется холодным и неуютным. Когда-то в детстве мне часто снились страшные сны. Я их до сих пор помню. За мной кто-то гнался по коридорам, я пряталась за какую-то дверь, её кто-то пытался открыть снаружи… И всё это — как будто в вязкой среде. Ни бежать быстро я не могла, ни кричать. И всё происходило как раз при таком освещении. Сейчас это мне кажется странным. Ведь в моём детстве ламп дневного света ещё не было.

Потом, в молодости, когда я работала в крупной проектной организации, я этот свет переносила гораздо легче. Тогда в нём огорчало лишь то, что лицо моё при нём становилось не очень красивым.

Сейчас, когда с тех пор прошло лет тридцать и мою красоту уже ничем не испортишь, мне этот свет мешает лишь тем, что при нём творчески мыслить уже невозможно. Какую-то рутинную работу ещё можно делать, а вот придумать что-то хорошее уже нельзя. По крайней мере, у меня — не получается. Хотя сейчас мне это и не очень-то нужно.

Сейчас у меня есть в подчинении молодые девчата, которые и фонтанируют идеями, а я их только критикую, исправляю ошибки и что-нибудь подсказываю с высоты своего опыта и знаний. Лица этих девчат и при этом холодном свете всё равно остаются красивыми и умненькими, а я кажусь себе не такой усталой и измученной, чем при ярком солнечном свете. Так что всё это вместе взятое как-то примирило меня с лампами дневного света. Впрочем, как и со многим другим в этой жизни.

Так что в тот вечер я сидела в офисе у дальнего компьютера и писала.

Есть у меня такое хобби. Я потихонечку графоманю. Относиться стараюсь к этому с юмором, но не могу отрицать, что это помогает мне иногда что-то как-то осмыслить. Может, и сейчас то, что я напишу, мне поможет.

Итак, я сидела в тишине и графоманила. А именно — записывала свои впечатления о вчерашнем дне, когда я случайно попала на встречу со знаменитым певцом.

Так получилось, что у моей знакомой журналистки оказался лишний билет на пресс-конференцию, а я ей была удобна тем, что у меня машина, на которой я её и подвезла в наш оперный.

Вот сижу и не могу вспомнить, как же зовут нашу знаменитость. Можно, конечно, дождаться утра и спросить у кого-нибудь. Можно залезть в Интернет и набрать в поиске что-нибудь типа «оперный певец из Красноярска». Но неохота.

Первое «неохота» потому, что я и так уже притча во языцех из-за своей способности забывать имена. И лишний раз становиться героиней анекдотов не хочется. А второе — пишу я гораздо позже того вечера, дома, и записей тех у меня нет. Они так на работе и остались, забытые в том дальнем компьютере. Сейчас четыре утра, это именно то время, когда я могу писать нормально, то есть… э-э-э… как бы это сказать, чтобы было не слишком высокопарно… но вроде бы — с вдохновением. Так что я слишком ценю это время, чтобы тратить его на Интернет.

А потом мне этим заняться будет, скорей всего, некогда. Ни этим днём, ни следующим, ни когда-нибудь позже. Так какая разница, напишу я здесь его имя иль нет? Для меня сейчас всё как-то сдвинулось и изменило приоритеты, так что я и не знаю, какой стану завтра и каким станет вокруг меня мир.

Сейчас мне кажется показательным, что, пока этот певец не стал знаменитым, а просто пел в нашем оперном, я ни разу не сходила его послушать и даже имени его не слыхала. Как, наверное, и многие остальные. Жили себе своими какими-то жизнями, свои какие-то драмы и радости переживали, и не нужен он нам был. Потому что не знали мы, что он станет всемирно известным. А потом, когда он им вдруг стал, то уехал не только из нашего города, но и из нашей страны. И вот тут-то все и захотели его послушать.

И я бы тоже его послушала. Если бы кто-то мне сунул билет в белы рученьки. А самой ради этого делать какие-то телодвижения некогда и неохота.

А на пресс-конференцию я поехала. Первое — из-за халявы, а второе — хотелось узнать, как он теперь относится к своим землякам.

И вот я записывала свои впечатления о том, что, дескать, выглядит он прекрасно, что занимается спортом, не растолстел, как другие оперные артисты, что в каком-то жестоком клипе зачем-то снялся, чего, по-моему, делать не стоило — и так жестокостей в мире хватает, хотя что с певцов требовать, если все оперы — про плохое, просто кошмар какой-то, и неужели нельзя без этого.

Удивлялась, что у него сил хватает на всё: и на несколько жён, и даже на такой дрянной клип, потому что у меня уже сил остаётся только на то, чтобы тащить свою лямку и кого-нибудь как-нибудь не подвести.

И ещё я писала: удивительно, что своё пение в операх он назвал рутинной работой.

Вот так, оказывается. Делать для людей праздник — для кого-то рутина. Это мне особо запомнилось.

Записала, что, мне показалось, относится он теперь к своим землякам слегка свысока, слегка со скукой и слегка — с терпеливостью. А земляки-журналисты, надо сказать, хороши. Вопросы задавали порой — преглупейшие.

Делала я из всего этого какой-то вывод. Сейчас не вспомню какой, но, помню, осталась собою довольна и уже собиралась уйти, как тут в мастерскую вошла уборщица.

Уборщица у нас — пожилая худая женщина. От этого со спины она смотрится гораздо моложе. И поэтому, когда она поворачивается к тебе своим длинным лицом с выпуклыми глазами, резко кажется, что женщина плохо выглядит. Я этот эффект давно и в других замечала. Нужен всё-таки какой-то знак возраста, чтобы люди тебя адекватно воспринимали. Поэтому хоть я и стараюсь не набирать вес, но и худеть до молодых своих габаритов, наверно, не стоит. Такая вот утешительная мысль приходила мне в голову каждый раз, когда я видела нашу уборщицу сначала со спины, а потом в лицо.

Но тогда она вошла, естественно, лицом ко мне. Так что подумать на предмет нашей женской красивости я не успела. К тому же её морщины сразу же резко разгладились, и она просияла:

— О! Здравствуйте! Что это вы в воскресенье тут?!

Я ей тоже, конечно же, улыбнулась:

— Сыновья празднуют девятнадцатилетие, пригласили домой одногруппников. Ну и мягко так мать вытурили, чтоб народ не смущала. А куда идти? Вот и пришла опять на работу.

На самом деле я пришла на работу не потому, что мне идти некуда, а потому, что всё остальное — неинтересно. В театр ходить я давно перестала, потому что во время спектакля вычисляю дальнейший сюжет, оцениваю костюмы и декорации, представляю себе ход репетиций, отношения актёров вне сцены… Короче, всплывает во мне нереализовавшийся сочинитель, и я никак не могу окунуться в волшебство, которое трогало когда-то в юности. В кино — то же самое. Да и нет сейчас фильмов хороших. Что от телевизора меня тошнит, так о том и писать неохота.

Не хочется и в гости к кому-то идти. У всех перед понедельником бытовые дела. Готовятся люди к новой неделе. Да и разговоры разговаривать тоже уже почему-то не хочется. С возрастом всё больше я обнаруживаю, что мне интересно общаться с самой собой. Видно, сказывается нехватка уединения.

Но ничего этого, разумеется, я не сказала нашей уборщице. Кстати, я не помню, как и её зовут. Ну что ты будешь делать с этой памятью! Причём она у меня ведь всегда такая была.

Поначалу я это как-то переживала. В записную книжечку имена записывала. И потом забывала, на какую букву надо искать. А однажды где-то прочла, что это — характерная черта у людей, обладающих художественными способностями. Не помнят они имена и числа. И успокоилась. Дескать, я как раз такой человек и есть.

На самом же деле я иногда имена запоминаю. Но только тех людей, от которых что-то в моей жизни зависит.

Например, я сразу же и навсегда запоминала имена первых учительниц своих детей, детского участкового врача, друзей и подружек своих школьников. А вот имена наших заказчиков уже не могу запомнить, хоть тресни. Но у нас есть офис-менеджер, в обязанности которой входит напоминать мне, как их зовут. Перед встречей я записываю имена-отчества в перекидном календаре и подглядываю при разговоре.

Так что то, что не помню я имя нашей уборщицы, ничего на самом деле не значит. Она мне всё равно симпатична. Она всегда такая приветливая. Нет у неё комплекса маленького человека. Этим она мне нравится. Вот и тогда она радостно так ответила мне:

— Я тоже уходила из дома, когда дочка приглашала друзей. Чего мешаться, правда? Молодёжь — она и есть молодёжь.

Тут мне, уже сделавшей пару шагов к выходу, пришлось сделать стоп. Я подумала: «Неужели начнёт дальше рассказывать? Этого мне сейчас так не надо…»

Но всё же осталась стоять в проёме двери, как раз в том месте, где лампы не светят и свет от этого тусклый, как в кошмарном сне моего детства. А уборщица продолжила:

— Вот, приехала она сейчас у меня. Спрашиваю: «Какой торт хочешь?» Потому что у меня духовка в старой плите не работала. А теперь у меня плита новая, и духовка в ней — хорошая. Так что я спрашиваю: «Какой торт хочешь?» Она говорит: «Последний». Последний — это значит, морковный. Ну, знаете, наверное: стряпали такой…

И смотрит на меня выжидающе. По русской женской традиции я в этот момент должна была поднять брови и воскликнуть: «Морковный торт?! Да вы что! Нет! Я даже не слышала, что такие бывают!» И тогда бы она мне сказала: «Не знаете? Да вы что! Такая вкуснятина!! Я вас сейчас научу!» И начала бы давать мне рецепт.

Боже мой. Неужели это в женщинах нескончаемо?

Как много я в жизни скучала, выслушивая многочисленных женщин, которые хотели осчастливить меня кулинарным рецептом. Причём я никогда, ни единого разу ни одну из них о том не просила.

При социализме, помню, это вообще какой-то пунктик у всех был. Грех чревоугодия, возведённый в геройскую доблесть. Все женщины кичились друг перед дружкой умением печь, или, как говорят здесь, в Сибири, — стряпать торты.

Там, откуда я сюда приехала, слово «стряпать» означает делать наспех и неаккуратно. «Ну состряпала», — говорил мне отец, когда я приносила ему свои акварельки, и терпеливо учил меня доводить работу до совершенства.

Но, конечно же, наша уборщица не знала моего отношения к этому слову.

Да и век сейчас другой, и я совершенно другая. Я уже могу позволить себе не говорить на не интересующие меня темы. В этом преимущество и моего возраста, и моего статуса.

Так что я улыбнулась ей так с терпеливостью и сказала:

— Да всякое за жизнь было…

Что означало: я уже столько тортов настряпала, что и упомнить все невозможно.

И опять боком-боком, чтобы уйти. Но она не закончила:

— Ну вот. Постряпала я им торт. Морковный. Начинаю его украшать.

Это означало, что я должна с искрой в глазах спросить: «А чем вы украшаете свои торты?» И тогда бы она поделилась со мной совершенно необыкновенным рецептом украшательства торта.

Но я не спросила. Я руку держала на ручке двери. И улыбалась ей совсем уже вымученной улыбкой. А она смотрела на меня внимательно и продолжала:

— А она — хвать с торта. И в рот. Я говорю: «Куда?! Вон на тарелке же есть, оттуда бери!»

Итак, мне давался ещё один шанс. Нужно было спросить, что именно лежало в тарелке. Чем такой торт украшается, в конце-то концов!

Я молчала. Переступала ногами, чтобы уйти. Рассказ у женщины совсем уж комкаться начал. Она уже чуяла, что всё идёт неправильным руслом.

— Я её — р-р-раз… По рукам. «Бери из тарелки». А она: «Тут красивей».

Вот здесь-то уж точно надо было мне вставить фразу по стандарту ведения женской беседы. Я даже знала, что нужно вставить. Но не вставила.

— Тоже ведь дитё, правда?.. — произнесла наша уборщица совсем уже неуверенно и наконец-то закончила свой рассказ.

И в этом месте мне нужно было спросить: «А сколько лет вашей дочери? Есть ли внуки? Где живёт?» Но я опять не спросила. Ну лень мне было! А вместо этого я сказала:

— Ладно, до свидания.

И наконец-то сделала шаг за дверь.

И тут за спиной раздалось: бух!

Как будто что-то упало. «Наверное, швабра», — подумала я. Очень мне не хотелось в тот миг оглядываться. И всё-таки я обернулась к открытой двери.

В проёме на фоне тёмного квадрата окна я увидала, что наша уборщица стоит прямая как струнка и смотрит прямо перед собой удивлённым взглядом. Мне виден был её профиль и выпуклый глаз с поднятой бровью. В той стороне, куда она смотрела, никак не должно было быть ничего интересного. Там на стене у окна висит большой календарь с видом на Енисей, а с другой — стоит стеллаж с папками. Но уборщица явно смотрела между ними. Ну не на пустую же стену так смотрят?

Я с досадой сделала шаг назад и заглянула в дверь.

В полумраке, на фоне голубоватых обоев, прямо в воздухе висел мираж.

Я никогда не видела миражей, но как это иначе назвать, я не знаю. В воздухе шёл фильм? Ну что ж, пусть будет так, если это будет яснее. Только тогда надо пояснить, что фильм этот был бледным, но зато объёмным.

Показывали (если я опять употребляю не то слово — простите) — показывали какой-то потоп. Вроде как где-то трубу прорвало. Вода лилась в помещение откуда-то сверху и сбоку. И уже подбиралась к большому макету, стоявшему на полу. Знаете, бывают такие в краеведческих музеях. Они раскрашены в жуткий зелёный цвет, типа: вот наш край, гляньте, какой красивый.

На этом тоже зелёной краской был покрашен рельеф, на нём были видны серенькие дороги, а белые пластиковые пластинки изображали селения. Вода подбиралась с пола к верхней кромке подрамника. На моих глазах она залила впадины между рельефом и стала покрывать первые пластинки посёлков.

Смотреть на это было забавно.

Но тут я заметила, что уборщица что-то делает. Я перевела взгляд на неё. Она водила руками в воздухе. И лицо у неё при этом было умное и сосредоточенное.

И вообще, это была как будто и не наша уборщица. Знаете же, как актёр преображается? Вот он в той сцене был одним человеком, а через секунду в другой сцене — уже другой. Хоть и с тем же самым лицом. То же самое произошло и с женщиной, на которую я в тот миг смотрела.

Она заметила мой взгляд и сказала:

— Что стоишь? Делай, что я. Убирай воду.

И интонация её была совершенно не та, что прежде. Говорила как будто подруга моя стародавняя, которая знает меня как облупленную. И я — что удивительно — приняла это как должное.

Я стала смотреть, что же именно она делает в воздухе своими руками. Выглядело так, как будто она отпихивала воду назад. Я посмотрела опять на мираж. И увидела, что вода и вправду повинуется её движениям и движется назад, как если бы плёнку в фильме стали крутить в обратную сторону. Изрезанные пластинки осушались, из впадин вода утекала за пределы макета.

Но начать руками водить в воздухе? Мне? Это было как-то уж очень нелепо. Я стояла, ни на что не решаясь. Возле меня валялась действительно упавшая швабра.

И вдруг кадр сменился. Макет был другой. Это был макет нашего города. И вода заливала его. Я мгновенно узнала в белых брусочках знакомые микрорайоны, кварталы, многоэтажки. Я узнала генплан. Да это и был огромный макет генплана. Он даже в «кадр» целиком не помещался. Поэтому его «показывали» по частям. И я видела, как вода заливает стеклянную реку посреди города. Вот она уже потекла в приток, в Качу, вот начала заливать макетики зданий.

— Помогай. Чего смотришь?

И тут я не выдержала. Я сбросила сумку на пол и стала тоже водить руками. «В конце концов — это игра, причём презабавная, — подумала я. — И никто нас сейчас не увидит. Смеяться над нами — некому. А потом я её расспрошу, что это было».

И я стала гнать воду с макета вспять.

И вошла в такой раж! Мне так понравилось, что мне мираж подчиняется!

Вода явно пошла назад именно под моими маханьями. Вот она ушла из устья Качи, осушился Дворец пионеров, обнажилась Стрелка. Я так осмелела, что рукой, как мышкой на мониторе, передвинула кадр, чтобы разглядеть правый берег. Многоэтажки были по пояс в воде. Я стала выгребать эту воду в реку и катить вон с макета. И так мы развлекались (или работали?) не знаю сколько по времени. Но, наверное, достаточно долго. Потому что я, помню, сказала:

— У меня руки устали.

Она ответила:

— А ты — мысленно.

Я опустила руки и стала убирать воду мысленно. Я прямо глазами толкала воду, просто — взглядом. И это стало у меня получаться быстрей, чем руками.

Но вдруг картина на мираже опять сменилась: два чёрных выхлопа бесшумно рванули вверх перед нами, и уборщица резко махнула рукой так, как будто накрыла их прозрачным плащом. И стала руками опускать его на эти чёрные выхлопы.

Наверное, это и вовсе уж странно звучит, но я видела, и как возник плащ под её рукой, и как он взвился. Мне казалось, что я даже свист полёта его услыхала.

Это было очень забавно: будто мы сами себе кино делали. Я даже помогла ей превратить накинутый плащ в идеальную сверкающую сферу.

— Воду гони, — сказала она мне, видя, что я ей помогаю.

Я хотела сказать: «Так я её больше не вижу», — но не успела. Потому что после её этих слов снова увидела кадр, в котором вода всё ещё заливала макет.

С того момента, я думаю, мы с ней видели разные миражи. Что делала она в своём, я не знаю, а я опять стала выталкивать воду с макета. Я её всю убрала туда — не знаю куда, просто сделала так, что её не стало, и так же, глазами, стала восстанавливать все упавшие кубики-дома.

Но тут мне подумалось: а зачем я их восстанавливаю? Они же такие уродины, эти многоэтажки. И я стала мысленно на их месте строить новые здания, в моём понимании красивые. Иногда я на месте бывшей застройки сажала сад или разбивала парк. И так увлеклась этим процессом, что даже вздрогнула, когда услышала:

— Эй, не слишком ли много изменений? Может, хватит?

Я глянула на уборщицу. Она сидела на стуле для посетителей, устало сложив на коленях руки. И улыбалась мне какой-то мудрой улыбкой. Такой, какая получается у меня на тех фото, где меня щёлкают в фас мои внуки.

— А мне понравилось, — ответила я ей.

И снова повернулась к нашему миражу. Но его больше не было. Перед нами была только стена, голубая от дальнего освещения.

Я попятилась, задев швабру, и присела на стол позади себя.

— Что это было?

— Надеюсь, что этого мы уже не узнаем, — сказала она. — Что-то где-то должно было произойти. Но, может быть, нам это удалось остановить. Всё зависит от того, много ли нас таких было. Идите домой, вам надо успеть добраться, а то с непривычки может наступить сильная слабость. Идите. Я потом всё объясню.

Я заметила, что она опять перешла на «вы».

Мне хотелось ещё что-то спросить, но тут я почувствовала, что засыпаю. Вот, кажется, тут бы упала на пол и заснула. Огромным усилием воли я подобрала с пола брошенную сумку (эх и тяжёлой она мне показалась) и пошла вниз. Я никогда не пользуюсь лифтами. Я этаким образом борюсь с гиподинамией. Вот и в тот раз я по привычке не вспомнила о лифте и до самого низу дошла пешком. Шла еле-еле, боясь оступиться в своём полусне или даже почти сне, но как только вышла наружу, сразу же стало легче.

Дождь, видимо, только что кончился. И того сильного ветра, что был прежде, тоже не было. Только лёгкое такое, ласковое дуновение в лицо получилось, как будто специально ради меня воздух старался.

— Спасибо, — сказала я и подумала, что если сейчас мне воздух ответит, то я совершенно не удивлюсь.

Я вдохнула пару раз поглубже ночную свежесть, небыстро дошла до машины, забралась в неё и тут же заснула.

Проснулась не помню во сколько от звонка мобильного. Звонили близнецы, сообщили, что гости уже разошлись и что они волнуются, где я.

Я сказала, что со мной всё в порядке, что скоро приеду, и нагнулась посмотреть в ветровое стекло на верхний этаж нашего здания.

В трёх окнах всё ещё горел неяркий свет. Правда, не в нашем офисе. «Наверное, она уже домыла у нас и перебралась к соседям. Как же её всё-таки зовут? Надо будет спросить», — подумала я и вспомнила, что и она ни разу не назвала меня по имени. Наверное, тоже не знает.

Когда я вернулась домой, даже посуда была почти вся помыта, а сыновей не было. На мобильник пришло сообщение, что они ушли провожать девушку.

Ну и молодёжь пошла, ну и нравы. Не пьют, не курят, на вечеринках не пляшут. Сядут кружком и философствуют. Зададут вопрос — так ведь не только ответить не можешь, но даже и не поймёшь, о чём спрашивают. То ли их учить, то ли у них учиться. Или такими и должны быть будущие современные художники? Одно в них просто и совершенно понятно: судя по немногим остаткам, аппетит у всех по-молодому отменный. Я помыла кастрюли и сковородки, усилием воли заставила себя проделать все привычные ванно-моечные процедуры и рухнула спать. Заснула я, наверное, раньше, чем донесла голову до подушки.

А утром меня разбудил звонок телефона. Оказывается, на работе волновались, что меня нет так долго, ведь назначена встреча с заказчиком. Я подскочила, было уже пол-одиннадцатого. Проспать так долго мне, жаворонку от природы, было делом совсем небывалым. Видимо, уборщица была права, пообещавши слабость.

Я собиралась как угорелая, чтобы не опоздать на встречу. Но всё равно слегка опоздала.

Когда я, запыхавшись, почти вбежала в офис, за моим столом сидела наша директор, а на том гостевом стуле, куда вчера так устало опустилась уборщица, едва помещался огромный мужчина, один из наших заказчиков. В ожидании меня они обсуждали новости.

Вот тут я и узнала, что только что, в восемь часов утра, на Саяно-Шушенской ГЭС случилась авария.

Наверное, по каким-нибудь законам литературного жанра именно здесь и нужно закончить рассказ. И не мучить читателя прочим. Ибо я сама не люблю, когда люди говорят много, не экономя время других.

Наверное, надо сделать именно так. Но: первое — я не знаю всех этих законов жанров, а второе — я не могу.

Поэтому потерпите, я всё же маленько дорасскажу, что было дальше.

Нет, я не кинулась сразу разыскивать нашу уборщицу, чтобы расспросить её, не имеет ли наше вчерашнее приключение отношения к нынешней катастрофе.

Не кинулась потому, что было, как всегда, некогда. Потому что как только ушёл заказчик, обнаружилось, что надо лететь в Москву на конференцию, которой мы в фирме придавали большое значение, а у меня не готов доклад, так что я занялась этим плотно и отложила выяснение странного происшествия на потом. Потом надо было успеть всё подгрести перед поездкой, чтоб у девчонок и смежников вопросов не оставалось, пока я буду в отлёте…

Короче, лишь в самолёте я записала в блокнот то воскресное происшествие, чтоб потом не забыть детали.

«Потом» наступило нескоро.

Когда уже грянули морозы и строительный зуд у наших заказчиков поутих, сменившись на жажду полётов в жаркие страны, вот тогда только наступил какой-то просвет, и я села искать в Интернете всё про то происшествие на ГЭС.

И конечно, нашла всего — кучу. В том числе и фразу о том, что четырёхтонный агрегат, попирая законы физики, летал по залу, как вертолёт. Нашла и про то, что до ГЭС на этом месте в Саянах было шаманское капище, которое строители благополучно разрушили и сбросили идола в воду, как раз под будущую плотину.

Тогда многое в том августовском приключении мне стало видеться как-то по-новому. Но что это было — верные догадки или просто привычное воображение, я сказать себе не могла. И рассказывать кому-то об этом, конечно же, я не стала.

А нашу уборщицу я с тех пор не видала. Сама она мне на глаза почему-то не попадалась, а искать её целенаправленно, как я уже говорила, мне было совсем некогда.

Так что опять же только в морозы я наконец-то спросила на вахте, когда её можно застать на работе. И тут оказалось, что она уже у нас давно не работает и вообще уехала в другой город к дочери. Я даже спросила, нельзя ли узнать адрес её нового пребывания. Мне ответили, что, конечно же, нет, потому что она его никому не оставила, и вообще она всегда была какая-то странная и мало с кем разговаривала.

«Вот те раз, — подумала я. — А у меня было впечатление совершенно обратное».

Именно тогда я попыталась найти свои самолётные записи и привести их в тот вид, который вы сейчас прочитали.

И тогда случился ещё один странный случай.

Как раз в тот день, когда я закончила набирать на компьютере этот текст, на электронную почту нашей фирмы пришло письмо с пометкой в теме, что оно для меня лично.

В этом письме была только одна фраза:

«Боги-это те существа, что свободны в своих действиях и могут творить миры, ангелы — это существа, не имеющие воли и созданные богами или другими ангелами для услужения. Люди — это те боги, кто забыл свою суть, заигравшись в жизнь».

Обратный адрес был из сплошных цифр.

Почему-то, увидев это письмо, я так сильно разволновалась, что меня аж в жар бросило. Почему-то я сразу решила, что это письмо от нашей бывшей уборщицы. Поспешно и с сильным сердцебиением я тут же переслала его на свой домашний адрес, а из офисной почты стёрла, чтобы никто не успел увидеть.

Да и то было странно, что оно выскочило именно тогда, когда по совершенной случайности нашу почту открыла именно я. Ведь я очень редко в неё захожу, это не входит в мои обязанности, и обычно нужные письма мне кладут на стол уже в распечатанном виде.

И вот когда я пришла домой и перечитала внимательно эту фразу, я стала отвечать на письмо.

Я писала нашей уборщице, называя её по имени-отчеству, которые к тому времени уже знала. Я писала ей, что я догадалась, что именно мы тогда делали. Я спрашивала, почему у нас с ней не получилось. Вернее, почему у нас недополучилось. Почему всё-таки были жертвы? И где те, другие, про кого она тогда говорила? Как мне их разыскать? — спрашивала я.

Я писала, что чувствую: живу как-то не так. Что мимо проходит что-то очень важное. Что нутром ощущаю: время как-то меняется. Что мне кажется, я могу что-то большее. Но что меня несёт и несёт каким-то потоком, и я не могу никак остановиться, чтобы подумать, чтоб разобраться. Потому что я всё выполняю какие-то обязательства, какие-то договоры, куда-то я всё спешу, зачем-то я проектирую какие-то нескончаемые коттеджи неимоверных, просто дворцовых размеров, и всегда при этом — не моего вкуса. И о том писала, как они мне уже осточертели, как они мне скучны — так же, как и те люди, что в них нуждаются…

И что вообще мне всё чаще кажется, что живу я в огромном-огромном сумасшедшем доме. И что я в этом доме делаю вид, что я тоже сумасшедшая, иначе все будут считать меня ненормальной.

Я писала и плакала, тыкая в клавиатуру, и громко сморкалась в домашнюю кофту, благо, никто не мог меня в этой дикости видеть.

Я чуть было не отправила это письмо. Я уже мышку держала на том значке. Готова была нажать на неё.

Я вдруг опомнилась.

Куда, кому я пишу? Почему я решила, что это та самая женщина?

Я всё удалила. Пошла в ванную и умылась. Посидела на краю ванны, подумала. И, вернувшись, написала кратко: «Кто вы?»

И только тогда отправила.

На следующее утро моё письмо вернулось со всеми обычными английскими «сорри» за невозможность доставки.

Так и осталась эта история в моей памяти одной из многих, которые случаются со мной постоянно и проходят неразгаданными, неосознанными и неиспользованными.

И вот я напряглась и закончила всё-таки запись хоть одной, этой. В надежде, что что-то всё же однажды случится со мной такое, что даст мне знать, даст понять…

Что знать? Что понять?

Не знаю. Не понимаю.

Content

Гуцол Ольга Торт морковный

Ольга Гуцол Торт морковный