Лиз Айлэнд

Розовое гетто

Для определенного типа мужчин (виновен, целиком и полностью отношу себя к этому типу) Рената Эбнер все равно что кошачья мята для поджарого, голодного сиамского кота.

Когда мы встретились в колледже, она бурлила энергией и жаждой новых впечатлений, как и многие недавно похудевшие студентки. Тогдашнее ее окружение понятия не имело, что первые восемнадцать лет своей жизни Рената была застенчивой толстушкой, а все ее социальные достижения ограничивались пением в хоре, где она, правда, достигла определенного успеха. В результате моральной травмы, полученной на школьном выпускном вечере, в последующее за выпускным лето она села на диету из блюд, рекомендованных Дженни Крейг[1], и слабительного, и превратилась в стройную тень своего прежнего «я». Теперь, в своей новой инкарнации десятого размера, на высоких каблучках и с глубоким декольте, с головой, набитой сведениями, почерпнутыми из курсов самообучения сексу и философии городской жизни, Рената жаждала необычных ощущений, которые несли с собой свидания, тогда как для ее приятеля они стали рутиной, едва тот выполз из подросткового болота.

Она, конечно, задурила мне голову. Но после трех стаканов пива, купленных по поддельному удостоверению личности, новообретенная искушенность исчезала, Рената уже не могла устоять перед сырными палочками, вазочка с которыми стояла под рукой, и наружу вырывалась настоящая история: шумный, полный братьев и сестер дом, среди которых могла затеряться пухленькая девочка, насмешки одноклассников, с самого первого класса, невозможность участия в играх, что вело к одиночеству, недостаток неформального общения со сверстниками в средней школе, который компенсировался лишь энциклопедическими знаниями старых фильмов и очень приличным, 3,6, средним баллом[2].

Так что в ней такого привлекательного, спросите вы?

Все просто. Каким-то мужчинам нравятся гейши (их найти все труднее, но они есть), каким-то — дамочки, которые требуют полного повиновения. Какие девушки нравятся мне? Те, кого не заметили другие.

1

После всего случившегося люди, в большинстве своем, скажут, что благодаря именно этой книге все для меня переменилось. Почему — понять не трудно. Поначалу я тоже во всем винила книгу. Признаю, я озлобилась, ожесточилась. На моем месте любой испытывал бы те же чувства.

Но в последнее время — спасибо поддержке друзей, родственников и сотрудников молодежного отдела книжного магазина «Барнс и Нобл» — мое отношение к этому эпизоду стало более философским. Если говорить языком штампов, я согнулась, но не сломалась; что не убивает, делает сильнее; я вышибла этого мужчину из своей жизни, как шампанское выбивает пробку из бутылки.

И, учитывая, что все в прошлом, теперь мне понятно: не разбитое сердце и даже не эта книга изменили мою жизнь. Причиной стала новая работа. Вот она изменила все, и это кажется особенно странным, потому что тогда я отчаянно нуждалась в деньгах и была готова взяться за что угодно.

В том объявлении название компании отсутствовало. Напечатанное посередине страницы объявлений «Нью-Йорк таймс», без рамочки, непрезентабельным шрифтом, оно выглядело анонимным, незаметным и уж точно не несущим в себе угрозы. Маленькое такое объявление: «Известному издательству требуется младший редактор». Или что-то в этом роде.

«Известное издательство». За двумя невинными словами скрывался огромный новый мир, завораживающий непосвященного и напичканный ловушками, в которые новичок просто обязан угодить, — вроде тех замаскированных листьями ям-западней в старом фильме о джунглях Эбботта и Костелло[3].

Я долгие месяцы этого не понимала, пока не распласталась на земле, вытрясая из волос банановые листья.

Но эти соображения не имели ровно никакого значения, когда я читала объявление. Как упоминалось выше, я пребывала в отчаянном положении. Если бы Пол Поту требовались сотрудники, пожалуй, я бы скинула и на его электронный адрес свое резюме. Этот документ, обложенный таким толстым слоем «соломки» (то бишь перечислением моих достоинств и навыков), что он мог бы выступить в роли защитника в любой команде Национальной футбольной лиги, я отправляла во все места, где требовался даже полуграмотный клерк, призванный целыми днями полировать локтями поверхность стола. В буране резюме, обрушившихся в том месяце на отделы кадров различных учреждений Манхэттена, я выражала свое страстное желание стать корректором, референтом, младшим редактором и еще много-много кем — короче, сотрудником любой конторы в сфере рекламы, связей с общественностью, теле- и радиовещания. Мне требовалась работа, и чем скорее, тем лучше.

Два с половиной предыдущих года я прожила на Беззаботной улице. Нет, фактический адрес у меня был другой: этаж-квартира в Уильямсбурге, Бруклин. Обетованная земля тех, кто предпочитал богемный образ жизни, но средств на более респектабельный район пока не хватало. А повезло мне в том, что, окончив колледж, я по рекомендации моего профессора получила место личной помощницы Сильвии Арно.

Сильвия Арно относилась к тем людям начала двадцатого столетия, которые появлялись из ниоткуда и становились знаменитыми только потому, что общались с тогдашними титанами.

Как она стала знаменитостью, никто уже не помнил. Может, что-то написала году в 1935-м, или нарисовала, или переспала с кем-то, кто что-то написал или нарисовал. Ее имя иногда появлялось в «Книжном обозрении» «Нью-Йорк таймс» — в рецензиях на книги о немецких импрессионистах. Она знала всех и каждого. Эрнеста Хемингуэя, Сальвадора Дали. Герцога и герцогиню Виндзорских. Харпо Маркса[4]. Фотографы запечатлели ее в компании всех интеллектуалов и богачей, которые собирались в салонах Парижа и Лондона между войнами. Есть вероятность, что и сейчас она где-то сидит рядом, скажем, с Коулом Портером[5], невероятно элегантная в облегающем шелковом платье, с бокалом в одной руке и длиннющим сигаретным мундштуком в другой…

К моменту нашего знакомства она превратилась в желчную старушку с крючковатым носом, тонкими как спички ножками и полупрозрачной пергаментной кожей. Жила она в темном, пропахшем пылью таунхаусе в том районе Верхнего Ист-Сайда, который назывался «Бухта Черепахи». Старый профессор, упомянув об этой вакансии, сказал, что мне, возможно, придется помогать разбирать бумаги, чтобы она смогла написать автобиографию. Но мне не пришлось записывать мемуары Сильвии Арно. Большую часть времени я носилась по городу за ее любимыми деликатесами — к примеру, за отвратительными, покрытыми слоем шоколада пирожными с абрикосовой начинкой, на которых она практически жила. Поверьте мне, я не так уж разборчива, когда дело касается еды. Могу съесть что угодно, за исключением этих самых пирожных.

Абрикосовыми десертами специфика ее вкусовых пристрастий не ограничивалась. Сильвия обожала особым образом замаринованную горячую окру[6], какую можно найти только в Гарлеме, мятное печенье, которое выпекали лишь в подвалах универмага «Мейсис», длинные батоны и круассаны из французской пекарни в Бруклин-Хайтс. Она предпочитала полотняные носовые платки бумажным салфеткам и дешевенькое мыло «Лава» тому дорогому, кусок которого я однажды принесла ей в подарок, и могла отчитать любого, кто посмел бы положить в ее напиток лед.

Та еще была старушка.

Она не рассказывала мне ни о Писарро, ни о Эрнесте Хемингуэе или герцогине Виндзорской. Для этого мне следовало поступить к ней на работу пятью годами раньше. В основном разговор шел о ее вросших ногтях и кожных заболеваниях. Полагаю, когда тебе стукнуло девяносто четыре и ты вся чешешься, вспоминать давно умерших друзей-художников как-то не с руки.

Только-только поступив на работу, я первой заикнулась о ее мемуарах.

— Что это за воспоминания, Ребекка, с которыми ты ко мне пристаешь? — Сильвия сохранила малую толику акцента, но при желании могла говорить как уроженка одной из европейских стран, только осваивающая английский.

Я постаралась не выказать разочарования: прощай, мечты о литературной работе.

— Просто подумала… если бы вам понадобилась моя помощь в приведении в порядок ваших дневников…

Мои слова вызвали смех.

— По-твоему, я свихнувшееся древнее ископаемое, non?

— Нет, нет, — пролепетала я (ложь, конечно; именно так я о ней и думала).

— Понятное дело! Хочешь вызнать все мои маленькие секреты. К примеру, узнать, хорош ли был Кэри Грант[7] в постели.

— Нет, я… — Тут я шумно сглотнула слюну. — Секундочку. Кэри Грант?

Она злобно зыркнула, велела отнести в подвал грязное белье, а остаток дня меня игнорировала. Я начала подозревать, что дневники и не существовали. Может, Сильвия, как и я, не могла похвастаться близостью с Кэри Грантом.

Или наоборот.

Иногда в таунхаус заглядывал кто-нибудь из ученых, но всякий раз уходил разочарованный. Он мог просидеть несколько минут за тарелкой этих жутких пирожных с абрикосовой начинкой, слушая рассказы Сильвии о том, что у Джона Поля[8] Сартра дурно пахло изо рта. Обычно не требовалось много времени, чтобы понять: делиться ценной информацией Сильвия не собирается. И хотя она жила в Нью-Йорке с 1960-х годов, в период, когда я у нее работала, наиболее часто в ее доме бывали не знаменитости, а физиотерапевт, которого звали Чак, и Бернадина, старушка из Бронкса.

Сильвия оставалась для меня загадкой. Я даже не могла ответить на вопрос, чем я у нее занимаюсь. Не могла понять, почему она готова платить немалое жалованье за то, чтобы я была под рукой. Даже не представляла себе, каким ветром эту преклонных лет француженку занесло в Нью-Йорк.

Но опять-таки я не тратила много времени на волнения по этому поводу. Когда я начала у нее работать, мне было двадцать два, я незадолго до того переехала в Нью-Йорк, поэтому моя девяностолетняя работодательница не вызывала у меня жгучего любопытства.

Да и жаловаться было не на что. Первого числа каждого месяца я получала чек от мистера Р. Дж. Лэнгли, уполномоченного бухгалтера, управляющего активами Сильвии, благодаря которому считалась лучшей добытчицей среди своих соседей по квартире в Уильямсбурге. Тогда я была еще слишком молода, чтобы осознать: покупать французские батоны старушке и получать за это деньги, которых хватало на проживание в Нью-Йорке, сродни чуду.

А однажды утром — я собиралась на Манхэттен, чтобы выполнить очередное поручение Сильвии, — мне позвонили из офиса Р. Дж. Лэнгли, и впервые я говорила с ним лично. Он попросил меня (точнее, приказал) первым делом подъехать в его офис в Мидтауне.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Да. У меня плохие новости. У мисс Арно воспаление легких.

— О нет! В какой она больнице?

Последовала пауза.

— Подробности я смогу сообщить вам только при личной встрече.

Пока я ехала в подземке, меня переполняла грусть. Бедная Сильвия, лежит в больничной палате, ест желе. Она терпеть не могла покидать свою замшелую квартиру. Я уже составляла список ее любимых вещей, которые могла бы принести в больницу.

Но настоящий удар ждал меня по прибытии в кабинет бухгалтера. Мистер Лэнгли перекинул белый конверт через широкое дубовое плато, которое выполняло функции его стола.

— Мы хотим поблагодарить вас за службу мисс Арно.

Я вытаращилась на чек. Сумма в два раза превышала мое обычное жалованье.

— Это за ваши последние недели работы плюс двухнедельное выходное пособие, — пояснил мистер Лэнгли. — Боюсь, мы должны с вами расстаться.

Он постоянно говорил «мы».

— А как же Сильвия?

— Если она поправится…

— Если! — взвизгнула я.

Он поморщился.

— Мисс Арно, как вам известно, в весьма преклонном возрасте, и состояние у нее крайне тяжелое. Если она выживет, то согласно ее желанию и желанию ее бенефициариев[9] мисс Арно перевезут в интернат, где ей будет обеспечен круглосуточный уход. Вы должны понимать.

Я не понимала. И кто такие эти бенефициарии? Они определенно не приходили к Сильвии, когда я у нее работала.

— Я хотела бы увидеться с Сильвией.

Морщинки озабоченности, которые разрезали его лоб, стали глубже.

— Не думаю, что это необходимо. Возможно, и нежелательно, учитывая ее нынешнее состояние.

С нарастающим раздражением я спросила:

— Можете вы по крайней мере сказать мне, где она находится?

— Я должен это выяснить у бенефициариев. Я поднялась, раздуваясь от праведного гнева.

Чувствовала, что говорю с главным бенефициарием. Может, даже единственным. И скользким типом.

— Отлично. Пожалуйста, выясните, мистер Лэнгли. Заверьте бенефициариев, что я хочу лишь одного: принести мисс Арно коробку ее любимых пирожных!

Я выплыла из его кабинета с раздувающимися на мачте парусами негодования.

Нужно ли говорить, что мне так и не позвонили, чтобы сообщить о местонахождении Сильвии. Но, честно говоря, я не стала выбиваться из сил, разыскивая ее. Собственно, не ударила пальцем о палец. Успокоившись, напомнила себе, что я наемная работница. Я не несла за нее ответственности. А если наследники Сильвии тревожились, как бы мое имя не прокралось в ее завещание, — что ж, пусть сами носятся по Манхэттену в поисках маринованной окры и мятного печенья.

Для того чтобы потратить выходное пособие, потребовалось не так уж много времени, и никто не предложил мне хорошо оплачиваемой работы. Один из моих соседей по квартире, честолюбивый сценарист по фамилии Флейшман, время от времени подрабатывал в телемагазине, продавая то виниловый сайдинг, то абонементы на балет. Другая моя соседка изучала световой дизайн в Нью-Йоркском университете и подрабатывала в одной из кофеен. Мы не разлучались после окончания колледжа. Раньше сравнивали себя с тремя мушкетерами, но после того, как я перестала получать чек на приличную сумму первого числа каждого месяца, превратились в троицу спасшихся после кораблекрушения, которые оказались на спасательном плоту, давшем течь.

Уэнди, конечно, волновалась, но у нее хватало дел и без того, чтобы разрешать наши финансовые головоломки.

Флейшман не волновался — он не волновался никогда, тем более из-за денег. Он происходил из очень обеспеченной семьи, которой принадлежала сеть дисконтных обувных магазинов. Сам он обувью не интересовался (во всяком случае, той, что продается со скидкой), а поскольку родители полагали, что написание сценариев не пойдет сыну на пользу, семья вроде бы отказала ему в материальной поддержке. Однако его мать иногда испытывала приступ вины, а потому приезжала в город, чтобы пригласить Флейшмана на ленч (и, несомненно, пройтись с ним по магазинам). В такие дни Флейшман возвращался в нашу квартиру с приличной суммой в кармане. И смотрелся очень неплохо в новеньком кожаном пиджаке или джинсах от модного дизайнера. А среди подарков на Рождество и день рождения, даже при условии, что семья отказала ему в деньгах, обязательно оказывался конверт с чеком на кругленькую сумму. Безденежье Флейшман считал явлением временным. Он никогда не терял надежды.

Мой отец продавал сантехническое оборудование. Фирма приносила прибыль, но сорить деньгами у него возможности не было. Я была пятой из шести детей. Родители оплатили мое обучение в колледже, с тем — пусть вслух об этом и не говорилось — чтобы в будущем я рассчитывала только на себя. Отец, где-то в шутку, а где-то всерьез, говорил, что проявленная щедрость — плата за привилегию избавиться от меня. Учитывая, что теперь они оплачивали обучение в колледже моего младшего брата, а у них уже появились внуки, я бы скорее умерла, чем попросила у них денег.

В феврале нам не хватало ста сорока долларов на оплату квартиры, и я продала мой ноутбук через интернет-аукцион. Утрата была чисто психологическая: ноутбук мне практически не требовался. Переезжая в Нью-Йорк, я думала, что буду писать. Приводить в божеский вид воспоминания Сильвии. Сочинять рассказы… В колледже я уже сочинила несколько. Но за два года если я что и писала на ноутбуке, так это списки продуктов, которые следовало купить.

К сожалению, кроме компьютера, ничего ценного у меня не было. Я не могла продать что-то еще, даже если бы и захотела. Требовалась работа. Срочно.

Вот во все стороны и полетели резюме. Но ожидаемые ответы не приходили. За три недели меня всего лишь дважды пригласили на собеседования, которые не принесли желаемого результата. День уходил за днем, неумолимо приближая нас к выплате арендной квартирной платы за очередной месяц. Я не находила себе места. Поэтому, когда зазвонил телефон и дама на другом конце провода сказала, что меня ждут на собеседование в «Кэндллайт букс», я восприняла этот звонок как брошенный мне спасательный круг. Пришла в экстаз.

Я, разумеется, знала, что это за издательство — «Кэндллайт букс». Кто же этого не знал? Колосс романтики. Книгами этого издательства зачитывались тетушки всех тех, кто не читал их сам. Не было никакой возможности войти в супермаркет или в аптечный магазин — как на Манхэттене, так и в глухомани — и не увидеть полки, заставленные книгами этого издательства, все, как одна, заклейменные логотипом: мерцающим огоньком свечи.

Вроде бы туда я свое резюме не отправляла. Во всяком случае, не помнила, чтобы отправляла. Но женщине на другом конце провода я сообщать об этом не собиралась. Не собиралась говорить ничего такого, что могло бы уменьшить мои шансы побывать на собеседовании. Она предложила мне прийти в издательство завтра, в час дня, и я заверила ее, что буду всенепременно.

— Что за работа? — спросил Флейшман, увидев, как я вытаскиваю из стенного шкафа костюм для собеседования.

Квартира в доме у железной дороги не идеальное место для коммунального проживания. Квартира эта занимала целый этаж и состояла из трех комнат (одна, несомненно, могла служить прихожей или столовой), но двери между комнатами отсутствовали. То есть была одна длинная анфилада. Удобное место для проведения вечеринок или катания на роликах, но при попытке обустроить в такой квартире три спальни возникали немалые трудности. Так что на троих у нас был один большой стенной шкаф, который при ком-то из прежних квартиросъемщиков лишился сдвижных дверей. Теперь их заменяла занавеска из прорезиненной ткани, какие вешают в ванной, с веселенькими тропическими рыбками.

— В «Кэндллайт букс».

Флейшман хохотнул:

— Шутишь. Будешь заниматься любовными романами? Ты? Да у тебя не было ни одного удачного романа.

Мог бы обойтись без напоминаний. Тем более что он был одним из моих неудачных романов.

— Они ищут не Мастерса и Джонсона[10], — ответила я.

— Ну что ж…

Я пронзила его взглядом. Признаю, в наших взаимоотношениях я обычно была обороняющейся стороной. И что сие должно означать?

— Ничего. — Он закатил глаза. Всегда жаловался, что я излишне чувствительная. — Я правда удивлен, что ты предложила им свои услуги.

— Я и сама не знала, что предлагаю. В объявлении не было названия издательства.

— Они, должно быть, боялись, что никто не откликнется на объявления, узнав, что речь идет о «Кэндллайт букс».

— Должно быть. — Несомненно, какие-то люди и не хотели иметь ничего общего с любовными романами. Я к их числу не относилась. Поправка: перестала к ним относиться после того, как пришлось выставлять свои вещи на интернет-аукцион.

— Думаю, ты станешь великим редактором.

— Думаю, работа будет секретарская. Или что-то в этом роде.

Флейшман вскинул брови. Брови у него были выдающиеся, а-ля Дракула, поэтому изгибал он их театрально.

— Ты не знаешь?

— Уверена, что речь пойдет о должности младшего редактора. — Я точно помнила, что отсылала несколько резюме по таким объявлениям. Впрочем, я понятия не имела, что должен делать младший редактор. — Или чего-то другого младшего. Я откликалась на такое множество объявлений…

Однажды я прочитала в книге, посвященной поиску работы, что человек должен вести учет учреждений, куда отправлял свои резюме, и записывать даты ответных звонков и собеседований. Но будь я такой организованной, наверняка не попала бы в ситуацию, когда мне отчаянно требовалась работа, любая работа.

Уэнди составила бы такой список… Уэнди была из организованных. Она вывесила на холодильнике график дежурств, чтобы никто не отлынивал от выноса мусора.

Флейшман же в этом смысле ничем не отличался от меня (и нам повезло, что Уэнди была из другого теста).

— Ладно, — кивнул он. — Как только твоя новая карьера принесет тебе большой доход, сможешь стать продюсером «Ты пожалеешь».

— Не раскатывай губы, — ответила я и быстро добавила: — Едва ли мне будут так много платить.

Но подразумевала другое: «И не надейся, что я приложу какие-то усилия, чтобы кто-то увидел „Ты пожалеешь“».

Так назывался первый незаконченный театральный проект Флейшмана, который он замыслил после того, как провел Рождество в Кливленде с моей семьей. Благодаря изящным остроумным пьесам, которые Флейшман писал во время учебы, в нашем маленьком колледже он обрел славу Ноэля Коуарда[11]. Пьеса «Ты пожалеешь» продолжала эту традицию. Но даже в единственном написанном действии моя семья, слегка завуалированная, выглядела далеко не в лучшем свете: Альберты представляли собой сборище никчемных глупцов. Героиня пьесы, девушка, которая привозит своего бывшего бойфренда домой на рождественские каникулы (то есть я), выглядела просто отвратительной. Нет, несколько хороших фраз Флейшман ей написал, но по большей части она или ругалась, или злилась да еще (все-таки раньше была толстушкой) таскала со стола пирожные, когда никто не видел.

Ладно, может, с пирожными он попал в десятку, но разве я сварливая? Не думаю. Да, я была более практичной, чем Флейшман, но в этом случае планка устанавливалась так низко, что под ней не прошел бы и лилипут. Вероятно, в вопросе практичности даже Энн Николь Смит[12] могла бы дать Флейшману фору.

Пьеса эта еще сильнее давила бы мне на психику, если б я думала, что Флейшман сумеет завершить свой шедевр. Но с окончанием учебы продуктивность у него резко упала. То, что казалось блестящим в маленьком колледже в Огайо, не катило на «Великом белом пути»[13]. Я чувствовала, что Флейшман не уверен в своих силах. За прошлый год он ничего не написал, и ореол первого парня на деревне, который окутывал его, когда мы встретились, заметно поблек. В последнее время он попусту транжирил вечернее время, пил слишком много дешевого вина и смотрел «Зеленые акры»[14].

Никто не утверждает, что в этом и состоит взросление, но после того как учебный мир выплевывает тебя в двадцать два года, ты должен сохранять трудолюбие и не позволять приманкам «ТВ-Ленд» отвлекать тебя от воплощения в жизнь собственных честолюбивых замыслов.

Флейшман щурился на мой серый костюм для собеседования, подарок мамы на окончание колледжа.

— Думаешь, это подходящий прикид для собеседования?

Я нахмурилась. Во время прошлого собеседования я плеснула кофе на пиджак и не смогла полностью отчистить пятно.

— Почему нет?

— Потому что этот костюм подходит не для любого собеседования с потенциальным работодателем.

Возразить было нечего. Костюм мне и самой не нравился. Тусклый серый цвет, который делал бледной самую загорелую кожу. Покрой пиджака (примерно такие же носил Мао) превращал мою грудь в необъятную равнину, на которой едва просматривались холмы, а юбка заканчивалась на середине коленной чашечки, и такая длина не шла никому.

— Мне представляется, что в «Кэндллайт букс» люди бегают по коридорам в розовых платьях с блестками и боа из перышек…

— Это обычная фирма, — возразила я. — И женщина, которая мне позвонила, говорила по-деловому.

— Ясно. Тогда авторы слоняются там целыми днями в пижамах. — Он плюхнулся на диван. — Я надеюсь, тебя возьмут туда на работу! И мы будем слушать твои рассказы с разинутыми ртами. Ты же будешь общаться с такими людьми, как та дама.

— Кто?

Он щелкнул пальцами.

— Ты знаешь… ее фамилия постоянно в списках бестселлеров.

— Понятия не имею, о ком ты.

Он тоже не имел.

— Должно быть, мне предложат рутинную работу — скажем, отвечать на телефонные звонки.

— Ты всегда себя недооцениваешь, — покачал он головой. — А если это начало чего-то большого?

Когда он вот так сверкал своими серыми глазами, признаю, внутри у меня все трепетало. И это не могло не удивлять, учитывая, через что мы прошли. Я хочу сказать, мы были друзьями и (на короткий срок) любовниками, выдержали разрыв, потом поселились в одной квартире. Как-то на Новый год, вскоре после переезда в Нью-Йорк, мы не устояли друг перед другом, но теперь наш роман официально перешел в состояние ремиссии. Я видела, как Флейшман встречался с другими женщинами. Хуже того, я видела, как он ковырял в зубах перед телевизором. Такое могло подавить любой трепет, но — увы.

Я покачала головой:

— Большого, говоришь?

— Подумай об этом. Мы болтаемся в городе почти три года. Так что кому-то из нас уже могло бы и повезти, а?

— Другими словами, ты думаешь, что я приду на это собеседование молодой и неопытной, а выйду звездой?

— Давай без цинизма. Это собеседование может стать для тебя началом долгой успешной карьеры.

Неужели? Я старалась не поддаваться эмоциям. Иногда от энтузиазма Флейшмана у меня начинали расти крылья. Он мог носиться, как курица с яйцом, с какой-то идеей, каким-то безумным планом, даже с новым, найденным в Интернете сайтом. Вот почему меня тянуло к нему. Он мог генерировать энтузиазм из воздуха и обсыпать им меня, будто блестками. Некоторые и сейчас на мне поблескивают.

2

Издательство «Кэндллайт букс» занимало два этажа в огромном административном здании в Мидтауне. Я посидела в кафетерии, расположенном в вестибюле, до назначенного времени, потом поспешила наверх. Вместе со мной в лифте поднимался только один человек. Высокий, симпатичный мужчина. Очень симпатичный, решила я, бросив на него второй взгляд. Длинные светлые волосы, карие глаза. Выигрышное, редкое сочетание. Я восприняла свою реакцию как добрый знак. Несмотря на то что желудок сводили судороги, я, похоже, не так уж и нервничала, раз могла таращиться на мужчин.

Он склонил голову. Посмотрел на меня.

Я улыбнулась.

Он нахмурился.

Я отвела глаза.

— Собеседование по поводу приема на работу? — спросил он.

Мой взгляд тут же вернулся к нему, изумленный. Незнакомец обладал сверхъестественными способностями. Видел меня насквозь.

— Господи, Опра[15] не приглашала вас на ток-шоу? Как вы догадались?

Рассмеявшись, он расправил плечи.

— Вы нервничаете.

Я привалилась к стенке кабины. Черт!

— Я как раз пыталась делать вид, что совсем не волнуюсь.

— Но вам нет нужды нервничать, — заметил он. — Я бы взял вас на работу.

Он всего лишь хотел сказать мне что-то приятное, но я была очень признательна.

— Между прочим, вы не работаете в «Кэндллайт букс»?

— Гм… нет.

— Но все равно спасибо.

— Тем не менее вы, возможно, захотите взглянуть на свои зубы. — В его руке материализовалась чистая бумажная салфетка, которую он протянул мне. — Помада.

Я резко повернулась, уставилась на полированные стальные двери и за мгновение до того, как они разошлись, успела заметить красное пятнышко на левом верхнем переднем зубе.

— Дерьмо! — прошипела я, схватила бумажную салфетку и принялась яростно тереть зуб. Чувствовала себя полной дурой.

— Ни пуха ни пера! — крикнул он вслед, когда я выскочила из лифта.

И очутилась в застеленном ковром холле, где стены заменяли высоченные, от пола до потолка, книжные шкафы со стеклянными дверцами. Дверцы эти создавали ощущение, будто внутри хранится что-то ценное, хотя на полках стояли книги в обложках, какие можно найти в любом книжном магазине по всей стране. Многие обложки украшало изображение мужчины (обычно голого по пояс) и женщины (обычно в процессе раздевания), прижимавшихся друг к другу, как целомудренно, так и не очень. Иногда влюбленные просто смотрели друг на друга или на горизонт, за который, судя по выражению лиц, и готовились уйти. На некоторых обложках красовался одинокий мужчина, непременно в ковбойской шляпе, который призывно смотрел вдаль, с сексуальным блеском в глазах.

За большим подковообразным столом сидела женщина моего возраста. Я видела только личико сердечком, длинные светлые волосы и небесно-синюю, с темно-синим кантом, блузку с воротничком, как у Питера Пэна, — раннее произведение Донны Рид, я такую никогда бы не надела.

Девушка улыбнулась:

— Чем я могу вам помочь?

— Я Ребекка Эббот. У меня встреча с Кэти Лео.

— Кэти сию минуту подойдет, — заверила меня девушка-регистратор, позвонив по телефону.

«Сия минута» растянулась на пять, в течение которых я пристально разглядывала книги на полках. Узнала лишь несколько имен. Учась в колледже, я читала как заведенная. Дневала и ночевала с книгами, но ничего не знала о любовных романах. И теперь словно открывала для себя контркультуру.

— Хорошо, что вы пришли в назначенное время. — Голос обратился ко мне еще до того, как я поняла, что меня заметили. Кэти Лео направлялась ко мне с протянутой рукой. — Приятно познакомиться. Пойдемте ко мне.

Меня повели по лабиринту коридоров, вибрирующих от деловой активности, непосредственно связанной с созданием любовных романов. Маленькие группки людей, которые о чем-то оживленно беседовали, провожали меня откровенно любопытными взглядами. В одном из коридоров мы прошли мимо одинокой молодой женщины, которая стояла у большого ксерокса, зачарованная мигающей лампочкой.

«Мое будущее», — подумала я.

Кэти привела меня в невзрачный кабинет с выкрашенными в бежевый цвет стенами. На столе стояли фотографии детей, компьютер, ролодекс[16].

— Я показала ваше резюме заведующей редакцией, Мерседес Коу, ей понравилось. Действительно понравилось. Вот я и хочу, чтобы вы сегодня с ней встретились. У нее совещание в половине второго, но нам нужно проскочить к ней раньше.

— Здорово! — отозвалась я, гадая, когда же она спросит, с какой скоростью я умею печатать (я собиралась соврать).

— Вот и хорошо… Пойдемте.

И мы пошли. Опять по лабиринту коридоров, пока не прибыли в приемную: женщина лет двадцати с небольшим сидела перед компьютером, само собой, за столом, у двери с табличкой «Заведующая редакцией». Отсутствие фамилии навело меня на мысль, что заведующие менялись так часто, что заказывать новые таблички просто не успевали.

— На месте? — спросила Кэти.

— На месте. — Секретарь окинула меня оценивающим взглядом, на мгновение задержав его на моей моногруди под пиджаком а-ля Мао.

Черт! Зря я не последовала совету Флейшмана и не надела что-то еще. С другой стороны, а что я могла бы надеть?

Когда меня уводили в кабинет, секретарь замурлыкала себе под нос блюзовую песенку. «Штормовую погоду»[17]. Я уставилась на нее, чтобы понять, хочет ли она этим что-то мне сказать, но женщина не отрывала глаз от монитора.

В кабинете Кэти усадила меня перед столом, заваленным бумагами, розовыми бланками служебных записок, книгами и блокнотами. Кэти представила нас, Мерседес Коу выпрыгнула из кресла и обошла стол.

— Прекрасно! Вы уже здесь.

Высокая, стройная, в костюме, удивительно похожем на мой, разве что синего цвета, да и сидел он на ней куда лучше. Светлые волосы заведующей редакцией были забраны в пучок на затылке, губы ярко-алым пятном сверкали на бледном лице. На шее красовался шелковый платочек, завязанный тем же узлом, какой предпочитала Катрин Денев.

— В половине второго я должна быть на совещании, — сообщила нам Мерседес.

Часы показывали час двадцать.

— Я ее предупредила, что времени у нас чуть-чуть, — ответила Кэти.

— Совещание очень важное, — добавила Мерседес.

Кэти оставила нас вдвоем, и я уже подумала, что пять минут меня будут расстреливать вопросами, после чего укажут на дверь.

Мерседес предложила мне сесть, потом вернулась на свое кожаное кресло.

— Меня очень заинтриговало ваше резюме. Очень заинтриговало. — Ее руки перебирали груду бумаг на столе. — Если я смогу его найти… — пробормотала она. — Куда же оно запропастилось?

Я ничем не могла ей помочь.

Она откинулась на спинку кресла.

— Ладно! В такие моменты не остается ничего другого, как радоваться, что у тебя фотографическая память.

Я хихикнула. Всегда ценила иронию.

Но одного взгляда на Мерседес хватило, чтобы улыбка сползла с моего лица.

— Нет, это правда. У меня действительно фотографическая память. — Она чуть закатила глаза, чтобы показать, как это иной раз трудно — обладать почти сверхъестественными способностями. — Благодаря ей я с отличием закончила Стэнфорд. Это было не так уж сложно, уверяю вас! — Она скромненько рассмеялась, указав на диплом Стэнфордского университета, висевший на стене по ее правую руку. — А вы учились… где?

Я назвала частный колледж в Огайо. Учили там хорошо, упор делался на гуманитарные науки, но не так уж много людей знали о его существовании. Наши спортивные команды никогда не блистали.

— У небольших учебных заведений есть свои плюсы, — постаралась утешить меня Мерседес. — Вы защитили диплом по…

— Английской литературе, — ввернула я.

— Точно! Английской литературе, — хохотнула теперь она. — Теперь я вспомнила… мне показалось странным, что не по французской, потому что потом вы работали у Сильвии Арно. Занимались подготовкой к публикации ее мемуаров?

В горле у меня булькнуло. Неужто я такое написала? Наверное, могла, учитывая число разосланных мною резюме, которые с каждым днем все разбухали и разбухали.

— Пожалуй, правильнее будет сказать, что я была ее личной помощницей и выполняла самые разнообразные поручения.

— Да-да! Как интересно! — Заведующая редакцией вновь откинулась на спинку кресла; мои слова определенно произвели впечатление. Она и представить себе не могла, что поручения обычно сводились к покупке пирожных, окры и мятного печенья. — Она знала Альбера Камю, я уверена.

А я не имела об этом ни малейшего понятия. Но кивнула:

— Она знала всех.

— Я писала курсовую работу по Камю.

— Что вы говорите? — Я лихорадочно пыталась вспомнить, о ком речь. Это он написал «Маленького принца»? — Как интересно.

— На французском, разумеется. — И тут же выстрелила в меня вопросом на французском, с сильным акцентом.

Я изучала французский в школе, но потом не уделяла ему даже минимального внимания. Сильвия всегда говорила со мной по-английски. И даже в школе, когда у нас был курс разговорного французского, я не знала этот предмет настолько хорошо, чтобы не запаниковать, когда кто-то начинал говорить со мной.

В результате я поступила так, как поступала всегда, когда не очень-то понимала, что мне говорят. Согласилась с предыдущим оратором.

— Bien sur![18]

И похоже, мой ответ полностью удовлетворил Мерседес.

— Знаете, на днях я видела упоминание о ней…

— В «Книжном обозрении» «Нью-Йорк таймс».

— Именно! — Мерседес явно порадовала моя убежденность в том, что она читает это уважаемое издание. На самом-то деле я не сомневалась — не читает. Разве кто-то такое читает? — А теперь… э… — Я предположила, что она роется в своей уникальной памяти в поисках моего имени.

— Ребекка.

— Именно! Расскажите чуть больше о себе, Ребекка.

Если бы на столе Мерседес стоял детектор лжи, он бы зашкалил едва ли не с первого моего слова. Я подавала себя как непризнанного вундеркинда, который разрывался между различными интересами, но при этом всегда чувствовал, как его тянет к печатному слову. Я издавала школьный литературный журнал (было такое). Мы в основном публиковали произведения учеников, но также привлекали профессионалов, таких, как Маргарет Этвуд и Джейн Смайли (я действительно написала этим двум дамам по письму с просьбой опубликовать в нашем журнале какой-нибудь маленький рассказ, но обе ответили вежливым отказом). Я мечтала о том, чтобы редактировать книги, но знала, что начинать надо с малого. И общение с такой женщиной, как Сильвия, научило меня терпению (я посчитала необходимым вновь упомянуть Сильвию, поскольку Мерседес, похоже, относилась к ней с благоговением).

Но детектор лжи на столе Мерседес отсутствовал, не было этого устройства и у нее в голове. Пока я «пела», она постукивала серебряной перьевой ручкой по раскрытой странице большого блокнота, не замечая, что капли чернил разлетаются во все стороны.

— Что ж, вы произвели на меня впечатление! — Минуты текли. Совещание, на которое она собиралась бежать, наверняка уже началось. — Очень хорошее впечатление!

Волна надежды вознесла меня к самому небу. Я начала подсчитывать дни. Если начну работать в следующий понедельник, то через две недели, возможно, получу первый чек. То есть в этом месяце мы плату за квартиру задержим, зато потом все пойдет как по маслу.

Эти размышления подвели меня к следующему вопросу. О деньгах.

— И сколько я буду получать на этой работе? — выпалила я.

Лицо Мерседес вытянулось, и стало ясно, что я допустила ошибку. Даже пукнув, я не совершила бы большей бестактности.

Она забарабанила пальчиками по столу, поерзала в кресле, наконец откашлялась.

— Вы не говорили об этом с Кэти?

Я затрясла головой. Кэти! Вот кого следовало спрашивать!

— Ну, помощник редактора начинает с… порядка… — Как выяснилось, порядок начинался с трех с небольшим тысяч долларов в месяц. У меня застучало сердце. Я не могла в это поверить. Даже повторила вслух.

Мерседес прищурилась:

— У вас какие-то особые требования по зарплате?

— Нет! — Тут я поняла, что в голосе слишком уж много эмоций. — Нет, разумеется, нет.

— Потому что, естественно, с вашим опытом…

У меня дернулись губы. Именно. С опытом у меня как раз было негусто.

— Многое будет зависеть и от того, насколько хорошо вы справитесь с контрольным тестом.

Это слово, «тест», привело меня в чувство. Мысли о чековой книжке как ветром сдуло. Мне предстояло демонстрировать скорость печатания.

— Когда я должна его пройти?

— Я дам вам все материалы, чтобы вы работали дома, — ответила Мерседес.

Дома? Значит, печатать не придется.

Она повернулась и, порывшись в бумагах, которые лежали на бюро, вернулась к столу с большим конвертом из плотной коричневой бумаги.

— Это присланная рукопись. Прочитайте, напишите отзыв, следует нам взять ее в работу или отказать, отредактируйте первую главу, а потом оставьте регистратору.

Я шумно проглотила слюну. «Отредактируйте». Меня хотели брать редактором, а не секретарем!

— Ах да, и позвольте дать вам несколько книг. — Мерседес очистила половину полки и вывалила на стол передо мной целую груду.

Из здания я вышла с большим пакетом и в смятении чувств. Работа мне светила отличная, но каковы шансы, что я ее получу?

Я их расценивала как нулевые.

И дала себе зарок более тщательно отбирать объявления о приеме на работу, по которым следует отправлять резюме.

Флейшман и Уэнди пришли в восторг от моей добычи, благо книги достались мне даром. Уэнди тут же положила глаз на толстый роман-сагу.

— Люблю такие.

— Не думала, что ты читаешь любовные романы, — удивилась я.

— Не читаю, — согласилась она, — а такие вот люблю.

Флейшмана заинтересовали чисто любовные романы.

— Ты только посмотри! — воскликнул он. «Дитя пожарного»! — Он пролистал первые страницы. — Вот какие фантазии у нынешних женщин? Неужели хотят рожать от пожарных?

— Меня не спрашивай, — ответила я. — У меня фантазия одна — получать зарплату.

Флейшман отошел, захватив три или четыре книжки.

Уэнди тревожно глянула на большой конверт:

— А это что? Домашнее задание?

— Контрольный тест. Я должна отредактировать первую главу рукописи и отнести им.

Уэнди посмотрела на меня:

— И ты знаешь, как это делается?

— Так ли это трудно? — откликнулся с дивана Флейшман и вновь уткнулся в книгу. — Пожарного зовут Чанс[19]. Много в реальном мире людей с именем Чанс?

— И это говорит человек, которого зовут Герберт Даулинг Флейшман-третий. Если кому и хихикать, то не тебе.

Он злобно глянул на меня и опять сосредоточился на книге. Всегда злился, когда я напоминала, какое у него имя. И предпочитал, чтобы его звали по фамилии — Флейшман.

— И что ты собираешься делать? — спросила Уэнди.

— Придется ускоренными темпами освоить редактирование.

Последующие два дня я штудировала «Руководство по стилистике». Стерла два красных карандаша, пока вносила правку в рукопись. Попутно прочитала несколько книг. «Дитя пожарного», «Красотка и охотник», пролистала еще одну, очень толстую, — вариацию на тему истории Золушки, попавшей в Шотландию 1700-х годов. Называлась она «Полночная магия». Короче, с головой ушла в любовные романы.

Трудно сказать, чего я ожидала. Наверное, радостно-витиеватого слога. И действительно, прошло уже немало времени — возможно, целая вечность — с тех пор, как мужской половой орган называли корнем. Но куда в большей степени меня удивило другое: сюжеты не были зациклены на сексе. Во всяком случае, сюжеты тех книг, что были потоньше и события в которых разворачивались в наше время (в шотландской книге половину занимал секс, вторую — война кланов). Пожарному, помимо родительской дилеммы, приходилось распутывать интриги в пожарной команде и бороться с поджигателем. Охотник — на самом деле детектив — преследовал наследницу крупного состояния, которую обвинили, и напрасно, в контрабанде драгоценностей, так что в итоге он спас девушку из беды и нашел настоящих злодеев. На каждом шагу эти люди сталкивались с проблемами, да еще влюблялись друг в друга.

К концу недели мне открылась истина: если уж кто-то отнюдь не семи пядей во лбу успевает найти поджигателя, раскрыть коррупционные делишки босса, поместить ребенка в хороший детский сад и при этом влюбиться в очаровательную сотрудницу местной новостной телепрограммы, значит, у всех нас еще есть надежда.

Должно быть, я что-то сделала правильно. Потому что через день после того, как я сдала контрольный тест, Кэти Лео позвонила мне и попросила прийти вновь, на этот раз чтобы поговорить с некой Ритой Девис.

Меня поразил царящий в ее кабинете беспорядок. И у Мерседес далеко не все лежало на своих местах, но на этот раз я подумала, что попала на свалку. Монбланы рукописей грозили рухнуть в любой момент. Я насчитала шесть папок с входящими документами, и все были набиты под завязку. Рыжие волосы Риты завивались мелким бесом, глаза были полуприкрыты тяжелыми веками. Она глянула на меня, когда я вошла, взяла со стола одну из трех стоящих перед ней чашек кофе, отпила.

— Курите? — спросила вместо приветствия.

Я удивилась. Неужели ключевой вопрос? Глубоко вдохнула и почувствовала характерный запах табака.

— Э… скорее нет, чем да. То есть иногда, в баре или где-то еще, могу выкурить…

Она прервала меня взмахом руки.

— Потому что, если хотите покурить, можете выйти наружу.

Снаружи шел мелкий, противный дождь. Было холодно. Еще и март-то не наступил.

— Нет, мне и здесь хорошо.

— Ладно. Одну секунду. — Она выдвинула ящик, достала несколько старых ручек, вроде бы засохший бублик, завернутый в кальку, коробочку полосок никотинового пластыря. Прилепила одну к коже, подождала, пока начнет жечь, потом с улыбкой повернулась ко мне: — Между прочим, с контрольным тестом вы справились отлично.

— Спасибо. История мне понравилась.

— Да, это одна из наших ведущих авторов. Если хотите, я дам вам несколько ее книг.

— Буду крайне признательна! — Я могла скинуть книги Флейшману. После моего первого собеседования он подсел на любовные романы.

— Мерседес рассказала мне о вас. Сказала, что именно вы здесь нам и нужны.

— Ну… — Кто здесь, несомненно, требовался, так это опытная уборщица.

— Она сказала, что вы работали у Сильвии Как-ее-там и та без вас шагу не могла ступить.

Я скромно потупилась.

Рита хищно прищурилась:

— Точно не хотите сигарету?

Я уже уверовала, что в этой конторе курить во время собеседования о приеме на работу строго-настрого запрещалось, точно так же как приходить на самое собеседование в стельку напившись. Я покачала головой.

— «Никоретту»? — Она предложила мне коробочку с никотиновыми жевательными таблетками.

— Не нужно. Спасибо.

— Если бы я могла сказать то же самое! — Она вздохнула и сунула в рот жевательную таблетку. — Наверное, надо вам рассказать, как мы здесь работаем. Эту маленькую территорию называют «Пульс»-сектором.

— Пульс? — переспросила я.

— Я редактор серии «Пульс». — Она указала на полку, где стояли книги с одинаковыми красно-белыми корешками. Частично их заслоняли другие книги, сувенирные пепельницы и, непонятно почему, пара бежевых замшевых сапог. — Это кэндллайтовская серия «медицинских» любовных романов. Вы понимаете — врачи, медсестры, фельдшера. Даже один-два флеботомиста[20]. — Я уже собралась рассмеяться, но Рита продолжила, не дав мне такой возможности: — Теперь о сотрудниках. Я ведущий редактор. И у меня есть помощник. Со мной также работают младший редактор и помощник редактора. Вы даже представить себе не можете, как нам нужен еще один человек. Надеюсь, вы не будете возражать — вас сразу завалят работой. На раскачку времени нет.

— Да кому нужна раскачка? — отшутилась я.

— Правильно. Что мне не помешало бы, так это отпуск, но я сомневаюсь, что в ближайшее время куда-нибудь отсюда выберусь, — разве что в дурдом.

И Рита объяснила, что сотрудники сектора занимаются подготовкой к печати и других книг, помимо «медицинских» любовных романов.

— Мы также работаем над сериями «Песни сердца», «Страсти», «Девушка в городе», «История» и, иногда, «Воля Божья».

Она словно говорила со мной на иностранном языке. Я давно уже заблудилась в этом словесном лесу. Рита вдруг умолкла, но мгновение спустя продолжила:

— «Воля Божья» — кэндллайтовская духовная серия. Эти книги сейчас разлетаются, как горячие пирожки. Вы можете сказать, что проповедники — нынешние ветераны войны. Десять лет назад именно они были наиболее востребованы читательницами. И копы всегда в цене. — Она вздохнула. — «Воля Божья» достается нам нечасто. Это вотчина Мэри Джо. Вы уже познакомились с Мэри Джо Махони?

Я покачала головой.

— Еще познакомитесь. — Она прикусила нижнюю губу. — Счастливая, сучка: знает, что сидит на золотой жиле. Если какая серия сейчас и расширяется, так это «Воля Божья».

С собеседования я уходила со смешанным чувством. Не могла решить, то ли работа станет удовольствием, то ли превратится в кошмар. Когда пришла домой с набитым книгами пакетом, Флейшман тут же подскочил ко мне (вернее, к пакету).

— Еще книги? Bay!

Я начала волноваться за него.

— Вроде бы ты должен быть на работе?

— Сказался больным. — Когда я встретилась с ним взглядом, дурашливо улыбнулся: — Хотел узнать, чем закончится твое собеседование.

— Все прошло хорошо.

— Еще бы… на автоответчике сообщение от Кэти Лео.

Я ахнула и метнулась к телефону. Кэти ответила сразу.

— Я звонила, чтобы сказать, что мы готовы предложить вам должность младшего редактора в «Кэндллайт букс».

— Младшего… — У меня перехватило дыхание. Может, я ослышалась? — Я думала…

Она рассмеялась:

— Знаю. Мерседес, когда пришла просить за вас, проехалась по мне асфальтовым катком. Дело в том, что мы не можем поднять начальную зарплату помощникам редактора, не вызвав революции, но вы действительно произвели на нее сильное впечатление, поэтому мы решили, что можем сразу поставить вас на следующую ступеньку служебной лестницы.

Флейшман, который буквально рвал у меня трубку, чтобы слышать каждое слово, вскинул руку с победно оттопыренными указательным и средним пальцами.

— Д-даже не знаю, что и сказать, — пролепетала я. — Разве что… — «Разве что я, как мне кажется, переоценила свои способности». — Когда выходить на работу?

3

Звонок Кэти Лео поверг меня в панику.

Куда я полезла? Конечно, я могла блефовать в течение получасового собеседования или даже двух. Но теперь блеф занес меня слишком высоко. И как теперь мне удастся блефовать восемь часов в день, пять дней в неделю, пятьдесят недель в году?

Ответ был прост: никак. Я села — чего там, с размаху плюхнулась — в лужу!

У меня не было даже подходящей одежды для этой работы. За исключением костюма а-ля Мао, мой гардероб годился разве что для походов в магазин. Я совершенно не подготовилась к тому, чтобы войти в мир, где надо выглядеть взрослой. Я даже не знала, есть ли у меня хоть одни колготки. И носят ли их в нынешние времена?

В пятницу, через день после звонка Кэти Лео, я, вся в тревоге, по-прежнему лежала на диване в гостиной. Тревожилась из-за того, что у меня нет денег, чтобы срочно пополнить гардероб. Да и никакие деньги не могли дать мне знания, навыки, опыт, необходимые для работы, на которую я замахнулась.

У меня была более-менее приличная юбка из эластичного материала, который должен был пропускать воздух, но на самом деле ничего не пропускал, и костюм а-ля Мао. У Уэнди было настоящее платье, которое я могла бы одолжить, чтобы мои будущие сослуживцы не судачили о моих туалетах. Юбку можно было скомпоновать с разными кофточками и аксессуарами, создавая впечатление, будто у меня она не одна, а, скажем, целых три. Если бы я продержалась две недели — или три, — то на первый же чек смогла бы купить себе какие-то обновки на распродаже в «Файлинс».

Я представила себя на исходе этих трех недель, все в той же заношенной темной юбке, уже ставшую парией. Может, к тому времени начальство раскусит меня, поймет, что на собеседованиях мне удалось пустить пыль в глаза, что у меня не было никаких оснований претендовать на эту работу, что в колледже я четыре года изучала английскую литературу, а не грамматику английского языка, и едва ли могла должным образом редактировать тексты…

Другими словами, выяснит, что я мошенница.

Я уже собралась совершить налет на ближайшую аптеку, чтобы поживиться золофтом[21], когда распахнулась входная дверь и в квартиру влетел Флейшман. Я, во всяком случае, решила, что это Флейшман, хотя лицо скрывалось за грудой разноцветных пакетов с логотипами различных магазинов, которые он держал на руках.

— Где ты был? — спросила я. — Вроде бы ты сегодня работаешь.

— Я и работал, а потом меня вызвала Наташа.

Из моих знакомых только Флейшман называл родителей по имени. В моей семье любой ребенок заработал бы за это подзатыльник. Наташа Флейшман не возражала — похоже, думала, что это атрибут образа плохиша, который культивировал ее сын. Его отец мог не разговаривать с ним, его матери, возможно, приходилось тайком приезжать в город, чтобы повидаться с сыном, и на словах он мог презирать их образ жизни (включая и дешевую обувь, которая этот уровень им обеспечивала), но вел он себя так, будто верил: со временем родители обязательно оценят и его ум, и его обаяние.

Я, правда, полагала, что Флейшман слишком многое принимал как должное. Ни один человек, даже его отец, не желал, чтобы его вечно называли жалким старым фашистом. Я хочу сказать, что такие эпитеты озлобляли людей.

Флейшман улыбнулся и объяснил неожиданное появление в городе его матери:

— Наташа приехала на ленч и для того, чтобы оставить толику состояния Флейшманов на Пятой авеню. Она позвонила мне, как только появилась в городе, поэтому я взял на остаток дня отгул за свой счет. И вот я уже здесь.

Я пригляделась к пакетам. Один из «Сакса», второй из «Барниса», названий нескольких магазинов я никогда не слышала.

— Ты побывал с ней во всех этих местах? — спросила я.

— Нет, нет, нет. Меня Наташа взяла только на ленч. Я сказал ей, что мы собираем одежду для благотворительной акции, поэтому, перед тем как поехать в город, она загрузила «бенц» своими обносками.

— Для какой благотворительной акции?

— Оденем Ребекку Эббот к ее первому появлению на новой работе.

И он сложил все пакеты у моих ног. Я не могла поверить своим глазам. Эти вещи стоили тысячи долларов.

— Господи! Такое ощущение, словно явилась фея-крестная.

— Надеюсь, тебя не смущает, что вещи ношеные?

Флейшман шутил. Слишком часто я говорила ему, что первая новая вещь появилась у меня только в тринадцать лет. Когда ты — пятая из шестерых детей, слишком многое приходится донашивать за старшими. Но это… нет, ничего подобного в секонд-хенде не встретишь.

Я обняла Флейшмана и сочно чмокнула в щеку.

— Не могу поверить, что ты сделал это для меня, Флейш!

— А для кого еще я мог это сделать? — И его серые глаза сверкнули.

Когда люди просят меня описать Флейшмана, я всегда говорю, что он похож на молодого Мартина Ландау[22] времен «На север через северо-запад», но, пожалуй, Флейшман интереснее. Он такой же высокий, сухопарый, угловатый, но еще и одет с иголочки. Когда смотришь на него (он действительно так выделяется, что люди оборачиваются — и на улицах, и в ресторанах), кажется, что этот человек — знаменитость: или актер, или какая-то другая публичная персона, регулярно мелькающая на страницах газет и телеэкранах. Возможно, не такой симпатяга, как Брэд Питт, но держится с достоинством, осознавая, что он особенный. Да еще эти серо-синие глаза. Они так пристально на тебя смотрят, в них так много иронии. Они завораживают.

Эти глаза не раз губили меня.

Теперь-то я знаю, что нельзя попадать в ловушку этих глаз. Знаю свои недостатки. Недостатки нас обоих. Я в полной мере отдаю себе отчет, к чему может привести этот сверкающий и обволакивающий взгляд: мы набросимся друг на друга, за что потом будем себя же и презирать.

— Начнем, — нетерпеливо бросил он, когда я отвела глаза. — Поглядим, что тебе прислала старушка.

Нужно прямо сказать, Наташа Флейшман на «благотворительность» не поскупилась. Из пакетов, которые благоухали тонкими духами, мы вытащили дорогие вещи. Двухцветные кашемировые свитера, фантастические твидовые и клетчатые пиджаки, шелковые юбки и так называемую повседневную одежду, которая могла показаться повседневной только тем, кто появляется в свете исключительно на официальных приемах. Надев повседневный шик Наташи Флейшман, я бы почувствовала себя расфуфыренным ребенком.

И через несколько минут я уже критическим взглядом оценивала одежду с ярлыками «Прада» и «Диор». Проблемы возникли и с размером. Наташа Флейшман была выше и стройнее. Так что от брюк пришлось отказаться сразу. Я, правда, могла втиснуться в большинство юбок — разумеется, на вдохе.

Флейшман, который вроде бы уже начал терять интерес к процессу, выудил из одного пакета старомодное платье, облегающее, темно-бордовое.

— Слушай, его вроде бы носила моя бабушка. Я думаю, ты должна надеть это в первый день.

Я взяла у него платье, повертела в руках. На ярлычке стояла фамилия Мейнбокера, который в свое время действительно был великим модельером.

— Ну, не знаю…

На лице Флейшмана проступила обида.

— Почему нет?

— Потому что это не тот туалет, который надевают в первый день на работу. Если, конечно, ты не приглашенная звезда в «Шоу Дорис Дей[23]». Слишком он кричащий.

— Тебе и нужно выглядеть кричаще, — пробурчал он, откладывая платье в сторону.

В этом я как раз сомневалась. Платье была не только кричащим, но и облегающим — настолько, что все недостатки моей фигуры просто били в глаза. Взрослея, я растолстела. Стала одной из тех девиц, кому обычно говорят: «У тебя прекрасные карие глаза» или «Ты выглядишь, как Вайнона Райдер». В том смысле, что вылитая кинозвезда, только толстая. У меня были карие глаза и каштановые волосы, но на этом сходство с Вайноной заканчивалось.

Похудев, я гораздо больше стала напоминать Вайнону Райдер, но к тому времени она прославилась не кассовыми сборами, а кражами в магазинах.

— Не слишком обтягивает? — спросила я Флейшмана несколько минут спустя, появившись перед ним в более новом, черном, с отложным воротником платье от «Прада».

Флейшман критически оглядел меня с головы до ног.

— Приседания, — изрек он. — Неделя приседаний, и ты будешь выглядеть в нем на миллион долларов.

— Нет у меня недели, — напомнила я. — И потом, последний раз я приседала на уроке физкультуры в седьмом классе.

— Ладно, тогда можно три дня ничего не есть.

Я кивнула. Дельное предложение, если таким образом удастся втиснуться в обновки.

И вот что еще я могла сказать о Флейшмане. Мы познакомились ну очень давно, и он знал все о моей жизни. Знал, что на занятиях плаванием, когда я была маленькой, дети дразнили меня Дельфинихой. Вес был для меня мукой, но при этом и спасительным одеялом[24]. Жирной, вот какой я была. Мечта похудеть и появиться в школе стройной (я всегда представляла себе, что процесс похудания займет одну ночь), которую, по мнению всех, я лелеяла, на самом деле меня очень даже смущала. С тем же успехом лысый мужчина мог внезапно явиться на работу в парике.

А вот летом, закончив среднюю школу, я решилась. Сбросила сорок пять фунтов, и не тем способом, который могла бы кому-либо порекомендовать. Но ко времени отъезда в колледж я уже не выделялась габаритами. Никто и не догадывался, что моя вроде бы нормальная комплекция — всего лишь маскировка.

Поначалу Флейшман был единственным человеком в колледже, с которым я поделилась своей сокровенной тайной. Он знал обо мне все, понимал менталитет девушки, сидящей на диете, не смеялся над тем, что меня охватывала паника, если джинсы десятого размера вдруг начинали мне жать. Конечно, насчет еды я старалась держать себя в узде, но при этом частенько шла на компромиссы: скажем, говорила себе, что можно съесть за завтраком пончик (или два) с кремом, если потом весь день не притрагиваться к еде.

Флейшман такие компромиссы понимал.

— Ладно, показ моделей одежды закончен, — заявил он после того, как я примерила еще два наряда. — Я тебя приглашаю.

Я склонила голову.

— Куда?

Он сунул руку в карман и вытащил пачку денег.

— Наташа внесла щедрое пожертвование в фонд Флейшмана, поэтому я подумал, что нам обоим неплохо сделать новые прически.

Наши с Флейшманом жизни так переплелись, что мы давно уже воспринимали падавшие с неба деньги как общественную собственность. Мы были так близки, что иной раз вели себя как близнецы, которым каким-то образом удалось обзавестись еще одной парой родителей. Тот факт, что у нас был роман и мы пережили не только разрыв, но и временное романтическое воссоединение, не разделил, а еще теснее прижал нас друг к другу.

Уэнди всегда призывала меня к осторожности. Если Флейшман полагал, что я учу его жить, то Уэнди учила меня. Обычно ждала, пока мы с Флейшманом временно разбежимся по углам, и тут же подкатывалась с советами.

— Придет день, когда тебе захочется держать на дистанции этого вундербоя, — предупреждала она. — Мне он тоже нравится, но я никогда не была в него влюблена.

— Я в него совсем не влюблена! Мы друзья.

На это я обычно получала ее пронзающий взгляд.

— Срабатывает отлично! У тебя есть верный слуга, у него — поклонница.

Я думаю, что узы дружбы, связывающие нас с Уэнди, для нее начали постепенно слабеть. К счастью, учеба практически не оставляла Уэнди времени для таких разговоров. Она слишком много работала над сценическим освещением для спектакля «В ожидании Годо». Прожектора, цветофильтры и провода не позволяли ей погрузиться в нашу домашнюю драму.

Выдался прекрасный зимний день, и мы с Флейшманом выкатились в город, как двое подростков, решивших поиграть в хоккей. Сначала направились в Сохо, где обзавелись новыми прическами, потом двинулись по запруженным толпой улицам, заходя в магазины и выходя из них, покупая обувь и всякие безделицы, решительно сводя к нулю щедрое пожертвование, полученное фондом Флейшмана. Я купила несколько вещичек, совершенно мне ненужных, и приняла несколько подарков от Флейшмана, включая оплату услуг парикмахера, без особых протестов. В конце концов, обычно я была главной добытчицей.

Когда мы подошли к Юнион-сквер, Флейшман удовлетворенно вздохнул. Я могла сказать это за него: не было на свете более счастливого человека, потратившего наконец все свои деньги, до последнего десятицентовика. Но новый десятицентовик всегда ждал за углом. Бедность была для Флейшмана явлением временным.

— Оставшихся денег как раз хватит на обед и на билет до Бруклина.

— Я думала, мы не будем есть до понедельника, — напомнила я.

— Но после шопинга… я умираю от голода! — заверещал он.

Флейшман не любил чего-то себя лишать.

— Ладно, — смилостивилась я, — но уже потом…

Посмотрим правде в глаза. Я тоже не любила чего-то себя лишать.

И мы направились в индийский ресторан, который нравился нам обоим.

Уселись в кабинке, окутанные запахом карри, — Флейшман со стаканом вина, я — с чашкой чая, и, пожалуй, впервые с того момента, как отправились за покупками, расслабились.

Флейшман удовлетворенно откинулся на спинку, пригубил вина.

— Знаешь, что я тебе скажу? Твой фантастический успех в поиске работы пробудил во мне честолюбие. Вдохновил на новые свершения.

Я повернулась к нему:

— Собрался искать работу?

Он встревожился.

— Что? Зачем? У меня есть работа.

— Постоянную работу, — уточнила я. «На которую нужно ходить».

По его телу пробежала дрожь.

— Я по-прежнему чувствую, что оставлю след в этом мире своим творчеством. Я не отказался от намерения закончить «Ты пожалеешь»!

Я застонала.

— А я так надеялась, что отказался.

Мы это уже проходили.

— Пьеса не о нас с тобой, — заверил он меня, должно быть, в сотый раз.

— Нет, конечно. Ты в пьесе идеальный, я — карикатурная.

— Отнюдь. В сравнении с тобой Рамона — карикатура. У тебя с ней лишь некоторые общие черты. Я писал ее не только с тебя. Рамона — образ собирательный.

Не верьте его словам: этой героиней была я.

Но с другой стороны, сомнения возникали. Потому что женщина была до безобразия обыденной, да еще и брюзгливой. Относилась к тем занудам, которые полагали, что в каждом споре рождается истина, и сыпали выражениями вроде «у каждого свои недостатки» (я так никогда не говорила). Бойфренд, с его душой свободного художника, начинает понимать, что отталкивает его от этой девушки, к которой он вроде бы привязан: она не верит в него и сдерживает его феноменальный творческий потенциал из подсознательной ревности.

Все это я почерпнула из первого действия.

Я не хотела бы показаться неблагоразумной. Знала, что писатели должны переносить на бумагу какие-то свои наблюдения из реальной жизни. Но в этой пьесе Флейшман зачерпнул из реальности слишком много. И что мне оставалось делать? Отобрать у него компьютер? Наверное, я могла бы топнуть ножкой, но с запретами у меня проблемы. Опять же, следует признать, — я испугалась. Мне нравилось иметь Флейшмана в друзьях, пусть этим все и ограничивалось, не хотелось отдалять его от себя.

Меня успокаивала уверенность в том, что пьесу он никогда не допишет, а если и допишет, не видать ей света рампы. Пробиться на сцену было куда труднее, чем мы предполагали, когда учились в нашем маленьком колледже в Огайо. Уэнди решила продолжать учебу и успешно продвигалась по выбранному пути, но Флейшман твердо заявил, что он свое отучился.

— Я рад, что ты вдохновился. — Мне хотелось поддержать друга — может, он вдохновится сочинить что-то еще.

Он поднял стакан с дешевым бочковым вином:

— За новые начала.

Я чокнулась с ним чайной чашкой.

Флейшман вновь откинулся на спинку диванчика, мечтательно вздохнул, зачаровав меня взглядом.

— Не знаю, что бы я без тебя делал.

Я нервно хохотнула.

— Тебя послушать, так ты или готовишься получить «Оскара», или податься за моря.

— Иногда меня это поражает. Мы так давно дружим.

— Целых шесть лет.

— Разве это не долгий срок?

— Вся жизнь… если б нам было по шесть…

Он пожал плечами:

— Я ни с кем так долго не дружил, и, что самое удивительное, наша дружба выдерживает испытание временем. Много бывших бойфрендов остались тебе друзьями?

Мне пришлось признать — только он.

— И ты — единственная бывшая герлфренд, с которой я продолжаю общаться. Если вижу других, поскорее ныряю на боковую улочку или перехожу в другой проход в магазине, чтобы избежать встречи.

— Я польщена.

— Полагаю, разница с остальными в следующем: мы всегда знали, что, сойдясь, допустили ошибку.

Я промолчала, подумав: «Неужели знали?»

Он пояснил:

— Все равно как в старом «Шоу Дика ван Дайка»[25], если бы Роб убежал с Салли.

Я начала смеяться, но смех тут же застрял в горле. Мне совершенно не нравилось сравнение.

И потом, а если бы Роб убежал с Салли? Что в этом было бы такого ужасного? Конечно, она не была Мэри Тайлер Мур[26], но умела шутить, петь. Подумайте о том, много ли радости видел Роб в жизни. В «Шоу Алана Брейди» они все время смеялись, а вот дома его ждала суета и головные боли, няньки и маленький Ричи (Салли никогда не оставила бы его с маленьким Ричи).

Флейшман щелкнул пальцами.

— Ребекка!

Из «Шоу Дика ван Дайка» я вернулась в настоящее.

— Да?

— Ты собралась защищать Салли, не так ли?

Я подавилась чаем.

— Ладно, я тебя поняла. Мы не собирались быть такими, как они.

— Точно. Большинство людей тоже не собираются. Чудо в другом. Мы поняли, что это большая ошибка, до того, как задели чувства друг друга.

— Точно, — кивнула я.

Когда обед подходил к концу, Флейшман взглянул на часы и чуть не опрокинул стакан с водой — так энергично махнул рукой, подзывая официанта.

— Что случилось? — спросила я.

— Я должен вернуться.

Я нахмурилась:

— Куда?

— Домой. У меня свидание.

Вот она, дружеская близость. Я скрипнула зубами.

— Правда? С кем?

— Женщина с работы. Дори. Она выставляет картину в какой-то галерее, но я думаю, что это скорее кафетерий, чем галерея. Наверняка какая-нибудь мура, но я обещал пойти. — Он пожал плечами. — Дори вообще-то не в моем вкусе, она робкая и неуверенная в себе, но по какой-то причине прониклась ко мне доверием.

Я допила чай, давно уже остывший. Флейшман частенько встречался с женщинами по уикэндам. Я тоже ходила на свидания, но не так часто (если честно, гораздо реже). И однако всякий раз, когда он говорил, что куда-то с кем-то идет, я чувствовала, как в меня вонзается маленький нож.

И еще я слышала предупреждающий голос Уэнди.

Но игнорировала его. Как выразился Флейшман, ему и мне повезло: мы поняли, что это большая ошибка, до того, как задели чувства друг друга.

В мой первый рабочий день (как будто могло быть по-другому) шел дождь. Жуткий ливень, под которым невозможно не промокнуть. Я надела бесформенное всепогодное пальто поверх одного из костюмов Наташи Флейшман. От «Шанель», очень элегантного. Потом схватила самый большой зонт, какой только смогла найти, и по лужам зашлепала на Манхэттен. Когда идет дождь, в подземке отвратительно. Даже если в вагонах не жарко, слишком уж много мокрых тел в ограниченном пространстве — это давит на психику. И в толчее как-то не верилось, что меня ждут великие свершения, о которых несколькими днями раньше вещал Флейшман.

Спеша к зданию, в котором располагалось издательство, я прошла сквозь облако табачного дыма и услышала, как кто-то окликнул меня. Повернулась. Рита, мой новый босс, стояла под клетчатым зонтом, окутанная клубами табачного дыма.

Чтобы перекрыть шум дождя, говорить ей приходилось громко.

— Не слишком ли ты рано? — Теперь она могла позволить себе перейти на ты.

— Первый день, — призналась я, хотя и представить не могла босса, который бы жаловался, что подчиненные приходят на работу вовремя. — Я хотела произвести хорошее впечатление.

Рита закурила новую сигарету. Выглядела она озабоченной.

— Надо бы показать тебе, где у нас что…

— Я смогу найти свой кабинет, — заверила я, хотя и сомневалась в этом. В памяти остались только коридорные лабиринты.

Рита тормознула проходившую мимо женщину.

— Андреа! — Еще одна прячущаяся под зонтом фигура замерла, не добравшись до желанной двери. — Это Ребекка Эббот. Сегодня начинает у нас работать. Сможешь устроить ей экскурсию?

Андреа и я оглядели друг друга. Я увидела черные вьющиеся волосы, римский нос, рот с опущенными уголками. Андреа была высока ростом и, должна отметить, несколько устрашающего вида.

— Значит, ты — их последняя жертва? — В высоком голосе слышалась хрипотца. — Ладно, пойдем под крышу, пока дождь не смыл тебя.

— Я иду следом! — крикнула Рита нам в спины.

В вестибюле мы встряхнулись, как две промокшие насквозь собаки, и воды на мраморном полу заметно прибавилось.

— А где еще ты проходила собеседование? — спросила меня Андреа, когда мы вошли в лифт. — В «Эйвоне» побывала?

— Нет…

На ее лице отразилось удивление.

— Они кого-то искали. Но мне так и не перезвонили.

— Ты отправляла туда резюме?

Она рассмеялась, словно я сказала что-то забавное.

— Мои резюме есть в каждой компании этого чертова города. Я не рассчитываю выбраться отсюда с помощью телепатии, знаешь ли. А в «Уорнер» ты обращалась?

— Нет… ходила на собеседование в одно издательство деловой литературы. Они собирались выпускать юридические…

Андреа помотала головой:

— Господи! Тогда здесь тебе будет куда как лучше.

На душе у меня заскребли кошки. Разве это добрый знак, если первая встреченная сослуживица пытается найти другую работу?

— Я обратила внимание, что в «Рэндом-Хаус» ищут редактора. Туда ты резюме не отсылала?

— Нет.

Она кивнула:

— И правильно. Лучше не тратить попусту время. Я ходила к ним на собеседование. Прежде чем попасть сюда.

— И что?

— Они взяли кого-то еще. Козлы!

Мы помолчали.

— Давно ты здесь? — спросила я.

— Четыре года. — Прежде чем я смогла оценить ее слова, сообразить, много это или мало, Андреа сама ответила на невысказанный вопрос: — Знаю, знаю, знаю, что должна перебираться куда-то еще, но с вакансиями сейчас напряженка. — Она вздохнула. — Если все так пойдет и дальше, видать, просижу здесь до конца своих дней.

Двери кабины разошлись, и Андреа ироническим жестом руки пригласила меня на выход.

— Добро пожаловать в Алькатрас[27].

Мы подошли к столу, за которым сидела девушка в блузке с воротничком, как у Питера Пэна. Только на сей раз блузку украшала камея.

— Мюриэль, это… э… — Андреа коротко глянула на меня.

— Ребекка, — представилась я.

— Да, Ребекка, я вас помню, — кивнула Мюриэль. — Кэти Лео предупредила меня о вашем приходе, так что я передала ваши данные в коммуникационный центр. — Она крутила маленькую вращающуюся пластмассовую стойку с ячейками, пока я не увидела под одной из них красную наклейку с моей фамилией. — Из этой ячейки вы сможете брать сообщения, оставленные лично кем-то из посетителей, или очень срочные, которые звонившие по каким-то причинам не хотели оставлять на автоответчике. Но пожалуйста, помните, что автоответчик — наиболее эффективное средство для передачи сообщений. Я делаю все, что в моих силах, чтобы вовремя передавать оставленные здесь сообщения, но человеческий фактор всегда источник ошибок, и я заметила, что некоторые сотрудники забывают проверить, нет ли для них информации. Ваш добавочный — пятьдесят шесть, Как и написано на телефонном аппарате в вашем кабинете. Там же вы найдете подробные инструкции насчет подключения автоответчика. Разумеется, если у вас будут вопросы, я с радостью вам помогу. Добро пожаловать на борт.

Она закончила монолог улыбкой, которая не поднялась выше губ.

Я почувствовала, что от меня ждут аплодисментов.

— Спасибо.

— Мы вам рады, Ребекка.

Андреа уже нетерпеливо дергала меня за рукав. Пока Мюриэль говорила, она сняла плащ и вновь отряхнулась, сбрасывая капельки воды на полированный стол Мюриэль.

— А теперь позволь показать мне пещеру, где ты сможешь бросить вещи и начать обсыхать, — сказала она, игнорируя недовольный прощальный взгляд Мюриэль. Когда вышли за пределы слышимости, добавила: — Она всегда такая.

— Какая?

— Правильная, — буркнула Андреа. — Не знаю, как ей это удается. Наверное, во снах видит себя стриптизершей.

Мы вновь прошли лабиринтом, который я смутно помнила по прежним визитам в издательство.

Когда мы огибали очередной угол, Андреа, хитро глядя на меня, спросила:

— Когда ты была в «Рэндом-Хаус», говорила с Маргарет Уайберри?

— Я не ходила туда на собеседование, — напомнила я.

— Ну ладно. — Она шумно выдохнула. — Ладно. Я слышала, там с карьерным ростом не очень.

— А здесь? — спросила я.

Она изогнула брови.

— А что, тебе уже скучно?

— Ну нет… я… просто поддержала разговор.

— Вот! — Андреа остановилась и зажгла свет. Мы были в маленьком кабинетике без единого окна. На одной стене висел акварельный морской пейзаж, позади стола — пробковая доска. Андреа гордо обвела кабинетик рукой. — Дом, милый дом. Я украла твой стул и заменила своим дерьмовым. Надеюсь, ты не станешь возражать.

Я посмотрела на стул, не углядела ничего особенного — обычный офисный стул на колесиках.

— Спасибо, что не придется сидеть на пластмассовом ящике.

— Ящики у нас только для помощников редактора, — пошутила Андреа.

Я сняла пальто и положила на другой стул, который стоял в углу. При этом заметила книжную полку с грудами рукописей.

— Это что?

— Твое наследие. — Андреа подошла, чтобы просмотреть папки. — В основном самотек, но есть несколько предложений от агентов… А это письмо датировано 2003 годом. Пролежало на полке три года! Черт! Похоже, у Джулии характер был крепче, чем я думала.

— И что случилось с Джулией?

— Очень грустная история. В один из дней она решила покончить со всем этим, прямо здесь, на столе.

Разумеется, я отпрыгнула от стола, вызвав смех Андреа.

— Шутка! Она залетела. — Вздох. — Единственный способ вырваться из этого беличьего колеса.

— Да, придется возиться с ребенком.

Андреа фыркнула.

— Здесь у тебя их двадцать.

Я в недоумении уставилась на нее.

— Их еще называют авторами. — Тут она пригляделась к моему наряду и присвистнула. — Круто.

— Спасибо… это с чужого плеча.

— У тебя в семье магнаты?

— В семье одного из соседей по квартире.

— Красиво! — Она нахмурилась. — А дышать-то ты можешь?

Я вдохнула. До приседаний дело так и не дошло.

До голодания — тоже.

Продолжив обход, мы первым делом остановились у кабинета Риты, но там было темно.

— Она, должно быть, еще внизу, — сказала Андреа.

В клетушке напротив послышался шум, мы обернулись. Ранее я не заметила, чтобы там кто-то сидел.

— Линдси? — позвала Андреа, не слишком рассчитывая на ответ.

Вот тут я и заметила женщину, которая стояла на коленях, да еще упиралась в пол руками. Услышав свое имя, вскинула голову и ударилась о стол.

— Дерьмо! — вскрикнула она, тут же увидела меня. — Ох… извините. — Вскочила, протянула мне руку и тут же отдернула, потому что пальцы сжимали бумажное полотенце, с которого на ковер капала какая-то жидкость.

На этом странности не заканчивались. Женщина была в красивом твидовом пиджаке, надетом поверх старого платья из тафты. Я обычно не придираюсь к чужим нарядам — в свое время вращалась в актерской тусовке, поэтому привыкла к экзотике. Но эта женщина выглядела очень уж эксцентрично. Плюс у меня свои счеты с тафтой. Не люблю я ее (это длинная история).

— Худшее утро в моей жизни, — пожаловалась Линдси, указав на стол. Перевернутая кружка с логотипом «Старбакс» не требовала дополнительных пояснений. — Я пролила кофе с молоком на рукопись. Рита меня убьет.

Андреа взмахом руки отмела ее тревоги.

— Такое случается.

— Но это предложение Розмари Кейн, и Рита отказалась от этой книги.

— Ох, — вырвалось у Андреа.

Я слышала это имя — Розмари Кейн, пусть и не могла бы назвать ни одной ее книги. Но в ситуацию врубилась. Известная писательница, а тут такое отношение к ее рукописи.

— Намокли лишь несколько страниц, — заметила я. — Почему бы вам их не перепечатать? Автор и не заметит.

Идея лежала на поверхности, но Линдси отреагировала на нее как на откровение свыше.

— Ну конечно же! Я их перепечатаю. Она никогда не узнает! Даже Рите знать не обязательно.

Она так горячо меня благодарила, что я даже смутилась. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что нужно сделать. Линдси наверняка пришла бы к тому же решению несколькими секундами позже.

А может, и нет. Она же не понимала, что нельзя ходить на работу в платьях для школьных танцев.

— Обычное дело, — прошептала Андреа, когда мы двинулись дальше. — Вечно у нее что-нибудь случается. Она и Рита одного поля ягоды.

В следующем кабинетике за столом сидела блондинка моего возраста и смотрела на лежащий перед ней бублик.

— Привет, Касси, — поздоровалась с ней Андреа. — Это Ребекка. Ты знаешь, новая заключенная.

Синие глаза Касси уставились на меня.

— Круто! — Ее кабинет был точной копией моего, если не считать пришпиленных к пробковой доске книжных обложек и единственной фотографии в рамке на столе. Фотография запечатлела юную Касси в синей мантии и академической шапочке с плоским квадратным верхом. Локоны падали на плечи.

Касси все смотрела на меня.

— Мерседес расписала тебя как вундергерл. Расхваливала на все лады.

— Правда? — удивилась я.

— Сказала, что ты работала у Сильвии Арно.

— Так и есть, — кивнула я.

Андреа дернула меня за рукав.

— Ну ладно, нам, пожалуй…

— Ты, должно быть, зачаровала Мерседес во время собеседования, — перебила ее Касси. — Я думала, они ищут помощника редактора, а не младшего редактора.

— Я тоже так думала, вначале…

Ее губы, не разжимаясь, изогнулись в натянутой улыбке.

— Я помощник редактора. Третий год здесь работаю. Год была помощником Риты.

— Это… — я действительно не знала, что от меня хотят услышать, — хорошо.

— Думаешь? — Она пожала плечами. — Наверное, у меня завышенные требования.

Андреа рассмеялась и сказала мне:

— В следующем году мы, наверное, все будем работать под началом Касси.

Касси опять улыбнулась, но у меня сложилось впечатление, что, будь ее воля, мы все уже работали бы под ее началом.

Остаток экскурсии прошел как в тумане. Мы заглянули на территорию, занятую другими секторами, но через двадцать минут общения с новыми коллегами мой мозг просто отключился. Андреа продолжала представлять меня сослуживцам, но я знала, что уже через пять минут не смогу вспомнить, кто есть кто.

Впрочем, кое-что важное я запомнила; где находятся туалеты, канцелярия и кладовая. Отправкой и получением почты руководил мужчина, блондин с длинными волосами, забранными в конский хвост. Звали его Джеймс. Андреа рассказала, что он был курьером и мотался по городу на велосипеде, пока его не сбил автобус. У него та же неиссякаемая энергия, которой отличаются курьеры на велосипедах. Как и они, Джеймс смотрел мне в глаза ровно столько, чтобы дать понять, что с радостью «переехал» бы меня.

Вторым мужчиной, которого я увидела по ходу экскурсии, был заведующий художественной редакцией, Трой Раймонд. Стены его огромного кабинета украшали увеличенные фотографии с обложек — конечно же, обнаженных по пояс мужчин. В кабинете стояли два удобных дивана («Для деловых встреч, — объяснил он. — Хочу, чтобы гости чувствовали себя как дома»), огромный письменный стол и, сбоку от него, чертежная доска.

— Трой — наш связной между «нижними» производственниками и редакторами, — объяснила Андреа.

— Нижними?

Трой рассмеялся:

— С кротами. Художниками, фотографами, корректорами — производственниками… Этими негламурными людьми.

— А мы гламурные, — фыркнула Андреа.

Трой оглядел меня с головы до ног.

— Любопытно. Чертовски красивый костюм от Шанель. И с кем тебе приходится спать, чтобы позволить себе такое?

Я начала что-то мямлить насчет чужого плеча, и Трой рассмеялся:

— Я же тебя подначивал.

Когда мы вышли из кабинета, рассмеялась уже Андреа.

— Эти «деловые встречи», о которых он говорил, — собеседования с моделями, фотографии которых украшают обложки. Здесь он единственный, кто получает удовольствие.

Я покачала головой:

— Не так уж много мужчин работает в «Кэндллайт».

— В производственном отделе их больше, а вот в редакции сейчас одни женщины. Президент компании, разумеется, мужчина. Арт Сальваторе.

— Не встречалась с ним.

— И скорее всего не увидишь до рождественской корпоративной вечеринки. Его кабинет — там, — она указала в глубь длинного темного коридора, — но среди нас он редко появляется.

— Понимаю. Большой босс.

— И не только. — Андреа понизила голос. — Говорят, что семья Сальваторе раньше занималась прачечным делом, если ты понимаешь, о чем я.

Челюсть у меня слегка отвисла, а заговорить, когда подобрала ее, я смогла только шепотом.

— «Кэндллайт букс» управляет мафия? — Родом из Огайо, я все еще млела при мысли о том, что вляпалась во что-то крестноотцовское, даже после двух лет жизни в Бруклине. Тем более что никак не могла ожидать столкновения с организованной преступностью в издательстве, которое специализировалось на любовных романах.

— Я думаю, это всего лишь слух, но нам нравится его поддерживать. Только так можно придать этому месту ореол загадочности.

Вероятно, экскурсия подошла к концу. Но Андреа определенно не спешила возвращаться за стол.

— Ладно, пришло время проверить, усвоен ли материал. Покажи мне, как пройти в кафетерий.

С таким вопросом пятерка за экзамен мне гарантировалась. Я не смогла бы вспомнить имена многих и многих, с кем только что познакомилась, но дорогу к источнику кофеина нашла бы всегда. И добралась туда так быстро, словно ходила этой дорогой уже года три.

— Я потрясена, — признала Андреа.

— Потрясена чем? — Женщина, которая опускала пакетик чая «Божественный вкус» в кружку с кипятком, повернулась к нам. Я ее уже видела, за столом в одной из клетушек. Звали ее Маделайн, и выглядела она так, словно сошла с обложки глянцевого журнала. Она возвышалась и над Андреа, и надо мной. И была не просто хороша собой — ослепительна.

— Ребекка нашла кухню с первой попытки.

Маделайн широко улыбнулась, словно я уже многого достигла.

— Фантастика.

Когда она удалилась с кружкой травяного чая, Андреа наклонилась ко мне:

— Она младший редактор, но у нее обширные связи. От канцелярии до зала заседаний совета директоров. И у Джеймса, и у Арта на нее стоит.

— А у Троя? — полюбопытствовала я.

— У Троя стоит на Джеймса и Арта.

— Так! Кто это к нам пришел? — спросил новый голос.

— Привет, Мэри Джо. Это Ребекка.

Мэри Джо улыбнулась, но не прервала своего занятия. Она была невероятно (анорексия, не иначе) худа и носила модные продолговатые очки в тонкой оправе. Руки, которые торчали из безрукавки, напоминали обглоданные дочиста куриные крылышки. Она наливала кофе в кружку, украшенную изображением Кэти, девочки из мультфильма. Девочка, сидя за столом, говорила: «Я ненавижу понедельники!» В кружку Мэри Джо опорожнила два пакетика сахара и пакетик сухих сливок. Рот у меня наполнился слюной.

— Мерседес мне много о вас рассказывала. — Она улыбалась, продолжая помешивать кофе, но взгляд оставался строгим. Я чувствовала, что взглядом этим она хочет мне что-то сказать. Возможно, что видит меня насквозь.

Я выразила надежду, что плохого обо мне она не услышала.

Мэри Джо бросила пластмассовую ложечку, которой помешивала кофе, в корзинку для мусора.

— Нет, в основном хорошее.

В основном?

— Разумеется, избыток похвал поневоле вызывает подозрения, не так ли? — Она сухо усмехнулась. — Ладно, продолжайте экскурсию. Только не растягивайте ее на весь день.

Как только Мэри Джо отошла на безопасное расстояние, Андреа тут же передразнила худышку:

— «Только не растягивайте ее на весь день».

— Не очень-то она дружелюбна… — ввернула я.

Андреа закатила глаза:

— По возможности игнорируй ее. Мэри Джо — тиран.

Я кивнула.

— Но не попадай в ее черный список, — посоветовала Андреа. — Если попадешь… — Она молча чиркнула пальцем по шее.

— Я чувствую, что по какой-то причине уже туда угодила, — как если бы мой дом только что обрушился на голову ее сестры.

— Такая уж у нее манера. Знаешь… Она… — Андреа нахмурилась. — Ладно, стерва она. И поскольку после Мерседес она здесь номер один, то начинает нервничать, когда та кого-то очень уж нахваливает. Как будто кто-то из нас претендует на ее паршивое место!

— Да, глупо.

— Но такая уж Мэри Джо. Ты обратила внимание на эту кружку с девочкой? Она пила из нее, когда еще была помощником редактора. Почти двадцать лет назад! Когда начала здесь работать, кружку подарил ее тайный Санта-Клаус. И она в это верит.

— Может, причина в глубокой психологической связи, которую она видит между кружкой и продвижением по службе?

— Да, и эта причина прежде всего говорит о том, что она одержимая. — Андреа вздохнула. — Что ж, пора за работу.

Когда мы потащились к нашим каморкам, я почувствовала, как желудок у меня завязывается узлом. Будто меня выгнали из детского садика. Знакомство с людьми — с этим смогла справиться. Это я умела.

А вот работа… Вот где у меня были большие сомнения.

4

К ленчу я наконец-то начала расслабляться, и не только потому, что усвоила главное: шансы на то, что меня не уволят в первый же день, очень даже велики.

Я боялась, что не найду чем заняться, едва Андреа оставит меня, и буду сидеть, тупо уставившись на груды папок с рукописями. Но что я действительно умела, так это транжирить время. Прежде всего проверила компьютер. Игру «Пасьянс» никто не стер. Я даже нашла «Пинбол». Но для начала следовало решить вопрос с электронной почтой, поэтому я тут же создала себе почтовый ящик: rabbot@candlelight.net. А после этого разослала письма родственникам и друзьям, дабы похвалиться только что обретенной причастностью к корпоративному миру.

Моя сестра Эллен откликнулась первой. Год назад она окончила юридический факультет и теперь работала в адвокатском бюро в Кливленде.

«Поздравляю! Я не читаю любовные романы, так уж вышло, но как здорово там работать. Может, следующим летом пришлешь мне несколько книг, чтобы я почитала их на пляже (я обязательно прочту… только на моей работе об этом знать не должны). Целую, Э.».

Когда я вновь посмотрела на свой электронный адрес, слово rabbot вызвало у меня какие-то странные ассоциации. То ли я неправильно написала слово rabbit[28], то ли придумала новое слово из rabbit и robot. Я начала представлять себе названия плохих научно-фантастических фильмом. «Атака рэбботов-убийц».

А потому, после долгих размышлений и выписывания в блокнот различных вариантов, я изменила электронный адрес на более респектабельный: rebecca.abbot@candlelight.net. И разумеется, мне пришлось разослать всем письма с измененным адресом.

Эллен опять откликнулась мгновенно.

«Перестань тянуть резину и принимайся за работу. Э.

Да, и мои сослуживицы хотят знать, готовила ли ты к публикации какие-нибудь книги серии „Регентство“. Я думаю, им нравятся романы в стиле Джейн Остин… и они, если на то пошло, наверное, не так плохи. Тебе действительно дают их бесплатно?»

Я отметила для себя, что нужно послать Эллен несколько книг.

Так или иначе, но возня с электронной почтой заняла часа полтора. И не успела я в третий раз сыграть в «Пинбол», как в дверь постучала Андреа. Я тут же убрала игру с экрана и развернулась к двери.

— Как дела?

— Отлично.

— Ленч?

Я ракетой взлетела со стула.

— Конечно.

Из-за спины Андреа показалась Рита.

— Я угощаю.

— То есть деньги пойдут с расходного счета, — перевела Андреа.

По пути мы заглянули в кабинет Касси.

— Пойдешь с нами на ленч? — спросила ее Рита.

На столе, рядом с рукописью, которую читала Касси, стоял пластиковый контейнер с хлебными палочками и сельдереем. Тут же лежало наполовину съеденное яблоко.

— Я бы с удовольствием, но дала себе слово прочитать эту рукопись сегодня. — Она заметила, как я вытаращилась на ее еду. Как любой давний знакомец «Уэйт уочерс»[29], я знала, что такое хлебные палочки. Иной раз спрашивала себя, ест ли их кто-нибудь еще, помимо давних знакомцев «УУ».

Я улыбнулась Касси, почувствовав родственную душу.

Ответной улыбки не последовало.

— Так что я посижу.

— Как хочешь, — пожала плечами Рита. — Мы вернемся через сорок пять минут.

В контору мы приползли через два часа, набив желудок китайской едой. Я ожидала, что коллеги расскажут, чего от меня ждут на новой работе. Вместо этого наслушалась сплетен. Обо всех. При этом не было сказано ни слова ни о чьих-то романах, ни о шокирующих секретах «Кэндллайт», ни о денежных скандалах, хотя со стороны по тону Риты и Андреа могло показаться, что речь именно об этом.

«Ты знаешь, Энн каждый день отдает своего песика в службу присмотра за собаками».

«Должно быть, это стоит ей бешеных денег».

«А на кого еще ей их тратить? У женщины никакой личной жизни. Печальная история».

«Печальная. Ей бы попробовать знакомства в онлайне».

«Сначала ей стоило бы что-то сделать со шрамами от угрей».

«Интересно, эти операции оплачиваются по страховке?»

«Она могла бы оплатить операцию сама, если б не тратила все деньги на свою псину».

Мне задали несколько вежливых вопросов, от ответа на которые я постаралась уйти. (Если уж Энн и дневная служба присмотра за собаками вызывали такие пересуды, можно было представить себе, какие пошли бы разговоры, если б они узнали, что я живу в одной квартире с бывшим бой-френдом.) К тому времени, когда подали печенье с сюрпризом[30], мне уже казалось, что я работаю с ними много месяцев, а не первый день.

Вернувшись, я продолжила множить свои достижения. Пару раз разложила пасьянс, и очень удачно. Несколько человек, из тех, с кем я познакомилась утром, заходили, чтобы узнать, как я устроилась. Причина, судя по всему, состояла в том, что каждый хотелось оторваться от собственного стола.

В какой-то момент в мою клетушку набились три младших редактора и Линдси, помощник редактора. Разговор пошел о том, кого из знаменитостей им удалось увидеть в Нью-Йорке. Энн (которая не могла оставлять песика одного в пустой квартире) стояла в очереди в кулинарии следом за Леонардо Ди Каприо. Это впечатляло. Из всех знаменитостей я видела только Эла Роукера[31]. Он шел по центральному проходу зрительского зала в кинотеатре, куда мы пришли с Флейшманом, чтобы посмотреть «Цыганку»[32].

Линдси тоже нашла что сказать.

— Вупи Голдберг ходит к тому же дантисту, что и я.

Понятное дело, все ахнули.

— Не может быть! — воскликнула Маделайн. — К твоему дантисту?

Линдси аж раздулась от гордости, чувствуя, что поразила остальных.

— Я однажды видела ее в приемной. Как мне сказали, она приходила, чтобы снять с зубов камень.

— И кто он? Где принимает?

— Доктор Штайн. А принимает он на Восемьдесят пятой улице.

Энн нахмурилась:

— У Вупи Голдберг хорошие зубы?

— Разумеется! Она же кинозвезда.

— Я уверена, что это коронки. У всех актеров коронки.

— Им без этого нельзя. На крупном плане каждый зуб на экране высотой в двадцать футов.

— Подождите, — подала голос Андреа. — Нашей страховки хватает, чтобы оплачивать услуги дантиста Вупи Голдберг?

Липдси кивнула:

— Именно так. Я поменяла дантиста.

— Просто поменяла? Перешла к тому, который пользует Вупи Голдберг?

— А почему нет? — вступилась за Линдси Андреа. — Имея такие деньги, Вупи наверняка выбирала.

— Знаете, она путешествует в собственном доме на колесах, — сказал кто-то. — Прямо как какая-нибудь рок-звезда.

И когда разговор уже перешел на транспортные средства знаменитостей, о дверной косяк постучали. За спиной Линдси стояла женщина среднего роста, крашеная блондинка со стрижкой под пажа, которая ей не шла, в оливково-зеленом брючном костюме. Она оглядела собравшихся в моем кабинетике через большущие очки.

А в следующее мгновение, словно повинуясь беззвучной команде, мои сослуживицы поспешили вон, оставив меня наедине с… я не знала с кем, но под ложечкой уже засосало.

— Привет, — поздоровалась я, изо всех сил постаравшись расположить к себе незнакомку.

Она сухо улыбнулась.

— Я не хотела разгонять ваши посиделки.

Я покраснела.

— Нет… просто я тут первый день. Меня зовут Ребекка.

— Привет, Ребекка. Я Джейнис Уанч…

Фамилия мне определенно не понравилась. Не приходилось ждать ничего хорошего от женщины с такой фамилией. Она же продолжала смотреть на меня сквозь давно вышедшие из моды очки.

— Менеджер производственного отдела.

Улыбка так и застыла на моем лице. Я не знала, как реагировать.

— У меня с собой небольшой список… нет, пожалуй, список достаточно длинный… в котором указаны ваши долги.

— Мои? — удивилась я. — Но я только начала работать.

— Разумеется, все эти проекты вела Джулия, но теперь, разумеется, они — ваша забота.

— Понимаю…

Она протянула мне список, который занимал целую страницу.

— По важности, конечно, прежде всего идет редактирование «Педиатра и телохранителя». Тут у нас месячная задержка. Я постоянно напоминала об этом Рите, и она собиралась попросить Линдси сделать предварительное редактирование, но потом, вероятно, передумала, после того как Линдси потеряла рукопись в автобусе и пришлось просить агента прислать дубликат.

Я кивнула. Помимо «Педиатра и телохранителя» в списке значились еще два романа, требующих редактирования, не говоря уже о пунктах, содержание которых я представляла себе крайне смутно. Что такое аннотация для художника? Я задолжала целых пять. И где я могла взять текст на обложку? Рукописей этих книг я в глаза не видела.

— Не такая большая работа, — заверила меня Джейнис. — Думаю, к концу недели вы управитесь.

Я шумно сглотнула слюну. До конца недели оставалось совсем ничего. Джейнис, должно быть, пошутила.

— Если у меня возникнет проблема с получением…

Она в недоумении воззрилась на меня:

— А почему она должна возникнуть?

«Потому что я еще ничего не знаю!» — хотелось мне выкрикнуть в ответ. Сердце начало бухать. Вот почему на собеседовании о приеме на работу нужно говорить правду и только правду. Тогда всем становится понятно, чего от тебя можно ждать.

Едва Джейнис Уанч покинула мой кабинет, я закрыла дверь, и вот тут меня охватила настоящая паника. Что мне теперь делать? Я думала о том, чтобы убежать куда глаза глядят и более на пушечный выстрел не подходить ни к одному издательству, когда зазвонил телефон. Я коршуном кинулась на трубку. Плохие вести меня не пугали. По крайней мере какой-то представитель внешнего мира желал связаться со мной.

Звонил Флейшман.

— Как дела у новоиспеченного редактора?

— Умираю.

Он рассмеялся:

— Да, тон у тебя какой-то напряженный.

Я рассказала ему о полученном списке. Призналась, что понятия не имею, о чем речь. И заявила, что хочу покинуть стройные ряды работающих граждан.

— Все наряды верну твоей матери, — пообещала я.

— Просто подойди к этой помощнице редактора и спроси, что нужно делать.

— К Линдси? Но она подумает, что я идиотка.

— Оно и к лучшему… ты ее просто осчастливишь. Помощникам нравится думать, что стоящие на ступеньку выше — некомпетентные недоумки. Тем самым они укрепляются во мнении, что давно уже переросли ту должность, которую занимают.

— Да, но эта девушка… похоже, сама ничего не знает. Я с удовольствием пролью бальзам на ее эго, но нет уверенности, что она даст мне правильную информацию.

— Гм-м… А кого еще ты можешь спросить?

На ум пришла Касси, которая, похоже, ни разу в жизни не сделала ничего неправильного.

— Ладно, я обдумаю твое предложение.

— Так держать! — подбодрил меня Флейшман.

— В любом случае где-то в половине седьмого я буду дома. — У меня возникло острое желание перенестись домой прямо сейчас.

— Хорошо. Потому что я приготовил тебе огромный сюрприз.

— Надеюсь, его частью будет большая пицца.

Он рассмеялся:

— Нет, кое-что получше.

В этот момент в дверь постучали, и я положила трубку, чтобы открыть. На пороге стоял Джеймс, из почтовой комнаты, на лице читалось нетерпение. Уши закрывали большие наушники.

— Почта, — пробормотал он.

И протянул мне пластмассовую корзинку, заполненную конвертами из плотной коричневой бумаги, деловыми письмами, бандеролями, адресованными Джулии Спирс. Я схватила корзину и едва удержала в руках — такая она была тяжелая.

— Эй, минутку!

Он нахмурился и громко спросил, перекрывая тот поток звуков, что вливался в его уши:

— В чем дело? Вы теперь за нее, так?

Он указывал на имя Джулии.

И хотя мне очень хотелось вернуть все назад, я понимала, что он прав: я теперь за нее. Черт!

Я принялась сортировать почту, отделяя письма от бандеролей. Решила, что завтра приду пораньше, чтобы вскрыть последние. Поняла, что нужно придумать какую-то систему классификации и учета входящей документации, поскольку Джулия мне таковой не оставила. Наугад вскрыла несколько писем.

К счастью, большинство не поставили передо мной неразрешимых вопросов. Женщина хотела узнать, может ли она прислать мне свою книгу о медсестре-акушерке, которая забеременела, трахнувшись на вечере по случаю десятилетия окончания школы. Идея показалась мне хорошей. Другая писательница хотела, чтобы я познакомилась с ее любовным детективом: женщина-десантница в раздираемой войной стране попала в заложницы и влюбилась в сотрудника норвежской миссии Красного Креста. И эта идея мне понравилась. Но разве я могла считать себя экспертом? Разве знала, что такое хорошо, а что такое плохо?

Читательница сообщала, что нашла несколько ошибок, в том числе в слове «гинекологическое», в книге «Близнецы на ее пороге». И спрашивала, не возьмут ли ее корректором в издательство «Кэндллайт букс». Я отложила письмо в сторону, с тем чтобы показать Кэти Лео.

Несколько человек интересовались буклетами с перечнем книг, которые выходили в той или иной серии любовных романов. Я заглянула в картотечный шкафчик Джулии, но никаких буклетов не нашла. Пошла к Линдси, чтобы узнать у нее, где взять эти злосчастные буклеты, но в кабинете ее не было.

Я как раз размышляла, насколько этично рыться в чужой картотеке, когда Рита вылетела из двери своего кабинета и едва не врезалась в меня. Глаза у нее были бешеные.

— Где Линдси? — выкрикнула она.

— Не знаю. Пришла к ней, чтобы спросить насчет буклетов с перечнем книг разных серий.

— Она, случайно, не пошла отправлять почту? — На слове «почту» голос у нее дрогнул.

— Не знаю.

— Надеюсь, я ее не упустила.

— Все в порядке? — спросила я.

Рита вздохнула:

— Хочется верить. Но однажды она направила рукопись не тому автору, и с тех пор я стараюсь перехватывать ее, когда она идет в почтовую комнату, чтобы проверить, все ли правильно.

— Вы проверяете каждую бандероль?

Рита нахмурилась:

— Кошмар.

— Гм-м… — Все-таки она была моим боссом. Но стало ясно, почему она давно не была в отпуске.

— Ты права. Конечно. — Она шумно выдохнула, прошлась рукой по вьющимся волосам. — Я хочу сказать, она же моя помощница, черт побери. И я не должна бегать за ней и проверять каждую паршивую бандероль!

— Разумеется.

Рита было хохотнула, но резко оборвала смех.

— Может, в последний раз. — И прежде чем я успела произнести хоть слово, рванула по коридору.

Я направилась к себе, но, проходя мимо открытой двери кабинета Касси, поймала ее взгляд. Не очень-то хотелось к ней обращаться, но я решила, что вопрос насчет списков вполне безобидный и поможет сломать лед.

— У тебя, случайно, нет перечней книг, которые выходили в различных сериях нашего издательства?

Она распрямилась с таким видом, словно гнула спину над рукописью с того самого момента, когда мы заглядывали к ней в прошлый раз.

— Думаю, есть… сейчас посмотрю.

Повернулась к шкафчику, открыла дверцу, и я увидела образцовую картотеку. Аккуратные цветные наклейки, никаких торчащих из папок или файлов бумаг.

— Когда тебя сфотографировали? — спросила я, указав на фотографию в рамке, которая стояла на столе Касси.

— Средняя школа, — ответила она, роясь в файлах. — После ее окончания меня попросили выступить с приветственной речью в начале следующего учебного года.

Я присвистнула. Этого от меня и ожидали.

— Я должна была выступать и с прощальной речью на выпускном вечере, но это право получил квотербек школьной футбольной команды, благодаря тому что сделал некое самостоятельное исследование. Как выяснилось, он на пяти страницах написал историю Национальной футбольной лиги. Баллов ему дали столько же, сколько и мне за математику. Несправедливо.

Я нахмурилась. Несправедливо, но она держала эту фотографию на столе как… как что? Напоминание о том, что ее обошли? Обманули?

— Вот они! — радостно воскликнула Касси, доставая скрепленные вместе буклеты. Перевернула парочку разноцветных страниц. — Я недавно пополнила запас.

— Отлично.

Она мне улыбнулась.

— Ты можешь взять такие у помощницы Мерседес.

Я замерла, не понимая, что к чему. Неужели Касси не хотела делиться? Подчеркнуто уставившись на листки, которые она держала в руке, я сказала:

— Мне нужен всего один экземпляр.

— Э нет. Тебе потребуется гораздо больше. Люди запрашивают их каждый день. Ты всегда должна иметь под рукой целую пачку.

— Ладно, возьму у тебя один и сделаю копии.

Она покачала головой:

— Мерседес хочет, чтобы все они были в цвете. Ты же видишь, у каждой серии книг свой цвет? — И покрутила передо мной буклеты, чтобы подтвердить свои слова. Или чтобы подразнить меня. — Несколько месяцев назад у нас было совещание на эту тему. Все перечни должны иметь определенный цвет. К примеру, она не хочет, чтобы перечень книг серии «Пульс» был на зеленом фоне. Только на бледно-розовом.

— Ясно. — Касси так держала буклеты, что у меня не было никакой возможности вырвать из ее рук хоть один. — Что ж… пожалуй, обращусь к Мерседес.

— Тебе нужно обратиться к ее помощнице, Лайзе. У нее их целая пачка.

«У тебя тоже, но пользы мне от этого никакой», — подумала я, широко улыбнувшись Касси.

— Ладно, спасибо за помощь.

В ответ я получила крокодилью улыбку.

— Как впечатление от первого дня работы?

— Все великолепно.

— Здорово!

У помощницы Мерседес я без проблем получила буклеты, а в следующий раз, столкнувшись с Андреа, поинтересовалась:

— Ты никогда не ощущала враждебности со стороны Касси?

— Она у нас стремится к совершенству, — ответила Андреа. — Выполняет все правила. Скорее всего злится из-за того, что тебя сразу взяли на ступень выше.

Я рассказала ей о буклетах.

Брови Андреа сошлись у переносицы.

— Я уверена, что у Джулии они были… — Она порылась в картотечном шкафчике и в пять секунд нашла стопку буклетов.

Я плюхнулась на стул, чувствуя себя полной дурой.

— Куда я смотрела!

Андреа пожала плечами:

— Расслабься. Это же твой первый день.

Мой первый день. Все так. Нужно взять себя в руки.

— Забудь все, что я сказала тебе о Касси. Это паранойя.

Андреа рассмеялась:

— Возможно, но нельзя забывать и бессмертные слова Ричарда Никсона: «Даже если у тебя паранойя, это не означает, что ни у кого нет желания разобраться с тобой».

В шесть сорок вечера я поднималась по лестнице, таща с собой сумку с рукописью романа «Педиатр и телохранитель». Все тело ныло от усталости, даже рот, который полдня пребывал в растянутом состоянии (куда ж деваться от вежливой улыбки.) Чего мне хотелось, так провести вечер в обществе пены для ванн, но ванны в квартире не было. Поэтому я намеревалась долго-долго постоять под горячим душем, а потом взяться за редактирование. И просидеть над рукописью за полночь.

Едва я поднялась на третий этаж, дверь в нашу квартиру распахнулась. На пороге, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял Флейшман.

— Наконец-то ты дома! Пицца остыла.

Он взял сумку с рукописью.

— Сойдет и холодная. — Даже после плотного ленча с сослуживицами есть хотелось ужасно. — Сидение за столом разжигает аппетит.

Флейшман накрыл маленький столик в «уголке развлечений». Речь шла о десяти квадратных футах, на которых нам удалось разместить круглый стол, диван, тридцатипятидюймовый плазменный телевизор, книжный шкаф и микроволновку (на кухне места для нее не было). Он даже положил на стол льняные салфетки и зажег свечу. В тот момент мне хватило бы коробки с пиццей на коленях и капельницы, подсоединенной к бутылке вина, но я оценила старания превратить вечер моего первого рабочего дня в праздник.

Хотя я и не могла понять, с какой стати мой друг решил, что это праздник. Как будто сам ни дня не работал.

— Присядь. — Он подвел меня к стулу и чуть ли не насильно усадил. — У меня для тебя сюрприз.

— Ох… — Я думала, что сюрприз — это пицца при свечах.

Однако Флейшман относился к тем людям, которые не разменивались на мелочи. Если уж пообещал большой сюрприз, то слова не расходились с делом. Когда он направился к стенному шкафу Уэнди, я поневоле задалась вопросом, что же он там спрятал. Одеждой-то он меня уже обеспечил, мне не хватало лишь уверенности в себе да навыков редактирования.

Вернулся Флейшман с большой картонной коробкой, которую осторожно поставил на пол. Простой коричневой коробкой, перевязанной белой лентой с бантом. Я так устала, что не могла сосредоточить взгляд на коробке, будто она пребывала в постоянном движении.

— Открой, — предложил Флейшман.

Я подозрительно глянула на него:

— Что там?

— Открой. — Я колебалась, и тогда он развязал бант.

После этого открывать коробку мне не пришлось. Она открылась сама. И внезапно я оказалась нос к носу со светло-коричневым щенком. Высунув розовый язычок и тяжело дыша, он скреб лапками о картон — хотел перебраться из коробки мне на колени. На чьи угодно колени. Как и все щенки, этот особой разборчивостью не отличался.

Он гавкнул. Я подпрыгнула.

— Милый, не правда ли? — Флейшман поднял щенка и устроил мохнатый комочек у меня на груди. Понятное дело, щенок тут же принялся вылизывать мне шею и лицо. — Его зовут Максуэлл.

— Максуэлл?

— В честь Максуэлла Перкинса[33], редактора. Я подумал, что кличка твоей собаки должна иметь прямое отношение к издательскому делу.

— Моей собаки?

Максуэлл вновь гавкнул, как бы подтверждая, что его это вполне устраивает.

— Я подумал, что лучше назвать его так, чем именем какого-нибудь знаменитого писателя — скажем, Хемингуэя. Не так уж оригинально. Разумеется, у Макса с оригинальностью тоже не очень. Мы могли бы называть его «Перкинс», но люди подумают, что его назвали в честь Энтони Перкинса[34]…

Пришло время прервать его монолог.

— Моя собака?

— Разумеется. Это подарок.

Щенок с трудом балансировал у меня на коленях, поэтому я опустила его на пол. Он тут же принялся карабкаться по моей ноге, стремясь обратно. Мне пришлось признать, что он действительно очень мил. Короткая шерстка вроде бы стояла дыбом, но на ощупь оказалась очень мягкой, а мордочка так и просилась на рекламный плакат «Паппи чау». Кончики ушек загибались вниз, придавая ему щеголеватость.

— Чистокровный норфолкский терьер, — пояснил Флейшман. — У него даже документы есть.

С трудом верилось, что у такого маленького смешного малыша есть родословная. Но опять же родословная обычно идет бок о бок с большими деньгами. А вчера, насколько мне помнилось, Флейшман потратил все.

— И что ты сделал? Ограбил зоомагазин?

Флейшман рассмеялся.

— Купил его по карточке «Американ экспресс».

— И с каких это пор у тебя появилась такая карточка?

На его лице отразилась обида.

— С десяти утра сего дня я ее гордый обладатель.

— И знаешь, что в конце месяца «Амэкс» заставит тебя расплатиться полностью?

— Значит, к концу месяца я как-нибудь раздобуду деньги.

А вот когда нам не хватало на оплату квартиры, он их раздобыть почему-то не мог.

Флейшман рассмеялся:

— Ребекка, чего ты так надулась? Я ведь и за пиццу заплатил по карточке… и ты, похоже, не возражаешь.

Едва он упомянул про пиццу, я схватила кусок и начала жевать, глядя на Максуэлла. Учуяв запах еды, он уселся на задние лапки и принялся вилять маленьким хвостом. Карие глаза растопили мою суровость. Они растопили бы и полярный ледник — во всяком случае, ту его часть, которая еще осталась.

— Эй, Максуэлл, хочешь пиццу?

— Нет, только не пиццу. Для него у меня специальная еда. Для щенков.

Флейшман говорил как строгий отец. Я удивилась.

— Не могу поверить, что ты завел собаку. Собаки отнимают много времени и сил. Они налагают на человека ответственность. Их нужно регулярно кормить, выгуливать, приучать к тому, чтобы они не гадили… — Мне, конечно, тут же вспомнилась Энн и ее песик. «Никакой личной жизни. Печальная история». И меня ожидало то же самое?

— Да, но щенки такие милые, — отозвался Флейшман. — Разве можно устоять?

Максуэлл уже жевал мой шнурок. По правде говоря, устоять я не могла. Помимо золотой рыбки, домашнего любимца у меня не было с детства. И я всегда хотела завести собаку.

— Я решил, что пора, — продолжил Флейшман. — Мы стареем, знаешь ли. А кроме того, всегда приятно возвращаться домой, зная, что тебя ждет теплое тело.

Я посмотрела в глаза Флейшману и почувствовала, как кусок пиццы застрял в горле. Посмотрела на Максуэлла — тот по-прежнему не сводил с меня полных обожания глаз. А может, просто проголодался. Действительно, приятно осознавать, что дома тебя ждет теплое тело, пусть даже и собачье. И пока у меня в руке будет еда, он никогда не посмотрит ни на кого другого. Разве от кого-то еще такого дождешься?

— Так что скажешь? — Флейшман тоже не отводил от меня глаз. — Можем мы его оставить, мама?

Я рассмеялась:

— Ты действительно думал, что я способна избавиться от такого чуда?

Словно понимая, о чем речь, Максуэлл гавкнул. Вызвав у меня новый приступ тревоги.

— Ты уладил этот вопрос с владельцем дома?

— Конечно. Дал взятку технику-смотрителю, когда пришел домой.

— Взятку?

— Внес аванс наличными.

Я бы с удовольствием прочитала ему лекцию о том, что вот так сорить деньгами нехорошо и когда-нибудь он об этом пожалеет, но, с другой стороны, он мог и не пожалеть. Флейшман жил в параллельном мире, где курицы никогда не возвращались на ночлег в курятник. А если возвращались, то начинали нести золотые яйца.

— Так как прошел твой день? — спросил он. — До текущего момента. Сейчас-то, я знаю, ты на седьмом небе от счастья.

— Наполовину нормально, наполовину ужасно. — И я рассказала ему об общении с Касси, которое имело место быть после нашего телефонного разговора. — Думаю, она затаила на меня злобу, действительно затаила. Если бы ты видел выражение ее глаз в тот момент, когда она сидела с этими буклетами в руках…

— Некоторые люди так устроены.

— Точно, — кивнула я, подумав: «А некоторые просто психопаты». Я не сомневалась, что наткнулась на нашу редакционную психопатку, пусть и доказательств у меня пока не было. — И к тому же мне нужно поработать.

— Дома? — Флейшман, явно встревожившись, подозрительно покосился на мою сумку.

— Нужно подчистить хвосты.

— И сколько на это уйдет времени?

Я задумалась.

— Пожалуй, к две тысячи десятому году управлюсь.

— Ты принесла с собой книги? — спросил он.

— Только одну, которую редактирую.

На его лице отразилось разочарование.

— Пожалуй, пока браться за работу, — с неохотой признала я. Куда приятнее было бы поиграть со щенком, а потом улечься спать.

Флейшман поднялся.

— Пойду прогуляю Макса.

Я с сомнением посмотрела на меховой комочек:

— Он уже может ходить на поводке?

— Еще нет, но обожает его грызть. Я просто отнесу его вниз, а потом поставлю на клочок травы, если удастся ее найти.

Он ушел, а я достала рукопись. Устала так, что не знала, сумею ли прочитать хоть одну страницу до того, как усну. Провела десять минут, готовясь к работе: затачивала карандаши, варила кофе, что-то рисовала в блокноте.

Когда Флейшман и Макс вернулись, за редактирование я еще не взялась.

— Я посижу здесь, почитаю, — сказал Флейшман. — Тебе мешать не буду.

Уселся на диван с романом Джой Силвер «Забытые ночи», который я вроде бы прочитала, но о чем он, не помнила. Когда в следующий раз оторвалась от рукописи, книга лежала на полу рядом с диваном, а Флейшман спал со щенком на груди.

Я пожалела, что у меня нет фотоаппарата.

Но тут же покачала головой. Не следовало мне о таком даже и думать. К примеру, о том, как здорово придумал Флейшман, когда решил взять Макса домой, пусть меня и тревожило, что следующие пятнадцать лет придется заботиться о собаке. Нельзя было не ощутить в этой маленькой комнате, которую мы сейчас делили на троих, что поступок Флейшмана из разряда семейных. Мы, разумеется, не были мужем и женой… но все же. Поневоле в голову закрадывалась мысль: «А вдруг он еще воспринимает меня как подругу-любовницу».

Хотя я могла бы и не думать об этом. Флейшман был моим другом, в гораздо большей степени другом, чем бойфрендом. В прошлом, едва между нами что-то начинало складываться, одновременно набирал силу и обратный процесс. В результате он избегал моих взглядов и ходил в кино со своими приятелями, смотрел фильмы, где гремели взрывы, а полураздетые сексуального вида девицы носились с автоматами наперевес.

Когда же мы были только друзьями, как сейчас, он становился совсем другим. Нам было очень хорошо вместе, совсем как семейной паре, прожившей в ладу много-много лет.

И это раздражало. Ну почему человек, который тебе нужен, не может влюбиться в тебя? Тогда проблема разрешилась бы сама собой.

Я заставила себя сосредоточиться на рукописи, а не на загадке, которую являл собой мой сосед по квартире. Постепенно увлеклась историей. Время перевалило за полночь, и в дверях появилась Уэнди.

Уставилась на Флейшмана на диване, на меня за столом. Вновь на Флейшмана. Точнее, на Флейшмана и Макса.

Я поморщилась. Мы с Флейшманом не обсудили, что сказать Уэнди о собаке. И теперь я вдруг поняла — могут возникнуть сложности…

— Не знаешь, на каком месяце женщине могут сделать пункцию плодного пузыря? — спросила я в надежде отвлечь ее.

Уэнди даже не повернулась ко мне.

— Это что?

— Анализ, который делают беременные… зачем, честно говоря, пока не понимаю. Но женщина в этой книге хочет сделать пункцию на втором месяце. Вот я и думаю, не рановато ли?

— Черт побери, Ребекка, — фыркнула Уэнди. — Я дизайнер по свету, а не акушер-гинеколог.

Я рассмеялась.

— Но я спросила тебя о другом. — Она указала на грудь Флейшмана: — Что это?

— А-а, это Максуэлл Перкинс. Флейшман только сегодня его принес.

Уэнди плюхнулась на стул. В последнее время происходящее в нашей квартире раздражало ее все сильнее.

— Я думала, именно такие изменения нужно предварительно обсуждать с соседями.

— А когда мы хоть раз что-то предварительно обсуждали?

— Ты права. Это не демократия, это диктатура, и теперь диктатором станет этот меховой шарик. — В голосе слышалась искренняя тревога. — Я не шучу. Собаки доставляют массу хлопот.

— Именно так я и сказала Флейшману. Но он старался… купил щенка в мой первый рабочий день.

Уэнди сложила руки на груди.

— Тебе не кажется, что это странно?

— Почему?

— Очень уж… интимно. Подарить щенка. Ты не думаешь?

— Ну… да, по-домашнему.

— Точно. Как будто Флейшман хочет поиграть в семью. — Ее брови вопросительно изогнулись.

Я подняла руки и только тут почувствовала, как затекли плечи от долгого сидения над рукописью. Пришлось потянуться, как это сделала Касси в своем кабинете во второй половине дня. Я не могла поверить: работаю почти четыре часа, а конца еще и не видать! Может, я все делала неправильно?

— Как прошел твой день? — спросила я.

— Нормально. Я получила новый проект. Световое решение «Смерти коммивояжера». Кошмар. Профессора, должно быть, думают, что я должна специализироваться на трагедии, но вот что я тебе скажу: меня все больше тянет к мюзиклам и комедиям.

Я кивнула. Очень хорошо ее понимала. Изучая английскую литературу[35], я из семестра в семестр корпела над Джеймсом Джойсом и Уильямом Фолкнером, и как же хотелось почитать что-нибудь легкое и веселое!

Я посмотрела на исчерканную страницу «Педиатра и телохранителя». Похоже, мое желание воплотилось в реальность.

Рената рассказала мне, что главной причиной, побудившей ее похудеть, событием, бросившим ее в объятия Дженни Крейг, стала потеря девственности после выпускного вечера.

Ее старший брат, который только-только вернулся домой из колледжа и подрабатывал в загородном клубе инструктором по теннису, сказал ей, что Джейк Кэдделл, одноклассник, по которому она сохла с третьего класса, будет работать в том же клубе, обслуживать гольфистов. Брат не знал о ее неразделенной любви, даже не подозревал о ней. В классе Ренаты Джейк не входил в число первых красавцев, не слыл и большим умником. Пошутить любил, но ни разу, с третьего класса, не позволил себе, в отличие от многих других, посмеяться над ее избыточным весом.

Только этим он заставил Ренату грезить о себе. А с годами достоинств у него только прибавлялось: завораживающие карие глаза, остроумие, невероятная точность плевка…

Перед выпускным вечером в школе только и говорили о том, что девушка Джейка, Кортни Роджерс, бросила его ради Рэнса Думарса. Джейк был свободен, открыт для общения, и на вечеринке после торжественной церемонии Рената решилась. Дождалась медленной мелодии и (решительно, храбро, безоглядно) пригласила его на танец.

Элемент внезапности сыграл ей на руку. Джейк несколько раз моргнул, прежде чем ответить: «Конечно, почему нет?»

А еще через два танца, долгой поездки и пяти банок «Олд Милуоки» они устроились на заднем сиденье мини-вэна «крайслер», на котором обычно разъезжал Кэдделл-старший. Сиденье, даже после выпитого пива, не показалось Ренате удобным. А к тому времени, когда платье из тафты задралось до самого подбородка, у нее возникли сомнения.

Сомнения перешли в тревогу, когда она ощутила прижимающийся к ней набухший кол.

— Что такое? — выдохнул он. В голосе чувствовалось раздражение, и она могла его понять. Они достигли критической развилки. И она чувствовала его пот, катившийся по ее шее.

— Для меня это первый раз.

— И что?

Она прикусила губу… не было уверенности, что пришла пора.

— Ну… будет же больно.

— Да нет… и потом, через пять секунд все закончится.

— Правда?

В кино сексуальные сцены тянулись и тянулись.

Он вновь прижался к ней, и бедрами она почувствовала, как пульсирует кровь в его члене.

— Доверься мне, — прошептал он.

Она доверилась.

Джейк оказался лжецом! Когда вошел в нее, Рената ощутила, будто внутрь загнали мясницкий тесак. И, чтобы не закричать, до крови прикусила губу.

Но в одном он не соврал. Попрыгал на ней секунд пять, быстро, как совокупляющийся кролик, потом замер, застонал и придавил всем телом.

— Черт побери! — пробормотал он.

Рената поморщилась. По ноге что-то текло, к бежевой обивке сиденья под ними. Она надеялась, что не кровь.

Джейк сел, подтянул брюки с лодыжек, принялся застегивать «молнию» и ремень. Рената тоже попыталась привести себя в порядок. Платье сильно измялось, но ее это не волновало. Несмотря на боль и такую странную краткость процесса, настроение у нее было прекрасное.

«Теперь я женщина», — думала она, не без толики юмора.

Когда они перебрались на переднее сиденье — Джейк решил допить остатки пива, прежде чем заводить двигатель, — Рената решила поговорить о ближайшем будущем. Она знала, что Джейк без женского внимания не останется, но посмотрите, какие результаты дала проявленная ею инициатива.

— Вроде бы обещают хорошее лето.

— Да. — Он, похоже, думал о другом. — И что?

— Ну… Дел у меня особых нет. Если захочешь, мы могли бы иногда встречаться.

Она уже представляла себе, как время от времени приезжает в загородный клуб. Они пьют колу. Может, он даже поучит ее играть в гольф…

— Ага.

— Пообедаем, сходим в кино или…

— Знаешь что? — перебил он ее. — По правде говоря, этим летом меня здесь не будет.

Она решилась коротко глянуть на него.

— Но… — И прикусила губу.

— Нет, видишь ли… я… э… этим летом я собираюсь поработать на ферме моего дяди. В Пенсильвании. Иногда буду приезжать сюда, в гости. Поэтому если ты и наткнешься на меня, то случайно, потому что…

Она смотрела прямо перед собой.

— Понимаю. — «Он думает, я слишком толстая, чтобы показываться со мной на людях». Ее лицо горело.

Но может, он не лгал. Может, отказался от работы в загородном клубе…

За лето ее брат несколько раз мимоходом упомянул Джейка. Тот все лето проработал на поле для гольфа в загородном клубе.

Рената дала себе слово, что парень, который переспит с ней в следующий раз, не захочет отшвырнуть ее как использованную бумажную салфетку. И поклялась, что поразит Джейка при их следующей встрече.

Она ждала, пока не сбросила тридцать фунтов, а потом втиснулась в шорты и поехала в загородный клуб, чтобы повидаться с братом. Джейк, проходя мимо, не узнал ее, но дважды оглянулся на аппетитную попку Ренаты. Она же отметила обожженный солнцем поросячий нос. Вспомнила, что и умом он не блистал.

Кроме того, в июне она провела много времени в библиотеке, и, проштудировав несколько номеров «Космополитен», уже не сомневалась в том, что половой акт должен длиться дольше пяти секунд.

5

Урок первый: осторожнее с телефонными звонками.

Я никогда не работала в офисе, мои отношения с окружающими, как и финансы, не таили подводных камней. Поэтому я радовалась практически любому телефонному звонку. Видит Бог, когда сидишь в кабинете и смотришь на книжную полку с грудой рукописей, которая каким-то образом умудряется расти, любой разговор предпочтительнее безмолвных страданий.

— Алло?

— Я получила обложку. — Судя по голосу, женщина на другом конце провода то ли сильно простудилась, то ли долго плакала. — Извините… Так расстроилась… Не могла не позвонить вам.

— Я рада, что позвонили. Но… э…

На линии что-то стукнуло, потом вдалеке высморкались. Секундой позже моя собеседница вновь взяла трубку.

— Вы ее видели? Я понимаю, наверняка видели, но мне показалось странным, что вы не прислали сопроводительную записку…

Урок второй: по телефону всегда первым делом нужно представиться.

— Извините, вы, должно быть, что-то напутали. Видите ли… э… я не Джулия.

Пауза. Втягивание соплей в нос.

— Вы не… Я назвала внутренний номер Джулии, и Мюриэль соединила меня с вами.

— Я знаю, но…

— Вы кто?

— Меня зовут Ребекка Эббот.

— Так вот, Ребекка, я — Лу-Энн Селигсон. Пишу под псевдонимом Шанна Форрестер. Я из Вениты, штат Оклахома, и хотела бы поговорить со своим редактором.

Я, как могла, постаралась объяснить: «Джулия родила… и это прекрасно… странно, что вы не слышали… и теперь с ее авторами работать буду я».

— И я рада, что нам удалось познакомиться, пусть и по телефону.

Услышанное Лу-Энн определенно не понравилось.

— Никто меня не предупредил! — ледяным тоном отчеканила она. — И давно она не работает?

Я откашлялась.

— Всего несколько недель…

— Всего несколько! Джулия звонила Дэну?

— Кому? — переспросила я.

Мое невежество повысило градус истеричности голоса на другом конце провода.

— Дэну Уитерби! Моему агенту.

— Э… да, возможно. — По рычанию, которое вырывалось из горла Лу-Энн, я поняла, что ей хочется услышать что-то более определенное. — Видите ли, я не могу точно сказать, кому звонила Джулия, но заверяю вас…

— Дэн мне ничего не говорил!

— Сожалею.

— Готова спорить, он будет шокирован не меньше, чем я! — заявила Лу-Энн. — Джулия всегда была моим редактором. Всегда. Начиная с моего первого романа «Слишком много детей»!

Последующие пять минут я убеждала Лу-Энн, что намерена, как и Джулия, всемерно способствовать успеху ее книг.

— Ну, я очень сомневаюсь, что смогу что-то продать после того, как выйдет книга об этом растлителе малолетних!

Это был вопль. Иначе и не скажешь.

— О растлителе малолетних? — встревожилась я.

— «Преследуя Паулу»! И все из-за обложки!

Зажав трубку между ухом и плечом, я начала лихорадочно рыться сначала в шкафчике, потом в столе и менее чем через минуту держала в руках обложку романа «Преследуя Паулу». Из серии «Песни сердца». Мужчина отдаленно напоминал Бена Аффиека, только виски у него поседели. Он стоял позади девочки-подростка, положив руки ей на плечи. Девочка нервно оглядывалась.

Господи, Лу-Энн была права! Запечатленный в такой позе, герой действительно напоминал растлителя малолетних.

— Гм-м… — Я попыталась дипломатично выпутаться из этой щекотливой ситуации. — У художественной редакции была причина поместить на обложку изображение девочки?

— Это не девочка, это моя героиня! Она библиотекарша, ей двадцать семь лет! Каким образом художественная редакция могла так напортачить, у меня в голове не укладывается!

У меня тоже не укладывалось. За неимением других вариантов я залепетала, что мы попытаемся все исправить…

Урок третий: никогда ничего не обещай.

Положив трубку, я направилась к кабинету Риты.

— Она в наружном офисе, — остановила меня Линдси, прежде чем я успела постучать в дверь.

Я повернулась к ней:

— Где?

— Ты знаешь, по ту сторону входной двери.

Черт! Я шла по коридору, гадая, то ли вернуться к себе, то ли выйти на улицу, но остановилась у двери кабинета Андреа. Решила спросить у нее, как поступают в таких ситуациях. Постучала.

Поначалу до меня донесся шорох бумаги, потом захлопнулась металлическая дверца шкафчика, наконец раздалось:

— Войдите!

Я заглянула в кабинет. Андреа, которая, застыв как памятник, сидела за столом, облегченно выдохнула и потянулась к шкафчику.

— Слава Богу, это ты. — Она достала газету, раскрыла на странице объявлений о приеме на работу. — Частные объявления на этой неделе — просто хлам. Ты заметила?

Закрыв за собой дверь, я направилась к ее столу. Иногда Андреа меня нервировала.

— Я только что получила эту работу, — напомнила я ей.

— Да, конечно. — Она закрыла газету. — И что я могу для тебя сделать?

— Только что звонила авторша. Она расстроена из-за обложки… — И я положила обложку на стол перед Андреа.

Кто знает? Может, все не так плохо, как мне показалось? Может, Лу-Энн увидела то, чего нет?

Андреа отпрянула.

— Ух ты! О чем книга? О каком-то негодяе, который соблазняет девочек, играющих в школьной баскетбольной команде?

Я покачала головой:

— Девочек в книге нет. Героиня — библиотекарша двадцати семи лет от роду.

— Bay! — воскликнула Андреа — в возгласе отвращение перемешивалось с удивлением. — Действительно дерьмовая обложка.

— И что мне с этим делать?

Она уставилась на меня:

— Делать?

— Чтобы ее исправить.

Андреа рассмеялась:

— Это невозможно исправить. Обложка сделана. Видишь? Вместе с названием. Я думаю, уже напечатаны десятки тысяч экземпляров.

— Н-но если я переговорю с Ритой?

Моя идея энтузиазма у Андреа не вызвала.

— А что сможет сделать она? Выдуть на нее магические кольца табачного дыма?

Я все не сдавалась.

— Будучи ведущим редактором, она могла бы…

Теряя интерес к проблеме, Андреа вновь развернула газету.

— Ни один человек в литературной редакции не контролирует редакцию художественную.

— Но как Трой мог пропустить такую обложку? Она же плохая.

— Он, возможно, видел только этого парня с седыми висками, и ничего больше. Я хочу сказать, посмотри на мужчину — определенно симпатичный растлитель детей. Так похож на Бена Аффиека.

— Но…

— Забудь об этом, Ребекка. Скажи авторше, что со следующей обложкой ей обязательно повезет.

Я уселась на стул.

— Да, конечно, но я уже пообещала ей попытаться что-нибудь сделать.

Глаза Андреа широко раскрылись: моя глупость ее шокировала.

— Господи! Что на тебя нашло?

— Она так расстроилась… Джулия ушла и не предупредила ее.

Андреа хмыкнула:

— Джулия! Воды отошли у нее на две недели раньше, и она пулей вылетела отсюда, счастливица.

Я нахмурилась:

— А почему она не взяла дородовый отпуск?

— Вот это самое отвратительное. Муж у нее работает на Уолл-стрит. Он умолил ее остаться дома и нянчить ребенка. Она знала, что не вернется сюда… даже сказала об этом Мерседес. Коза! — Андреа покачала головой. — По-настоящему она так здесь и не освоилась.

— У меня такое ощущение, что я тоже не освоюсь.

Андреа отмахнулась:

— Один месяц в этом розовом гетто, и ты будешь знать все ходы и выходы.

— Розовом гетто? Ты о чем?

— Ты сейчас в нем, сладенькая моя. Издательство любовных романов. Целый мир, который постоянно требует к себе уважения, но ты получаешь за это шиш. Не уважают здесь ни авторов, ни редакторов. Если не проявишь бдительности, он тебя засосет и уже никогда не выплюнет обратно. Застрянешь в этой трясине, как я.

— Но у тебя-то все в порядке, — возразила я. — И готова спорить, ты будешь скучать по этому месту, когда перейдешь на другую работу.

Каким уничтожающим взглядом стрельнула она в меня!

— Ты Ребекка Эббот или Ребекка с гребаной фермы «Солнечный луч»?

Я встала, потянулась за обложкой «Паулы».

— Меня вываляют в грязи, если я не сумею разобраться с этой обложкой.

В коридоре я чуть не столкнулась с Ритой. Но мы обе успели метнуться в разные стороны. Я начала было говорить, но она остановила меня взмахом руки, в которой держала кружку с кофе.

— Совещание у заведующей редакцией, — объяснила она, проскакивая мимо. — Уже опаздываю.

Я последовала за ней, на ходу делясь своей проблемой.

— Что я могу сделать?

— Придумай что-нибудь. Скажи Лу-Энн, что мы пытаемся охватить молодежную аудиторию, вот героиня и выглядит моложе.

— Гм-м… не знаю, успокоит ли это ее. Она очень расстроилась. Джулия не сообщила ей, что уходит из издательства. — Я остановилась как вкопанная, пораженная жуткой догадкой. — Вы не знаете, звонила она хоть кому-нибудь, чтобы сказать о своем уходе?

— Разумеется… Надеюсь, что да. Лу-Энн наверняка исключение. — Рита остановилась у двери конференц-зала, насупилась. — Но ты на всякий случай обзвони всех.

О Боже!

— Тебе все равно следовало это сделать, — добавила Рита. — А мне — сказать тебе об этом.

Я поплелась в свой кабинет, чувствуя, что потерпела поражение. Как я могла сказать женщине, которая скорее всего долгие месяцы трудилась над этим романом, что ее книга увидит свет с этой безобразной обложкой, изображающей растлителя малолетних? Лу-Энн будет страдать. Возненавидит меня.

Решит, что я — пустое место.

Войдя в кабинет, я увидела Касси — та стояла перед моей полкой, перебирая папки с рукописями.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Забираю кое-кого из твоих авторов.

— Что?

— Всего четверых. — И добавила после театральной паузы: — Пока.

— Рита ничего не говорила насчет того, что я должна отдать тебе своих авторов.

При упоминании Риты она презрительно скривилась:

— Разумеется, не говорила. Риты все утро не было. И я понятия не имею, где была ты, но мой телефон не переставал трезвонить.

— Почему? Из-за Лу-Энн?

Касси рассмеялась.

— Нет, просто авторы любовных романов сообщают друг другу, что Джулия уволилась и оставила новенькой всех, с кем работала. Новенькой, которая даже не знает, как выглядят буклеты с перечнем изданных книг!

— Я думала… — Минутку. Я похолодела. — И как кто-то мог об этом узнать?

Касси молчала, осознав, что прокололась, потом мотнула головой.

— А что, по-твоему, я должна была отвечать встревоженным авторам, которые мне звонили? «Не повезло вам, придется работать с этой новой пташкой, которая ничего не знает»? Авторы не идиоты, Ребекка. На кону их карьера.

— Их карьера или твоя?

Она ухмыльнулась, хватая толстую рукопись с моей полки. Мерзкая воровка.

— Я не новичок, — солгала я. С другой стороны, один-то день я уже продержалась.

— Точно. И помощь в написании мемуаров какой-то старушке равноценна четырем годам работы в издательстве?! Не подумай, что я жалуюсь. Жизнь несправедлива. Я всегда это знала.

Я сощурилась:

— Несправедливо забирать себе рукопись до того, как я переговорила с авторами.

Но призывами к справедливости Касси Сондерс, конечно, было не пронять. Рита ушла на совещание, так что в этот момент я могла только наблюдать, как Касси уносит свою добычу.

После ее ухода я упала на стул, лицо пылало от обиды. Наверное, мне следовало решительно ворваться к ней в кабинет и запихнуть в горло одну из украденных рукописей. Вместо этого я сидела и гадала: а может, мне воздали по заслугам? И решила, что, возможно, так оно и есть. Потому что, в конце концов, я заняла не свое место.

И требовалось лишь время для того, чтобы это стало известно всем.

Зазвонил телефон, и (еще не выучив первый урок) я автоматически сняла трубку.

— Я говорю с этой гениальной девушкой?

Какой-то мужчина явно ошибся адресом.

— Ребекка Эббот. Слушаю.

— Совершенно верно, Ребекка Эббот. Выдающийся редактор, как я слышал.

С моих губ сорвался нервный смешок.

— Я знаю… неизвестность убивает. Меня зовут Дэн Уитерби. — Имя и фамилия показались знакомыми, но я не могла вспомнить, где их слышала. — Агент Лу-Энн Селигсон.

— Да! Конечно! — Внезапно у меня возникло желание залезть под стол и заплакать. Не была я готова к этому разговору. — Как я понимаю, вы узнали о нашем разговоре с Лу-Энн.

— Да, и приношу свои извинения. Джулия позвонила мне, перед тем как ушла с работы, а я забыл предупредить Лу-Энн. Так что посыпаю голову пеплом.

Сквозь облака забрезжил солнечный свет. Но оставался еще растлитель малолетних.

— Эта обложка…

Он рассмеялся:

— Не волнуйтесь. Я думаю, на пару мы убедили Лу не устраивать скандал.

«Мы убедили?»

«Мы?»

Какое приятное, однако, слово. Я разом приободрилась. Внезапно осознала, какой дружелюбный тон у Дэна Уитерби.

— Я пыталась хоть что-то сделать…

— Я сказал Лу-Энн, что вы обязательно попытаетесь, — прервал меня Дэн. Как он догадался? Вернее, как пришел к этому далеко не самому логичному выводу? Он же вообще ничего обо мне не знал. — Я объяснил Лу-Энн, что на этом этапе практически ничего изменить невозможно.

— Правда?

Внезапно я задалась вопросом, как выглядит Дэн Уитерби. Голос у него был как у Рассела Кроу, когда тот говорил без австралийского акцента. Я откинулась на спинку стула. Мне нравился Рассел Кроу, если оставить в стороне проблемы поведения, свойственные многим, если не всем кинозвездам.

— И еще сказал Лу-Энн: если у вас даже половина тех достоинств, которые перечислила мне Мерседес в телефонном разговоре пятнадцатью минутами раньше, то она попала в отличные руки.

Мерседес, однажды допустив ошибку, не меняла своего мнения. Благослови ее Господь.

— Не знаю, что… — скромно зачирикала я.

Он рассмеялся.

— Я сказал Лу-Энн, что новый редактор — это даже к лучшему. Потому что вы, вероятно, будете прилагать дополнительные усилия, работая над ее очередной книгой.

Я поклялась, что приложу.

В тот момент не имело совершенно никакого значения, выглядел ли Дэн Уитерби как Рассел Кроу или как обычная дохлая ворона[36]. Он мог быть страшнее Квазимодо, но я точно знала, что уже по уши влюблена в него. Так действовал на меня его голос.

Мы обменялись еще несколькими фразами, прежде чем он положил трубку. Я заверяла его, что еще не оставила попыток поменять обложку к роману «Преследуя Паулу», он же говорил, что и так все образуется и вообще он чувствует, что таких редакторов, как я, еще нужно поискать. Короче, после нашего разговора настроение у меня резко улучшилось.

Я сидела и наслаждалась тем образом, который Дэн Уитерби впечатал в мое сознание. Я из тех, кто умеет разрешать проблемы. Не пасует перед трудностями. Добивается своего, решительно доказывая собственную правоту.

Секунды текли. Образ начал тускнеть.

Я вновь стала сама собой.

Посмотрела на часы в правом нижнем углу монитора и ахнула. Почти полдень! Я все утро пробегала с этой обложкой.

А ведь нужно звонить авторам!

Я просмотрела список, вычеркнула имена четверых, чьи рукописи украла Касси, подумала о китайском ресторане, который обнаружила за углом. Большая порция курицы в лимонном соусе и пекинские равиоли добавили бы мне храбрости.

Правда, могла отлететь пуговица на юбке, которую утром я застегнула с таким трудом…

Желудок урчал. Жалкий пакетик с ленчем, который я принесла из дома, насмехался надо мной. Разве я могла звонить двадцати одному… нет, семнадцати авторам, подкрепившись всего лишь салатом с тунцом и яблоком? Авторам, которые уже знали, что я — круглая идиотка, а может, и хуже.

Курица в лимонном соусе, курица в лимонном соусе, курица в лимонном соусе.

Вздохнув, я сняла телефонную трубку и набрала номер. Очень хотелось побыстрее с этим покончить.

К половине шестого я превратилась в выжатый лимон. Мало того что три часа разговаривала с авторами, так в самом начале пятого на пороге моего кабинета появилась Джейнис Уанч со списком долгов. За неполный день он удлинился еще на добрые полстраницы. Что-то — возможно, взгляд Джейнис — подсказывало мне, что я нерационально расходую рабочее время.

В конце дня я наполнила сумку «домашним заданием» и поплелась к лифту.

— До свидания, Ребекка, — попрощалась со мной Мюриэль. Телефоны молчали, но наушники на голове показывали, что она готова тут же ответить на телефонный звонок. Вот уж кто не тратил впустую ни секунды.

— До свидания.

— Собираешься поработать вечером?

Я пробурчала в ответ что-то неразборчивое.

Последовала пауза. Мюриэль не сводила своих немигающих глаз с меня, а я уставилась на двери лифта. Наконец они разошлись.

В кабине уже стоял мужчина, которого я узнала. Поначалу решила, что он кинозвезда или какая-то знаменитость, потом вспомнила: это тот самый красавчик, с которым я поднималась в лифте в день моего первого собеседования в «Кэндллайтс букс». Он еще посоветовал мне не нервничать и предупредил о помаде на зубах. Должно быть, подумал, что я бестолочь.

— О, привет! — поздоровался он, узнав меня.

Выглядел он таким же свеженьким, как в утро нашей первой встречи, тогда как на мне, несомненно, сказались тяготы рабочего дня. Волосы, которые я не расчесывала с восьми утра, патлами падали на уши, макияж выцвел под флуоресцентными лампами, от долгого сидения юбку обезобразили складки. Я не подходила под стандарты красавчиков. Они любили красивое окружение.

— Значит, вы получили работу, — продолжил он. — Поздравляю.

Мне хотелось поплакать у него на плече.

— Спасибо. Теперь я очень хорошо понимаю смысл фразы: «Будь осторожна с желаниями».

— Это всего лишь синдром новой работы. Пройдет, когда вы получите первый чек.

Чек! Как-то совсем об этом забыла, хотя именно ради чека я сюда и нанялась. И теперь получение чека вдруг стало ассоциироваться у меня со светом в конце тоннеля. Или морковки перед ослом. За все страдания в конце концов заплатят. От одной этой мысли спина выпрямилась, плечи расправились.

На первом этаже Красавчик подержал дверь, дожидаясь, пока я выйду из здания первой (как и положено галантному кавалеру).

— До свидания, — попрощался он со мной.

— До свидания, — ответила я и зашагала к станции подземки куда более приободренная, чем в тот момент, когда входила в кабину лифта. Да, красавчик мне требовался двадцать четыре часа в сутки. Красавчик карманного формата[37].

С другой стороны, не помешал бы и полноразмерный красавчик.

Поезд долго не приходил, потом умудрился остановиться в тоннеле, поэтому к себе на третий этаж я поднималась чуть ли не в семь часов. Дверь открылась, из квартиры выскочил Максуэлл со скоростью циркача, которым только что выстрелили из пушки. Он вибрировал от распиравшей его энергии и оглушительно залаял. Наконец, видя, что его энтузиазма недостаточно для того, чтобы я ускорилась, уселся на верхней ступеньке и, виляя хвостом, стал наблюдать, как я преодолеваю последний пролет. Глядя на эти обожающие глаза и смешные, с висящими кончиками ушки, я не могла не улыбнуться.

Флейшман ждал, привалившись к дверному косяку.

— Как прошел день?

Ответить было непросто, потому что я не знала, хватит ли у меня синонимов к слову «плохо», чтобы охватить все свершившиеся за день события. Я переступила порог со щенком на руках и опустила его на пол. В квартире теперь пахло собакой.

— Где Уэнди?

— Как это «где»? Заточена в гулаге Нью-Йоркского университета.

Я плюхнулась на диван — прямо на Макса. И как только он успел так быстро туда запрыгнуть? Вероятно, тренировался, не тратил время попусту. Я позволила ему забраться мне на грудь и лизнуть в подбородок. Слишком устала, чтобы сопротивляться.

— Ты в порядке?

Я разлепила один глаз. Флейшман наклонился надо мной, на лице его отражалась тревога — совсем как у прохожего, который остановился на улице рядом с застывшим на лавочке бомжом, пытаясь понять, жив тот или умер.

— Отлично.

— Я рад. Как насчет обеда?

Я покачала головой.

— Перестань, Ребекка. Ты должна есть.

— Не должна. Еда это только затягивает.

— Что «это»?

— Мою жизнь.

— Ты же не села на диету? — обеспокоился Флейшман.

— Я слишком устала, чтобы есть.

— Лучшее средство от усталости — прогулка.

Мне пришлось собрать последние силы, чтобы поднять голову и гневно глянуть на этого маньяка.

Он нетерпеливо улыбался. Как и щенок.

— Максуэлл и я целый день просидели дома. Нам просто необходимо подышать свежим воздухом!

Значит, он опять прогулял работу, а теперь хотел, чтобы я выгуляла собаку?

— И я хочу, чтобы ты рассказала мне о своем дне.

Я позволила себя убедить. Особенно после упоминания слова «мороженое». Переоделась в кроссовки и велосипедки, и мы вышли за дверь: мой сосед по квартире, моя собака и я. Впервые мы вместе повели в парк маленького Макса.

Уэнди была права. Совместное владение собакой сближает. Но что в этом плохого? Я знала, сколь опасны подобные мысли (позволить себе воспарить на крыльях надежды), но нам с Флейшманом было что вспомнить. Поэтому иногда я, скажем так, испытывала к нему нежные чувства… и разве это ужасно?

Когда я видела, как Уэнди или одна из моих сестер покачивает головой, выражая неудовольствие по поводу наших отношений с Флейшманом, мне хотелось кричать. Двадцать первый век на дворе или нет? В их головах (особенно это касалось моих родственников) не укладывалась вся сложность нынешних взаимоотношений между полами. Но безусловно, мы с Флейшманом уверенно продвигались к той точке на шкале этих взаимоотношений, где мужчина и женщина могли быть друзьями.

Такая позиция, однако, не мешала мне иной раз пожалеть себя и, где-то, Салли Ли, даже всплакнуть из-за того, что Флейш меня не любил. Я же, в конце концов, не каменная. Даже одной мысли о фильме «Когда Гарри встретил Салли»[38], который большинство женщин считают самым добрым фильмом прошлого столетия, хватало для того, чтобы на неделю выбить меня из колеи. Я знала, нутром чувствовала, что у нас не будет большого нью-йоркского хеппи-энда.

Видите? Я не полностью оторвалась от земли.

Просто встреча с Флейшманом для меня все изменила.

Ладно, ладно, все изменил вес — минус сорок пять фунтов. Но Флейшман был первым, кто увидел меня такой, какой я и хотела представать перед мужчинами… другими словами, не толстой неуклюжей простушкой. Может, все дело во мне — клюнула на первого же, кто обратил на меня внимание, — но, так или иначе, первый год в колледже мы прожили душа в душу.

Соответственно на следующий год, когда мы разбежались, все пошло наперекосяк. Но я хотела справиться с возникшими трудностями. Хотела не терять головы. Нельзя провести первые восемнадцать лет жизни в изгоях общества, не выработав средств самозащиты. Просто друзья? Ладно, пусть будет так.

Но, по правде говоря, если я пыталась представить себе, что просыпаюсь субботним утром, а его нет рядом, у меня начинало щемить сердце.

— Так что случилось на работе? — спросил он.

Я ответила, что это не интересно. Он настаивал на обратном. Я уклонялась от ответа. Он не отставал. Мы остановились, чтобы купить мороженое.

А потом пошло-поехало. Я рассказала ему о Лу-Энн, обложке с педофилом, предательстве Касси, необходимости обзвонить всех авторов, которым меня представили круглой идиоткой, Джейнис Уанч и удлиняющемся списке моих долгов. Рассказала и почувствовала безмерное облегчение.

Пока я жаловалась, Флейшман сидел напротив меня за металлическим столиком, практически не притрагиваясь к ванильному мороженому. Откровенно говоря, я рассчитывала на меньшее: меня вполне устроили бы несколько сочувственных кивков.

Когда же я закончила, одновременно отправив в рот последнюю ложечку кокосового мороженого с изюмом, заговорил он.

— Форменное безобразие! — воскликнул Флейшман. — Завтра утром ты первым делом должна зайти к этой Касси, первым делом, Ребекка, и потребовать вернуть авторов!

— Не уверена, что я способна это сделать.

— Разумеется, способна. Скажи ей, чтобы отвалила. — Он сощурился. — Кого она взяла? Хороших авторов?

Я пожала плечами:

— Не уверена. Я до сих пор не знаю, какие у меня авторы. И потом, я и так по уши завалена работой. Может, оно и к лучшему.

У него отвисла челюсть.

— Это же принципиальный момент, черт побери. По крайней мере ты должна поставить в известность своего босса.

— То есть наябедничать?

— Ты должна наябедничать.

— Но разве этим я не докажу свою слабость?

Он шлепнул салфеткой по столу.

— Слушай, тебе пора принимать таблетки злости. Это деловой мир, Ребекка. Ты должна показывать, а то и пускать в ход коготки.

Я знала, он хотел мне помочь, но не могла не подумать: «А что он знает о нравах делового мира?» Последние шесть месяцев Флейшман трудился в телемагазине неполный рабочий день. Ранее — три месяца в журнале «Театральный мир». До того — один день обслуживал зрителей в кинотеатре «Анжелика», откуда его выгнали, потому что он швырнул картонное ведерко для попкорна в мужчину, который громко говорил по мобильнику на фильме с Жюльет Бинош.

К счастью, ведерко оказалось пустым. К несчастью, бросил Флейшман его в Мартина Скорсезе[39].

Но я не стала об этом напоминать. Он же старался мне помочь.

И может, он прав: не следует мне проглатывать все подряд.

— Если ты не будешь сопротивляться, — предупредил он, — то превратишься для этой Касси в личную девочку для битья.

Я вздохнула:

— Если бы я могла поменяться с ней местами.

Он изогнул бровь.

— Это как?

— Думаю, она извелась из-за того, что я оказалась на ступеньку выше. Для меня не важно, младший я редактор или помощник редактора. Вот мне и хочется сказать: получай свое повышение, только отстань от меня. Меня интересует только одно: чек, который выписывают за работу.

Флейшман аж подпрыгнул на стуле, вцепился руками в волосы.

— Да что же это такое? — Он устремил взгляд к небесам, вероятно, призывая на помощь Всевышнего, потом потянулся через стол, чтобы взять меня за руку. — Прежде всего ты ни в коем случае не должна поступаться своими правами, понимаешь? Никогда. Да, тебе улыбнулась удача. Так кто же поворачивается спиной к ее улыбке? Понимаешь?

Я рассмеялась.

— Эта Касси — типичная ЧЗС, — поставил диагноз Флейшман.

— Кто?

— Чокнутая завистливая сучка. Ее нужно раздавить.

— Точно. И кому, как не мне.

— Ты обязана, Ребекка. Это наш долг перед человечеством — остановить эту женщину, прежде чем она двинется дальше по тропе чокнуто-завистливой стервозности. Ты на это не напрашивалась, но такова теперь твоя миссия.

— И что же мне делать?

— Для начала будь настороже. Если потребуется, запирай кабинет.

Я рассмеялась.

— Я серьезно. Не предоставляй ей возможности вновь войти туда в твое отсутствие. И второе: при каждом удобном случае ставь ее на место. Указывай на жалкие карьерные достижения. Ты уже встала на ступеньку выше. Ты способна на многое, Ребекка! Посмотри, как далеко ты продвинулась в издательском мире благодаря ошибке! И я знаю, где-то глубоко в тебе прячется железный стержень, который даст о себе знать! Ты — женщина, которая за четыре месяца похудела на сорок пять фунтов, помнишь? Ты недооцениваешь ум и крепость характера, которые заложены в тебе.

Черт! Он ведь прав. Почему я не могла добиться успеха?

Оставалась только одна проблема. В глубине души я чувствовала, что обманываю себя. Пока Флейшман говорил, я верила, что смогу триумфально выйти из сложившейся ситуации. Но в отсутствие его поддержки оптимизма у меня хватало минут на десять.

И пока мы прогуливали Максуэлла по нашему крошечному парку, моя уверенность в себе сдулась до привычного уровня.

— У меня столько долгов, Флейшман, а у Касси все тип-топ.

— Подтянешься, — заверил он меня.

— Как?

— Начнем прямо сегодня. Сначала постараемся разобраться с твоими долгами. KMC[40]. При этом испечем пирожные.

— Пирожные? О чем ты?

— Тебе пора завоевывать друзей и оказывать влияние на людей[41].

— С помощью пирожных? — спросила я. — Это же контора.

Он кивнул:

— Не важно. Еще не родился человек, которому не понравились бы шоколадные пирожные Натали Флейшман.

Мне пришлось придержать язык. Он говорил об очень вкусных пирожных.

— Но я думала, их печет кухарка…

— Я позвоню и узнаю рецепт. У нее есть. Она собирает рецепты, пусть и сама давно уже ничего не печет.

— Не слишком ли много работы для вечера буднего дня?

— Будний не будний, какая разница? Мы это сделаем.

Я почувствовала, как мои губы изогнулись в несколько натянутой улыбке.

— Не знаю, может, ты сам не замечаешь, но очень уж часто с твоих губ слетает слово «мы».

— Я собираюсь тебе помочь.

— Никогда не видела, чтобы ты пек пирожные.

— Значит, ты будешь печь, а я займусь редактурой.

— Что?

— Почему нет? Они будут проверять твой почерк, чтобы убедиться, что ты все сделала сама? Кто заметит?

И опять он был прав.

Тревожные колокольчики зазвенели в моей голове, но я не могла понять, с чего бы. Мы с Флейшманом постоянно помогали друг другу. В колледже на некоторые из его сочинений я потратила столько времени, что могла считаться автором. У нас было полным-полно общих вещей. Даже деньги…

Так отчего такая реакция на предложение помочь по работе?

6

В среду утром Линдси заглянула в мой кабинет с блокнотом в руках. Должно быть, на моем лице отразилось удивление. Впервые с момента нашего знакомства в ней проступило что-то деловое. И поверьте мне, это нелегко — выглядеть по-деловому в топике под зебру, который Линдси надела в этот день.

— Готова? — спросила она.

Я попыталась понять, о чем она говорит, но безуспешно.

— К чему?

— К еженедельному редакторскому совещанию. Все наши плюс Джейнис и Трой. Скучно и долго. Но присутствие обязательно. Тебе никто не сказал?

Я схватила со стола блокнот и поспешила за ней в конференц-зал. Если отбросить в сторону сомнамбулический туман, чувствовала я себя вполне бодро. Мы с Флейшманом проработали всю ночь. Разобрались со всеми рукописями, которые я принесла домой. Испекли четыре десятка шоколадных пирожных… и я съела только пять (каждый согласится со мной: когда дело касается ежедневных приемов пищи, важнее завтрака ничего нет).

Практически во всю длину узкого конференц-зала вытянулся прямоугольный стол. На одной стене висела грифельная доска. Вдоль другой выстроились стулья. Когда мы вместе с Линдси вошли в зал, на стульях уже сидели помощники редактора. Последний пустующий заняла Линдси.

— Извини, чтобы сидеть в этом ряду, нужно принадлежать к плебсу.

Андреа — она-то сидела за столом — помахала мне рукой, указав на пустой стул рядом с собой. Сев, я заметила, что она лихорадочно пишет в блокноте какие-то числа.

— Что ты делаешь? — спросила я.

Она постучала о стол тупым концом карандаша.

— Пыталась подсчитать, сколько я должна зарабатывать, чтобы выплачивать по «Мастеркард» на тридцать долларов в месяц больше, благодаря чему смогла бы полностью расплатиться с долгами… к 2026 году. Не так уж и много. Я думала, в два раза больше, чем теперь.

Сидящие за столом начали передавать друг другу ксерокопированные листочки. Сначала список долгов, составленный Уанч (мои сократились до пяти позиций… но этого чуда, похоже, никто не заметил). Затем шла страничка с заголовком «Обсудить». За исключением Касси и меня, под фамилией каждого редактора значилось несколько названий книг. У меня — одна. У Касси — тринадцать.

Андреа постучала карандашом по моему листку.

— В этот список включаются рукописи, пришедшие самотеком или через агента, которые ты прочитала за неделю и с которыми хочешь продолжать работать и дальше.

— Вижу, — пробормотала я.

Опять Касси меня задвинула.

— Касси всегда перебарщивает, — шепнула мне Андреа. — Из-за нее совещание ужасно затягивается.

Все редакторы собрались за четыре минуты до того, как в конференц-зал, в развевающемся шарфе, влетела Мерседес. Села во главе длинного стола, взяла в руку судейский молоток, постучала по полированной поверхности, что показалось несколько странным, — все и так смотрели на нее.

— От руководства поступила довольно любопытная служебная записка, касающаяся объемов продаж, — объявила она. — В последнем квартале в бестселлерах отдельные книги различных серий, а также серии «Девушка в городе» и «Воля Божья».

По другую от меня сторону стола самодовольно улыбалась Мэри Джо и сотрудницы ее божественного сектора. Перед Мэри Джо стояла неизменная кофейная кружка с девочкой. Андреа могла рассматривать эту емкость для жидкости как свидетельство наличия у Мэри Джо проблем с психическим здоровьем, но меня куда больше поражала долговечность фаянсовой кружки. Возрастом она не уступала моему младшему брату, который учился на втором курсе колледжа.

— Серия «Страсти» демонстрирует положительную динамику, как обычно, — продолжила Мерседес. В этой серии мы издавали наши самые эротические книги. — И какой из этого можно сделать вывод?

Мы нервно переглядывались, прежде чем Трой выпалил:

— Из этого следует, что американок интересуют секс и Иисус.

Я рассмеялась, и Трой, который сжевал несколько принесенных мною пирожных, заговорщически мне подмигнул.

Совет Флейшмана оказался очень дельным. Когда я принесла Трою пирожные, рассказала об обложке и нервном расстройстве авторши, он тут же вошел в мое положение. Объяснил, что однажды поменял обложку, потому что у героя на штанах выпирал очень уж большой бугор. Они взяли картинку с иностранного издания более ранней книги со схожим сюжетом.

— Конечно, это стоит денег, зато мы избавимся от гневных читательских писем и падения продаж.

— И вы это сделаете для меня? — Я широко раскрыла глаза.

— Ох, милая! Я уже слышу благодарность в твоем голосе. — И Трой рассмеялся. — Да, сделаю, и для тебя, и для себя. Незачем давать Арту Сальваторе повод уволить меня. А то и для чего-нибудь похуже…

Мои глаза вновь широко раскрылись, на этот раз в тревоге. Он, похоже, говорил о том, что за плохую обложку его могут поставить в бочку, залить ноги бетоном и сбросить в Ист-Ривер.

— Но это только слухи?

— Да-да, именно! — И он игриво ткнул меня в бок.

Один союзник у меня есть, подумала я.

Из всех сидящих за столом только Мерседес не развеселила шутка Троя.

— Совершенно верно, — кивнула он. — Разумеется, читатели не хотят, чтобы религия и горячий секс смешивались в одной книге…

— Разве не хотят? — вмешалась Маделайн. И добавила, когда на ней скрестились недоуменные взгляды: — В «Поющих в терновнике» первое смешано со вторым, и ничего, не так ли?

— Ричард Чемберлен[42] такой эротичный, — подала голос Энн.

Мерседес откашлялась.

— Мне кажется…

— Ой! — воскликнула Линдси. — А вы видели Ричарда Чемберлена в «Шогане»? — Она выставила перед собой шариковую ручку и имитировала беспорядочную пальбу. — У моей мамы есть DVD.

— Я думала, он гей, — высказался кто-то.

— Неправда!

И те, кто уже было задремал на оглашении результатов продаж, приняли живейшее участие в обсуждении сексуальной ориентации Ричарда Чемберлена: гей — не гей.

— Меня не волнует его реальная жизнь, — заявила Маделайн. — Он не был геем, когда уводил ту женщину по берегу, чтобы потом заняться с ней сексом.

— Это напоминало сцену на берегу из фильма «Отсюда — и в вечность» с Бертом Ланкастером, — внесла свою лепту Андреа.

— Берт Ланкастер был таким сексуальным… Мерседес вновь постучала молотком по столу.

— Разумеется, вы все знаете, что мы говорим о двух разных демографических группах: людях, которые ищут в книгах эротику, и людях, которые ищут в книгах духовность.

— А как насчет людей, которые сидят в прачечной-автомате и читают, чтобы не умереть от скуки? — спросила Андреа. — Таким может понравиться шаловливый священник.

— Думаю, мы отклоняемся от темы. — Мэри Джо попыталась прийти на помощь Мерседес. — Какие книги, судя по отчету, продаются хуже всего?

Естественно, она хотела это знать, убедившись, что ее серия сохраняет статус бестселлера.

Губы Мерседес сложились в сухую улыбку.

— Книги серии «Пульс» по-прежнему остаются на одном уровне. Продажи не снижаются, но и не растут.

Мерседес не смотрела на Риту. Столь подчеркнуто не смотрела на Риту, что все головы повернулись к ней. Рита жевала кончик ручки и выглядела так, словно уже насосалась чернил.

— Мы все должны понимать, что нельзя останавливаться на достигнутом, — продолжила Мерседес. — Необходимо постоянно генерировать новые идеи. Мне все равно, от кого они исходят: от вас, от авторов или от какого-нибудь безумца, который играет на ложках перед Гранд-Сентрал-стейшн. Главное, чтобы они не иссякали.

Касси вскинула руку.

— Да, Касси?

— Как раз вчера вечером я подумала, что хорошо бы выпустить серию книг о полицейском участке и каждую посвятить истории жизни одного из копов.

Мерседес щелкнула пальцами.

— Видите? Об этом я и говорю. И таких идей нам нужно много.

Касси зарделась от удовольствия.

У меня тоже возникло желание высказать какую-нибудь идею. Судя по всему, оригинальности от нее не требовалось. Я хочу сказать, разве есть что-то оригинальное в полицейском участке[43]? Да бросьте.

— И с этого момента, — Мерседес еще не закончила, — если вам попадется потрясающая книга с оригинальным поворотом сюжета, я хочу, чтобы вы шли прямо ко мне. Возьмите красную ручку и нарисуйте на лицевой стороне папки с рукописью большую букву «Н».

Сидящие за столом принялись недоуменно переглядываться.

— «Н» — значит «новинка», — пояснила Мерседес.

Андреа тихонько хрюкнула, мне пришлось уткнуться в блокнот, чтобы не рассмеяться.

После совещание (которое совсем и не затянулось) Рита была в ярости. Приказала нам встретиться с ней в наружном офисе, KMC.

Взяв по чашечке кофе с молоком, мы вышли из кафетерия и встали рядом с Ритой, которая дымила как паровоз.

— Где Касси? — спросила она.

Андреа слизнула пену с ложечки.

— Осталась после совещания лизать зад Мерседес.

— Наверное, сделать это следовало мне, — пробормотала Рита. — Совещание показалось мне зловещим. А вам?

— В каком смысле зловещим? — спросила я.

— У вас нет впечатления, что Мерседес намекала на мое грядущее увольнение? — Ответов Рита ждать не стала. — Ладно! Естественно. Меня уволят! Вопрос лишь один — когда?

— Почему вы так говорите?

— Со временем на всех падает топор.

— Мы как коровы на откорме, — проворковала Андреа.

— И я самый старый редактор. — Рита выдохнула очередной клуб дыма. — Я Мерседес в матери гожусь, знаете?

— Конечно, если бы вы родили ее в шесть лет, Рита, — отозвалась Андреа. — Вас не уволят.

Может, речь об этом действительно не шла, но Рита так нервничала, что ее волнение передавалось мне; и я уже не сомневалась: уволят как раз меня.

Я попыталась мыслить позитивно. Я! Нет, в Полианны[44] я определенно не годилась. Но, святой Боже, кто-то из нас должен был подсветить наш разговор лучиком надежды, иначе нас всех захлестнула бы обреченность.

— Мерседес лишь говорила, что мы должны немного оживить «Пульс»…

— Может, серия выдохлась, — прервала меня Андреа. — Люди просто не хотят все время читать о врачах и медсестрах.

— Почему? — Рита чуть оживилась. — Они же целую вечность смотрели «Скорую помощь». Мы просто должны придумать, как добавить огня в наши медицинские любовные романы. Правильно?

— Правильно, — откликнулась я.

Андреа продолжала сомневаться.

— А у тебя есть идеи, как это сделать? — спросила она меня. — В твоей голове плавают эти большие «Н»?

— Нет, — честно признала я.

— Тем не менее подумайте, — напутствовала нас Рита. — Прочешите рукописи, которые лежат у вас на полках. Может, найдете что-нибудь интересное.

Поняв, что и это совещание закончилось, мы с Андреа развернулись, чтобы уйти.

— Ребекка, подожди, — остановила меня Рита. — Мне нужно с тобой поговорить.

— Bay, у нее уже проблемы? — полюбопытствовала Андреа.

Рита коротко глянула на нее.

— Тебе не пора на ленч?

— Спасибо, уже иду, — рассмеялась Андреа и направилась к ближайшему ресторанчику.

Рита нахмурилась, потом бросила окурок на асфальт, растерла каблуком.

— Перед самым совещанием мне позвонила агент Дарлин Пейдж. Сказала, что теперь Дарлин будет работать с Касси. Когда это случилось?

— Ох! — Я начала переминаться с ноги на ногу. — Вчера.

Рита скрестила руки на груди.

— Ты просто решила раздать своих авторов?

— Я не раздавала, — ответила я. — Касси сама забрала. Четырех.

— И ты собиралась сказать мне об этом… когда?

Я попыталась думать быстро, но после трех часов сна и пяти шоколадных пирожных давалось это нелегко.

— Я хотела было устроить скандал, Рита… но что вы могли сделать? Авторы недовольны. Вы не смогли бы заставить их работать с редактором-новичком, если уж они решили, что им нужен другой редактор, не так ли?

Рита склонила голову набок.

— И что, по-твоему, послужило причиной недовольства авторов?

Мне хотелось высказать все, я скрипела зубами и молчала, глядя прямо перед собой. Вспомнились школьные законы, хоть речь шла о Касси. Весь мир ненавидит доносчиков.

— Точно сказать не могу. Вроде бы волну погнали в Интернете, на сайтах, где общаются авторы любовных романов.

— В Интернете, значит, — пробормотала она. — К сожалению, ты права — говорить авторам, что они не могут сменить редактора, идея не из лучших.

Я кивнула.

Она задумалась.

— Одну задачу ты решила.

— Какую?

— Как уменьшить свою нагрузку.

И тут меня осенило. Даже когда слова начали слетать с губ, я не могла поверить, что сама произношу их.

— Поскольку у меня теперь меньше авторов, если вы хотите, чтобы я чем-то вам помогла…

Она встретилась со мной взглядом.

— Знаешь, у меня есть несколько редактур… — И забарабанила пальцами по манжету рукава. — Ты не возражаешь?

— Отнюдь. — Подумаешь, еще десяток бессонных ночей.

— Вот и хорошо, — кивнула Рита. — Тогда я практически войду в график.

Она улыбалась. Ради этого стоило недоспать.

А кроме того, теперь я могла испечь на десяток пирожных меньше.

— Что ты мне принесла? — спросил Флейшман, едва я переступила порог.

Я бросила на диван два пакета с рукописями и взяла на руки Максуэлла, который радостно меня облизал.

Уэнди, которая пришла к обеду, что случалось крайне редко, сидела за столом, поставив на него тостер и положив на колени газету. Поморщилась, увидев собачьи нежности.

— Отвратительно.

— Но восхитительно отвратительно. — Я чмокнула Максуэлла в нос.

Флейшман сунулся в оба пакета, на лице отразилось разочарование.

— Книг нет?

— Почему нет? Там только книги.

Он уселся на диван.

— Но мне нравятся те, что в обложках.

— Завтра принесу. Но сегодня нужно просмотреть эти и выяснить, есть ли в них что-нибудь путное.

— Ага! — кивнул Флейшман. — Это я могу сделать.

Я опустила щенка на пол, скрестила руки на груди.

— Разве ты не устал?

— Господи, нет. Проспал весь день. А вот у тебя измученный вид.

— Я, между прочим, целый день работала. — Я смотрела на Уэнди, которая запихивала ножницы в тостер. К розетке она его не подключила, но все выглядело очень уж странно. — Что ты делаешь?

— На дне тостера кусок бублика, — ответила она, не прерывая своего занятия. — Если его там оставить, может случиться пожар.

— Как ты узнала?

— Ты про что? Он же в тостере!

— Я знаю, но что заставило тебя посмотреть в него?

— Я его чистила. — Уэнди повысила голос, в нем слышались нотки раздражения.

Флейшман и я переглянулись. Просто удивительно, какие идеи приходили Уэнди в голову. Вероятно, причину следовало искать в телевизионных шоу о домашнем хозяйстве. Она прямо-таки прилипала к экрану, и это при том, что у самой не было даже собственного стенного шкафа.

Уэнди продолжила возню с тостером, а Флейшман вытащил из пакета одну из рукописей и пролистал.

— Длинная, однако. — Мне они все казались длинными. — Могу я ее прочитать?

— Зачем?

Он расправил плечи.

— Я чувствую, что должен поспособствовать твоему карьерному росту. Плюс мне просто нравится читать эти книги. Они открыли для меня совершенно новый мир. Мир любовного романа.

Я усмехнулась:

— Только будь осторожен. Не расплескай пиво. Рукописи нужно вернуть авторам.

Его глаза широко раскрылись.

— А если вы захотите купить роман?

Я почувствовала, как мои губы пренебрежительно изогнулись.

— Это вряд ли.

— Готово! — воскликнула Уэнди. Ножницами она ухватила приличный кусок бублика, который цветом уже не отличался от угля. Пристально всмотрелась в него, потом повернулась ко мне. — Это ты любишь бублики с кунжутом?

Как же быстро она нашла виновника!

— Я и не заметила, что он туда упал. — Я даже не могла вспомнить, когда в последний раз обжаривала бублик в тостере.

— Этот маленький кусочек мог привести к пожару, который выжег бы всю квартиру, — назидательно сказала Уэнди.

Я упала на стул, чувствуя себя безответственной поджигательницей.

Флейшман уже устроился на диване с выбранной рукописью.

— Я точно знаю, что найду золотую жилу. Думаю, эта работа — мое призвание.

— Но это же не твоя работа, — возмутилась Уэнди.

Она бросила на меня предупреждающий взгляд, хотя, честно говоря, я не видела ничего дурного в том, чтобы позволить Флейшману читать присланные в редакцию рукописи.

Я заснула посреди чего-то с названием «Необычные роды», романа о мужчине-акушере, который влюбляется в одну из своих пациенток. Успела отметить несколько несуразностей. Во-первых, завязка: врач, у которого ярко-рыжие волосы, принимает роды в автобусе. Я попыталась представить себе женщину, которая корчится от родовых схваток в муниципальном автобусе. Неужели кто-то захочет такое читать?

И вообще сама идея выбрать в качестве героя мужчину-акушера. Какому мужику захочется изо дня в день измерять у женщин шейки матки и делать эпизиотомии[45]?

Разумеется, не следовало забывать о чуде рождения…

Но эпизиотомии при этом оставались.

Или во всем мире от подобных деталей мутило только меня?

Где-то на третьей главе я упала на диван, закрыла глаза, а очнулась около четырех утра, после чего доползла до собственной постели. Услышала, как Флейшман похрапывает в своем углу, и задалась вопросом, давно ли он прекратил поиски золота.

Как только голова коснулась подушки, я вновь вырубилась.

Когда разлепила глаза в следующий раз, сквозь жалюзи просачивались солнечные лучи, а Флейшман стоял у моей кровати с чашкой кофе.

— Тебе лучше поторопиться, а не то опоздаешь.

Я села, с благодарностью взяла кружку с изображением Зигги[46] — мы заметили ее в каком-то магазинчике в одну из субботних распродаж, и я нашла изображение забавным. И тут же подумала о кружке Мэри Джо с девочкой Кэти. Эту, пожалуй, изготовили еще раньше.

— Я докопался до золота, — объявил Флейшман.

Я рассмеялась:

— Неужели нашел что-то более сверкающее, чем «Необычные роды»?

Он не разделил моего веселья.

— Я нашел нечто такое, что решит твою судьбу.

— Мою судьбу?

— Обеспечит тебе безоблачное будущее. И, честно говоря, начинаю сомневаться, заслуживаешь ли ты этого. Судя по твоей реакции, я мечу бисер перед свиньей.

— Сейчас только семь утра.

— Ты должна прочитать эту рукопись, Ребекка. Она так хороша! У меня по коже мурашки бежали, особенно в конце!

Я нахмурилась:

— Ты прочитал всю рукопись?

— Разумеется. Ты вырубилась в девять, но я-то не спал до половины первого.

Я застонала. Так много хотела сделать вчера вечером, а вместо этого заснула. Теперь придется тащить обе рукописи обратно в редакцию. Непрочитанными.

Касси-то небось не спала всю ночь, отыскивая очередной бестселлер.

— Я, честно говоря, испугался, — прервал мои раздумья голос Флейшмана.

— Чего?

Он нетерпеливо повел плечами.

— Господи, Ребекка. Я говорю о книге. Если верить сопроводиловке, она написана для серии «Пульс», но в ней же печатаются небольшие романы?

Я кивнула.

— А здесь пятьсот страниц. И это лучшие пятьсот страниц, которые я когда-нибудь прочитал!

Заявление было чересчур смелым. Но Флейшмана частенько заносило.

— И как называется эта книга?

— «Останавливающий сердца».

— Гм-м…

— Там есть жуткий злодей, — голос Флейшмана звенел, — а героиня — женщина-ученый, которая помогает копу выяснить, почему пациенты умирают в больнице, куда их доставляет «скорая помощь».

— Гм-м…

— Потом она встречает хирурга, работающего в этой больнице, и какое-то время кажется, что именно он и убивает пациентов. Разумеется, он красавец и наша ученая леди влюбляется в него.

Мне пришлось признать, что эта книжка могла дать фору той, что читала я, с родами в общественном транспорте.

Я приняла душ, оделась и направилась к двери с той же ношей, которую притащила вечером. Ранее я подумывала купить портфель-брифкейс из мягкой кожи, с каким приходила на работу Энн, но теперь пришла к выводу, что мне куда больше подойдет чемодан на колесиках.

В это утро мне улыбнулась удача: в вагоне подземки мне досталось место у окна, так что не пришлось сидеть, зажатой между двумя бедрами. Я сунула руку в пакет и достала рукопись. «Останавливающий сердца». Флейшман написал короткую рецензию и сунул листок в папку: «Великолепно. Требует сокращений, но темп выдержан. Запоминающиеся характеры. Обеими руками „за“! (Героиню зовут Элоиза… наверное, имя лучше поменять.)».

Я посмотрела, кто автор. Джоанна Касл. Похоже, псевдоним. Должна признать, скептическое отношение к книге у меня сохранялось, несмотря на дифирамбы Флейшмана. И может, именно из-за них. Вроде бы это был и не любовный роман, да и потом, пятьсот страниц — не для «Пульса».

Вздохнув, я начала с первой страницы.

С включенной сиреной «скорая помощь» мчалась сквозь желтый полумрак уличных фонарей. Внутри, на носилках, умирала женщина.

Через несколько строк я зачиталась. Честное слово. Поезд останавливался, трогался — я ничего не замечала. Собственно, не заметила, как мы проехали станцию «Деланси-стрит», где следовало сделать пересадку. Оторвалась от книги только на станции «Уолл-стрит». Пришлось срываться с места и выпрыгивать из вагона. Двери, закрываясь, чирканули меня по заду.

Полчаса спустя, прочитав еще две главы, я-таки добралась до нужной мне станции.

Поспешила в редакцию, не остановившись даже для того, чтобы съесть бублик. Голода не было. Больше всего меня интересовало содержимое пробирки Элоизы… потому что этот анализ мог бросить тень на сексапильного хирурга, с которым она только что трахнулась.

Едва я вывалилась из лифта, меня тормознула Мюриэль.

— Доброе утро, Ребекка. Тебе сообщение.

— Ох… — Я подошла к вращающейся стойке, нашла ячейку со своей фамилией, достала розовый листок. Звонил Дэн Уитерби.

Я тут же забыла про пробирку.

— Похоже, ты много работаешь.

Я подняла голову. Мюриэль смотрела на меня в ожидании ответа. Мне потребовались какие-то мгновения, чтобы сообразить, что мы просто болтаем.

— Да, вчера вечером взяла домой несколько рукописей.

— Мерседес говорит, ты очень быстро входишь в курс дела.

Я скромно потупилась, гадая, зачем звонил Дэн Уитерби.

— Ребекка?

Я вновь посмотрела на Мюриэль:

— Да?

— Я спросила, сможешь ли ты пойти со мной сегодня на ленч. У меня купон в «Бомбей-палас», там отличный салат-бар. Если ты там еще не была, стоит сходить.

— Э… — У меня была только одна причина отказаться от ленча: хотелось дочитать «Останавливающий сердца». Но возможно, я успела бы перевернуть последнюю страницу до перерыва. — Ладно.

— Отлично. — Она протянула мне еще один розовый листок.

— Это что?

— Я написала время нашей встречи у моего стола. Мой перерыв на ленч начинается ровно в полдень и заканчивается в час дня.

Я кивнула. Помимо времени на листке она написала: «Напоминание о встрече».

Черт, о такой эффективности в работе я могла только мечтать.

Направляясь к своему кабинету, я подумала, что Мюриэль заготовила бумажку до того, как я вышла из лифта.

Сев за стол, сразу позвонила Дэну Уитерби.

— Я очень сожалею, что не связалась с вами и не сообщила, как обстоит дело с обложкой «Преследуя Паулу».

— И я об этом сожалею, — ответил он. — Прежде всего потому, что не смог послушать ваш сладкозвучный голосок.

Я рассмеялась, но, признаюсь, по коже побежали мурашки. Решила, что пора порасспросить Андреа об этом парне. Меня интересовали некоторые подробности: как он выглядит, женат ли…

— Я звонил, чтобы спросить о Джоанне Касл.

Я чуть не упала со стула.

— Она — ваша клиентка? — Если это так, почему ее рукопись оказалась в стопке самотека?

— Стала ею только что. Она написала роман… Как я понимаю, он похоронен под грудой других в вашем кабинете.

— «Останавливающий сердца»? — Мой голос звенел от энтузиазма. — Я как раз его читаю.

Какое-то время мы поговорили о книге, и я постаралась сдержать распирающий меня восторг. В конце концов, мне предстояло отнести рукопись Рите. А вдруг ей роман не понравится? Хотелось думать, что ее мнение совпадет с моим, а также с мнением Флейшмана, хотя, разумеется, она знать не знала, кто такой Флейшман.

Так или иначе, я сказала Дэну Уитерби, что надеюсь связаться с ним в самом скором времени.

— Я тоже на это надеюсь, — промурлыкал он, прежде чем положить трубку.

За чтение я смогла приняться не сразу — лишь после того, как пульс пришел в норму.

Утро пролетело. Не успела я оглянуться, как зазвонил телефон.

— Начало первого, — сообщила мне Мюриэль.

Я посмотрела на часы. Действительно, две минуты первого. И что с того? Тут я вспомнила: салат-бар в «Бомбей-палас». Подпрыгнула, чуть не сбросив на пол листочки последней главы. Удержала их на столе, зато выронила трубку. Когда вновь приложила ее к уху, в голосе Мюриэль слышалось нетерпение.

— Разумеется, если ты занята, я пойму, что времени для перерыва на ленч у тебя нет.

— Есть! — Ужасно хотелось дочитать книгу, но желудок урчал как безумный. За утро я выпила только кружку кофе. — Уже бегу.

Из-за того, что Мюриэль ушла на ленч на четыре минуты позже положенного (по моей вине), три квартала до «Бомбей-палас» мы чуть ли не пробежали. Но скоро я сидела над тарелкой с запеченной в тандыре курицей, а с другой стороны стола на меня смотрели немигающие глаза Мюриэль. Попыталась найти подходящую тему для разговора, но потерпела неудачу.

Принялась за еду, подумала, а не буду ли я выглядеть обжорой, если сделаю второй заход к салат-бару… и тут заметила, что Мюриэль вообще ничего не ест.

— Ты не голодна? — удивилась я.

— Вообще-то, Ребекка, индийская кухня мне не нравится.

Я нахмурилась:

— Я думала… — А что я могла подумать? Ресторан-то выбирала она.

— У меня был купон «Два ленча по цене одного», вот я и решила, что это отличная возможность поговорить с тобой.

— Ясно. — Я положила вилку на стол. — Слушаю тебя.

— Честно говоря, Ребекка, я хочу поговорить с тобой о моей подруге. Она написала книгу.

Я нахмурилась, глядя на недоеденную курицу.

— Хочешь, чтобы я ее прочитала?

— А ты сможешь? — спросила Мюриэль. — Прочитаешь? Моя подруга Мелисса не дает мне покоя, потому что я работаю в «Кэндллайт букс», и ей не важно, что я секретарь-регистратор, а не редактор.

— Рукопись у тебя?

— Да, в столе.

Не было нужды тащить меня на ленч, чтобы попросить прочитать текст. Я едва ей об этом и не сказала, но решила, что это будет невежливо. В любом случае Мюриэль не стала спорить, когда я настояла на том, чтобы заплатить половину за наш «Два по цене одного» ленч.

Мне же не терпелось вернуться к последней главе. В кабинете я закрыла дверь и, не вставая со стула, добила «Останавливающий сердца». Потом напечатала внутреннюю рецензию и потащила рукопись Рите. Когда положила ей на стол пятьсот страниц текста, она нахмурилась:

— Что это? «Война и мир»?

— Я хочу, чтобы вы прочитали эту книгу, — отчеканила я. — Она все изменит.

На ее лице отразилось сомнение, и я не стала бы ее винить. Сама не поверила Флейшману.

— Это нечто среднее между «Пульсом» и медицинским детективом.

Она отмахнулась:

— Тогда эта рукопись для «Почерка мастера».

Так называлась единственная в «Кэндллайт» серия толстых книг. Да только в ней обычно издавали наших самых известных авторов.

— Если медицинские детективы хорошо продаются, почему бы не выпускать их в серии «Пульс»? И тогда вы тоже будете сидеть на золотой жиле, — решительно заявила я. — Как Мэри Джо на «Воле Божьей».

Рита постучала карандашом по столу.

— Должно быть, текст что надо.

— А вы прочитайте пару страниц, — ответила я и ретировалась из кабинета.

Когда вечером я уходила домой, Рита стояла у кафетерия с сигаретой в одной затянутой в перчатку руке и с рукописью «Останавливающий сердца» — в другой. Моего «до свидания» она даже не услышала.

Я улыбнулась.

7

Книга, найденная Флейшманом, вдохновила Риту. Она начала созывать совещания. Совещания со своими сотрудниками, потом с Мерседес. Она решила переориентировать «Пульс» на триллеры — может, даже совсем отказаться от обязательного медицинского антуража.

— Я хочу сказать, подумайте об этом. Название серии — «Пульс». В этом ведь есть что-то тревожное, не так ли?

Мы кивали.

— Тогда почему мы отдаем триллеры на медицинские темы в другие серии? Какой гений решил, что мы должны издавать исключительно жизнеописания сельских врачей, да еще и истории о том, как медсестры влюбляются в миллионеров?

Никто из нас не прикоснулся бы к такой истории даже в перчатках из латекса.

Касси во время всех этих совещаний о видоизменении серии молчала, но я чувствовала: под внешним спокойствием что-то зреет. Ее идею о полицейском участке задвинули. Трой вспомнил, что «Газель букс», наш главный конкурент (где он раньше работал), давно и успешно издает такую серию.

— Может, ты там и почерпнула свою идею, — сказал он Касси во время обсуждения.

Я думаю, он говорил о том, что она позаимствовала эту идею на подсознательном уровне, но, судя по тому, что цветом лица Касси сравнилась с банкой кока-колы, она решила, что ее обвиняют в плагиате.

Круто.

Но при этом она вбила себе в голову, что я снова взяла над ней верх. Действительно, Рита везде расхваливала меня за то, что я вытащила книгу, которая заставила ее переосмыслить концепцию «Пульса». Но этого, как полагала Касси, не случилось бы, если б она не озвучила на еженедельном совещании идеи о полицейском участке, после чего я помчалась домой, пытаясь придумать, чем бы перебить ее предложение.

— Не понимаю, с какой стати так суетиться, — заявила Касси, когда мы (она — чуть впереди, Андреа и я — следом) возвращались с очередного совещания о реформировании «Пульса». — Такие истории популярны много-много лет.

Андреа хмыкнула:

— Да, конечно, а твоя идея о полицейском участке — гром с ясного неба. Знаешь, если б ты еще немного подумала и добавила к концепции музыку, мы бы могли назвать новую серию «Копрок».

Касси застыла на пороге своего кабинета, на лице читалось страстное желание убить одну из нас. Причем явно не Андреа. Хотя Андреа только что высмеяла ее, смотрела Касси на меня.

Вместе с Андреа я вошла в ее кабинет и закрыла за собой дверь, только для того чтобы избежать кинжальных взглядов Касси. Они просто пропарывали мне спину.

— Ты бы с ней полегче, — заметила я. — Такое ощущение, что она вот-вот взорвется.

Андреа взяла со стола последний номер журнала «Книжный мир» («Ка-эм», как мы его называли) и сразу раскрыла на последней странице.

— Хрен с ней. — Андреа уже просматривала объявления о приеме на работу. — Может, у нее перестанет свербить в заднице.

— Она прямо-таки лезет из кожи вон.

Андреа коротко глянула на меня.

— А что тогда можно сказать о тебе и твоей новой авторше? Ты стараешься показать, что мы ни на что не годимся?

Я начала привыкать к стилю Андреа, но еще впадала в ступор, когда сама попадала на едкий язычок.

— Н-нет, я только… — залепетала я.

Она качала головой.

— Ты хочешь заставить меня найти новую работу до того, как я сочту нужным серьезно заняться этой проблемой?

У меня отвисла челюсть. Я заставляю ее искать новую работу? Заставляю?

— Шучу. — Андреа рассмеялась. — Господи, да на тебе лица нет.

Я вернулась к себе. А секундой позже — я еще только думала, чем заняться, — Линдси плюхнулась на стул у моего стола. Она вся дрожала, и я это слышала, потому что на ней была блузка с эполетами из бусинок.

— Я уволена!

— Что?

— Ну, меня уволят.

— Что случилось?

— Я напортачила. Отправила автору, книгу которого Рита хотела взять, письмо с отказом, а потом сунула письмо Риты с согласием взять книгу в чью-то рукопись, которая пришла самотеком.

Я начала понимать паранойю Риты, связанную с почтой.

— Что теперь делать? — простонала Линдси.

— Думаю, тебе нужно немедленно пойти к Рите каяться. Скажи, что позвонишь авторам и извинишься за допущенную ошибку.

Линдси уже не просто дрожала, ее трясло.

— Это будет кошмар! Ты можешь представить себе автора, который шесть месяцев ждал ответа, а потом ему звонит какая-то букашка вроде меня и говорит о допущенной ошибке?!

Я могла. Более того, иной раз меня удивляло, что еще ни один обозленный писатель не ворвался в издательство с автоматом Калашникова наперевес.

— Другого пути нет, — твердо заявила я. Окажись я на ее месте, меня бы тоже трясло. — Придется тебе держать удар. Мы все ошибаемся.

Линдси посидела, сжавшись в комок. Потом вскинула голову:

— Ладно. Да, ты права. — Она прищурилась. — Знаешь что? Ты мне нравишься. Не хотела бы пойти на свидание?

Вопрос застал меня врасплох.

— С тобой?

— Нет. — Глаза у нее округлились. — Видишь ли, я знаю одного парня, отличный, между прочим, парень…

— Ну-ну, — произнесла я неуверенно.

— Правда, я не могу сказать о нем ничего плохого. Только хорошее.

Таким же тоном моя мать предлагала отведать творога, который какое-то время постоял на столе. Мысленно я уже отмахивалась обеими руками и пятилась.

— Как его зовут?

— Роуди.

Да, такое имя слышишь не каждый день. Было в нем нечто интригующее, клинтиствудское. Я наклонилась вперед.

— Он ковбой?

— Нет, Господи, конечно, нет. Он из Нью-Хэмпшира. — Линдси пожала плечами. — Его настоящее имя Гарольд Мецгер. Отец дал ему это прозвище еще в детстве. Может, ему не нравилось имя Гарольд. — Она наморщила лоб. — Хотя, с другой стороны, зачем тогда он так назвал сына?

— Сработало?

Она воззрилась на меня:

— Сработало что?

— Роуди подходит ему больше, чем Гарольд?

— Скорее нет, чем да. — И, заметив, что я теряю интерес к разговору, быстро добавила: — Слушай, он действительно хороший парень. Я давно его знаю. — Вздохнула. — Не то чтобы какой-то тюфяк, но в последнее время у нас как-то не ладится, и…

— Подожди, — остановила я ее. — Он твой бойфренд?

Она кивнула.

— Твой нынешний бойфренд?

— Да, но мы… ты понимаешь, уже не любим друг друга. Просто живем вместе.

— Линдси…

— Он правда хороший человек. Я думаю, с кем-то еще ему было бы лучше. Я собиралась привести его на рождественскую вечеринку, чтобы на него кто-нибудь клюнул, но до нее еще так далеко. Меня скорее всего уволят раньше.

— Почему ты хочешь избавиться от него, если он такой хороший?

— Потому что вместе нам скучно, и меня это ужасает. Раньше мы ходили по клубам. Вчера вечером посмотрели «Марш пингвинов» на DVD и легли спать в десять часов. И он не зануда, нет. До того как начал работать в бесприбыльных продажах, играл на бас-гитаре в неплохой рок-группе. Мне с ним скучно, потому что я его слишком хорошо знаю. И он такой правильный. Хочет жениться, завести детей. Я постоянно говорю, что мне двадцать три и как минимум до тридцати я не собираюсь так круто менять свою жизнь. Будь мне сейчас тридцать, лучше Роуди я бы никого не нашла.

— Так почему тебе не уйти? Или не сказать, чтобы он ушел?

Линдси тяжело вздохнула.

— Потому что он такой хороший. Как щенок. Щенок, который по выходным стирает мое белье.

Что ж, она меня заинтриговала.

— Стирает твое белье?

— Да, и в нашем доме нет прачечной. И он это белье никуда не отдает. Каждую субботу сидит в «Ландромате» два часа, все делает сам.

— Господи, Линдси!

Она чуть не плакала.

— Знаю, знаю. От таких парней не избавляются. Это плохо, неправильно. Вот я и пытаюсь его устроить.

— А почему ты обратилась ко мне?

Она прикусила губу.

— Я подумала — может, ты одинокая. Ты никогда не говорила о бойфренде.

— Ясно.

— Вот я и… Что ты скажешь?

Я покачала головой. Ее предложение меня не заинтересовало. Хотя мне и захотелось узнать, что такое бесприбыльные продажи.

— Только одно свидание, — не унималась Линдси. — Одно. Это никому не повредит.

Я точно знала, что мне не повредит, потому что последний раз ходила на свидание месяцев шесть назад. Однако встречаться с бойфрендом Линдси? Нет уж. Такое не укладывалось ни в какие рамки.

Но сама-то я в рамки укладывалась, живя рядом с парнем, который мне нравился, и испытывая постоянную неудовлетворенность?

Вряд ли.

И Линдси хороша: иметь постоянного бой-френда и пытаться передать его, как палочку в эстафете!

Она тяжело, печально вздохнула.

— Я никогда от него не избавлюсь, так?

На этот вопрос я ответить не могла, но, наблюдая, как она выходит из кабинета, почувствовала укол жалости. Вот, значит, к чему может привести постоянство…

Роуди. Господи, как это жестоко! Подруга без его ведома выставила беднягу на аукцион. Я подумала, что должна обязательно вспомнить об этом, когда в очередной раз начну жалеть себя.

Работа в большой компании не лишена плюсов. Первый — зарплата. В начале месяца я не только смогла заплатить за квартиру, но у меня осталось достаточно денег, чтобы пригласить Флейшмана и Уэнди на праздничный бранч. И подстричь Макса, и купить ему новый ошейник. Я пополнила запас компакт-дисков и приобрела новые простыни, а также красивые часы — подарок маме на день рождения. И даже после всех этих расходов на счету оставалось достаточно денег, так что у меня не возникало желания броситься в реку с Уильямсбургского моста.

И не стоит забывать о престиже! Давайте честно признаем: быть на побегушках у француженки не так уж и почетно. Теперь же я могла похвалиться и кабинетом, и личными бланками. А когда принесли мои визитки, я минут тридцать только глазела на них… и гадала, хватит ли их, чтобы разослать всем моим давним друзьям. И кое-кому из тех, кто в число друзей не входил. Я представила себе, как Брук Майнингер (в средней школе я однажды подслушала, как она сравнивала меня с Рози О'Доннелл[47]) вскрывает конверт и вынимает мою визитку:

«Кэндллайт букс»

Третья авеню, 231, Нью-Йорк

Ребекка Эббот

Младший редактор

212 555 0273

CANDLELIGHTPUBLISHING.ORG

«Книги — наша страсть»

Алые буквы на белоснежной бумаге. Красивый шрифт. Класс. Я не отправила мою визитку Брук Майнингер (сдержалась), но, разумеется, послала всем родственникам.

На родителей мои достижения произвели впечатление. Один их сын стал педиатром, другая дочь работала в юридической фирме, но они были в таком восторге, словно я совершила нечто выдающееся. Наверное, ожидали, что мой удел — жить в коробке из-под холодильника.

Мама не уставала перечислять мне тех знакомых, которые, по ее словам, читали книги, изданные «Кэндллайт».

— Сама-то я, разумеется, дамские романы не читаю, разве что иногда беру в библиотеке. Мне нравятся короткие. Легко читаются, а это мне и нужно после того, как уйдут внуки.

— Хорошо, будут тебе короткие, пришлю, — пообещала я.

— Нет, не нужно! — В ее голосе зазвучала тревога. — Теперь я буду покупать их, зная, что от продаж зависит твое благополучие.

Я рассмеялась:

— Не волнуйся, мама. «Кэндллайт» и так получает кучу денег от других людей, которые не читают дамские романы, но покупают наши книги.

Отца книги не волновали. Он заговорил о материальном.

— А какой ты получила социальный пакет? — спросил он.

— Э… полагаю, хороший.

— Полагаешь? Разве ты не обсудила этот вопрос перед тем, как поступила на работу?

— Папа, я не уверена, что был повод для обсуждения. Я точно знаю, что у меня есть медицинская страховка и компания полностью оплачивает услуги дантиста.

— Тебе нужно провериться.

— Что?

— Пройти диспансеризацию. Господи, разве ты не думаешь, что должна заботиться о своем здоровье? — И это говорил человек, который любил все жареное. — А как насчет отпуска?

— Я думаю, две недели… или что-то вроде.

Я услышал, как он, накрыв микрофон ладонью, жалуется матери: «Ты только послушай! Она думает!»

— Папа…

— Может, теперь ты сможешь снять себе квартиру?

— У меня есть квартира.

— Ну… — Он вздохнул. Я сразу поняла, к чему он клонит. — Квартиру только для себя. Или хотя бы с одной соседкой. — Отцу очень не нравилось, что один из моих соседей — мужчина. Флейшмана он никогда не жаловал. — Этот парень, который крутится около тебя… как там его зовут? Тот, что ведет себя как твой бойфренд, но таковым не является.

— Ты знаешь, как его зовут. Он провел в твоем доме прошлое Рождество.

— Точно. Может, теперь ты сможешь сказать ему, что пора искать новое место жительства? Хотя я не понимаю, почему ты не сделала этого гораздо раньше. Теперь ты очень привлекательная девушка, знаешь ли.

«Теперь», — сказал он. А ведь и прежде папа говорил, что я привлекательная, словно не замечал, что я была толстухой.

Я попыталась сдержать раздражение. Знала, что он говорит не о прошлом. За первые восемнадцать лет научилась находить скрытые оскорбления в самых невинных фразах. Нет, он советовал мне отделаться от Флейшмана по другой причине: боялся, что я не успею найти мужа до того, как снова растолстею.

— Флейшман — мой друг, папа.

— Знаешь, я тут прочитал в одном журнале о таких, как он, пока сидел в приемной у врача. Видишь, я пользуюсь положенным социальным пакетом.

Я напряглась.

— Подожди. Ты прочитал в журнале о Флейшмане?

— Конечно. Таких, как он, выделили в особую категорию. Они называются метросексуалами[48].

Я прикрыла трубку рукой, чтобы он не услышал моего гогота. С удовольствием представила себе, как отец, приверженец консервативных взглядов, осваивает популярную социологию в приемной врача.

— Думаю, ты прав.

— И ты считаешь, это хорошо? — спросил он озабоченным тоном.

— Проводились специальные исследования, папа. Это врожденное. Такие уж они от природы.

— Если будешь умничать, я передам трубку твоей матери, чтобы она смогла продолжить рассказ о том, что читали в этом мире последние тридцать лет.

Я рассмеялась. Знала — он этого не сделает, поскольку относился к тем людям, которые старались не затягивать разговоры, чтобы не дать слишком уж нажиться на них телефонной компании. Он заставил меня пообещать, что буду усердно трудиться и схожу к врачу, а я обещала, что постараюсь не вызывать нареканий, которые могут привести к моему увольнению.

— Увольнению?! — воскликнул он. — С какой стати им тебя увольнять? Они должны радоваться тому, что ты работаешь у них, Бекки!

Я быстро закруглилась, чтобы не начать всхлипывать. Такой уж у меня отец. Сначала ругает, а потом начинает расхваливать.

Но через несколько недель я начала склоняться к мысли, что он прав. Не в том, конечно, что «Кэндллайт» повезло со мной. Но вот навязчивый страх перед грозящим мне увольнением отступил. Я начала расслабляться. Проявлять интерес к общению с сослуживицами. Стала настолько спокойной, что впадала в панику уже не при каждом телефонном звонке. И желудок перестало жечь, когда утром я поднималась на лифте в редакцию.

Собственно, по утрам я уже с нетерпением ждала того момента, когда войду в лифт. Ведь всякий раз появлялся шанс подняться наверх наедине с Красавчиком.

Вот до какой степени мне хотелось чего-то романтического.

Как-то утром я вошла в кабину лифта и обнаружила там Андреа. Выглядела она подавленной.

— Что-то не так? — спросила я, подозревая, что очередное собеседование о приеме на работу закончилось неудачно.

Она пожала плечами:

— Обычная тоска, которая накатывает, когда я вхожу в лифт и не вижу мистера Неотразимого.

Мистер Неотразимый?

— Ты про Красавчика?

— Кого?

— Мужчина в лифте. Светлые волосы. Мечтательные карие глаза.

Андреа просияла.

— Ты тоже его видела?

Словно повстречала еще одного человека, который видел гигантских белых кроликов. Я кивнула:

— Несколько раз говорила с ним.

— Я говорила с ним несколько лет.

Я постаралась подавить ревность.

— Интересно, где он работает.

Андреа загадочно улыбнулась:

— Раньше я представляла себе, что он шпион или что-то в этом роде. Но в конце концов решила, что лучше об этом не задумываться. Он просто парит где-то над нами. Посланник небес.

Мы обменялись впечатлениями, пытаясь определить, к кому из нас особо благоволит этот лифтовой Адонис. Андреа утверждала, что его истинная любовь — она, но я стояла на том, что она не права. Мы продолжали спорить, когда вышли из лифта.

— Подумаешь, подержал тебе дверь, — фыркнула Андреа. — Однажды он коснулся моего локтя.

— А мне один раз дал бумажную салфетку.

Она ахнула.

— Когда?

Прежде чем я успела рассказать о бумажной салфетке и помаде на зубе, меня позвала Мюриэль.

— Ребекка, можно тебя на минутку?

Я резко остановилась, обернулась.

— А что такое?

— Я хотела узнать, появилась ли у тебя возможность прочитать рукопись моей подруги.

Уже? За кого она меня принимает? На курсы скорочтения меня никто не посылал. Прошло лишь несколько недель после нашего ленча в «Бомбей-палас». А может… Ладно, полтора месяца.

— Еще нет. Но она уже первая на очереди.

Этой фразе я научилась у других редакторов. Ее придумали для того, чтобы успокаивать авторов, которые ждали месяцы и месяцы. И между прочим, фраза эта приносила желаемый результат.

— Отлично, — кивнула Мюриэль. — Я так и передам Мелиссе.

Так звали ее подругу. Мелисса Макинтош. Я вспомнила, как полтора месяца назад, взглянув на титульную страницу, сунула рукопись в одну из груд папок, где она сейчас и пребывала. Испытывая уже знакомое чувство редакторской вины, я дала себя слово по возвращении в кабинет прочесть рукопись. И слово сдержала. Во всяком случае, вернулась в кабинет и взяла папку с полки.

Но как только взглянула на титульную страницу, сердце упало.

«Ранчер и леди»

Роман Мелиссы Макинтош

Известно, что нельзя судить о книге по обложке, но ведь так все и судят, не правда ли? Именно по этой причине издательство «Кандллайт» тратило сотни тысяч долларов на художественную редакцию и фокус-группы. Иначе читатели не смогли бы понять, о чем книга, с одного взгляда на ее название.

Вот и здесь все можно было сказать сразу: книга «Ранчер и леди» не могла приглянуться читателям. Хотя бы потому, что ранчеры и леди уже имели место быть как минимум в двух сотнях книг, выпущенных издательством. Я не проработала здесь и двух месяцев, но уже это знала.

Не оставалось ничего другого, как перевернуть титульную страницу и начать читать. Вдруг текст меня удивит? Ранчер будет не похож на всех прежних ранчеров. И героиня, в отличие от стереотипной, переходящей из рукописи в рукопись, из книги в книгу, будет знать, где у коровы голова, а где — вымя. Такое могло случиться.

Но в этот момент в дверь постучали, и на пороге появилась Рита, очень взволнованная.

— В уик-энд пятнадцатого моя племянница выходит замуж. — Она рухнула на стул. — На этот же уик-энд намечена конференция.

Я не поняла.

— Какая конференция?

— Региональная конференция РАГ[49]. Я решила, что ты поедешь вместо меня.

Я предположила, что меня просят ехать не на свадьбу (хотя от Риты можно было ожидать и такого). Конференция! Первая в моей жизни. Сердце у меня учащенно забилось.

— И где она будет проходить?

— В Портленде, штат Орегон.

Орегон. Как интересно! Западнее Чикаго я не бывала. Орегон дальше, гораздо, гораздо дальше. Возможно, в четырех часах лета.

Я ненавидела самолеты. Нет, не просто ненавидела. Боялась их до смерти.

Ладони начали потеть.

— Тебе понравится. И придется произнести короткую речь…

Тут я ее прервала.

— Речь? — пискнула я. — Речей я не произносила со школы. Делала доклад о Латвии на уроке истории и вогнала в сон весь класс, вместе с учительницей.

— Но тогда ты, наверное, нервничала. Да и что ты могла знать о Латвии?

А что я знаю о любовных романах?

Но этот вопрос остался невысказанным.

— Все у тебя получится. Ты им понравишься.

Я в этом очень сомневалась.

— И о чем должна быть речь?

Она на мгновение задумалась.

— О сюжете.

— Просто… о сюжете?

— Да! О сюжете можно много чего сказать.

Наверное, так оно и было, но я сомневалась, что рассуждать о сюжете следовало именно мне. Я не жаждала выступать перед большой аудиторией. От одной мысли об этом меня бросало то в жар, то в холод.

— Волноваться не стоит, — продолжила Рита. — В речи всегда неплохо упомянуть о нескольких расхожих штампах. Авторы это любят.

Я наклонилась вперед.

— Например?

— Ну, сказать о том, как авторы любят начинать главу словами «Прошло два года» или «Девять месяцев спустя».

— Какое отношение имеет это к сюжету?

— Никакого. Но мне нравится говорить о расхожих штампах. — Она покачала головой. — «Девять месяцев спустя». Безвкусица.

Я задумалась.

— А если действительно прошло девять месяцев?

Рита пожала плечами:

— Просто не люблю этого. Указывает на недостаток мастерства. И не выношу двадцатистраничных прологов. Да, можно сказать авторам, чтобы они не слишком налегали на пословицы и поговорки. Это всегда дельный совет.

— Да, но… при чем тут сюжет?

Рита хохотнула.

— Я уверена, что могу рассчитывать на тебя. Ты отлично справишься. И храни квитанции. Кэти Лео требует, что к отчету о расходах прилагались все подтверждающие документы.

Когда Рита ушла, я застыла на стуле как парализованная. Терпеть не могу публичных выступлений.

А ведь еще предстояло лететь на самолете. Туда и обратно.

Может, лучше сосредоточиться на речи?.. Я тут же начала набрасывать варианты… потом один за другим отправляла листки в корзину для мусора. Стоило мне миновать: «Привет, меня зовут…» — как я представляла себе сотню писателей, которые смотрит мне в рот, и лоб покрывался потом.

Кстати, как выглядит аудитория, забитая мастерами любовной прозы? Как вообще выглядит автор дамских романов? Я еще ни одного не видела.

В дверь резко постучали. На пороге возникла Касси. Похоже, она наливалась желчью в своем кабинете и поднялась со стула, лишь почувствовав, что вот-вот лопнет.

— Рита сказала тебе, что ты летишь в Портленд? На конференцию РАГ?

Я кивнула. Да, очень уж тонкие здесь стены. Нужно всегда помнить об этом.

— Почему она посылает тебя?

— Э… Точно не знаю. Спроси у Риты.

Она переминалась с ноги на ногу.

— Дарлин Пейдж — моя авторша, и она живет в Портленде.

Дарлин Пейдж входила в четверку авторов, которых Касси выкрала у меня, едва я заняла этот кабинет.

— И Синтия Шмидт — моя авторша! Она из Медфорда, штат Орегон, и уже сообщила мне, что будет на конференции. Почему Рита не посылает меня?

Еще недавно я была бы готова на что угодно для любого, кто предложил бы заменить меня в этой деловой поездке. Но теперь…

— Я уверена, у Риты есть на то причины, Касси. — И как же мне это нравилось! — Более того, она подчеркнула, что должна ехать именно я. Возможно, считает, что ты еще не готова для участия в таких важных мероприятиях.

Глаза Касси сверкнули.

— Не смотри на меня свысока! Если ты не знаешь, то я скажу, что в прошлом году ездила на конференцию в Мемфис! И это была куда более престижная конференция, чем в Портленде, штат Орегон!

Мои губы изогнулись в улыбке.

— Как я тебе и сказала, Касси, со своими претензиями ты должна пойти к Рите.

— Не думай, что не пойду! — фыркнула она, развернулась и вылетела за дверь. Пять секунд спустя ко мне заглянула Андреа.

— Мя-яу! — одобрила она мои действия.

Я прижала палец к губам, призывая ее помолчать.

— Она правда разозлилась.

— Знаю. Только что заскочила в кабинет Риты.

— У нее что-то с головой? — полюбопытствовала я.

Андреа покачала головой:

— Знаешь, она была более-менее нормальной, когда пришла сюда, но стоило появиться тебе, как у бедняги просто съехала крыша.

— Я так действую на многих.

— Ладно! Рита уже сыта по горло выходками Касси, так что насчет поездки можешь не волноваться. От принятого решения она не отступит.

Я попыталась удержать торжествующую улыбку в разумных пределах, но жжение в желудке подсказывало, что победа может оказаться пирровой.

Через пять минут дверь в кабинет Касси захлопнулась с такой силой, что задрожали стены. Похоже, на Западное побережье улетала я, а не она.

Узнав о грядущей конференции, Флейшман просто обезумел.

— Я хочу поехать!

— Куда?

— В Орегон.

— Флейш, ты не можешь сопровождать меня в деловой поездке.

На его лице отразилось недоумение.

— Почему нет?

— Потому что это моя работа.

— Но я помогал!

Этого я отрицать не могла. Флейшман стал маньяком: читал любовные романы без роздыха… особенно после того, как узнал, насколько высоко Рита и остальные оценили сочинение Джоанны Касл. Неделей раньше я увидела, как он пролистывает «Романс джорнал», глянцевый ежемесячный журнал, о существовании которого не подозревала до того, как начала работать в «Кэндллайт». В журнале заинтересованный читатель мог найти интервью с авторами любовных романов, фотографии самых популярных моделей, появляющихся на обложках, и колонку издателя, женщины из Вифлеема, штат Пенсильвания. Звали ее Пегги Марфин, но в июне 1989 года она загадочным образом стала Маргаритой, графиней Лонгчампской. В своей колонке она подробно описывала собственные поездки, встречи со знаменитостями и собственную линию косметики, «Графиню», образцы которой раздавала направо и налево. Кстати, и я в своем кабинете нашла рассованные по углам три флакона духов и бутылочку лосьона для тела.

Но большая часть полос этого достаточно толстого журнала уделялась рецензиям едва ли не на каждую книгу, выпущенную в жанре дамского романа. Оценки были обозначены алыми губками, от одной пары до пяти. И эти губы могли как посодействовать карьере автора, так и разрушить ее. Одна авторша позвонила мне в истерике после того, как ее роман получил лишь пару алых губок. На шкале ценностей индустрии любовного романа сие означало: говно. Я с трудом убедила ее не подавать в суд.

Но как Флейшман прознал про существование журнала?

— Слушай, ты меня пугаешь. Я тебе очень признательна, но это моя работа.

— Видишь ли, мне нужно поехать туда.

Рехнулся?

— И почему тебе нужно поехать на конференцию писателей, работающих в жанре любовного романа?

Он сложил руки на груди.

— Нужно, и все.

Да, что-то он определенно недоговаривал.

— Флейш…

Он вскинул подбородок:

— Ну, если хочешь знать, я не сидел без дела, пока ты работала. Тоже работал. Писал пьесу.

И что? Он всегда «писал пьесу»…

Вот тут до меня дошло. Он говорил о новой пьесе. О «Кэндллайт букс».

О моей работе!

— Пьесу!

В ужасе я отшатнулась. Дело было гораздо хуже, чем я могла предположить. Флейшман собирался написать ужасную пьесу, в которой высмеял бы авторов любовных романов. Каким-то чудом эту пьесу поставили бы на Бродвее, она стала бы гвоздем сезона, а меня бы уволили! Вот почему он так стремился попасть на конференцию! Чтобы собрать материал для пьесы, которая прихлопнет мою карьеру.

— Никогда, — отчеканила я. — Нет и нет.

— Почему нет? Пьеса будет забавной.

Забавной. Господи!

— Нет, не так. — Он задумчиво покачивал головой. — Она будет не просто забавной. Я хочу дать объективную Картину, не карикатурно изображать авторов любовных романов. Я хочу сказать, эти писатели — профессионалы, Ребекка.

— Да, знаю. — Я прикусила губу.

— А ты знаешь, что на любовные романы приходится сорок восемь процентов продаж? Знаешь, что эти продажи составляют более миллиарда долларов в год?

— И где ты это вычитал?

— На сайте РАГ.

Как он узнал про РАГ?

А Флейшман продолжал, и в голосе его слышалось благоговение.

— Самое интересное в том, что большинство авторов любовных романов не собирались становиться писателями. Они не заканчивали специализированных курсов, а начинали писать только потому, что испытывали неудержимое желание рассказать историю. Знаешь, это потрясающе. Ты слышала о дипломированных медсестрах, которые стали концертирующими скрипачками?

— Я не понимаю…

— И однако, этим женщинам удалось начать новую карьеру и даже попасть в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс»! Если ты слышала их истории, то должна знать, что многие писали годы и годы до того, как их начинали публиковать, работали, когда все члены семьи еще спали, или после того, как засыпали дети. Они крали у себя время, чтобы научиться писать. У некоторых из наиболее знаменитых авторов рукописи много лет отвергали, но они продолжали писать. Поразительно!

— Да, но…

— Дело в том, что все презирают эти книги. Как будто они написаны по-другому. А на самом деле любовные романы ничем не отличаются от детективов или научной фантастики. Чтобы пробиться, нужны те же составляющие. Творческое воображение, время и решимость автора добиться своего.

Я уже и не пыталась прервать Флейшмана. Он вел себя словно одержимый.

— Разве ты не видишь? Я должен поехать туда!

— Ты должен остыть, — возразила я. — Уверена, ты напишешь отличную пьесу, Флейшман, но твоя поездка в Орегон исключается. Я еще многого не знаю о любовных романах и их создателях, но мне совершенно понятно: профессионал не поедет на писательскую конференцию с соседом по квартире.

Он вздохнул.

— Но ты могла бы записывать свои впечатления? Слушай… ядам тебе диктофон. Запиши для меня разговоры писателей.

— Нет! Я не собираюсь за ними шпионить. Они мне платят, знаешь ли.

— Господи, какая же ты брюзга!

— А от тебя один геморрой. — Давно уже мы не ссорились. Если Флейшман что-то вбивал себе в голову, переключить его на другое не представлялось возможным. — Я думала, ты по-прежнему работаешь над «Ты пожалеешь». — Я все-таки предприняла такую попытку.

— Ты не хотела, чтобы я написал и эту пьесу.

Нет, не хотела. Но теперь изменила свое мнение. Если бы Флейшман унизил моих ближайших родственников на сцене, те могли бы отвернуться от меня, но не уволить.

8

— Привет, мисс Эксперт по сюжетам.

Услышав в трубке голос Дэна, я развернулась на стуле и захлопнула дверь. В конце коридора Лайза, помощница Мерседес, пела «Штормовую погоду». Вокалисткой она была отличной, но с ограниченным репертуаром. Песня эта звучала сегодня, наверное, уже в десятый раз.

Плюс мне хотелось остаться наедине с голосом Дэна.

— Что вы такое говорите? — спросила я Дэна.

— Загляните в электронный почтовый ящик. Они как раз разослали программу мероприятий на уик-энд.

Я аж подпрыгнула.

— Вы тоже собираетесь в Портленд?

— Будьте уверены.

Будь у меня под рукой конфетти, я бы тут же обсыпала им себя. Потому что уже была влюблена в Дэна, как школьница. Не могла устоять перед его бархатистым голосом и обаянием. Когда рискнула спросить Андреа о его внешнем виде и семейном положении, та расхохоталась.

— Если бы ты так часто не пропускала ленч, то знала бы, что в этой конторе ты не первая, кто задает такие вопросы.

— И ответ?..

— Да, он симпатичный… как актер мыльной оперы. Лет тридцати с небольшим. Разведен.

— Так он…

— Добыча для таких хищниц, как ты. — Тут она посуровела. — В отличие от мистера Неотразимого, который, разумеется, мой. А вот к Дэну путь открыт. В последние месяцы здесь он вроде бы никого не обхаживал.

— Месяцы?

— Да, раньше-то он наследил. Ходили слухи, что он разбил сердце бедной Клиа Шафрански. Клиа была младшим редактором в секторе «Песни сердца». Прикипела к нему. А после того как на конференции в Миннеаполисе Дэна засекли с редактором из «Венус букс», ушла из издательского бизнеса, вернулась домой в Буффало и открыла магазин пряжи и принадлежностей для вязания.

— То есть, возможно, вины Дэна в этом и не было?

— Улики косвенные, — признала Андреа, — но их хватало.

Разговаривая с Дэном, мне никак не удавалось выкинуть из головы бедную Клиа Шафрански. Как и слова Андреа «путь открыт».

— Можете представить себе, как я удивился? — Он хохотнул. — Я думал, приедет Рита.

— Ее племянница выходит замуж.

— Значит, она не теряет конференцию, а приобретает племянника.

Я рассмеялась. Должна признать, чересчур уж весело. Смех вызвала не достаточно плоская шутка Дэна, а его ставший уж совсем обволакивающим голос.

— Послушайте, я собирался выпить с Ритой на конференции… вы готовы выполнить и ее обязательства перед отдельными участниками?

У меня запело сердце.

— Я всегда готова занять чье-то место у стойки бара.

— Вообще-то я думаю, раз уж мы никогда не встречались, может, обставим все более торжественно? В центре Портленда есть старый рыбный ресторан… и если у вас нет особых дел в субботу вечером…

Я постучала ручкой по столу и сосчитала до пяти, делая вид, что проверяю в перекидном календаре, что у меня намечено на ту субботу, хотя и так знала — листок девственно чист.

— Гм-м… вроде бы реально.

— Отлично… так мы договорились о свидании?

— Договорились.

Мое первое свидание более чем за шесть месяцев. Разумеется, речь шла не о настоящем свидании, а о деловой встрече. Вечером. В незнакомом городе. Только он и я.

И в чем пойти? Предстоящее выступление, как и гибель в авиакатастрофе, казалось уже ничтожным в сравнении с гардеробными проблемами.

«Это не свидание», — повторяла я себе и при этом думала, что с обувью у меня просто беда. Я могла что-то надеть из одежды матери Флейшмана (особенно если перестала бы обедать, а иногда и завтракать), но ободранные старые туфли показали бы, что одеваться по моде мне не по средствам.

Да и новая прическа не помешала бы.

Я начала набрасывать список самого необходимого: обувь, стрижка, новый бюстгальтер, брифкейс из мягкой кожи, как у Энн. Потом, на другой половине страницы, начала записывать расходы: арендная плата, выплата по кредитной карточке… В следующем месяце подходила моя очередь платить за кабельное телевидение. Я платила и в этом месяце. Потому что у Флейшмана не было денег.

Я отказалась от мысли поразить авторов любовных романов новеньким брифкейсом из мягкой кожи. Или модной обувью. Откровенно говоря, я выскакивала в минус даже с новым бюстгальтером.

Черт! Несколько дней назад мне казалось, что я богата. И куда подевались все деньги?

Я попыталась заставить себя забыть о покупках. Это деловая поездка. Мне не нужно ничего нового. А после того, что Андреа рассказала о Дэне, стало совершенно ясно: он — Ромео издательского бизнеса. Поэтому нет нужды воспринимать обед с ним как что-то серьезное.

Тихий внутренний голос продолжал подзуживать: «Вот и не воспринимай его всерьез. Предстань перед ним дешевой простушкой».

Но ведь он мог бы помочь мне забыть о Флейшмане!

Андреа влетела в мой кабинет, плюхнулась на стул, захлопнула дверь. Сложила руки на негодующе вздымающейся груди.

— Что не так?

— Плановый пересмотр трудового договора!

— Тебя зажали?

— Не то слово… дали прибавку в полтора процента! Меньше просто нельзя. И именно мне! Я не разгибаясь пашу в этой дыре большую часть своей трудовой жизни. Черт бы их побрал!

— Это сделала Рита?

— Да! Она пыталась свалить все на Мерседес и Мэри Джо… даже вроде бы стеснялась из-за того, что мне добавляют такие гроши… но все понятно. Она ведущий редактор! И должна была стоять за меня горой!

— Мерседес объяснила почему?

Андреа фыркнула.

— Сказала, что у меня дурной характер! Сказала Рите, что я должна держать под контролем свою агрессивность.

— Гм-м…

— Что? — Ее глаза сверкнули. — Думаешь, я не контролирую?

— Контролируешь! — быстро ответила я, до того как она успела бы откусить мне голову.

Я уж испугалась, что все равно откусит, но тут Андреа открыла дверь и крикнула:

— Лайза, Господи, обрыдла всем твоя «Штормовая погода»! — Захлопнула, повернулась ко мне.

Я старалась сохранять спокойствие, но вжалась в спинку кресла.

— Они постоянно говорят, что от верности наемных работников не осталось и следа, но вот что я тебе скажу. Такие менеджеры и выживают нас. Теперь мне придется искать другую работу. — Андреа вся кипела. — Они меня вынуждают! Это отвратительно.

— Мне очень жаль.

Она уставилась на мой блокнот:

— И что ты делаешь?

— Так, подсчитываю кое-что.

— Вот эти маленькие минусы означают отсутствие денег?

— К сожалению.

Она хохотнула:

— Ничего, продержись еще десять месяцев, и тебе тоже повысят зарплату на полтора процента.

— А что мне надеть на конференцию РАГ?

Она пожала плечами:

— То же самое, в чем ходишь на работу. Именно это они и хотят видеть… профессионала в их стройных рядах.

Я замялась:

— Да, конечно… а если придется пойти на обед и все такое…

— На обед? С авторами? Не волнуйся. Они не будут ждать от тебя ничего шикарного.

— Ну, дело в том… — Я призналась, что у меня назначено свидание с Дэном.

Андреа выпрямилась.

— Обед? Обычно он ограничивается выпивкой в баре. Наверное, ты ему действительно понравилась.

— Он никогда меня не видел.

— И что? Ты тоже его не видела. — Она посмотрела на мои черные туфли, возможно, те самые, что я надевала на выпускной вечер в колледже. — Тебе нужны новые туфли.

— Невозможно, — простонала я.

— А какой у тебя лимит по кредитной карточке?

— Пять тысяч триста долларов.

Глаза Андреа широко раскрылись.

— Тогда в чем проблема?

— Я пытаюсь расплатиться по прежним долгам, а не залезать в новые.

— Значит, какое-то время придется расплачиваться по минимуму. По-моему, Дэн того стоит.

— Это всего лишь деловая встреча. — Конечно же, мои слова не обманули ни ее, ни меня.

— В «Блумингдейле» на этой неделе распродажа.

Я вскинула голову.

— Сходим туда вместо ленча? — предложила Андреа.

— Ой, не стоит мне туда идти…

Но я пошла.

* * *

Неделю я держала свою добычу в кабинете. В углу скапливались обновки, купленные в кредит. Я, конечно же, ничего не скрывала… просто говорила себе, что мне лень перевозить все это. А кроме того, оставалась вероятность, что во мне проснется совесть и я захочу сдать обратно что-то из купленного; тогда чего ради тащить эту вещь или вещи сначала в Бруклин, а потом обратно на Манхэттен?

Но разумеется, я ничего не вернула. И наконец, перед самой конференцией, осознала, что все это мне придется доставить домой. Все и сразу.

В тот день я ушла с работы, сильно напоминая мешочницу.

По пути только и делала, что молилась, чтобы Флейшмана не оказалось дома. Чтобы он ушел на свидание.

Но он, конечно же, сидел перед телевизором с миской лапши. В который уж раз смотрел «Фелисити»[50]. Как только увидел меня, выключил телевизор, нажав кнопку на пульте дистанционного управления.

— Смотри, смотри, — попыталась остановить его я. Мне хотелось только одного: чтобы мой сосед не отрывал глаз от экрана, пока я прошмыгну в свою спальню и засуну все пакеты под кровать.

— Да ладно. Я и так знаю, чем заканчивается. Она начинает идиоткой, идиоткой и остается.

Теперь он кружил вокруг меня, разглядывая названия магазинов на пакетах. Должна признать, «Блумингдейлом» я не ограничилась. Побывала еще в нескольких торговых центрах Верхнего Ист-Сайда: Андреа убедила меня, что кредит дается именно для того, чтобы использовать его по полной программе.

— Я попала на несколько распродаж…

Он взял пакет с логотипом дорогого магазина аксессуаров из кожи и заглянул внутрь. Присвистнув, вытащил мой новенький брифкейс из мягкой кожи.

— А это еще зачем?

— У меня же деловая поездка, ты помнишь? — Я поспешила к своей комнате, унося пакеты, но выронила коробку с туфлями.

— «Маноло Бланик»? Деловая поездка?

— Я давно уже не покупала обувь. — Как будто это что-то объясняло.

Флейшман преследовал меня, не сводя глаз с логотипа на одном из маленьких пакетиков.

— Подготовка к деловой поездке вынудила тебя заглянуть и в «Секрет Виктории»?

Я зыркнула на него.

— Мне выступать с речью. Я хочу чувствовать себя уверенно!

— И где ты взяла столько денег?

— На кредитной карточке. — Теперь, разглядывая выложенные на кровати пакеты, я сама себе удивлялась. Когда они кучей лежали в углу кабинета, казалось, что запросы у меня очень скромные, но теперь эти пакеты обличали меня как транжиру. Святой Боже, что же я наделала?

Он покачал головой:

— Господи, я всегда ожидал, что ты сорвешься с цепи. Но такого и представить себе не мог.

— У меня хорошая работа. И я наверняка смогу… — Внезапно я вспомнила Андреа, которая выписывала свои долги и минимальные платежи по ним. Ну почему я ее послушала?

— На твою зарплату можно отовариваться в «Бенделе»?

Пакет из «Бендела» был совсем маленьким.

— Я там не отоваривалась. Купила только… — Если на то пошло, я не помнила, что я там купила. Заглянула в пакет. — Вот! Шарфик. Только шарфик.

Он вытащил шарф из пакета. Я купила его по настоянию Андреа. Очень уж сильно его уценили, до $69.95. Как говорится, дешевле только даром. Но я не помнила, чтобы он был таким длинным… и эти блестки в магазине не казались такими яркими, а вот здесь, в квартире, просто слепили глаза. Словно я собиралась выступать в нем в варьете Лас-Вегаса.

Шарфик упал на пол, и Максуэлл принял его за новую собачью подстилку. Тут же устроился на нем со всеми четырьмя лапами.

Флейшман шумно вдохнул, а потом, чтобы продемонстрировать свое терпение, долго выдыхал набранный в грудь воздух.

— Я понимаю, раз тебе дали высокую зарплату, то может возникнуть ощущение, что по средствам купить весь мир. — Внезапно он превратился в профессора экономики. — Но знаешь, Ребекка, даже если деньги поступают регулярно, это не означает, что их можно тратить бесконтрольно.

Я не могла в это поверить. Чтобы такое говорил Флейшман! Человек, который мог отправиться за пиццей, а вернуться с плазменным телевизором.

Должно быть, мое лицо побагровело, потому что он добавил:

— Смущаться тут нечего. Нужно просто следить за своими расходами.

Вот тут я не выдержала.

— Я не смущаюсь, а злюсь! Кто ты такой, чтобы учить меня, как тратить деньги? Ты-то, наверное, никогда в жизни не планировал свой бюджет.

На его лице отразилась обида.

— Разумеется, планировал. Все время планирую. Только делаю это незаметно. Не объявляю всем и вся, что я беден.

— Я тоже, — фыркнула я.

Его брови взлетели вверх. Ладно, может, я и объявляла.

— А кроме того, — уела я друга, — ты не бедный.

Он встретился со мной взглядом.

— Дело не во мне, правда?

— Ты это о чем?

— О нашем споре. Ты чувствуешь себя виноватой, вот и отыгрываешься на мне.

На мгновение он заставил меня замолчать. Потому что был прав. Я вырвала шарф из-под Максуэлла и начала его складывать. Потом бросила в ящик комода.

— Просто не люблю, когда мне читают нотации!

— Но в нашей дискуссии ты выложила не все аргументы, так?

Я с треском задвинула ящик.

— В каком смысле?

— Скажем, забыла упомянуть, что на конференцию с тобой едет какой-то очень симпатичный мужчина из «Кэндллайт».

Я рассмеялась:

— В «Кэндллайт» нет симпатичных мужчин. Во всяком случае, интересующихся женщинами. За исключением парня, который занимается почтовыми отправлениями, но не думаю, что он полетит в Орегон.

Однако Флейшман попал если не в десятку, то в девятку. Меня это встревожило. Неужто объяснить мое поведение не составляло труда? Или он слишком хорошо меня знал?

— Значит, какой-то другой парень. — Он обвел рукой разложенные на кровати пакеты. — Все это куплено не ради мастеров любовной прозы, которые соберутся в Портленде, штат Орегон. Я могу поверить, что ты не будешь спать ночами, сочиняя речь, с которой должна выступить перед ними, но не думаю, что ради них станешь пополнять запасы трусиков и колготок.

А я ведь могла засунуть пакет из «Секрета Виктории» в один из больших пакетов. Не сообразила. Черт!

Я решила сознаться. Почему нет?

— Ладно, симпатичный парень там будет, но я ни разу с ним не встречалась. Только говорила по телефону. Его зовут Дэн Уитерби. Он любит пофлиртовать, хотя, судя по всему, флиртует со всеми.

— Он писатель?

— Агент.

Флейшман уселся на кровать, забарабанил пальцами по колену.

— Не думай, что я решила кого-то соблазнить на этой конференции, — попыталась оправдаться я. — Просто после колледжа я два года работала у старухи девочкой на побегушках. А теперь собираюсь появиться в отеле, битком набитом писателями, и хочу выглядеть презентабельно.

Он пожевал губу.

— Ты права. Возможно, мы как-то упустили это из вида.

— Мы… что?

— Не прикинули, как ты должна выглядеть на конференции. — Флейшман повернулся ко мне. — В чем ты полетишь?

— Не знаю. Надену что-нибудь удобное.

Он издал звук, который обычно звучит на телешоу-викторине при неправильном ответе.

— Ни в коем разе. Из аэропорта ты сразу поедешь на конференцию. Ты же не собираешься переодеваться в туалете аэропорта! Ты должна хорошо выглядеть и в самолете.

Снова он был прав. Это раздражало.

— А если Дэн Уитерби полетит тем же рейсом? — спросил он. — Ты об этом подумала?

— Нет. — Значит, он ничего не имел против Дэна Уитерби. Несколько минут назад, когда он донимал меня вопросами о покупках, я уж решила, что Флейшман приревновал.

— Знаешь, в Портленд, штат Орегон, вряд ли стремятся миллионы. А если мы говорим о прямых рейсах, которые выберет любой здравомыслящий человек, путешествующий не за свои кровные, то выбор будет очень ограничен.

«Откуда он так много знает о рейсах на Западное побережье?» — удивилась я. Но подумала, что все это досужие рассуждения. Флейшман, если хотел, умел напустить на себя умный вид.

Не скрою, меня порадовала его адекватная реакция. Он даже пытался помочь. Не требовал, чтобы я взяла его с собой. Я хотела вечером покидать все в чемодан, но Флейшман настоял, чтобы я подошла к сборам более методично, прикинула, что и когда мне может понадобиться, вплоть до сережек.

Я знаю, знаю. Мне двадцать пять, а мой сосед по квартире учил меня, как собирать вещи. С другой стороны, эти уроки шли мне только на пользу.

Его волновало платье, в котором мне предстояло пойти на обед с Дэном Уитерби.

— Слишком глубокий вырез. Ты уверена, что будешь выглядеть в нем деловой женщиной?

— Мне нужно что-то красивое.

— Всегда есть Наташино платье от Мейнбокера. — Его задело мое прохладное отношение к этому темно-бордовому шедевру.

— Вещь красивая, я знаю, но мне хотелось бы что-нибудь поновее. Не могу я одеваться, как Джеки О.[51].

— Понимаю… но, знаешь, там может быть холодно. Понадобится пиджак или жакет. Ночью температура опускается до пяти градусов.

Откуда он мог это знать?

— Хорошо, мамочка. Я захвачу свитер.

— Ты отрепетировала свою речь?

— Я еще над ней работаю.

Флейш покачал головой:

— Лучше бы тебе поставить в ней последнюю точку. Тогда в самолете ты сможешь ее выучить.

— Выучить? — пискнула я.

— Естественно. — Он моргнул. — Не можешь же ты стоять перед всеми и читать по бумажке? Это будет радиообращение, знаешь ли. Ты должна написать основные тезисы на карточках из плотной бумаги и отталкиваться от них.

— Хорошо.

Господи, у меня и в мыслях не было заучивать текст. Я собиралась прочесть его по бумажке.

Ко всем заботам и тревогам добавилась еще одна, вот я и уселась с блокнотом в руках и начала набрасывать тезисы выступления. Флейш, удовлетворенный полученными результатами, включил телевизор.

— Когда ты встречаешься с этим парнем? — небрежно спросил он.

— В субботу вечером.

— Это хорошо. Уже после выступления.

— Точно. — И с каким же нетерпением я ждала субботнего вечера!

— Куда он тебя поведет?

— В какой-то ресторан в центре города. Вроде бы рыбный.

— «У Джейка».

Я оторвалась от блокнота.

— Откуда ты знаешь?

— Это самый знаменитый рыбный ресторан Портленда. Он там с незапамятных времен.

Флейш сообщил это таким тоном, будто Дэн пригласил меня в какую-то забегаловку. Теперь-то я знала, что мой друг несет чушь. Вернулась к тексту выступления.

Флейшман смотрел телевизор.

Все вроде бы было в порядке.

Какое-то время мне удалось обманывать себя: никаких, мол, проблем. Перелет? Велика беда.

Сотни тысяч людей каждый день поднимались на борт самолетов, садились, пристегивались и добирались до места назначения без сучка и задоринки. Их самолеты не захватывали террористы. Они не взрывались в воздухе. В них не била молния, и они не падали на землю вместе с кричащими пассажирами. При приземлении порывом ветра их не сбрасывало с посадочных полос, и они не вспыхивали, как свечки, столкнувшись с другим самолетом или въехав в ангар.

Такого давно уже не случалось. И в прогнозе погоды ничего не говорилось об ураганах на Западном побережье.

Я не боюсь, не боюсь, не боюсь.

Утром, в день вылета, я была совершенно уверена в себе. Вместе с Флейшманом плотно позавтракала, по его настоянию наелась блинов («В самолетах кормят плохо. Тебя ждут четыре часа голодухи»). На дорогу я потратила слишком много времени и в Ньюаркском аэропорту успела купить только ручку и карточки для заметок в газетном киоске, где они стоили вдвое дороже, чем в Нью-Йорке.

Я смогла улыбнуться ухоженной сотруднице авиакомпании, которая взяла мой посадочный талон и направила к электронному сканеру. Полностью сохраняя самообладание, прошла по телескопическому трапу, «рукав» привел меня к самолету. Мой новый брифкейс из мягкой кожи, практически пустой, висел на плече.

Но потом я ступила на борт самолета, и ноги вмиг стали ватными. Меня приветствовала стюардесса. Мысленным взором я увидела, как ее выбрасывает из самолета через огромную дыру в фюзеляже. Мотнула головой. «Этого никогда не случится».

Очередь пассажиров медленно продвигалась по салону первого класса, кое-какие пассажиры — мужчины в костюмах — уже пялились на экраны своих «пауэрбуков» и пили «Кровавую Мэри». Я никогда не летала первым классом. Наверное, никогда и не полечу. И это хорошо. Потому что я слышала, что в случае катастрофы салон первого класса — наиболее опасное место. Я покачала головой. Бедные, бедные деловые люди с их ноутбуками и коктейлями. «Наслаждайтесь, пока можете, други мои».

Движение очереди замедлилось, когда я приблизилась к моему, тщательно выбранному месту (ближе к хвосту, у прохода). В салоне становилось душновато. В багажных ящиках над головой свободного места уже не осталось, и люди начинали заводиться. Кто-то попросил подушку, но стюардесса крикнула из хвостовой части, что подушек больше нет. С тем же успехом могла заявить: «Согласно нашей новой бизнес-модели ваш комфорт нас более не волнует».

Или: «Это летающая перевозка для скотины. Придется вам с этим свыкнуться».

Наконец мне удалось добраться до своего кресла. Господи, каким же оно было неудобным! Не следовало мне есть так много. Или надевать такую узкую юбку. Пояс врезался в тело.

Повезло мне лишь в том, что на втором кресле, у окна, уже сидела женщина. Так что не было необходимости вставать, чтобы пропустить ее. Я решила, что наилучший способ избежать мыслей о неминуемой катастрофе, которая трагически оборвет мою короткую жизнь, — с головой уйти в работу. Вытащила из брифкейса программу конференции и блокнот с моей речью.

— Я тоже туда лечу, — подала голос моя соседка.

Я оторвалась от блокнота. Она имела в виду Портленд? Мы все летели в Портленд. (Флейшман оказался прав на все сто. Это был единственный прямой рейс.)

Она ткнула пальцем в программку:

— Это я. Элисон Руни, из «Газели».

Я пригляделась к соседке. Лет сорока с небольшим, темно-каштановые волосы (судя по корням, крашеные), глубокие морщины у рта. Словно она двадцать лет поджимала губы.

— Я Ребекка Эббот. Из «Кэндллайт».

Темные брови сдвинулись у переносицы.

— Никогда о вас не слышала.

— Я там всего два месяца. Работаю у Риты.

Она закатила глаза:

— Ах, та бедняжка! — С губ сорвался смешок. — Разумеется, я люблю Риту, все любят, но она уже была редактором, когда я там работала.

— Вы работали в «Кэндллайт»?

— Все успели там побатрачить. А может, только кажется, что все…

В этот самый момент загудели двигатели. Опустились и зажглись маленькие экраны, на которых запустили видеоролик, рассказывающий о том, как вести себя в чрезвычайной ситуации. Я попыталась усвоить эту полезную информацию (хотя кому в истории авиации удавалось использовать сиденье как спасательный плотик?), но Элисон Руни не давала мне сосредоточиться.

— Вы знаете Марис?

— Кого? — Меня куда больше волновали кислородные маски. Как часто их проверяли? А если моя не опустится?

— Господи Иисусе! Если вы работаете в секторе «Пульс», то должны знать Марис Годфри.

Я порылась в памяти. Плохо увязывала имена с лицами, но была уверена, что никогда не видела имени Марис в списке сотрудников. Элисон настаивала, что такого быть не могло.

— Ах да! Она же теперь в НАЛ[52]. — Элисон пожала плечами. — Эта круговерть переходов. Поневоле забываешь, где теперь кто. А где вы работали раньше?

— Это мое первое место работы в издательском бизнесе.

— Но оно точно не будет последним!

Будет, если самолет упадет, а я не успею добраться до аварийного выхода. Слишком поздно я поняла, что следовало выбрать ряд в непосредственной близости от одного из аварийных выходов.

Самолет уже вывозили на взлетную полосу, и стюардессы проверяли, у всех ли кресел подняты спинки.

— А чем вы занимались раньше? — спросила Элисон.

— Ничего… то есть работала личным помощником. — Прозвучало не очень. — У писательницы.

— О, это интересно!

— Если на то пошло… — Самолет остановился, двигатели взревели. Сердце у меня лихорадочно забилось, дыхание прервалось, на верхней губе заблестели капельки пота.

Лицо Элисон Руни надвинулось.

— Вы в порядке?

Я быстро кивнула и попыталась улыбнуться.

— Взлет — это самое ужасное: всегда есть шанс попасть в воздушную яму, область разрежения, возникающую при взлете других самолетов. С фатальным исходом.

— Вы неважно выглядите.

— Все хорошо… все будет хорошо…

— У вас кружится голова?

— Немного мутит.

— Господи… — Голос, ранее такой уверенный, дрогнул. Элисон начала рыться в кармане на спинке переднего сиденья. — Черт побери, неужели они избавились и от гигиенических пакетов?

— Гигиенических?..

Я поднесла руку ко рту. С оглушающим ревом самолет помчался по взлетной полосе и оторвался от земли. Я тоже начала рыться в кармане, где лежали какие-то журналы и каталоги, но пакета не нашла. Как такое могло произойти?

И этот самый момент самолет выбрал для того, чтобы чуть просесть, а потом качнуться. Возможно, он всего лишь поворачивал. Ложился на курс. Ничего особенного. Но мой желудок этого не знал. Меня бросило в жар, и я почувствовала, как плотный завтрак, которым накормил меня Флейшман, двинулся вверх по пищеводу.

— О нет, — простонала я.

Элисон Руни мгновенно оценила ситуацию и нашла выход.

— Сюда!

Схватила брифкейс из мягкой кожи, который лежал у меня на коленях, откинула клапан, вытряхнула все бумаги и ручки и широко раскрыла.

Понимаете? Я знала, что этот брифкейс очень даже мне пригодится.

9

Дельный совет: если вы неважный оратор и последнюю речь произносили не в средней школе, не слушайте тех, кто говорит, что выступать по бумажке — дурной тон. Не ограничивайтесь только перечнем тезисов на карточках. Провал гарантирован.

Я этого, разумеется, не понимала, пока не зависла над пропастью. Смотрела на тезисы, которые нацарапала на карточках, и пыталась понять, о чем, собственно речь. К примеру:

А. ДВИГАТЕЛЬ СЮЖЕТА!

А.1. «Тойота»

А.2. «Форд-пинто»

В какой-то момент — возможно, когда я сидела в номере отеля и пила водку из мини-бара, — слова эти что-то для меня и значили. Наверное, я хотела сказать, что сюжет — мотор истории. И если сюжет хорош — ты едешь, как в «тойоте». Он без проблем довезет тебя до конца. А вот сюжеты на манер «форда-пинто» наверняка заглохнут на полпути. Ха-ха!

Теперь же, испытывая легкое похмелье, слушая собственный дрожащий голос, который молол чушь, и глядя в глаза тридцати женщинам, я сильно сомневалась в благополучном исходе. Да уж, в отличие от прошлого раза, когда я повествовала о Латвии, слушатели не спали. Они не сводили с меня оценивающих взглядов. Хмурились. Сурово морщили лбы и сводили брови к переносице.

Передо мной сидели писательницы. А я стояла перед ними и рассказывала, как нужно писать! Я, не написавшая ни одного романа! Даже не пытавшаяся написать!

У меня никогда не было и автомобиля.

С каждым произнесенным словом во мне крепла уверенность: пора, давно пора смываться… то есть с этой трибуны.

— Если что-то непонятно… или непонятно все, я с радостью отвечу на ваши вопросы, — торопливо закончила я.

Вот.

На лицах моих слушательниц отразилось удивление, и я могла сказать почему. Некоторые даже посмотрели на часы. На речь мне было отведено двадцать минут, я же уложилась в шесть.

— Есть вопросы? — спросила я.

Тридцать пар глаз смотрели на меня. Вопросов не было. Эти дамы не спешили прийти на помощь.

Я не могла просто стоять и молчать.

— Разумеется, есть некоторые моменты… к примеру, не стоит начинать главу словами: «Прошло девять месяцев…»

В последовавшей паузе я услышала, как стрелка настенных часов отсчитывает секунды. Пот уже тек по спине.

— И не используйте поговорки, — выдохнула я.

— Подождите! — не выдержал кто-то из задних рядов. — Вы говорите «не используйте поговорки»? То есть мы должны не касаться целых пластов человеческой речи.

Зал загудел.

— Да, а что делать, если действительно прошло девять месяцев? — спросила еще одна писательница.

И когда я подумала, что мне ничего не остается, как с позором бежать с этой трибуны (и, возможно, бежать всю жизнь), над головами поднялась рука.

— А если ваш сюжет — «лексус»[53] и он все равно ломается? — спросила женщина.

Писательницы засмеялись, напряжение чуть спало. К сожалению, теперь они ждали ответа.

У меня его не было.

Дерьмо! Я сглотнула слюну.

— Я думаю, в этом случае… — Я посмотрела на дорогущие карточки, которые лежали передо мной. Вроде бы все тезисы уже использованы. Как же мне хотелось провалиться сквозь землю!

В голове царила полнейшая пустота.

— Ну… я бы сказала…

— Найди хорошего механика, Мэри, — пошутил кто-то.

Вновь смех. Но я подумала, что эта женщина своей шуткой бросила мне спасательный круг.

— На самом деле… — я старалась говорить как можно медленнее, чтобы использовать время по максимуму, — это правильно. Когда ты уверена, что сюжет хорош, но что-то не складывается, лучше всего проконсультироваться с толковым человеком. С тем, кому ты доверяешь. С людьми, которые первыми читают твое новое произведение. С лучшей подругой-писательницей.

Головы закивали. Впервые за десять минут. Наконец-то я сказала что-то вразумительное.

И вот тут, как по мановению волшебной палочки, мне открылась истина. Советы таких, как я, о том, как писать, этим женщинам не требовались. Конечно, существовали редакторы, лекции которых о сюжете они, раскрыв рот, могли бы слушать часами. Я к таковым не относилась. Во мне они видели всего лишь посланницу Нью-Йорка. И единственное, что я могла сделать, — дать новый импульс к работе.

Я глубоко вдохнула.

— Знаете, я могу стоять здесь до вечера и рассуждать о писательском мастерстве, но вы знаете лучше меня, что каждая история индивидуальна. Нет универсальной формулы — мы все это слышали, не так ли? Какая может быть формула для написания любовного романа? Люди постоянно задают этот вопрос.

Они ждали продолжения.

— Однако формула есть, только совсем не та, о которой думают люди. Формула — творческий потенциал писателя.

— Точно, — выкрикнул кто-то.

— Плюс преданность делу и целеустремленность.

Господи, я шла тропой Флейшмана. Но ведь срабатывало. Слушательницы кивали. В задних рядах кто-то даже захлопал.

— Плюс время. Вы понимаете, время, которое кто-то из вас выкраивает рано утром, до того, как дети уйдут в школу. Или поздно вечером, когда дети уже спят.

К концу часа вопросов и ответов, выложив практически все постулаты Флейшмана, я целиком и полностью завоевала их доверие. Они превратились в паству, я — в проповедника, из уст которого они внимали истине. Когда я сходила с трибуны, мне хлопали, улыбались. Несколько женщин подошли, чтобы поговорить.

Пожилая дама с короткими седыми волосами пожала мне руку.

— Это вас вырвало в самолете?

Пришлось признать, что меня.

— Воздушная болезнь.

— Дай вам Бог здоровья, — сказала другая женщина. — И полет был долгим.

«Он кажется особенно долгим после того, как ты забрызгиваешь завтраком соседку по ряду», — могла сказать я им.

— А потом вы смогли прийти сюда и произнесли такую чудесную речь!

«Чудесную речь»! От чувства благодарности я чуть не зарыдала. Писательницы, которые собрались вокруг меня, кивали и улыбались, я буквально купалась в волнах их любви.

Я покидала конференц-зал (тот самый, куда сорока минутами раньше вошла с энтузиазмом смертника, ступившему на последнюю милю[54]) с ощущением, что выросла до десяти футов. Новые туфельки, до этого крайне неудобные, несли меня как по воздуху. Парила и моя душа. Все-таки я не провалилась!

Барбара Симмонс, организатор конференции, которую, я поняла это по прибытии, разочаровало отсутствие Риты, выловила меня в вестибюле отеля.

— Дженнифер, я слышала, вы отлично выступили.

Я скромно потупилась:

— Вообще-то…

— Вашу речь приняли на ура.

К нам подошел мужчина. Ростом за шесть футов, он возвышался над всеми, кто находился рядом. С песочными волосами, в роскошном сером костюме и синем галстуке на голубой рубашке (рубашка и глаза цветом не отличались). Улыбнувшись, сверкнул идеальными зубами.

— Кто это? — спросил он.

Голос показался мне уж очень знакомым.

— Дженнифер Эббот.

Голубые глаза широко раскрылись.

— Ребекка?

Господи! Разумеется, я слышала этот голос. Дэн Уитерби. И он действительно выглядел как звезда мыльной оперы.

Колени у меня подогнулись. «Святой Иисус, я обедаю с таким красавцем?»

Никогда раньше я так не радовалась тому, что у меня новенькое нижнее белье.

День пролетел при полном ощущении, что я в летнем лагере. Я переходила с одного мероприятия на другое: встречи, ленч, снова встречи, на одной из которых редакторы разных издательств сидели рядком, отвечая на вопросы писателей. Если не считать шпильки Элисон Руни, которая предупредила, что рядом со мной находиться опасно, все прошло очень хорошо.

Андреа меня, конечно, накрутила. К авторам она относилась настороженно (впрочем, и к неавторам — тоже), вот и мне советовала держать дистанцию. «На этих конференциях в туалет не дадут зайти спокойно. Обязательно рядом окажется кто-то из авторш и начнет совать рукопись под дверцу кабинки».

Но, честно говоря, я побывала в туалете пять раз (нервы) и под дверцу мне никто ничего не подсовывал. Авторша заговорила со мной только раз, у зеркала, предложила свои духи. «Графиню». Эта марка была на конференции в ходу.

И мне даже начал нравиться этот аромат.

Однако весь день у меня жгло живот. Разумеется, ни авторы, ни куриные грудки, которые подавали на ленч, не имели к этому никакого отношения. Причина была в другом: моем вечернем выходе в свет с Дэном Уитерби. Я буквально отсчитывала часы и минуты.

Семь часов.

Пять с половиной часов…

Теперь, когда я знала, как он выглядит, он постоянно попадал в поле моего зрения. Впрочем, при его росте иначе и быть не могло. Он возвышался надо всеми. Плюс светлые волосы (крашеные или выбеленные солнцем? Трудно сказать). И эта улыбка… зубы были такими белыми, что иной раз сверкали под флуоресцентными лампами. Во время ленча он сидел за соседним столиком, и иногда я слышала хрипловатый сексуальный смех, который вызывал мысли, не имевшие ничего общего с издательским бизнесом.

Четыре часа и сорок пять минут.

Пожалуй, единственным неприятным Моментом второй половины дня стало общение на том же ленче с Синтией Шмидт, любимой авторшей Касси. За столиком сидели и другие авторши «Кэндллайт», но Синтия просто прилепилась ко мне.

— Вчера вечером я приехала на машине из Медфорда, — сообщила она мне. — Мой номер рядом с вашим.

Меня это несколько удивило. Я не подозревала, что за моим номером установлено наблюдение.

— Как вы узнали?

— Я вызвалась помочь организационному комитету в доставке подарочного набора в ваш номер.

Все приглашенные на конференцию редакторы и агенты получили пакет, набитый книгами орегонских авторов и различными материалами рекламных туров: буклетами, ручками, блокнотами — с логотипами их сайтов, и, что мне понравилось больше всего, шоколадным батончиком с фотоснимком последней книги одного из авторов на обертке. Я намеревалась отвезти этот набор Флейшману. Не сомневалась, что от радости он подпрыгнет до потолка.

— Вы все так много сделали. — Я надеялась втянуть в разговор кого-нибудь еще. — Впервые в жизни я чувствую себя VIP-персоной.

— Это нормально. — Синтия растянула губы в улыбке. — Касси сказала, что это ваша первая конференция.

— Да, — призналась я, делая вид, что не замечаю ледяных ноток в ее голосе.

— Ну, я подумала, что она поступила очень благородно, позволив вам поехать вместо Риты.

Я потеряла дар речи. Позволив мне поехать? Вот так Касси пудрит мозги своим авторшам? Меня так и подмывало объяснить, что поездка Касси на конференцию никем и никогда не планировалась, а благородство Касси — плод ее воспаленного воображения.

— Но Касси всегда такая, не правда ли? — добавила Синтия.

Я могла не сомневаться, что мой ответ тут же долетит до Нью-Йорка, поэтому сглотнула слюну, улыбнулась и кивнула:

— Да, Касси очень добрая, — решив при этом, что должна как можно скорее проверить содержимое подарочного пакета. А вдруг там бомба с часовым механизмом?

Хотя я и повидалась с Дарлен Пейдж за ленчем, она еще раньше записалась на беседу со мной. В рамках конференции РАГ беседы в формате автор — редактор обычно устраивались для еще не публиковавшихся авторов, с тем чтобы каждый мог непосредственно обсудить свою книгу с живым человеком, прилетевшим из далекого Нью-Йорка. Но большинство авторов при этом так волновались, что их рассказы более всего напоминали мою лекцию о сюжете. И я, проработав редактором каких-то два месяца, не чувствовала себя вправе заставлять людей так нервничать.

Чтобы хоть как-то их успокоить, я говорила всем, что с удовольствием посмотрю то, что они могут нам предложить, — даже женщине, которая пришла с романом «Вампир поневоле». Интрига романа заключалась в том, что главному герою, анестезиологу отделения экстренной хирургии, приходится из ночи в ночь лицезреть голые шеи лежащих без сознания пациентов и скрывать свою истинную сущность от коллег, включая очень сексуальную женщину-кардиохирурга.

Дарлен Пейдж, известной писательнице, не было нужды продвигать свою очередную работу. Но она все равно нервничала. Извинилась за то, что ушла от меня. Нужно сказать, что теплых чувств Дарлен у меня не вызывала. Я, конечно, делала вид, что пытаюсь ее понять, но тем не менее вела себя достаточно холодно.

— Разумеется, я не жалуюсь, — заверила меня Дарлен. — Касси такая хорошая…

— Да-да. Еще и такая добрая.

Губы Дарлен дрогнули.

— Она прелесть, но…

Я наклонилась вперед:

— Но что?

— Ну… когда я работала с Джулией, та всегда с энтузиазмом относилась к моей работе, если вы понимаете, о чем я.

Я не понимала, но не подала виду.

— Мы не встречались с Джулией.

— Да, конечно! — Щеки Дарлен порозовели при напоминании о том, что я пришла на место Джулии, а она решила, что ей со мной работать негоже. — Да! Видите ли, Джулия всегда говорила, что издательство «Кэндллайт» будет стараться продвигать мои книги, ставить в более престижные серии. Может, снабжать специальными обложками… даже набирать мои имя и фамилию пухлыми буквами.

— Пухлыми? — Такого термина я еще не слышала.

— Вы знаете, приподнятыми над обложкой.

— Ага!

— С фольгой! — быстро добавила Дарлен.

Я кивнула. Если эта женщина мечтала о тисненных фольгой буквах на серийной книжке, ей, пожалуй, следовало обратиться к психиатру. Фольга стоила дорого, а потому ценилась, как убывающие запасы пищи в спасательной шлюпке. Я это знала, потому что мы с Ритой долго упрашивали Троя запланировать красную фольгу для обложки «Останавливающего сердца». Он согласился, но после долгих недель осады и лишь потому, что этому роману предстояло открыть серию «Пульс» с подкорректированной тематикой.

— Сейчас у меня готовится к печати амнезийная трилогия «Забывчивые слуги» для серии «Страсти», — продолжила Дарлен, — но, похоже, никаких усилий для того, чтобы она выделялись среди других книг, не предпринимается.

— Безобразие. — Мои слова прозвучали так, будто мисс Касси не заботится о своих авторах. Нехорошие мысли заплясали в моей голове.

По натуре я незлопамятна. Не из тех, кто стремится ухудшить и без того плохие отношения.

Но упустить представившуюся возможность не могла.

— Лично я только приветствую активность автора в таких вопросах.

На лице Дарлен проступило недоумение.

— Активность? Но что я могу сделать?

Я посмотрела на часы.

— Время коктейля. Давайте я угощу вас, а заодно поговорим.

Я могла предложить ей несколько вариантов. Лишь несколько.

Потолковав с Дарлен, я ретировалась в свой номер. Откровенно говоря, хотела поспать, но, едва осталась одна, меня охватила дикая тревога.

«Это же деловой обед», — напомнила я себе.

«Эта сексуальная улыбка, — парировал внутренний голос. — Этот хрипловатый смех».

Я долго отмокала в ванне. До чего же это удивительно: номер отеля, в котором нет никого, кроме меня! Внезапно до меня дошло: а ведь это один из редких случаев в моей жизни, когда я одна. Действительно одна. В детстве и девичестве, при таком множестве братьев и сестер, я никогда не оставалась в одиночестве. В колледже рядом всегда были соседи по комнате в общежитии. Ничего не изменилось и после переезда в Нью-Йорк: Уэнди и Флейшман остались, пусть стали соседями не по комнате, но по квартире.

А здесь я была одна. Одна! Об этом не приходилось и мечтать. По такому случаю я пролежала в ванне еще десять минут. И спела себе «Такое прекрасное утро». Акустика в ванной была отменная. Раньше, стоило мне запеть в ванне, кто-нибудь обязательно начинал барабанить в дверь или кричать: «Угомонись!» Согласна, голос у меня не очень, но до чего же приятно петь, осознавая, что никто к тебе не зайдет, что ты свободна и одинока, будто оказалась на необитаемом острове! Поэтому я не стала ограничивать себя и спела еще «Где-то над радугой». Должна отметить: если бы Джуди Гарленд пела, как я, она до конца дней своих осталась бы Френсис Гамм, зато убереглась от многих бед.

Из номера отеля я вышла в превосходном настроении. Новое платье сидело на мне идеально, и это вселяло уверенность. А поскольку уверенность слишком часто покидала меня, я наслаждалась моментом.

Едва я закрыла дверь и направилась к лифту, как из соседнего номера выпорхнула Синтия. Я одарила ее ослепительной, во все тридцать два зуба, улыбкой. Уголки ее рта лишь чуть-чуть поднялись вверх. «И хрен с тобой, — подумала я. — Пусть будет по-твоему». Мы вошли в лифт, и я нажала кнопку первого этажа. Спускались в гробовой тишине.

В холле толпился народ, в основном писательницы. Я такого не ожидала. Собственно, конференция закончилась, но гости из Нью-Йорка оставались в отеле до воскресного утра, в ожидании обратного рейса.

Мимо прошла Барбара, организатор конференции. На ее лице отражалось недоумение.

— Что тут такое? — спросила я.

— Президент Портлендского отделения продала свою первую книгу, а ее агент и девочки решили по этому поводу устроить обед в ресторане «У Джейка», — протараторила она.

«У Джейка». Название показалось знакомым.

Рука коснулась моего локтя. Я вздрогнула, повернулась и встретилась взглядом с голубыми-голубыми глазами. Дэн бесстыдно оглядел меня с головы до ног и дал понять, что деньги на экипировку потрачены не впустую.

— Потрясающе! — прокомментировал он.

Я уже начала улыбаться, но вдруг в душу закралось сомнение. Что он находил потрясающим — мою внешность или умение ловко выпутаться из сложной ситуации, в которую я попала со своей речью?

— Идемте. — Он рассмеялся. — Убежим от этой толпы.

— Я забыла спросить, — мы уже были у вращающейся двери, — а куда мы идем?

— К «Джейку». Ресторан в нескольких минутах ходьбы.

Я остановилась.

Он нахмурился:

— Что такое?

— Думаю, эта толпа последует за нами.

Насчет времени Дэн не ошибся. Мы добрались до ресторана (отшагали пять кварталов) до того, как мои новые неудобные туфли нанесли ногам непоправимый ущерб.

Когда нас провели в отдельную кабинку, народу в ресторане было немного. Флейшман намекал, что Дэн пригласил меня в какую-то грязную забегаловку, а на самом же деле ресторан оказался высшего разряда, с несколькими залами, стенами и колоннами, обшитыми панелями темного дерева. Наверное, тут пировали еще «бароны-разбойники»[55].

Рядом с нами поставили длинный стол, у которого хлопотали официанты. Я указала на него.

— Похоже, нас ждет вторжение.

Он рассмеялся:

— В ресторане еще не знают, какой им нанесут удар.

Вторжение началось пятнадцатью минутами позже. Ресторан как бы превратился в холл отеля, только к тому времени были заняты остальные столики.

Обменявшись несколькими вежливыми фразами с соседями, отметив это удивительное совпадение, мы с Дэном вернулись к прерванному разговору, то есть к рассказу Дэна о своей жизни. Он учился в Корнелле[56], защитил диплом по международным отношениям, но потом получил работу в одном из ведущих нью-йоркских издательств по протекции работавшего там дядюшки. Влюбился в издательский бизнес. А поскольку в нем сочеталась любовь к книгам, умение составлять контракты и способность хорошо считать, он быстро стал агентом.

— Такую карьеру стоило делать.

Судя по итальянскому покрою его костюма, очень даже стоило. Не оставляло сомнений, что свои пятнадцать процентов он брал с очень и очень приличных сумм.

А может, изначально был богат. Почему нет? Если к рекомендациям его дяди прислушивались в серьезных местах, все могло быть.

Когда нам принесли обед, он попросил меня рассказать о себе, и я быстренько выложила все, оставив за рамками лишь мелочи: не сказала, что раньше была толстухой и по большому счету не имела права занимать ту должность, которую занимала. Зато призналась, что мой отец занимался поставками сантехники.

У него округлились глаза.

— Правда?

— Удивительно, не так ли? Есть в жизни такая странность. Если твой отец как-то связан с сантехникой, люди полагают, что и ты, подрастая, должна думать только о раковинах и унитазах.

Дэн покачал головой:

— Если что удивительно, так это совпадение. Мой отец — владелец «Сантехнической службы Уитерби» в Буффало.

— Правда? — Это все, что я смогла сказать, потому что была в шоке. Дэн совсем не походил на человека, который вырос…

Ну, вы понимаете.

Я не шутила, но Дэн рассмеялся как хорошей шутке.

— Знаю, знаю. Некоторые профессии налагают своеобразный отпечаток. Люди удивлялись еще больше, когда я говорил, что мой отец был сантехником, который любил оперетту. Как я понимаю, засор в канализации и Гилберт с Салливаном[57] для большинства людей не могут иметь ничего общего.

— Точно, — кивнула я. Мой отец, к примеру, не любил ни оперетту, ни оперу. Но, как выразился Дэн, культурные ценности не были ему чужды. — Отец всех нас отправил в колледж. Говорил, что не простил бы себе, если бы мы не получили образования.

Дэн кивнул:

— Мне повезло, я получил стипендию, но мой отец исповедовал те же принципы.

Следующие пять минут мы пели оду нашему пролетарскому происхождению, причем Дэн и гордился тем, что его родители были из синих воротничков, и заверял меня в их непохожести на типичных представителей рабочего класса. Я его не винила. Сама не раз и не два делала эти взаимоисключающие выводы.

А кроме того, этот мужчина завораживал. Его переполняла уверенность в себе, и я, которую постоянно мучили сомнения в правильности тех или иных собственных решений и поступков, внимала ему с благоговением. Не составляло труда понять: такой человек мог разбивать сердца и рушить карьеры женщин, которые в итоге возвращались из Нью-Йорка в Буффало.

Я, раскрыв рот, слушала рассказ о том, как однажды Дэн устроил аукцион среди издательств на книгу одного из своих авторов, когда кто-то остановился у нашего столика. Увидев черные брюки и решив, что это официант, я даже не повернула головы.

— Ребекка? Это ты?

Голос этот вроде бы никак не мог звучать в Портленде, поэтому я его поначалу не узнала. Медленно повернула голову. И остолбенела.

У столика стоял Флейшман.

Флейшман?

Какого черта?

— Господи! Как странно! — Этот чокнутый изображал изумление. Бросил короткий взгляд на Дэна, вновь посмотрел на меня.

Я повернулась к Дэну, на лице которого застыла улыбка недоумения. По-другому и быть не могло.

— Дэн, это мой приятель Флейшман. Флейшман, это Дэн Уитерби.

Флейшман протянул руку, чтобы Дэн ее пожал.

— Вроде бы Ребекка никогда о вас не упоминала…

Я упоминала, что мне хочется его задушить? Безусловно, но я по-прежнему пребывала в шоке, пытаясь найти объяснение его появлению здесь. Может, в Портленде у него жила тетушка, которая только что скоропостижно скончалась?

Может, он прилетел следом за мной. Потому что сошел с ума?

Тем временем Флейшман плюхнулся на скамью рядом со мной, пришлось подвинуться.

И тут ужасная мысль пришла в голову.

— Где Макс?

— Не волнуйся, — улыбнулся мне Флейшман. — Он с Уэнди.

— Уэнди! — воскликнула я. — Она же его ненавидит!

— И что? Голодом она его не уморит.

В этом уверенности у меня не было. Несколькими днями раньше Макс пописал на ее банный халат… и Уэнди это обнаружила, лишь когда вышла из душа уже в халате. Я увела Макса на прогулку и только этим предотвратила убийство щенка.

Дэн переводил взгляд с Флейшмана на меня и обратно. Что-то его тревожило.

— Я надеюсь, Макс не ребенок.

— Моя собака, — ответила я.

— Наша собака, — одновременно высказался Флейшман.

Лицо Дэна чуть вытянулось.

— Так вы знаете друг друга?.. Я хочу сказать, вы давние знакомые?

Флейшман так смеялся, что едва не задохнулся. Ему даже пришлось наполовину осушить мой бокал шардонне.

— Ты ему не сказала? — спросил он.

— Как-то не было повода.

— Ох! Тогда он, конечно, не знает. — Флейшман повернулся к Дэну: — Мы живем вместе.

— Соседи, — уточнила я, грозно глянув на Флейшмана. — У нас есть еще одна соседка, Уэнди. — Я оглядела ресторан. — Может, она тоже появится.

Флейшман вновь жизнерадостно захихикал.

— Нет-нет. У нее репетиции.

Мое раздражение начало прорываться наружу.

— Что ты здесь делаешь?

— Приехал на конференцию.

— Что?

Его глаза торжествующе сверкнули.

— Я здесь всю вторую половину дня. Хотел прибыть утром, но вылет задержали.

— А почему я тебя не видела?

— Не знаю. Где ты была? Я пошел на семинар, где обсуждалось нагнетание сексуальной напряженности. Почерпнул массу интересного.

Я помахала рукой официанту, чтобы заказать еще вина. Хотелось выпить.

— Как тебя пропустили? Ты же не член РАГ.

— Уже член. — Он тепло мне улыбнулся. — Западно-Бруклинского отделения. Пришлось заплатить и вступительный взнос, и гостевой, но затраты окупились.

Когда подошел официант, Флейшман опередил меня и заказал обед.

— А вы можете заказывать десерт, — милостиво разрешил он нам.

Дэн выглядел как человек, которому никогда раньше не приходилось нервничать и он впервые оказался в таком положении. Собственно, на его лице читалось полнейшее замешательство, и судя по тому, как он сощурился, он предполагал, что Флейшман — мой бойфренд. А Флейшман, между прочим, всеми силами пытался его в этом убедить.

Все-таки какого черта он прилетел в Орегон? Чтобы поучаствовать в конференции или из ревности?

Писательницам, которые сидели за длинным столом, принесли еду, и они как-то притихли. Сцена за нашим столиком не осталась незамеченной. Несколько дам с любопытством глазели на нас, а Барбара даже спросила:

— Встретилась с давним приятелем, Ребекка?

Флейшман развернулся к ней.

— Вообще-то мы с Ребеккой живем вместе.

— Соседи, — пискнула я.

— Ага! — кивнула Барбара. Мое уточнение ничего для нее не значило. Она прищурилась. — Уж не вы ли сидели рядом со мной на выступлении Элисон Руни?

Он, значит, проигнорировал мою речь и пошел слушать Элисон Руни?

— Потрясающее выступление, не так ли?

Я тяжело вздохнула.

— Барбара Симмонс, это Герб…

— Флейшман, — оборвал он меня. Потом энергично продолжил: — Секундочку! Вы — Барбара Симмонс, которая написала «Шаловливую маркизу»?

Она на мгновение запнулась.

— Да, это я.

— Я влюбился в эту книгу. — Он оглядел длинный стол, прямо-таки облизываясь. — Вы все пишете дамские романы?

— Мы — Портлендское отделение РАГ.

За какие-то десять минут Флейшман перезнакомился со всеми. И лобстер ему принесли за длинный стол, где он уже втиснулся между Барбарой и Дарлен Пейдж. Дарлен, которая днем так нервничала, теперь явно расслабилась и оживилась. Улыбалась, смеялась, шутила, вызывая смех сидящих рядом и напротив. Флейшман каким-то образом вытащил ее из кокона, в котором та пребывала весь день.

Дэн и я принялись за ватрушки, в изумлении наблюдая, как Флейшман приручает писательниц.

— Твой приятель умеет находить подход к людям, — заметил Дэн. — И какие книги он пишет?

— Если уж на то пошло, он драматург. — Я отпила кофе. Внутри у меня все кипело. — Драматург, пьесы которого не ставят.

— Комедии?

— В каком-то смысле.

Дэн задумался, потом покачал головой:

— Среди моих клиентов драматургов еще нет:

— И это хорошо. Пятнадцать процентов от нуля — деньги небольшие.

Он рассмеялся:

— Не очень-то ты его поддерживаешь.

— Уже наподдерживалась.

Дэн пристально посмотрел на меня:

— Ты хочешь сказать, что… между вами ничего нет?

— Именно. — Ужасно хотелось добавить: «После этого вечера мы, вероятно, даже перестанем быть соседями».

— Забавно. А мне показалось, будто я что-то почувствовал.

Я покраснела.

— Ну, однажды было, — солгала я. — Даже дважды. Но теперь мы просто соседи. С нами в квартире живет еще одна соседка. Квартира большая. Ее зовут Уэнди. — Я запнулась. Получалось, что квартиру зовут Уэнди.

— Думаю, ты об этом уже упоминала.

Неужели? Я старалась, чтобы у него не создалось ложного впечатления, но старания мои, похоже, привели к обратному результату.

С другой стороны, разве Дэн мог правильно оценить ситуацию, если мой бывший бойфренд возник на моем первом за шесть месяцев свидании?

Да и не знал Дэн, что это мое первое свидание за шесть месяцев.

Да и не было это настоящим свиданием.

А теперь и вовсе перестало быть свиданием. Обернулось катастрофой.

Когда мы поели, Дэн вежливо поинтересовался:

— Подождем, пока твой приятель отобедает?

Я посмотрела на длинный стол, где Флейшман ворковал со своими новыми подругами-писательницами. По лицу Дарлен ясно читалось, что она нашла свою истинную любовь.

— Нет, он еще долго не встанет из-за стола.

По пути в отель я думала о том, что Флейшман не ревнующий бывший бойфренд, а бывший бойфренд, одержимый любовными романами. Но принял бы Дэн мою версию?

Даже у меня не было уверенности, что она соответствовала действительности. И потом, я никак не могла забыть фразу Дэна: «Мне показалось, будто я что-то почувствовал», — которая еще больше все запутывала.

С одной стороны, мне хотелось спросить, что он имел в виду, но тогда я бы оборвала наши едва завязавшиеся отношения.

Хотя, может, они у нас с Дэном еще и не завязались…

Когда мы вошли в отель, я набралась храбрости и спросила, не хочет ли он посидеть в баре. Дэн покачал головой:

— Нет, благодарю. У меня завтра ранний рейс.

Я кивнула. Лицо залила краска. Следовало придержать язык.

Я повернулась, словно хотела пройти к регистрационной стойке и узнать, нет ли для меня сообщений.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Все эти книги, в которых вам советуют брать инициативу на себя. Сожгите их!

— Мне нравится эта юбка.

Рената стояла посреди моей неприбранной комнаты в общежитии и смотрела на меня, словно старалась понять, не подшучиваю ли я над ней.

— Правда?

— Да.

Она склонила голову. Когда заговорила, в чуть хрипловатом голосе звучала подозрительность, как если бы я стал утверждать, что она бы превратилась в самую популярную девушку в кампусе, пройдя через кафетерий в трусиках и лифчике.

— И что тебе в ней нравится?

Она была первой девушкой, которая предложила мне выступить в роли критика одежды. За несколько недель я прошел путь от выпускника, готовящегося защищать диплом по английской литературе, до ведущего шоу «Что нельзя надевать». В самом начале это было забавно.

— Что-то в ней есть игривое. Она подчеркивает красоту твоих ног.

Я думал, что сейчас она плюхнется на стул моего соседа по комнате. От малейшего комплимента лицо ее заливала краска.

И знаете что? Мне это нравилось. Мне нравилось, что она спрашивала мое мнение, а потом краснела, если я одобрял ее выбор. Я чувствовал, как вхожу в роль наставника, помогаю прокладывать путь в мутных и опасных водах пруда, каким являлась социальная жизнь нашего колледжа. Приятно осознавать, что ты кому-то нужен.

«Только не влюбись», — предупреждал я себя. Наверное, мог бы и не предупреждать. Нам нравилось быть друзьями.

Помните свои девятнадцать? Когда вам девятнадцать, вы уверены во всем. Что можете курить как паровоз и не бояться рака легких. Что можете поспать полтора часа, а потом свеженьким как огурчик явиться на экзамен по биологии. И что никогда не было рок-группы лучше, чем «Уизер».

Или что можно общаться с симпатичной девушкой, у которой обалденные ноги и согласные на все глаза, и каким-то образом не влюбиться в нее.

10

Услышав в половине второго ночи стук в дверь, я решила, что шум этот разбудит не только меня, и решительно выглянула из постели, настроенная на скандал.

— Что ты тут делаешь? — спросила я, распахивая дверь. Не дожидаясь, пока увижу, кто за ней стоит. И так было ясно.

— Сидел в баре с новыми знакомыми, которых встретил в ресторане. Мы говорили о творчестве, — как будто ответил он на мой вопрос.

— И что тебе нужно в моем номере?

На его лице отразилось недоумение.

— Я не в твоем номере. Ты меня не впустила.

Я стояла как скала.

— Не впустила и не собираюсь впускать!

Как только до Флейшмана дошел смысл моих слов, рот его начал открываться и закрываться. Как у вытащенной из воды рыбки.

— В отеле нет ни одного свободного номера, Ребекка. И что мне, по-твоему, делать?

— Найди другой отель.

— В половине второго ночи? — Он даже повысил голос.

— Уже половина второго? — удивилась я. — Я и не знала. Наверное, потому, что крепко спала.

— Бога ради, — пробурчал он, — позволь мне войти и спи дальше. Как я смогу снять номер в каком-нибудь другом отеле в столь поздний час?

— Может, тебе следовало подумать об этом до того, как лететь через континент, чтобы испортить мне деловую поездку?

— Из-за этого ты так расстроилась? — Флейшман скрестил руки на груди. — Я думал, ты обрадуешься, увидев знакомое лицо. Вообще-то я прилетел, чтобы морально тебя поддержать.

— Мне не требовалась моральная поддержка во время обеда с Дэном!

— Ты сказала, что это не настоящее свидание.

Открылись двери лифта, и женщина, в которой я узнала литературного агента, быстрым шагом направилась в нашу сторону.

— Спокойной ночи, Бев! — Флейшман помахал ей рукой.

Она ему лучезарно улыбнулась, увидела меня, стоявшую у порога в пижаме, и торопливо проскочила мимо.

Флейшман вновь повернулся ко мне:

— Ты сказала, что это сугубо деловая встреча.

— И ты поверил? — взвизгнула я.

В соседнем номере с двери сняли цепочку. Синтия, в халате и шлепанцах, вышла в коридор с ведерком для льда. Вероятно, боялась проснуться под утро и обнаружить, что нет никакой возможности смешать себе коктейль. Я предположила, что она слышала каждое наше слово, а теперь вот решила и полюбоваться нами. Я также предположила, что завтра на сайтах, где общались авторы любовных романов, появится полный отчет об услышанном и увиденном.

— Привет, Син, — улыбнулся ей Флейшман.

— Все в порядке? — спросила она.

— Да. Конечно.

Когда она повернулась к нам спиной и зашагала — очень медленно — к комнатке, где стояла машина, превращающая воду в лед, я с неохотой втянула Флейшмана в номер. Видит Бог, помогать ему мне не хотелось, но и ссора в коридоре отеля оказалась не лучшим из вариантов. Я как-то забыла, что в соседнем номере обосновалась шпионка Касси.

Флейшман прямиком двинулся к телефону.

— Позвоню дежурному портье, чтобы принесли мой чемодан.

Я закатила глаза:

— Здесь для тебя места нет.

Он мотнул головой в сторону кровати:

— Она двуспальная, не так ли?

— Так. Но я буду спать здесь одна. А твое место — на кушетке.

Он огляделся.

— Но она же маленькая!

— Ничего, как-нибудь уместишься.

Он открыл рот, собравшись протестовать.

— Или на кушетке, или за дверью, — предупредила я.

Его рот закрылся.

— Ладно, приходилось спать и в худших условиях.

В тот момент меня совершенно не волновало, выспится он в эту ночь или нет. То есть на шкале приоритетов удобная постель для Флейшмана располагалась в самом низу. Вот если бы в моем номере стояла кровать, утыканная гвоздями, я бы с радостью предложила ему устроиться на ней.

— А на что ты рассчитывал?

— По-моему, ты злишься. — Он словно указывал, что мне следует сменить тон.

Такого понятия, как «совесть», для Флейша, похоже, не существовало.

— Я злюсь, потому что ты играешь на моих нервах.

Он приподнял плечи, будто демонстрировал ангельскую невинность.

— Я ведь говорил, что хочу поехать на конференцию, встретиться с авторами. — Он покачал головой. — До сих пор не могу поверить, что разговаривал с женщиной, которая написала «Шаловливую маркизу».

Я покачала головой. Неужто бедняга совсем рехнулся?

— Такой чуши я еще не слыхала. Ты только-только начал читать эти книжонки…

— Книжонки! Да как у тебя язык поворачивается?!

— А теперь ты прямо фанат любовного романа! Не говоря уж о том, что в своем стремлении пообщаться с авторами готов выставить меня круглой идиоткой.

— Как?

— Преподнеся мне такой сюрприз.

— А что мне оставалось делать? Если бы я поделился с тобой своими планами, ты бы запретила мне приезжать. А кроме того, никто и не заметил моего появления, за исключением тебя и, возможно, сандвича с копченой колбасой, с которым ты обедала.

— Я видела, как поворачивались головы, когда ты возник у нашего столика. Дамы сразу смекнули, что это не просто так. — Я запнулась. — И кто дал тебе право обзывать Дэна сандвичем с копченой колбасой?

— Он пустышка.

— Он очень милый.

— Точно. Даже родился в рубашке.

— Если хочешь знать, отец у него — сантехник. И в Корнелле он получал стипендию!

— Будь его отец хоть святым, мне без разницы. Души у него нет. Неужели ты сама не увидела, заглянув в его пустые глаза?

Сейчас я заглядывала в глаза Флейшмана. Пустыми они не были, но мне показалось, что души нет как раз у него. Он буквально высасывал воздух из номера, из меня.

— Честно говоря, Ребекка, — продолжил он, — если ты не ценишь себя выше этого пластмассового человечка, одетого братьями Брукс, твою самооценку не поднять и подъемным краном.

— До твоего появления с самооценкой у меня все было в порядке.

— Ну да. А как насчет блевотины, которая перепачкала одного несчастного редактора?

По моему телу пробежала дрожь.

— На нее попало совсем ничего.

— Господи!

— Не так уж все было и плохо…

Кого я хотела обмануть? Это был кошмар. При воспоминании о полете мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда.

— Видишь? — Он назидательно покачал пальчиком. — Мне следовало лететь с тобой.

— Зачем? Чтобы меня вырвало на тебя?

И знаете, идея как-то сразу начала мне нравиться.

Флейш всплеснул руками:

— Не пойму, что с тобой происходит! Такое ощущение, будто ты не рада меня видеть.

— Потому что я начинаю чувствовать, что ты высасываешь из меня жизнь и будешь сосать и сосать, пока не останется одна оболочка. Ты сук-куб.

Он вскинул руку, останавливая меня.

— Во-первых, суккуб — женского пола, дьяволица. Полагаю, ты хотела сказать — инкуб. Ты все-таки редактор, а потому должна правильно использовать слова.

Раздраженно фыркнув, я упала на кровать.

— Во-вторых, — он навис надо мной, — твои слова меня обидели. Я не пиявка, которая к тебе присосалась. Когда я в последний раз занимал у тебя деньги?

Я говорила об эмоциях, а не о финансах, но раз уж он об этом упомянул…

— Как насчет счета за кабельное телевидение?

Он моргнул.

— При чем тут это?

— Ты сказал, что в этом месяце у тебя нет денег, чтобы заплатить за него, поэтому заплатила я. А на следующий день появился с новеньким ай-подом[58].

— И что?

Что-что… Как будто он не понял!

— И как ты оплатил эту поездку?

— Точно так же, как ты — эту шелковую пижаму. По карточке.

Я покачала головой.

— Что? — завелся Флейш. — Думаешь, ты единственная в этом мире, кто может позволить себе влезть в долги?

— На твои долги мне наплевать.

— Тогда из-за чего ты так злишься? Из-за счета за кабельное телевидение? Из-за моего ай-пода?

— Я не злюсь! — воскликнула я, хотя… конечно же, злилась.

— Хорошо, — пробурчал Флейшман. — По возвращении выпишу тебе чек.

Я подняла голову:

— Если ты можешь выписать чек, почему не сделал это двумя неделями раньше?

— Две недели назад денег у меня не было. Ладно, наверное, мне не следовало покупать ай-под до того, как я расплатился с тобой. А может, следовало купить ай-под тебе. Ты бы порадовалась?

— Хватит об этом. — Действительно, какой смысл? Я так злилась на него, что подобные мелочи не имели ровно никакого значения. — Плевать мне и на счет за телевидение, и на ай-поды, и на все остальное.

— Дело не в том, что я жадный, — не унимался он.

— Нет, ты щедрый. Слишком щедрый. Возможно, потому, что не зарабатываешь деньги. Просто ловишь их, когда они падают тебе в руки.

— Я работаю!

— Флейш, ты не работаешь. Во всяком случае, постоянно. Ты не работаешь, и ты ничего не можешь довести до конца. Я готова спорить: ты не закончишь и ту пьесу, которую сейчас пишешь!

— Поспорим?

— Нет.

Я уставилась на него. Он — на меня.

Это было нелепо. Мы были соседями, однако происходящее в моем номере куда больше напоминало семейную ссору. Ссору между супругами, для себя уже решившими подавать на развод. Если бы Флейшман ворвался сюда, заявив, что причина его появления в Портленде — ревность к Дэну, все пошло бы иначе. Я бы тут же растаяла. Восприняла бы его приезд как рыцарский поступок.

Вместо этого он утверждал, что ему хотелось пообщаться с мастерами любовной прозы, и его совершенно не волновало, нравится мне его присутствие здесь или нет.

— Я тебе покажу. Сама увидишь. И удивишься.

— Я удивлюсь, если ты действительно сделаешь хоть что-нибудь.

И это говорила я? Если б он закончил эту ужасную пьесу, я стала бы всеобщим посмешищем.

Но, как и всегда, если я впадала из-за этого в панику, мне на помощь приходили числа. В Нью-Йорке пьесы писали половина занятых неполный рабочий день. Если предположить, что таких набиралось сорок тысяч, получалось двадцать тысяч пьес. Каждый год на Бродвее и вне Бродвея ставилось порядка сотни пьес. То есть до сцены доходила одна пьеса из пятисот.

Теория вероятностей определенно работала на меня.

— Сама увидишь, — повторил он.

Наутро я проснулась от стука в дверь. Перевернулась на другой бок, застонала, взмолившись, чтобы незваный гость развернулся и ушел. Потом услышала, как звякнула цепочка, а в прихожей послышались мужские голоса. Я успела разлепить глаза, чтобы увидеть, как Флейшман вкатывает в комнату тележку с завтраком.

— Обслуживание номеров, — пояснил он.

Я села.

— И когда ты заказал завтрак?

Флейшман, похоже, сбросил недавнюю враждебность, как змея сбрасывает старую кожу. Он принял душ, побрился, стал прежним Флейшманом.

— Ночью, после того как ты легла спать. Хотел сделать тебе сюрприз. Опять же решил, раз у тебя расходный счет, почему этим не воспользоваться и не заказать завтрак в номер?

Я сурово глянула на него, но заметно смягчилась, унюхав кофе. За всю свою жизнь я ничего не заказывала в номер. А как приятно.

Через несколько минут я держала в руке чашку дымящегося кофе и обсыпала кровать крошками круассанов. Осадок после вчерашней ссоры остался, но я не собиралась начинать ее вновь.

— Хочу извиниться, — объявил Флейшман.

На мгновение я подумала, что ослышалась. Такая фраза наверняка далась Флейшману нелегко. Собственно, я еще ни разу не слышала, чтобы она слетала с его губ. И тем не менее он это произнес: «Я хочу извиниться».

— Сам не знаю, о чем я думал. Полагаю, меня занесло. — И посмотрел на меня поверх чашки такими обезоруживающими, выразительными глазами. — Наверное, я ревновал.

Я чуть не подавилась. Неужто близится наша ключевая любовная сцена? А я сижу вся в крошках. Я положила последний кусочек круассана на тарелку и поставила ее на прикроватный столик рядом с телефоном.

— Ревновал?

— Думая о том, что ты здесь… — Он покачал головой. — Видать, я слегка обезумел.

Я почувствовала, как глаза наливаются слезами.

— Флейш…

— Знаю, это звучит странно, но я испытал дикую ревность к твоей работе.

Ласковая улыбка, которая уже изгибала мои губы, разом исчезла. К моей работе. Флейш ревновал меня не к Дэну, а к моей работе!

— Потому что ты начала новую карьеру, тогда как я продолжаю болтаться без дела. — Я автоматически открыла рот, чтобы что-то сказать, но он покачал головой: — Нет, это правда. Болтаюсь.

Я прикусила губу. Не такого признания я ждала. Не на такое надеялась. Требовалось время, чтобы перестроиться.

— И ты права, — продолжил он. — Нет у меня силы воли, чтобы хоть что-то довести до конца.

«По крайней мере он честен», — подумала я.

— Может, ты еще не нашел достойной идеи. Давай признаем: я не уверена в том, что «Ты пожалеешь» может вызвать интерес у широкой публики.

Он отшатнулся, словно я вонзила в него дротик.

— А почему?

Я постаралась высказаться дипломатично.

— Пьеса излишне… персонализирована.

— Естественно. Хорошее искусство всегда отталкивается от личного.

— Да, но… — Слишком поздно я поняла, что угодила в трясину. — Но возможно, ты так долго не можешь ее закончить прежде всего потому, что не получается у тебя выйти через личное к общему.

— Ну и ну! — воскликнул он. — И когда ты только успела набраться редакторской мудрости!

Он говорил правду. За эти два месяца я уяснила, что и как нужно говорить авторам.

— Вчера мы с девушками говорили об этом.

— Обо мне?

— Нет, о редакторах вообще и языке, которым они пользуются. Мы старались расшифровать тот странный код, который вы используете в своих отказных письмах.

Он на удивление быстро нашел общий язык с писательницами.

— Однако в сказанном тобой немалая доля истины. И я хочу, чтобы ты знала: я очень сожалею о том, что испортил тебе деловую поездку. Больше такого не повторится.

— Больше меня скорее всего никуда и не пошлют.

— Тогда можно гарантировать, что никогда больше ничего подобного не сделаю.

Я рассмеялась. Таким я Флейшмана еще не видела. Искреннее раскаяние не было его сильной стороной, вот и получалось не очень. Но он старался.

То есть сделал шаг в правильном направлении.

— Ничего ты не испортил, — пришлось признать мне. — В принципе ни-че-го.

— Но твое свидание с этим парнем…

— Дэном. — Я вздохнула. — Это было не свидание.

А что еще я теперь могла сказать?

Его брови сошлись у переносицы.

— Куда он подевался? Почему вы не остались в баре?

— Он поднялся к себе, как только мы вернулись в отель. Хотел лечь спать, чтобы успеть на ранний рейс. — Тут я забеспокоилась. — Надеюсь, этот инцидент не усложнит наше дальнейшее сотрудничество.

— А если и усложнит, что с того? — пожал плечами Флейшман. — Писательницы, с которыми я вчера говорил, о нем не очень высокого мнения.

— Он представляет многих наших авторов.

— Правда? Кого?

— Шанну Форрестер, Джой Силвер…

Дальше мне продолжать не пришлось.

— Он агент Джой Силвер? — переспросил Флейшман. — Правда? Я ее люблю.

— У него много хороших клиентов.

— И ты говоришь, он уже уехал?

— Думаю, что да. Возможно, уже находится по ту сторону Скалистых гор.

Завтрак мы закончили в мирной обстановке. Флейшман молчал, занятый своими мыслями. А потом, когда я решила, что уже пора собираться в аэропорт, вдруг спросил, не хочу ли я прогуляться по городу, посмотреть, что тут интересного.

— А что тут интересного?

— Согласно путеводителю, где-то неподалеку огромный книжный магазин.

Мой самолет вылетал в начале первого.

— Уже почти девять.

— Боишься опоздать на наш рейс? Еще масса времени.

Наш рейс?

— Я возвращаюсь вместе с тобой.

— Ты думаешь, мы успеем?

Флейшман небрежно махнул рукой:

— Я никогда не опаздывал на самолет.

Я приняла душ и оделась в рекордное время, и мы направились в «Город книг». Магазин был огромным, чтобы ориентироваться в нем, требовалась карта. В итоге мы провели там больше времени, чем хотели. И конечно же, в аэропорт прибыли, когда очередь к сканерам службы безопасности вытянулась на мили.

В опоздании, правда, был один плюс: я напрочь забыла о тех ужасах, которые поджидали меня впереди. И Флейшман, за что ему отдельное спасибо, купил мне какие-то таблетки от тошноты в газетном киоске в аэропорту. К тому же при регистрации нам дали места рядом.

Короче, мы успели к самому окончанию посадки.

— Мы все сделали правильно, — заявил Флейшман, когда мы торопливо шли по телескопическому трапу. — Если бы приехали раньше, пришлось бы сидеть в аэропорту.

Такая вот у Флейшмана интересная логика.

Когда нас, как скотину, прогоняли мимо первого класса, я увидела знакомого мужчину, который сидел в большом, обитом кожей кресле с бокалом «Кровавой Мэри» в руке. Дэн!

Словно почувствовав мой изумленный взгляд, он поднял голову. На мгновение смутился, но тут же пришел в себя. Ослепительно улыбнулся:

— Какая приятная встреча!

И это для него ранний рейс? В половине первого?

Меня так и подмывало стукнуть его по голове. Зачем он вчера мне врал? Боялся, что я возьму его в заложники в баре отеля?

— Может, вместе поедем в Нью-Йорк? — предложил он.

— С удовольствием.

— Приглашаю на ленч.

Я засмеялась и двинулась дальше.

Когда мы уселись в плебейском салоне, Флейшман вопросительно посмотрел на меня:

— Говоришь, он хороший агент?

— Да, — выдохнула я и вытащила из кармана на спинке сиденья журнал. — На одну четверть — хороший агент, на три — сандвич с копченой колбасой.

В аэропорту наши с Флейшманом пути разошлись, так что домой я приехала одна. Когда открыла дверь, Уэнди зубной щеткой чистила плинтусы и стыки с полом и стеной, а телевизор был настроен на «Домашний канал».

— Привет! — поздоровалась я.

Подруга посмотрела на меня — радости на ее лице я не заметила.

Но как же хорошо вернуться домой! Я плюхнулась на стул и оглядела квартиру, которой мне так не хватало. Особенно…

В панике я огляделась еще раз. Макса нигде не было.

— Что ты сделала с Максом? — Приходилось признать, что за последнее время я очень привязалась к этому песику.

— Он в тюрьме.

Уэнди указала в угол. Макс сидел в пластмассовом ящике для перевозки собак с дверцей-решеткой из толстой проволоки. Выглядел ящик как тюремная камера. Макс сидел тихо, но в карих глазах стояла мольба и по доносившимся из ящика шорохам я могла сказать, что хвост пребывает в непрерывном движении.

— За какое преступление?

— Он сжевал мои сапоги.

От страха за Максуэлла по моему телу пробежала дрожь. Не приходилось удивляться, почему он такой тихий… Сам факт, что он остался в живых, следовало расценивать как чудо.

— Мне очень жаль.

Она продолжала свое занятие.

— Где Флейшман?

— Решил заехать в Коннектикут и выжать деньги из папаши, чтобы оплатить поездку.

Вот тут она посмотрела на меня.

— Насчет поездки…

— Честное слово, Уэнди, я понятия не имела, что Флейш собирается лететь в Портленд и оставить тебя одну. Ни малейшего понятия.

Она хмыкнула.

— Что между вами происходит?

— Ничего.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда правда. Ну почти всегда.

— Так он полетел за тобой, чтобы…

Пусть никакого удовольствия мне это не доставило, но пришлось признаваться.

— Чтобы пообщаться с авторами любовных романов.

Она мне, конечно, не поверила.

— Ладно, ответь мне на другой вопрос. Я тут лишняя? Если не учитывать необходимости приглядывать за собакой в ваше отсутствие?

— Как это лишняя? — ужаснулась я. — Что ты такое говоришь? Ты — моя лучшая подруга.

— Точно. Человек, которого ты никогда не слушаешь. Человек, которого начинают воспринимать как пятое колесо в телеге.

Господи! Я даже не догадывалась, что у нее появились такие мысли. А ведь могла бы.

— Извини, Уэнди. Я никогда не хотела, чтобы ты чувствовала себя отрезанным ломтем. Просто ты всегда занята — учеба, работа, все такое…

Судя по количеству грязи, которую Уэнди вычистила зубной щеткой, этой работой никто не занимался с тех самых пор, как плинтусы выкрасили желтоватой краской, то есть лет двадцать, а то и тридцать. Однако мне и в голову не приходило скрести их.

— Ты понимаешь, что становишься похожа на Джоан Кроуфорд[59], не так ли? — спросила я ее.

Уэнди шумно выдохнула.

— Готова спорить, Джоан Кроуфорд никогда не приходилось иметь дело с грязью, собачьей мочой и странностями соседей.

— Ты думаешь, я странная?

— Не ты… — Она передумала. — Пожалуй, ты. Ты и Флейшман — странная пара.

— Я говорила тебе, между нами ничего нет.

— Слышала. И знаешь, что из этого выйдет?

Я покачала головой.

— Ничего.

— Меня это вполне устраивает, — заявила я. — Мы только друзья.

Она бросила зубную щетку в миску с мыльной водой. Послышался плеск. Брызги полетели на пол.

— Чушь собачья. Не ври, что ничего не ждешь.

— Не жду.

— Как раз ждешь, но тебя постигнет разочарование. И не один раз.

— Откуда ты знаешь? Можешь увидеть, что у него в сердце?

— У него в сердце! Неужели мы по-прежнему подростки? Я сужу по его действиям. И вижу, что это человек, которому глубоко наплевать на нас обеих. Ты этого не замечаешь. По-прежнему ослеплена сиянием, которое окружало его в колледже, где Флейш был крутым парнем, обратившим на тебя внимание. Там мы все твердили о своих надеждах и честолюбивых замыслах. Но теперь я пытаюсь реализовать мечты и пашу как проклятая, ты пашешь как проклятая, а Флейшман по-прежнему болтается без дела и болтает о своих честолюбивых замыслах. Он — Питер Пэн с зудом писательства.

— Писать не так-то просто.

— Ты думаешь, легко стать дизайнером по свету? Или редактором? — Она покачала головой. — Дело не в том, что я не люблю этого парня, хотя, надо признать, терпение мое на исходе. Мне просто не хочется больше быть его служанкой.

— Тогда поднимись с колен и перестань скрести плинтусы, — предложила я. — Не делай того, что можно не делать.

— Но если я этого не сделаю, никто не сделает. Я больше не хочу так жить.

— Другими словами, в любом варианте ты в проигрыше. Это плохо.

Она привалилась к стене.

— Думаю, я схожу с ума, Ребекка.

И действительно, выглядела Уэнди не ахти. Работа и учеба — удовольствие маленькое. А она тянула эту лямку годами. Я чувствовала, что в этот уик-энд добавила подруге забот. Не следовало мне сравнивать ее с Джоан Кроуфорд.

— Не сдавайся, Уэн. Еще год, и ты в дамках.

— Еще год, и я, возможно, стану еще одним безработным дизайнером по свету и смогу сосредоточиться на работе в кофейне. — Она шумно выдохнула. — Знаешь, как много женщин хотят выйти замуж, но дальше отношений дело у них не идет?

Я кивнула.

— Мне же нужна хорошая квартира, и я хочу зарабатывать деньги.

— Все у тебя будет, — Я нервно посмотрела на телевизор и потянулась к пульту дистанционного управления. — А пока ты бы перестала смотреть этот канал.

— Сама знаю. Он как героин для одержимых собственным домом.

— Такое ощущение, что мы все боремся с довольно-таки странными зависимостями.

Она поджала губы, бросила взгляд в сторону закутка Флейшмана.

— За исключением некоторых. Кое для кого это всего лишь игра. — Она посмотрела на меня, в глазах появилось сочувствие. — Будь осторожнее, Ребекка. Мы живем в жестоком обществе. Оно выбрасывает людей.

Бедная Уэнди. Вот к чему приводят нагоняющие тоску пьесы, даже если ты занимаешься всего лишь освещением сцены.

В понедельник утром, по пути на работу, я наткнулась на Риту, стоявшую в наружном офисе. Она выдохнула облако дыма, через которое мне предстояло пройти, — этакий коврик перед дверью.

— Как съездила?

— Неплохо.

Теперь, когда я вернулась домой, этот уик-энд, пожалуй, стоило отнести к достижениям. Никогда я так не радовалась, входя в здание, потом в кабину лифта (надеясь на встречу с Красавчиком). Ноги сами меня несли. Но каблуки налились свинцом, когда открылись двери кабины и я увидела лицо Мюриэль.

— Я сказала подруге, что в этот уик-энд ты уезжала на конференцию и скорее всего не успела прочитать рукопись. — А на лице читалась надежда, что ее предположения не оправдались. — Я не ошиблась?

— Прочитаю на этой неделе, — пообещала я.

Опять забыла основополагающее правило: никогда не давай обещаний.

Направилась к своему кабинету с твердым намерением снять с полки «Ранчера и леди», но большую часть утра составляла финансовый отчет о командировке. Вычла половину Флейшмана за обслуживание в номере и стоимость коктейлей, которыми этот мерзавец угощал писательниц в баре, а потом попросил записать на мой счет.

В десять часов зазвонил телефон. Лайза, помощница Мерседес.

— Мерседес хотела бы с тобой поговорить.

На мгновение у меня остановилось сердце.

— Когда?

Короткая пауза, затем:

— Можно прямо сейчас.

— Хорошо. Уже иду.

После того как на ватных ногах я приблизилась к столу Лайзы, та махнула рукой: мол, путь открыт.

Я постучала в дверь кабинета Мерседес.

— Entrez-vous![60]

Я приоткрыла дверь.

Мерседес посмотрела на меня и улыбнулась:

— Вот кого мне хотелось увидеть. — Будто я заглянула в ее кабинет по собственной воле. Как будто меня не вызывали.

Может, этой фразой она пыталась снять напряженность, которая сковывала меня. Почему-то мне казалось, что я получу нагоняй за то, что на конференции проявила себя не с лучшей стороны.

Мерседес откинулась на спинку стула, выдохнула и пробормотала:

— Mon dieu![61] С чего начнем?

Я задалась вопросом, а не является ли появление на конференции моего бывшего бойфренда, пусть я его туда и не приводила, проступком, влекущим за собой увольнение.

Но Флейшмана Мерседес не упомянула. Задала другой вопрос.

— Ты слышала о психотерапевтических услугах, которые положены сотрудникам нашего издательства?

Я поерзала на стуле, не зная, к чему это ведет.

— Вроде бы я видела такой буклет…

— Да, речь о том, что есть несколько вариантов. Каждый календарный год ты можешь трижды посетить психотерапевта, или стать участницей программы, которая поможет избавиться от привычки курить, или поучаствовать в других программах согласно утвержденному списку. Одна из них помогает избавиться от алкогольной зависимости.

Я кивнула.

Она продолжала смотреть на меня.

Что-то она пыталась мне сказать, но я не могла понять, что именно. Ей требовалась моя помощь в избавлении Риты от привычки курить? Других вариантов я придумать не могла.

— Comprenez-vous?[62] — спросила она.

— Э… пожалуй, нет, — призналась я.

Она положила руки на стол, переплела пальцы.

— Несколько человек сообщили нам о том, как ты провела этот уик-энд в Портленде.

Приплыли! Все стало ясно. Я вжалась в стул.

— Не Барб Симмонс, с которой ты, вероятно, познакомилась.

Я кивнула. Я с ней познакомилась, Флейшман с ней познакомился…

— Барб понравился твой…

— Приятель, — слишком быстро вставила я.

Мерседес откашлялась.

— Я собиралась сказать, Барб понравилась твоя речь.

— Ох… — Не следовало мне ее перебивать. Теперь же мне пришлось добавлять: — Но этот человек — всего лишь мой сосед. И он член РАГ.

— Я слышала, что этот человек был твоим соседом и в Портленде.

— Клянусь, это не планировалось. Во всяком случае, мною. Все произошло…

Она взмахнула рукой, отметая мои возражения.

— Тебе ничего не нужно объяснять. Я думаю, взять с собой своего amor в деловую поездку — это так по-французски… Разумеется, при этом не обойтись без взлетевших на лоб бровей.

Ах, какая же она милая!

— Одна из писательниц, редактор которой работает у нас, сказала, что у вас была любовная ссора в коридоре и она не могла заснуть всю ночь.

Синтия. Черт бы ее побрал! Должно быть, в воскресенье позвонила Касси. А уж та наверняка влетела в кабинет Мерседес в 8.01.

Я покачала головой:

— Больше ничего подобного не случится.

— Хорошо. Как я и сказала, меня это не касается.

Значит, за мной числилось что-то еще?

— Откровенно говоря, Ребекка, речь идет о твоей проблеме со спиртным.

Я вытаращилась на начальницу. У меня проблема со спиртным? Да, я выпила вина, когда сидела в ресторане с Дэном, но там пили все. И я не включила в финансовый отчет расходы, связанные с содержимым мини-бара.

Она постаралась дать мне намек.

— Самолет…

Неприятные воспоминания вернулись, и я едва не стукнула себя по голове.

— У меня был приступ воздушной болезни.

Брови Мерседес скептически изогнулись.

— Это правда. Я в ужасе от самолетов, а мой… он всего лишь мой сосед, как я и сказала… убедил меня, что я должна плотно позавтракать, потому что в самолетах плохо кормят, вот я и…

— Понятно, — прервала она меня. — Дальше можешь не рассказывать.

У меня не было уверенности, что она поняла. Наоборот, похоже, я окончательно убедила ее в том, что вру, не краснея, металлический шкафчик-бюро в моем кабинете набит бутылками (возможно, она считала, что это тоже так по-французски), а все мои деловые поездки я заканчиваю с абажуром настольной лампы вместо шляпы на голове. Потому что я наверняка выглядела виновной во всех смертных грехах.

— Все это была одна большая ошибка, — пролепетала я. — Очень сожалею, если нанесла ущерб репутации «Кэндллайт».

Судя по всему, она и ждала искреннего раскаяния.

— Я уверена, что издательство ты не подвела.

Конечно, нет, если не считать, что приехала на конференцию с посторонним мужиком, да еще выблевала все выпитое поутру вино.

— И твое выступление приняли очень хорошо. Я скажу Рите, чтобы она послала тебя в Уичита-Фоллс.

Я наклонилась вперед:

— Куда?

— В Уичита-Фоллс, штат Техас. Там каждый август проводится региональная конференция.

Меня отпустили, и я поплелась в свой кабинет. Как только отвернулась от Мерседес, смущение уступило место ярости. Мне хотелось вцепиться Касси в волосы. Сказать Мерседес, что я алкоголичка!

Мне объявили войну.

Андреа заскочила в мой кабинет.

— Что случилось? Здесь все гудит.

— Насчет чего? — полюбопытствовала я.

— Насчет тебя. — Она тихонько закрыла за собой дверь. — Господи, что ты там учудила на конференции?

— Ничего особенного.

Она уселась перед моим столом, наклонилась ко мне:

— Так кто этот ослепительно красивый парень, с которым ты живешь, и почему ты мне никогда ничего о нем не говорила?

— Потому что говорить нечего.

— И ты еще вздыхаешь по тому мужику в лифте и Дэну Уитерби! Господи! Похоже, твоя добыча лучше.

— Он не добыча. Это мой сосед.

Она моргнула.

— Тогда что он делал в твоем номере в отеле?

— Он… видишь ли, внезапно приехал в Портленд, и ему потребовалось место, чтобы переночевать.

Она мне, похоже, не поверила.

— А что произошло за обедом с Дэном Уитерби?

Я покачала головой.

— Ага. — Ее, похоже, искренне расстроила моя неудача, и это радовало. — Господи, наверное, у меня уик-энд прошел лучше, чем у тебя, а я всего лишь помыла ванную.

— Уичита-Фоллс, это где? — спросила я.

— В Техасе.

— Прохладное живописное местечко?

— Сухая жаркая пустыня.

Я тяжело вздохнула. Техас в августе… Мерседес еще не уволила меня, но у меня сложилось ощущение, что мои акции падают.

11

Практически неразрешимая дилемма выбора сдобы: то ли брать низкокалорийную, с яблоком и клюквой, то ли обсыпанную сахарной пудрой, с черникой, — очень уж увлекла меня, и я долго не замечала, что в очереди, вытянувшейся вдоль прилавка кафетерия, передо мной стоит Трой. Протянула руку, коснулась его локтя.

Погруженный в свои мысли, он подпрыгнул от неожиданности.

— Ребекка. Привет. За чем пришла?

— За булочкой. Решила экономить только на дорогом кофе. Поэтому куплю сдобу и буду вдыхать пары.

Он сочувственно покивал:

— Ох, прямо-таки «Гроздья гнева». Словно ты только что вылезла из грузовика Джоуда.

Я рассмеялась, но он не отозвался. Выглядел расстроенным, и, как я поняла, не потому, что у меня не было денег.

— А вот вам кофеин определенно не помешает.

Трой поднял бумажную чашку:

— Это у меня второй заход. За тройным эспрессо.

— Что-то случилось?

— Я провел в запертом кабинете двадцать минут с тайфуном по имени Касси.

— Ой!

— Господи… Она прямо-таки злая колдунья западного крыла «Кэндллайт букс».

— Если бы мы могли вылить на нее воду, чтобы она растаяла…

— У нее есть какая-то авторша из глубинки, которая решила, что мы должны продвигать ее трилогию о страдающих амнезией слугах так, словно она — Даниэла Стил. И теперь Касси утверждает, будто на обложке мы обязаны вытиснить фольгой имя и фамилию этой дамочки.

Дарлен! Я совершенно забыла о нашем с ней разговоре в Портленде. И теперь уставилась на булочки, мучаясь от стыда. Я хотела создать проблемы Касси, а не Трою.

— Что-то ведь можно с ней сделать. — Трой забарабанил пальцами по стеклу. — Как думаешь, если мы положим немного денег на порог кабинета Арта Сальваторе, он сможет нанять одного из своих громил… э… друзей… чтобы тот разобрался с Касси?

— Это всего лишь слухи, помните? — улыбнулась я. — А кроме того, где мы возьмем деньги?

— Пустим шляпу по кругу! — ответил Трой. — На такое благое дело денег дадут много. Хватит и на киллера, и на то, чтобы отправить меня и этого манекенщика, который демонстрирует нижнее белье от Кельвина Кляйна, на недельку в Канкун.

— Манекенщика?

— Мечтать не вредно…

Я слишком любила Троя, чтобы не покаяться.

— По правде говоря, виновата во всем я.

Когда у нас взяли заказ, я рассказала, что произошло на конференции. Как я объяснила Дарлен, что ей надо надавить на Касси, чтобы добиться желаемого. Мол, скрипучее колесо нужно смазывать. А потом, разумеется, дала понять: если она не хочет работать с одним редактором, никто не запрещает автору перейти к другому, пусть и второй раз за год.

Трой отпрянул.

— Какие у нас, однако, коготки.

— Я сделала это только потому, что Касси действует мне на нервы. У меня и в мыслях не было, что Касси начнет доставать вас.

— Стоп. Не твоя вина, что эта женщина психически неуравновешенная. Думаю, она пришла сюда с намерением стать суперредактором. Тиной Браун[63] из «Кэндллайт букс». А когда тебя сразу взяли на ступеньку выше, она сломалась.

Я искоса глянула на него:

— Как я понимаю, вы сказали ей?..

— Нет и еще раз нет.

— И она по-прежнему злится?

— Злится? — Он закатил глаза. — Вот-вот взорвется. Ходячий Кракатау!

Я пошла наверх, в комнату, где мы пили кофе, настраиваясь на стычку. И произошла она раньше, чем я ожидала. Только я взяла свою кружку и успела налить кофе, как Касси набросилась на меня. Словно сидела в засаде. И я порадовалась, что Трой меня предупредил.

Она встала рядом с кофеваркой, на щеках от злости горели красные пятна.

— Что ты сказала Дарлен Пейдж на этой конференции?

Я надеялась, что лицо мое осталось бесстрастным.

— А что я ей сказала? И о чем?

— Ты знаешь о чем!

Действительно, она вся кипела. Я неторопливо пригубила кофе.

— Боюсь, тебе придется освежить мою память.

— О «Забывчивых слугах»! Дарлен вбила себе в голову, что я не проявляю достаточного усердия, проталкивая ее книги.

Мне с таким трудом удалось подавить смех, что я едва не задохнулась. Зато не брызнула кофе на Касси.

— Нечего ухмыляться! Я знаю, что ты сделала.

— Честно тебе скажу, Касси, на конференции я разговаривала с Дарлен только один раз. И уже не помню о чем.

— Ты приглашала ее в бар и угощала коктейлем. — Она уперлась рукой в бедро. — Могла ты что-то сказать насчет тиснения фольгой обложки ее следующей книги?

Я поджала губы, как бы пытаясь сосредоточиться.

— Я такое сказала?

— Ты знаешь, на серийные любовные романы фольгу не дают!

— Вот и объясни это Дарлен.

— Я объяснила, будь уверена. — Она фыркнула. — Чтобы хоть как-то компенсировать нанесенный тобой урон.

Я улыбнулась:

— Но разумеется, тебе придется успокаивать Дарлен еще раз, когда она обнаружит, что одновременно с ее книгой выйдет книга другой писательницы, имя и фамилия которой будут вытиснены фольгой.

Касси ахнула.

— Чья?

— Джоанны Касл.

На мгновение я подумала, что она сейчас прошибет крышу, а потом выйдет на околоземную орбиту.

— Что?

Я кивнула.

— «Останавливающий сердца».

— Быть такого не может!

— Я уже отослала Джоанне обложку.

Да, перекошенное лицо Касси впечатляло. В тот момент я прекрасно понимала футболистов, которые исполняют ритуальные танцы после забитого гола.

— И Трой дал добро?

Я кивнула.

Такая дикая ярость отразилась на ее лице, что я не на шутку испугалась. Подумала, что в один из дней меня найдут в кабинете мертвой. И Джейнис Уанч, вероятно, пришпилит листок с перечнем долгов к моему бездыханному телу.

— Не понимаю, как тебе это удалось, Ребекка.

Я пожала плечами:

— Может, я забрела к нему в кабинет в алкогольном угаре и под дулом пистолета заставила одобрить тиснение фольгой для этой книги. Может, тебе стоит еще разок заглянуть к Мерседес и рассказать об этом?

Она несколько раз открыла и закрыла рот, прежде чем с губ начали срываться слова.

— Будь уверена, насчет этого я с Мерседес поговорю! — крикнула Касси мне прямо в лицо, так что я почувствовала запах ее зубной пасты. Потом подняла руку и ткнула указательным пальцем мне в грудь. — Думаешь, что тебе все можно, ну погоди!

Я поморщилась и отступила на шаг от ее пальца. К сожалению, отступая, задела локтем одну из кружек, которые стояли на столике. Кружка полетела на пол и разбилась.

Мы обе посмотрели вниз. Ахнули в унисон. Кровь отлила от моего лица.

— Посмотри, что ты наделала! — воскликнула Касси.

Я разбила кружку Мэри Джо. Осколки разлетелись по линолеуму, но сомнений быть не могло: на одном из них красовалось личико девочки Кэти.

— Что я наделала? — отрезала я и опустилась на колени, чтобы начать собирать вещественные доказательства. И тут же порезалась. Сунула окровавленный палец в рот, другой рукой продолжая собирать осколки. Волна обреченности накрыла меня с головой. Что же теперь делать? Мэри Джо меня убьет. — Если бы ты не билась в истерике… — начала я.

Касси молчала. И я сразу подумала: что-то не так. Совсем, совсем не так.

Чуть повернула голову и обнаружила рядом с собой пару костлявых ног в синих колготках и туфлях того же цвета. Собралась с духом и подняла глаза. Мэри Джо, с мертвенно-бледным лицом, уставилась на пол.

— Моя кружка…

— Ребекка сбросила ее на пол. — Такого тона, каким произнесла эти слова Касси, я не слышала с восьми лет.

Ноги Мэри Джо подогнулись, она упала на колени рядом со мной.

— Ты знаешь, что я пила из этой кружки двадцать лет!

Я сглотнула слюну, понимая, что она не сможет достойно перенести эту потерю. И аргументы типа «всякое случается» приниматься не будут.

— Я очень сожалею, что так получилось.

Она промолчала. Только подбирала осколки и складывала их на бумажное полотенце, которое уже подала ей Касси. Саван для кружки.

— Может, я смогу найти вам такую же. Скажем, на интернетовском аукционе. Там можно найти что угодно.

— Это будет другая кружка.

— Да, но…

— Не могла бы ты просто оставить меня в покое? — рявкнула Мэри Джо.

Я поднялась. Касси ухмылялась.

— Тебе лучше уйти, Ребекка. Я побуду с Мэри Джо.

Только в коридоре я поняла, что забыла свою кружку с кофе. Но вернуться не могла. Поэтому решительным шагом направилась к лифтам. К черту экономию! Мне срочно требовался тройной эспрессо.

К несчастью, это мое решение поставило меня лицом к лицу с Мюриэль.

— Привет, Ребекка. Я как раз хотела с тобой поговорить.

Я подавила вздох. Мне нравилась Мюриэль. Мне, как и всем остальным, было любопытно, какую жизнь ведет она за стенами издательства (воображение Андреа рисовало Мюриэль в коже, охаживающей плеткой покорных мужчин; я предпочитала другой образ: скромная девушка, уединенно живущая в Бронксе). Но она демонстрировала прямо-таки мертвую хватку, когда дело касалось книги ее подруги. При виде Мюриэль я всякий раз сжималась. И сожалела о том, что она не отдала «Ранчера и леди» другому редактору.

И о том, что подруга не написала хорошую книгу.

— Ты уж извини, что я тебя постоянно дергаю.

Я сделала единственное, что мне оставалось. Извинилась в сотый раз, отчаянно нажимая на кнопку вызова в надежде спастись в кабине лифта.

— Это ты меня извини, Мюриэль. Я действительно хотела прочитать рукопись вчера вечером. Даже взяла ее домой!

Вот тут я сказала правду. К сожалению, рукопись, лежащая на моем прикроватном столике, не вызвала прилива энтузиазма, хотя я на это и надеялась.

— Но ты начала читать?

— Разумеется… почти закончила. — С одной стороны, я солгала, с другой — уже решила для себя: если так и не сумею двинуться дальше, отошлю рукопись с комментариями по той части, которую осилила (тринадцать страниц). То есть до конца мне оставалось совсем ничего.

Мюриэль по-прежнему не спускала с меня глаз.

— И что ты думаешь?

— Ну… пока по крайней мере… я думаю, определенные перспективы есть. — Неплохо бы продавать как снотворное.

Мюриэль улыбнулась:

— Как приятно это слышать! Мне бы не хотелось говорить моей подруге, что ее книга совершенно безнадежна.

«А ведь так оно и есть», — подумала я, гадая, повернется ли у меня язык сообщить об этом Мюриэль.

— Разумеется, я не могу давать каких-либо гарантий, не прочитав книгу до конца.

Мюриэль кивнула:

— Разумеется!

Двери лифта разошлись, и я шмыгнула в кабину.

Час спустя в мой кабинет влетела Андреа. В своем лучшем, темно-синем, костюме, который надевала только на собеседования.

Она плотно закрыла за собой дверь и заговорила тем звенящим шепотком, каким сообщают только самые сногсшибательные сплетни:

— Ребекка! Ты слышала? С самого верха поступила команда, от Арта Сальваторе, что мы должны сокращать расходы; и догадайся, что за этим последовало?

— Нас уволили.

— Все гораздо лучше! Мерседес решила, что на национальную конференцию в Даллас поедут сотрудники начиная с младших редакторов! — Она ждала моей реакции. Я же не понимала, что она хотела этим сказать. Желанием лететь в Даллас я не горела. Последняя, она же первая, моя конференция прошла не так чтобы блестяще, поэтому я опасалась «отличиться» и в Далласе. Андреа понизила голос и указала на восточную стену моего кабинета. — Касси только что предупредили, что она не поедет.

Я вытаращилась на Андреа. До конференции оставалось несколько недель. Все уже договорились о встречах. Касси, должно быть, страшно унижена.

И зла до предела.

— И как Мерседес это сделала?

— Вот это уже плохие новости. Все контакты Касси расписали тебе и мне.

Но Андреа, я видела, ничуть из-за этого не расстроилась. А ведь она не любила, когда на нее взваливали дополнительную работу.

— А чему ты так радуешься? — подозрительно спросила я.

Она уселась на стул.

— Потому что, если уж тебе интересно, меня скорее всего тоже не будет в Далласе.

Я разинула рот.

— Нашла работу?

Она прижала палец к губам:

— Ш-ш-ш. Может, я и полечу в Даллас, но от издательства… «Газель букс».

Я нахмурилась. «Газель» также специализировалось на любовных романах.

— Я думала, ты хотела выбраться из розового гетто.

— Да, но в «Газель» мне предложили на пять тысяч больше, чем я получаю здесь.

— Это здорово.

— Господи, как я надеюсь, что все получится! — Она откинулась на спинку стула. — Я просто блистала на этом собеседовании. Уверена, что понравилась моей будущей работодательнице. Джоан Коньер… ты ее знаешь?

Я покачала головой.

— Она работала здесь бог знает когда. Я уже приходила к ней на собеседование, но тогда не сложилось. А на этот раз она смеялась моим шуткам.

— Ты шутила на собеседовании?

— Да. На собеседовании нужно держаться раскованно. Мне по крайней мере подходит этот стиль.

Я уже собралась высказать сомнения на этот счет, поскольку ни одно из собеседований не принесло желаемого результата, но прикусила язык, чтобы не нарваться на резкость. Пусть я знала, что мне будет недоставать Андреа, мне хотелось, чтобы она получила эту работу. Или любую другую. Она возлагала столько надежд на уход из «Кэндллайт».

— Говорю тебе, моя новая работа так близко, что я буквально могу ее пощупать. А после первого чека прощай, жалкая студия[64] в Куинсе. Прощай, семичасовой поезд. Сниму себе отличную двухкомнатную квартиру где-нибудь на Манхэттене.

— Когда ты будешь знать точно? — спросила я.

— Джоан говорит, что я, похоже, подхожу им по всем статьям, но у нее запланировано еще несколько собеседований. — Андреа пожала плечами. — Понимаешь, запущенную машину не остановить.

— От всего сердца желаю тебе, чтобы все получилось; пусть это и не в моих интересах.

— Не в твоих интересах? Ты о чем?

Когда я пришла в «Кэндллайт», Андреа просто меня пугала. Теперь стала моей лучшей подругой.

— Если ты уйдешь, с кем я смогу поболтать?

Андреа аж фыркнула.

— Обойдемся без сантиментов!

Я рассмеялась. Выглядела она точь-в-точь как мой младший брат, когда я начинала его обнимать.

— Если я заплачу, ты останешься?

— Милая, я не останусь, даже если ты пригрозишь выброситься из окна.

— Может, поэтому в моем кабинете и нет окон.

Но я знала — мне будет ее не хватать.

* * *

Когда вечером я пришла домой, у двери меня встретила лужа собачьей мочи. Само собой, я ступила в нее, поскользнулась и едва не растянулась. Максуэлл радостно прыгал вокруг меня. Облегчился он, судя по всему, давно и уже забыл, что должен испытывать чувство вины.

— Черт побери!

— Что не так? — откликнулся Флейшман.

Я подпрыгнула.

Он выглядывал из соседней комнаты.

— Извини, что напугал.

Я бросила пакет с рукописями на диван. Решила, что дома никого нет, раз Макс налил лужу.

Флейшман посмотрел на пол, потом на меня.

— Ты наследила! — негодующе воскликнул он, сбегал на кухню за рулоном бумажных полотенец и принялся вытирать пол.

Я сидела на диване и наблюдала.

— Я думала, мы договорились удвоить наши усилия и приучить его справлять нужду на улице.

Уэнди принесла нам книгу, в которой подробно описывалось, как это делается.

— Я знаю… но у меня сегодня было столько дел.

— И где ты был?

— Здесь.

Я огляделась. Квартира выглядела точно так же, как и утром, когда я уходила на работу. Никаких следов уборки.

— Не будешь возражать, если я возьму твой «Вордперфект»?

— Я же продала свой компьютер, помнишь?

— Но диски-то у тебя остались. Я хочу загрузить их в свою новую машину.

— Какую новую машину?

— Ой! Забыл тебе сказать… Мое трудолюбие произвело такое впечатление на Наташу, что она заказала мне новый ноутбук.

Его трудолюбие. Над чем же, интересно, он трудился? Я не имела ни малейшего понятия.

— Щедро с ее стороны.

Он пожал плечами:

— Вообще-то это часть нашего плана по выплатам.

Ранее ни о каком таком плане я не слыхивала.

— Я сказал ей, что мне нужно шесть месяцев, отданных только писательству, и она согласилась, что должна на это пойти. Поскольку ни она, ни отец не выложили ни цента за мое образование.

Я в недоумении вытаращилась на него. Мы вместе учились в колледже. Флейш не работал, чтобы оплачивать учебу. Не получал гранты, не брал ссуды. Но проблем с оплатой никогда не испытывал.

— Моя учеба была оплачена из доверительного фонда, — объяснил Флейшман. — Но это деньги родителей моего отца.

Я кивнула. Флейшман так доходчиво все объяснял, и без намека на иронию.

— Понятно. Они у тебя в долгу. Пожалуй, надо сказать моим родителям, что они должны оплатить мне европейское турне, потому что отправили меня в обычную, а не в частную школу.

Флейшман одарил меня взглядом, исполненным страдания.

— Как бы то ни было, Наташа согласилась, что в моей сфере деятельности очень важно показывать товар лицом, то есть мне нужен надежный компьютер и новый принтер.

Он сопроводил меня в свой уголок и представил новому компьютеру.

— Это всего лишь «Делл», но мне нравится.

У меня тоже был «Делл», но его модель была куда дороже. Я почувствовала укол зависти. Не то чтобы мне требовался компьютер — прекрасно знала, что ничего писать не буду, — но так хотелось иметь щедрую благодетельницу…

— Его привезли этим утром, я уже подключился к Интернету и зарегистрировался. И когда искал в твоей комнате диски с программами — надеюсь, ты не возражаешь, — наткнулся на эту рукопись.

— Какую? — спросила я.

— «Ранчер и леди»! Или, как я ее назвал, «Писательница и словесный понос».

Я поморщилась.

— Не такая уж она плохая. Что-то в ней есть. — Пусть и не очень интересное…

— Она ужасна! — взревел Флейшман. — Зачем ты принесла домой такое барахло?

— Ее написала подруга одной нашей сотрудницы.

Он закатил глаза:

— Я так и знал — кто-то на тебя надавил. Иначе ты не продвинулась бы дальше первого абзаца.

— И что, по-твоему, там не так?

— А что так? Прежде всего человек, который так пишет, должно быть, каким-то чудом или на машине времени перенесся к нам из девятнадцатого столетия. А может, учил английский, читая викторианскую прозу. Или эта женщина просто слегка не в себе. Чудачка.

Последнее предположение показалось мне очень даже логичным, учитывая странности, свойственные Мюриэль.

— Мне показалось, что книге недостает оригинальности, — заметила я. — Хотела прочитать рукопись сегодня вечером, а завтра отослать с отказным письмом.

— Избавь себя от лишней головной боли. Напиши отказное письмо этим вечером, а ночью выспись. Не забивай голову мыслями о «Ранчере и леди».

Его идея мне понравилась.

— Но сначала пообедай со мной.

Я вздохнула:

— Пожалуй, нет. На кухне есть макароны.

— На кухне всегда есть макароны, — возразил Флейшман. — А может, сходим в «Сеньор Энчилада»[65]?

Он произнес магические слова. Ресторан «Сеньор Энчилада» мы обнаружили во время наших прогулок. Нам понравилось и название, и интерьер. Так что поход в «Сеньор Энчилада» тянул на событие.

— Может, подождем Уэнди? — Мне не хотелось, чтобы подруга по-прежнему чувствовала себя отрезанным ломтем.

— Нет… она может вернуться поздно, — ответил Флейшман. — И потом, я хочу пойти только с тобой.

Эти слова пронзили бы мне сердце, да только брови его сошлись у переносицы — думал он совсем не о сексе.

Я схватила сумочку, и через мгновение Макс остался в квартире один.

Напряжение дня покинуло меня, как только передо мной поставили тарелку кукурузных оладий с мясом и сыром. Я всегда их заказываю, уверяя себя, что съем только начинку, а сами оладьи оставлю. Обычно так не бывает, но, как говорил мой консультант по похуданию, иногда мы должны аплодировать даже побуждению, пусть этим все и заканчивается.

— В последнее время ты разговаривала с Дэном Уитерби? — осведомился Флейшман, принявшись за энчилады. Они выглядели куда лучше моих оладий. Его тарелка напоминала море расплавленного сыра.

— Нет, — ответила я. — Наверное, увижу его на большой конференции в Далласе.

Его глаза широко раскрылись.

— Правда? Она ведь скоро состоится, так?

— Я не говорю, что буду с ним общаться. Скорее всего увижу только издалека.

Флейшман определенно рассчитывал на другое.

— Может, тебе все-таки стоит с ним пообщаться.

С какой стати Флейшман вообще интересовался Дэном? Я только недавно перестала ругать себя за свое поведение в Портленде. Мне следовало вести себя более сдержанно. Сделать вид, что в появлении Флейшмана нет ничего особенного. Я же разволновалась, завелась… но, с другой стороны, такой уж у меня характер.

— Наверное, я действительно все испортил.

Я не верила своим ушам. Он уже извинился. И обычно не любил возвращаться к ошибкам, совершенным ранее.

— Да ладно тебе. Наверное, и портить-то было нечего.

— Откуда ты знаешь?

— Если бы я ему нравилась, он бы позвонил. Наверняка нашел бы какой-нибудь повод.

— Он не стал бы звонить, помня обо мне и думая, что он третий лишний.

Меня так и подмывало спросить: «Неужто он действительно третий?» С другой стороны, Флейшман ни с кем не встречался, а мы находились в состоянии благостного перемирия. Частично потому, что он так усердно работал и у нас как-то не было возможности в очередной раз сцепиться. Вот я и подумала…

Но такие мысли посещали меня и раньше. Глупые мысли.

— Не думаю, что Дэн вообще заинтересовался мной. Его врожденное обаяние заставило меня подумать, что он проявляет ко мне интерес.

— Полагаю, ты ошибаешься.

— Почему?

— Когда я увидел вас вдвоем, мне показалось, что он явно интересуется тобой.

— После того как ты увидел нас, ты назвал его сандвичем с копченой колбасой.

— Я ревновал, — признался он.

Сердце замерло. Ревновал? Флейшман? К Дэну?

— Проявил эгоизм, — продолжил он. — И теперь это понимаю. Вероятно, разбил что-то такое, из чего мог выйти толк.

— Нет. — Слова давались мне с трудом. — Я, во всяком случае, в этом очень сомневаюсь.

Он покачал головой:

— В этом ты вся: постоянно себя недооцениваешь. Малейшее препятствие заставляет тебя отступать. Ты должна спросить себя: «Кого я хочу?» А ответив себе на этот вопрос, двигаться к поставленной цели.

«Тебя, кретин», — могла бы ответить я. Но промолчала. Неужели после стольких лет он не понял?

— Ты не думала о том, чтобы позвонить ему, пригласить в какой-нибудь бар?

Теперь Флейшман хотел, чтобы я бросилась в объятия Дэна Уитерби? Он окончательно меня запутал.

А может, просто проверял меня, хотел выяснить мое отношение к нему?

— Твое желание свести меня и Дэна… с чего такой альтруизм?

Он пожал плечами:

— Я у тебя в долгу.

— Отнюдь.

Флейш наклонился вперед, отодвинул тарелку в сторону.

— Но это так. Знаю, потом мы поссорились, но правота была на твоей стороне, Ребекка. Ты дала мне хорошего пинка, которого мне так не хватало. И теперь я чувствую, что вновь вышел на правильный путь.

Я не помнила, когда Флейшман вообще шел по правильному пути, но не стала ему на это указывать. Потому что он просто лучился оптимизмом.

— Ты вроде бы поставил перед собой серьезную цель. — И поставить ее очень даже легко, если тебя щедро субсидируют.

— Поставил, но лишь благодаря тебе.

Я покачала головой:

— Ты забываешь свою мамочку.

— Да, конечно, Наташа оказала мне финансовую поддержку. Но именно ты подтолкнула и направила меня.

— Я бы с удовольствием прочитала, что ты там написал.

Он покачал головой:

— Боюсь сглазить.

— Ну спасибо!

— Видишь ли, я очень уважаю твое мнение. Поэтому не хочу давать тебе незаконченный и неправленый текст.

Вот это показалось мне странным. В колледже он показывал даже курсовые работы. И я уже прочитала пять правок первого действия «Ты пожалеешь».

Но как я могла спорить, если он буквально осыпал меня комплиментами.

— Я думаю, ты удивишься, — заключил он.

12

Кто-то позвал меня по имени, но поначалу я не поняла, кто именно, из-за гудения ксерокса. Я копировала рукопись Джоанны Касл. Издательство оставалось царством карандаша и бумаги. Редактор правил текст черным карандашом, корректор вносил свою правку красным. Оригинал рукописи циркулировал между автором, редактором и производственным отделом, обрастая правками. И на каждом этапе рукопись копировалась. Мы изо всех сил стимулировали вырубку лесов.

— Mademoiselle Эббот.

Вот тут я повернула голову. По-французски ко мне могла обращаться только Мерседес. А желание начальницы поговорить со мной обычно означало одно: плохие новости. Скорее всего Касси в очередной раз уготовила мне какую-то пакость. Я чувствовала себя уязвимой после того, как погубила кофейную кружку Мэри Джо.

— Зайди ко мне, s'il vous plait[66].

— Одну минутку… только закончу.

В кабинет я вошла, волоча ноги, предчувствие беды не отпускало. Мерседес указала мне на стул, и я покорно плюхнулась.

Она положила руки на стол, переплела пальцы.

— Мне позвонили из «Книжного мира». Их журналистка готовит статью под названием «Поднимая волну». О перспективной молодежи, которая успешно делает карьеру в различных издательствах. Я сказала ей, что она может поговорить с тобой.

— О чем?

Мерседес недоуменно уставилась на меня, и кто мог ее винить?

— О том, как успешно делать карьеру.

— Ох!

Она засмеялась.

— Скромность, разумеется, хорошее качество… — Я не скромничала, просто не сразу врубилась. — Но твоя задача — не показаться слишком скромной. В этом интервью ты должна выдвинуть на первый план ту замечательную работу, которую мы все делаем в «Кэндллайт». Конечно, прежде всего ты можешь громогласно заявить о собственных достижениях, но мы также хотим, чтобы рассказала и о наших книжных сериях, таких как «Почерк мастера», «Девушка в городе», обновленный «Пульс».

Я кивнула, думая, о каких же собственных достижениях могла «громогласно» заявить.

— Тебе предстоит стать нашей группой поддержки.

— Но только не в мини-юбке[67], — пошутила я.

Улыбка Мерседес застыла, глаза затуманились сомнением. «Я ошиблась, — говорило выражение ее лица. — Следовало остановить свой выбор на Касси».

Мысль эта отрезвила меня. Да, пусть я чувствовала неуверенность и не считала себя самой достойной, но никак не хотелось уступать что-либо Касси. Только от мысли о том, что в статью «Поднимая волну» пойдет интервью с Касси, во мне закипела ярость.

Мерседес тем временем перешла к конкретике: журналистка из «Ка-эм», Алекс Кин, свяжется со мной в ближайшие дни, но увидеться сможет скорее всего только после конференции в Далласе.

— И разумеется, мне нет нужды напоминать, что в Далласе ты должна держать глаза и уши открытыми. — Мерседес хотела, чтобы глаза и уши были открыты у нас всегда. — Новые идеи, тенденции — вот что мы все ищем. Но никто, кроме Касси, не приносит мне рукописи с красной буквой «Н». Мы должны постоянно искать новые шедевры!

Едва я вышла из кабинета Мерседес, ко мне подбежала Линдси.

— Что случилось? — шептала она так громко, что ее, должно быть, слышали в пригороде. — Я видела, как она отловила тебя в коридоре.

— Просто хотела поговорить со мной о журнальной статье.

Она обняла меня за плечи, облегченно выдохнула.

— Это хорошо. Я-то подумала…

Я склонила голову набок.

— Подумала, что меня увольняют?

— Мы все в тревоге, после того как кружка Мэри Джо…

Приятно осознавать, что твоя судьба кому-то небезразлична.

— Но тебе не стоит волноваться, — заверила она меня. — Рита тебя любит. И, черт, если до сих пор не уволили меня, значит, стандарты у них довольно низкие.

— Не нужно себя недооценивать.

Она покачала головой:

— Какая уж тут недооценка. Насчет того, чтобы напортачить, я чемпионка мира.

Да уж, собственная некомпетентность настроения Линдси не портила.

Разговаривая с Линдси, краем глаза я увидела Мюриэль, выходившую из моего кабинета. Нахмурилась. Мюриэль крайне редко отрывалась от своего стола, а уж в наш коридор вообще не заглядывала. Вероятно, хотела проверить, как дела с книгой ее подруги. Этой книгой! Она петлей обвилась вокруг моей шеи. Я до сих пор не написала отказного письма, хотя кое-какие наметки сделала.

Собственно, записала комментарии Флейшмана.

Когда Мюриэль ушла, я вернулась в свой кабинет с твердым намерением навсегда выбросить эту рукопись из своей жизни. Начав печатать отказ, постаралась найти слова, позволяющие понять, что в будущем у меня нет ни малейшего желания увидеть подправленную редакцию «Ранчера и леди». Я даже не написала: «Буду счастлива ознакомиться с вашими будущими проектами», — хотя именно так обычно заканчивала отказные письма. Честно говоря, теперь, наконец-то избавляясь от этой книги, я надеялась, что никогда больше не услышу и имени авторши.

И это по прочтении только двадцати страниц. Я оправдывала свою столь резкую реакцию мнением Флейшмана, который одолел ее всю и возненавидел. То есть рукопись прочитана… пусть и не мной. У Флейшмана, разумеется, были недостатки, но вот в дамских романах он разбирался!

Я распечатала письмо, подписала, сунула вместе с рукописью в большой конверт, отнесла в почтовую комнату. Положила в стопку исходящей документации, почувствовала, как с плеч свалилась стофутовая ноша. Хотелось танцевать.

Уходя с работы, я сказала Мюриэль, что отослала рукопись ее подруге.

Уголки ее рта опустились, но она кивнула.

— Я предчувствовала, каким будет результат, — призналась она. — Спасибо, что прочитала рукопись, Ребекка. По крайней мере я смогу сказать Мелиссе, что к ее труду отнеслись со всем вниманием.

Испытывала ли я чувство вины? Да нет же. Я провела с рукописью много времени. Она даже побывала у меня в гостях.

В тот вечер, когда я стояла в вагоне подземки, держась за стойку, у меня вдруг резко улучшилось настроение. То ли потому, что я избавилась от рукописи подруги Мюриэль, то ли от слов Мерседес о том, что я успешно делаю карьеру. Я, можно сказать, почувствовала уверенность в себе.

Ощущение это даже приводило в замешательство.

Дома я нашла Флейшмана, пребывающего в отличном расположении духа. Собственно, если у меня было просто хорошее настроение, то он прямо светился от счастья.

— Я закончил! — объявил он, едва я переступила порог.

Удивил.

— Когда дашь мне прочитать?

Что бы это ни было… Я ведь так и не знала, что он написал. Он даже не сказал мне названия своей новой пьесы.

— Хочу пройтись по тексту еще раз, — последовал ответ. — Может, после твоего возвращения из Далласа.

— Хорошо, а пока я хочу пригласить тебя в ресторан. По-моему, я у тебя в долгу.

Я ведь сказала, что он никогда ничего не закончит, а теперь он доказал мою неправоту.

Но Флейшман и слышать об этом не хотел.

— Шутишь? Это я у тебя в долгу… огромном! Ты — моя муза.

Должна признать, эти слова произвели на меня впечатление. Во-первых, я сразу представила себя устроившейся на столе Флейшмана, на манер знаменитой фотографии Лорен Баколл[68] на пианино Гарри Трумэна. Только я нарисовала себя в прозрачном вечернем платье, которое и скрывало все недостатки моей фигуры, и вдохновляло. Я увидела искорку восхищения в глазах Флейшмана, которую не замечала… ну очень давно. И как же мне ее не хватало!

Или я принимала желаемое за действительное?

Он протянул руку, игриво переплел мои пальцы со своими, и из серых глаз бурным потоком хлынуло обаяние. Словно он ставил меня выше других людей.

Свою музу.

Так или иначе, но каким-то чудом все трения и недомолвки, которые существовали между нами, исчезли, будто мы вновь стали чем-то большим, чем просто друзья. Я почувствовала, как в душе вновь затеплилась искорка надежды.

— Вперед, — дернул он меня за руку. — В «Белый дракон».

«Белый дракон» был нашим любимым китайским рестораном за пределами Чайнатауна. Обычно мне приходилось напоминать себе, что нельзя нажираться как свинья, но в этот вечер мой аппетит куда-то подевался. Еще одно чудо. Я долго возилась с одним пекинским пельменем, тогда как Флейшман заглатывал их, словно витаминные таблетки.

— Не могу передать словами, до чего мне хорошо, — признался он.

— Ты такой… воодушевленный.

— На этот раз у меня получилось. Действительно получилось. Я чувствую, создал что-то достойное, не пустышку-однодневку.

— Здорово.

Он пронзил палочками очередной пельмень.

— И самое главное, это не какое-то жалкое подражание вроде того, что я писал в колледже.

— Мне нравились те пьесы.

Он пожал плечами:

— Отличные, само собой, пьесы, но не для широкой аудитории. Я не хочу говорить, что теперь рассчитываю на коммерческий…

— Но в этом нет ничего плохого.

Он моргнул.

— А ведь ты права! Послушай! Конечно же, я хотел написать произведение, которое будет продаваться. Почему нет? Я думаю, любой писатель с удовольствием поменялся бы местами со Стивеном Кингом, или с Норой Робертс, или с Томом Клэнси, не правда ли?

— Ты собираешься стать Норой Робертс нью-йоркской сцены?

Он загадочно рассмеялся:

— Подожди, пока не прочтешь.

Вот тут я ощутила укол тревоги, но проигнорировала его. Потому что мне было очень хорошо.

Принесли свинину по-сычуаньски, и следующий час мы пили пиво и говорили о том, как моя работа изменила его взгляды на жизнь. Мы с Флейшманом давно уже не вели подобных разговоров. Пока мы, разумеется, говорили о его жизни, но я не сомневалась — со временем доберемся и до моей.

Однако и осушив по три стакана, еще не добрались.

Может, утверждая, что я его муза, он подразумевал, что я — его микрофон?

Флейшман пребывал все в том же радостном возбуждении и по пути домой, но я уже испытывала легкое раздражение. И неудовлетворенность. Так случалось прежде, и не раз.

Ну почему я такая дура?

— Думаю сразу лечь спать. — Флейшман зевнул. — Не знаю, с чего я так устал.

«Может, с того, что два часа без перерыва работал ртом», — подумала я.

— Макса нужно выгулять, — напомнила я.

— С собакой столько хлопот, не так ли?

Я схватила поводок.

— Спасибо. — Он одобрил мой порыв. — Не знаю, что бы я без тебя делал, Рената.

Я остолбенела.

— Что-то не так? — спросил он.

— Ты назвал меня Ренатой.

Он рассмеялся:

— Не может быть.

— Да, назвал.

— Ладно, может, и назвал. Так вот: я не смог бы без тебя жить, Ребекка.

— Спасибо. — Я закрепила ошейник на шее Макса. — Я сразу почувствовала себя особенной.

— Господи, как резко ты переменилась. Поначалу была такой веселой, а теперь ведешь себя так, будто я тебя оскорбил.

— Мы шесть лет были лучшими друзьями, а ты только что назвал меня чужим именем!

Он посмотрел на меня так, будто начинал злиться.

— Считай, что у меня начинается Альцгеймер или что-то подобное. Выброси из головы. Вот если бы я назвал тебя чужим именем во время секса, был бы повод для обиды!

— Но такого никогда не случится, не правда ли? — рявкнула я.

Он уставился на меня:

— Разумеется, нет.

Я развернулась и пулей вылетела из квартиры.

Максуэллу я позволила тащить меня вдоль улицы. Так трудно злиться на существо, которое получает несказанное удовольствие, писая на каждое дерево, каждый гидрант, каждый выступ, который встречается на пути. Но я не могла отделаться от раздражения, которое теперь вызывал у меня Флейшман. И конечно же, ругала себя. Стоило ему назвать меня музой, как в голову полезла всякая дичь. И возродилась надежда.

Идиотка.

Рената — вот как он меня назвал.

Я понимала, что должна выбросить его из головы и сердца раз и навсегда. Должна перестать надеяться, что когда-нибудь стану девушкой мечты этого парня, который, будем смотреть правде в глаза, уже дважды бортанул меня. Может, мне даже стоило сменить квартиру.

Мысль эта буквально парализовала меня. Я бы долго стояла как памятник, но Макс уже тащил меня к газетному киоску.

Я решила, что подумаю об этом. После Далласа.

* * *

На следующей неделе, когда я готовилась к отъезду на большую конференцию, Флейшман превратился в отшельника. Исчез. Правил свой шедевр, вот и хотел, чтобы его не отвлекали. Днем уходил в библиотеку. Вечером брал с собой ай-под и компьютер и отправлялся в какой-нибудь кафетерий.

В последний рабочий день перед отлетом в Даллас я собрала все необходимое: программу конференции, визитные карточки, буклеты со списками наших книг, которые выходили в различных сериях. И хотя уже наступил июль и, судя по метеосводкам, в Далласе стояла рекордная жара, мне не терпелось попасть туда. Может, короткая смена обстановки пошла бы на пользу. Я так хотела уехать подальше от Флейшмана, что меня не тревожил ни перелет, ни предстоящие выступления на семинарах, ни миллион других неожиданностей и опасностей, которые могли подстерегать меня на конференции.

Вечером, когда я выходила из кабинета, меня позвала Касси. Я заглянула к ней.

— Желаю тебе хорошо провести время в Далласе, Ребекка.

На мгновение я оцепенела. Не знала, что ответить. Наверное, доброе слово стоило ей целого дня страданий.

А потом она добавила, и голос сочился сарказмом:

— Я только что узнала, что ты будешь поднимать волну.

Значит, она прознала о статье. От злости я быстро нашлась с ответом.

— Я постараюсь. — И мои зубы сверкнули в широченной улыбке. — А ты поддерживай огонь в домашнем очаге, Касси.

Она сухо улыбнулось, как бы говоря, что именно этим и намеревалась заниматься. При этом выглядела так, словно с радостью спалила бы весь дом.

— Буду поддерживать, хотя, разумеется, мне хотелось бы попасть в Даллас. Очень.

По пути к лифту я раздумывала над ее словами. Обычно Касси не афишировала свою зависть. Открытость — не ее стиль.

Но потом я и думать об этом забыла. Хватало других забот. Наутро предстояло встать очень рано. Машину я вызвала на половину шестого. Половину шестого утра. Последний раз я не спала в это время на втором курсе колледжа. Хотя не ложиться до половины шестого утра — одно, а встать в такую рань — совсем другое. Вообще заставить себя выбраться из постели до семи — тянуло на подвиг.

Поэтому я очень удивилась, когда Флейшман встретил меня на улице в то утро, одетый и свеженький. Я-то предполагала, что он крепко спит.

И вообще я никогда не видела Флейшмана столь рано.

— Я выскользнул из квартиры, пока ты была в душе. — Он вытащил руку из-за спины и протянул мне маленький букетик. — Желаю хорошо провести время в поездке.

Я стояла рядом с автомобилем и не знала, что сказать. Водитель нервно барабанил пальцами по рулевому колесу. Окончательно я еще не проснулась, соображала плохо.

— Не злись на меня. Не хочу, Чтобы ты улетала в Даллас в таком настроении.

— Я не злюсь. — Ренатой он назвал меня давно. Я этого не забыла, но из чувства самосохранения затолкала неприятную информацию в глубины сознания.

— Тогда ты подумала обо мне плохо, — уточнил Флейшман. — Я не хотел, чтобы ты думала, будто я… ну, сама понимаешь.

Я не понимала, но обняла его. Он ответил тем же и добавил, практически прошептал мне на ухо:

— Надеюсь, ты увидишься с Дэном Уитерби. Надеюсь, все у вас сложится.

С Дэном Уитерби?

Я оттолкнула Флейшмана и в упор уставилась на него.

— Сложится… как?

Он пожал широкими плечами:

— Как складывалось до того, как появился я и все испортил.

Другими словами, он хотел, чтобы я отправилась в Даллас и переспала с Дэном? Рехнулся?

Яростно, насколько позволял столь ранний час, я прошипела:

— Ты проснулся в четверть шестого утра для того, чтобы предложить мне найти кого-то еще?

Отлично. Думаю, все родные и близкие мне это говорили, вот и Флейшман присоединился к общему хору. То есть теперь только я одна еще никак не могла понять: на Флейшмане надо ставить крест.

— Вы заказывали машину на пять тридцать, — пробурчал водитель, который уже вылез из кабины. — На часах пять сорок.

— Уже едем, — ответила я, открывая дверцу.

Флейшман положил мне руку на плечо.

— Хорошо проведи время — это все, что я сказал.

В этот момент мне ужасно хотелось отхлестать его по физиономии цветами. Но я проявила, как мне думается, незаурядную выдержку, потому что выбросила его букет в урну только в аэропорту Ла-Гуардиа.

Когда дело доходило до секса, света Рената категорически не терпела. Ей требовалась темнота. И под темнотой она понимала не совсем то, что другие. Никакой мерцающей ароматической свечки на комоде. Никакого лунного света, проникающего в комнату сквозь полупрозрачные занавески. Рената закрывала окна такими плотными портьерами, что к ним не было бы претензий и во время бомбежек Лондона в годы Второй мировой войны.

Когда она предлагала мне присоединиться к ней на кровати и выключала свет, нас окутывала чернильная тьма. Мы тискали друг друга не столько в порыве страсти, сколько потому, что ничего не видели.

Полагаю, ее маниакальное стремление к темноте имело всего одну причину: она боялась, что я увижу какую-нибудь лишнюю выпуклость или участок дряблой кожи. И с кем, по ее разумению, я спал раньше? С Натали Портман? Она, как и большинство девятнадцатилетних, начитавшихся «Космо» и «Гламур», полагала, что все женщины должны иметь идеальное тело, а если мужчина заметит какой-то изъян, то тут же убежит в ночь.

В принципе ее тактика срабатывала: убежать я не мог. Никогда бы не нашел дверь.

Это, конечно, было нелепо, прямо как в старых мультфильмах «Уорнер бразерс», где персонажи видели только белки глаз друг друга. В тех самых, где Элмер Фадд[69] думал, что он с роскошной дамой, у которой огромные ресницы, тогда как на самом деле рядом с ним был кролик Багс Банни. Но утром я точно просыпался в компании не кролика и не крольчихи, а Ренаты — веселой, сексуальной и такой неуверенной в себе Ренаты.

Она, к сожалению, думала, что я окажусь в постели с горгульей. И потому под рукой всегда держала длиннющий, до пола, желтый махровый халат, который должен был помочь мне избежать разочарования. Я даже не мог назвать ее самооценку низкой. С тем же успехом можно было заявлять, что самомнение у Дональда Трампа чуть выше среднего. В настоящее время просто нет термина, определяющего эту степень психоза.

13

В Даллас я прилетела вся на нервах. Благодаря драмамину и злости на Флейшмана на этот раз мне удалось справиться с тошнотой. Но как только я попала на конференцию, меня начало трясти. В толпе я вообще чувствую себя неуютно, а тут еще предстояло следовать жесткому графику и со всех сторон мельтешили без умолку галдящие женщины. Отель, где проводилась конференция, самый большой в Далласе, превратился в дурдом. Вестибюль, холлы, рестораны, бары — каждый квадратный дюйм был забит дамами с бейджами «РАГ» на груди. Несколько раз я думала, что вижу свою знакомую, и только потом осознавала, что знаю эту даму по фотографии на обложке.

А когда выдавалась свободная минутка (к примеру, мне пришлось подняться в номер, чтобы переодеться, потому что я плеснула на блузку диетической кока-колой), я тут же начинала злиться на Флейшмана. Эти цветы. Эта Рената. Эти годы, в течение которых я терлась около него. Абсурд. Ужас. Тоска.

В общем, меня даже радовало, что свободного времени практически не было.

Маделайн тоже впервые попала на общенациональную конференцию, и, когда я наткнулась на нее в очереди к регистрационной стойке, посмотрела на меня широко раскрытыми от изумления глазами. Наверное, по-другому и быть не могло, если в огромном отеле из мужчин были только коридорные.

— Сьюзен Элизабет Филлипс стояла в очереди в туалет, — возбужденно прошептала Маделайн.

Словно в мгновение ока она превратилась в фанатку дамских романов. Но я понимала Маделайн. Наверное, на ее месте отреагировала бы точно так же, увидев Сьюзен Элизабет Филлипс в очереди в туалет. Средь нас бродили королевы жанра.

К концу первого дня конференции Дэна Уитерби еще не увидела. Собственно, мало кого видела и из «Кэндллайт». Андреа и я последний раз разговаривали в такси, когда ехали в отель из аэропорта. Рита пару раз попалась мне на глаза в компании последних представителей ГКП[70]. Я приняла участие в семинаре по дамскому роману с детективным сюжетом, а потом начались встречи с авторшами. Я хотела переговорить с ними в самом начале конференции, пока еще не накопилась усталость от всей этой суеты. Кроме того, на следующий день мне предстояло участвовать в другом семинаре вместо оставшейся в Нью-Йорке Касси.

Все шло нормально, пока не начались встречи с авторшами. Потом, уже на второй день, где-то к полудню, я поняла: что-то не так. Совсем не так. Мне всегда кажется, что люди как-то странно на меня реагируют, поэтому вполне естественно, что я не сразу отметила изменение отношения: участницы конференции, которые поначалу вели себя вполне дружелюбно, теперь смотрели холодно, даже враждебно. Мне потребовалось какое-то время, чтобы обратить внимание на недобрые взгляды, шепоток.

Но в какой-то момент стало совершенно ясно: меня не просто не любят, но и не хотят видеть. Думаю, произошло это во время встреч с авторшами, когда я осознала, что те воспринимают меня не как редактора, а как носителя вируса смертельно опасной болезни. Поначалу встречи проходили совершенно нормально, как и всегда: писательница рассказывала мне о своем последнем шедевре о любви в больнице или во время войны кланов, я кивала, улыбалась, просила прислать рукопись. Давала ей свою визитную карточку, та многословно благодарила меня и удалялась или вдруг краснела и быстро прощалась. Но со временем я отметила, что авторши все чаще отдают предпочтение последнему варианту.

Поначалу я решила, что причина — в напряженном ритме конференции, который сказывался на всех. Однако потом начала осознавать нарастающую враждебность писательниц. Некоторые даже не дожидались окончания наших переговоров, чтобы кинуть злобный взгляд.

Выходя из комнатушки, где я встречалась с авторшами, радуясь тому, что хоть какое-то время не буду видеть взгляды людей, которых практически не знала, я чуть не столкнулась с женщиной из организационного комитета. Та улыбнулась. Потом глянула на мой бейдж, и лицо ее перекосилось.

— Надеюсь, вы довольны собой, Ребекка Эббот! — фыркнула она.

Значит, все действительно было ужасно.

Я направлялась к лифту, гадая, в чем провинилась, когда нос к носу столкнулась с Мэри Джо. Глаза ее яростно сверкали, щеки рдели румянцем.

— А вот и ты! — воскликнула она, как будто я где-то пряталась. — И что ты тут делаешь?

В том, что Мэри Джо злилась на меня, не было ничего нового. После фатального инцидента в комнате, где мы пили кофе, сотрудницы сектора «Воля Божья» купили ей роскошную кружку, но она держала ее на полке в своем кабинете. «Так безопаснее», — как-то заявила она в моем присутствии. А на редакционные совещания приносила кофе в обычной пластмассовой чашке.

Однако вдали от редакции от своих сослуживиц обычно ожидаешь хоть толику дружелюбия. Особенно если остальные участники конференции смотрят на тебя как на прокаженную.

— Иду к себе, чтобы переодеться перед семинаром, — ответила я.

Она скрестила руки на груди, сверля меня взглядом.

— В семинаре ты не участвуешь.

Я точно знала, что записана на семинар «От зала заседаний совета директоров до спальни: герои в белых воротничках». Да, на семинар записали Касси, но та осталась в Нью-Йорке, поэтому на заседание предстояло идти мне. Андреа достались встречи с авторшами Касси.

— В программе конференции записано, что я — участник этого семинара, — настаивала я.

— Уже нет! — проорала Мэри Джо. — После того, что ты здесь устроила, Мерседес решила, что пойдет на семинар сама. Мерседес Коу, заведующая редакцией «Кэндллайт», будет сидеть на обычном семинаре!

Сколько же негодования было в ее голосе! Будто она говорила о том, что Мерил Стрип приходится возвращаться в любительский театр. И все из-за меня.

— Почему?

— Думаю, ты сама знаешь.

— Но я не знаю.

— А я думаю, знаешь.

Меня так и подмывало повторить: «А я не знаю», — чтобы у нас получился прямо-таки клоунский номер, но Мэри Джо опередила меня. Слова буквально сорвались с ее губ, словно мое упрямство более не позволяло ей сдерживать злость.

— Твои визитные карточки, Ребекка!

Я нахмурилась. Не имела ни малейшего понятия, на что она намекала.

— А что с ними?

Она протянула руку:

— Дай мне одну.

Я замялась. Потому что уже много раздала. Она щелкнула пальцами.

— Я знаю, они при тебе.

— Да, конечно, но я привезла с собой только пятьдесят и больше половины раздала.

Впереди был третий день конференции. Я не могла раздавать свои визитки сослуживицам.

Мэри Джо едва сдержалась, чтобы не оторвать мне голову.

— Мы знаем, что ты раздаешь свои визитки, как конфеты, Ребекка. Из-за них дирекция организационного комитета уже готова выставить тебя из отеля. Мерседес и я последний час стояли на ушах, чтобы этого не допустить.

В замешательстве я вытащила из сумки визитные карточки. Обычные визитки. Мои имя и фамилия написаны правильно, как и контактная информация. Алым по белоснежному фону. Потом посмотрела на ту часть визитки, где полагалось быть надписи «Книги — наша страсть». Вместо этого прочитала: «Книги — моя туалетная бумага».

Кровь разом отлила от моего лица.

Я моргнула, надеясь, что у меня что-то со зрением. К сожалению, к зрению претензий быть не могло.

«Книги — моя туалетная бумага».

Кошмар!

— Полагаю, ты хотела пошутить? — осведомилась Мэри Джо.

— Нет!

— Поздравляю! — воскликнула та. — Это черная метка всей делегации «Кэндллайт».

— Но я не знала! — настаивала я. — И не понимаю, как такое могло случиться.

— Эти визитные карточки не могли сами отпечататься и прыгнуть тебе в сумочку, Ребекка.

— Я понимаю, но кто-то… — Рот у меня закрылся. Господи, Касси! Неудивительно, что она пожелала мне хорошо провести время на конференции. «Мне хочется попасть в Даллас. Очень хочется». И как ухмылялась. — Это Касси. Ее работа.

— Касси! — скептически воскликнула Мэри Джо. — Касси здесь нет.

— Я знаю. Она разозлилась, когда ей сказали, что в Даллас она не поедет. Кроме того, меня она ненавидит. Ненавидела с того самого момента, как я пришла на работу. Спросите у Андреа.

— Это серьезное обвинение. И какие у тебя доказательства?

Мэри Джо, похоже, думала, что я указываю пальцем на убийцу.

— Спросите любого.

Она покачала головой:

— Касси проработала в «Кэндллайт» четыре года. Пришла к нам задолго до тебя.

Я стояла на своем.

— Если это не Касси, я уволюсь.

Мэри Джо поджала губы.

— Боюсь, Мерседес еще раньше уволит тебя.

С того самого момента я стала на конференции persona non grata. Я извинилась перед Мерседес, но все равно не получила допуска на семинар. Собственно, мне предложили узнать, нет ли возможности улететь в Нью-Йорк более ранним рейсом. Это было унизительно. Я спряталась у себя в номере и опустошала мини-бар, пока не пришла к выводу, что все уже пообедали и путь свободен. После этого спустилась в бар отеля и начала опустошать полноразмерные бутылки. Никогда «Танкерей»[71] не был таким вкусным.

Не могу сказать, сколько времени я провела в баре, прежде чем ко мне кто-то подошел. Не Андреа, не Рита, не кто-то другой из «Кэндллайт». Мои сослуживицы бросили меня. Нет, подняв голову, когда меня похлопали по плечу, я обнаружила рядом Дэна Уитерби.

— Давно не виделись, — сказал он.

Перед глазами все расплывалось, но теплую улыбку я разглядела, хотя мне было без разницы. Собственно, в тот момент мне все было безразлично.

— Слышал о твоей беде. — Он уселся на соседний стул.

Я отмахнулась, словно проблемы этого дня скатились с меня как с гуся вода. И действительно, какие могли быть проблемы, если рядом сидел Дэн Уитерби, одаривая меня своей сексуальной улыбкой.

— В последнее время я много о тебе думал, — промурлыкал он.

Мне не послышалось. Он говорил правду. Даже пьяная, я это чувствовала.

— Почему?

Он повел широкими плечами.

— Читал тут одну книгу, которая напоминала о тебе.

— Какую? — Я чувствовала себя такой несчастной, что меня могли ассоциировать разве что с одной из героинь Джуди Блум[72]. «Ты здесь, Господи. Это я, Ребекка».

— Книга новая, рукопись. Но я готов предсказать — ее ждет успех.

Меня качнуло на стуле.

— Разве ты не должен обхаживать своих клиенток?

— Моя клиентка оставила меня не у дел, так что я свободен, — улыбнулся он. — Для всего.

«Святые небеса! — подумала я. — Если так будет продолжаться, через полчаса я буду в его постели».

Он оказался шустрее, и до постели мы добрались через четверть часа.

Что я помню? Немногое… С помощью Дэна мне удалось дойти до его номера на своих двоих. Едва переступив порог, мы оказались в каком-то темном, чувственном коконе. Он не стал включать свет, что меня полностью устроило, — при таких вот первых встречах я отдаю предпочтение темноте. И вообще, похоже, очень хорошо меня знал. Даже возникало ощущение, что никто не знал меня так хорошо, как он.

Но разумеется, и напилась я, как никогда прежде.

Когда утром я открыла глаза, Дэн чистил в ванной зубы. Ночь я помнила, как будто время остановилось. Поначалу даже не мучилась похмельем. Наоборот. Прекрасно себя чувствовала. Потянулась, как кошка, села, быстро схватила лифчик, надела. Не хотела, чтобы Дэн стал разглядывать мою грудь.

Должна признать, на моих губах играла самодовольная улыбка. «Вот тебе, Флейшман!» — хотелось мне крикнуть во весь голос. Я нашла кого-то еще, и не просто кого-то, а мужчину, который, если мне не изменяла память, оказался в постели куда лучше Флейшмана.

Разумеется, тревожил вопрос, почему Флейшман подталкивал меня в этом направлении. Но тем утром искать на него ответ я не собиралась.

Дэн вернулся в комнату, сверкая белозубой улыбкой.

— Я заказал завтрак. Надеюсь, ты не возражаешь?

Нет, очевидно, он плохо меня знал.

— Разумеется, нет.

— В десять часов у меня встреча с клиентом за бранчем, но я просто умираю от голода. — Он эротично заурчал. — Полагаю, этой ночью мы нагуляли аппетит.

Господи! Да он душка. Я не могла поверить своей удаче.

— Мне повезло, что я наткнулась на тебя. Иначе могла заснуть у стойки бара.

— Я уверен, что кто-нибудь из «Кэндллайт» подошел бы и спас тебя.

При мысли о Мерседес и любой из ее приспешниц, которые могли бы заметить меня в баре, я застонала.

— Рада, что меня заметил ты.

— Я тоже.

К тому времени, когда принесли пшеничные лепешки и кофе, я думала, что это мое счастливейшее утро после ночи, проведенной с мужчиной. Мне было легко. Я чувствовала, что все сделала правильно.

— Меня так тяготило возвращение в Нью-Йорк. А теперь вот не терпится туда попасть.

Дэн одарил меня очередной ослепительной улыбкой.

— Почему?

Разве и так не понятно? Вчера вечером я не сомневалась, что вернуть в Нью-Йорк оплеванной, пристыженной, безработной. Но теперь я слышала, как поют птички, и видела все в розовом цвете, как всегда случается, когда каким-то чудом возвращается надежда.

На короткий момент я даже дала волю воображению и представила нас неразлучной парой, набравшей немалый вес в издательских кругах (после того как я нашла бы себе другую работу). Мои подруги и родственники раскрыли бы Дэну объятия, как никогда не раскрыли бы Флейшману, потому что… главным образом потому, что Дэн не был Флейшманом.

Фантазия унесла меня так далеко, что я позволила себе сказать:

— Хочу познакомить тебя со своими подругами.

И чего я вовремя не прикусила язычок? «Хочу познакомить тебя с моими друзьями» — это мужская фраза. Ну почему не поняла до того, как увидела вытянувшееся лицо Дэна над непропеченным суфле, что я слишком многое принимаю как должное?

Прежде чем ответить, он задумался. Плохой знак. Откашлялся.

— Может, мне следовало сказать об этом вчера вечером…

Я нервно хихикнула.

— Ты не женат. Я узнавала.

Он скорчил гримасу.

— Нет, но, может, следовало сказать о том, что мы оба и так знаем. Все это было ошибкой.

На меня словно вылили ушат холодной воды.

— Ошибкой, — повторила я.

— Чудесной ошибкой, — быстро добавил он. Как будто это что-то меняло. Меня вдруг начало мутить. Лепешка, которую я только что ела с таким удовольствием, вдруг принялась проситься назад.

Итак, романа не получилось. Одна-единственная ночь.

— Потому что… очевидно, по многим причинам.

Я приложила максимум усилий, чтобы найти хоть одну, но не смогла. Разве что я ему не понравилась. Или он увидел некоторые из моих очевидных изъянов и переменил отношение.

— Учитывая нашу общую сферу деятельности, все это никуда не годится, — объяснил он. — В будущем могут возникнуть большие сложности.

Сложности. Какими бы они ни были, я не хотела о них слышать. Андреа рассказала мне о Клиа. Я знала, что Дэн — ходок, просто не подозревала, что он еще и говнюк. Ведь одного намека на то, что отношения могут затянуться дольше чем на одну ночь, хватило, чтобы красавец обратился в бегство.

— Я поняла. Случайная связь, не больше. — Я принялась собирать свою одежду, которую вчера так беспечно, так радостно раскидывала по полу.

— Что ты делаешь?

— Выметаюсь.

Он шумно выдохнул.

— Ну не надо так.

— Как?

— Не будь прилипчивой.

Я вытаращилась на него:

— О чем ты говоришь? Я ухожу. То есть не липну, а отлепляюсь.

— Да, но ты расстроена. Я вижу.

А как мне следовало себя вести? Задержаться, чтобы не доставлять ему неудобств?

Я всего лишь хотела выпить чашку кофе, а Дэн уже самодовольно предположил, что я хочу накрепко привязать его к себе. Но я не хотела. Совсем наоборот! Я самостоятельная, самодостаточная. Я ведь спокойно наблюдала, как мой бывший бойфренд таскается с женщинами по Манхэттену. Я ни к кому не липну. Мне ничего не нужно объяснять два раза. Если мужчина начинает что-то лепетать, как Дэн, я сразу понимаю: игра закончена.

Оно и к лучшему, подумала я.

— Ребекка…

Я надела блузку, влезла в мятую юбку.

— Не волнуйся, Дэн. Объяснения не нужны.

Он вновь выдохнул, словно обидели именно его.

— Мне следовало догадаться, что ты так отреагируешь.

Откуда? Он же практически меня не знал.

Я наконец-то выбралась из его номера, но, едва оказавшись в коридоре, наткнулась на Андреа. Она остановилась на полпути к лифту и перевела взгляд с меня на дверь, которую я только что закрыла за собой. Потом вновь посмотрела на меня, в глазах ее застыло благоговение.

— Не может быть! — воскликнула она.

Я приложила палец к губам.

Она восхищенно покачала головой:

— Я езжу на эти конференции столько лет, и со мной никогда ничего не происходит. А у тебя два мужика на две конференции.

— Все совсем не так.

— Может, и не так, но лучше, чем моя ночь. Я посидела с писательницами, выпила девять таблеток от изжоги, а потом заснула перед телевизором.

Я задумалась.

— Знаешь, пожалуй, я бы многое отдала, чтобы провести прошлую ночь перед телевизором.

И действительно, в тот момент я бы с радостью поменялась местами с кем угодно. Мои командировки ни к чему хорошему не приводили.

14

Когда я добралась до квартиры, Уэнди и Флейшмана не было. Встречал меня только Макс. Рухнула на диван, он быстренько туда забрался и розовым липким язычком лизнул подбородок. Сил мне хватило только на то, чтобы рукавом стереть его слюну.

Я порадовалась тому, что соседей нет дома. Час или около того бродила по квартире, с ужасом думая о том, что завтра нужно идти на работу. Представить себе не могла, как смогу пережить день, не убив Касси. И не сомневалась, что за убийство сослуживицы меня точно уволят. С другой стороны, меня и так наверняка уволят. Мерседес очень холодно приняла мои заверения в том, что я не имею никакого отношения к истории с визитными карточками. Я сильно сомневалась, что она мне поверила.

Несомненно, мне предстоял тяжелый понедельник.

Наконец, выпив вина и проглотив две таблетки бенадрила, я крепко заснула.

Наутро вылезла из постели в полной уверенности, что в обозримом будущем так рано мне приходится вставать в последний раз. Надела любимый прикид из гардероба матери Флейшмана. Хотелось выглядеть как можно лучше, когда меня будут выводить из здания.

По квартире я старалась передвигаться бесшумно: ночью блудные соседи вернулись и, когда я уходила, спали крепким сном.

В подземке по дороге на работу я думала только о Касси. Никак не могла решить, то ли наорать на нее, то ли сразу прикончить. Я не склонна к насилию, но происшедшее в Далласе не оставляло мне другого выхода. К тому времени, когда я добралась до лифта, присяжные, которые выносили вердикт в моей голове, меня оправдали.

Я вошла в кабину, а там стоял он. Красавчик. Улыбнулся мне. Касси тут же вылетела из головы. Я улыбнулась в ответ.

Полагаю, конструкторы лифтовых кабин должны были предусмотреть что-то такое, что могло бы занять людей. Скажем, телевизор. Человек, застрявший в аэропорту, всегда может посмотреть новости по каналу Си-эн-эн. А если человек застрял в лифте?

И, едва эта мысль мелькнула у меня в голове, как пол, казалось, ушел из-под ног, меня бросило вперед, и я впечаталась лбом в стенку над панелью с кнопками.

Красавчик поддержал меня.

— Вы в порядке? — спросил он, его пальцы сжимали мои локти.

И у меня сразу появились две причины лишиться чувств. Во-первых, я безумно испугалась. Во-вторых, неминуемо оказалась бы в объятиях Красавчика.

— Я… я в-в порядке, — промямлила я, гадая, подогнутся ли у меня ноги, если он меня отпустит. Ситуация выглядела бы очень эротичной, если бы мое тело не сковал жуткий страх. Отключили электричество? Почему? Что происходило за пределами лифтовой шахты? Атака террористов? Кто-нибудь знает, что мы здесь?

— Что нам делать? — Дрожь в моем голосе была неподдельной. В критический момент я всегда терялась.

Он нажал кнопку экстренного вызова технической службы. Для нас ничего не изменилось. Но я очень надеялась, что где-то в здании раздался сигнал тревоги.

— К сожалению, это все, что я могу придумать.

— Меня бы и на это не хватило, — призналась я.

Он улыбнулся. И, должна признать, пусть охватившая меня паника никуда не делась, от улыбки мне стало спокойнее. Он выглядел таким уверенным в своем строгом темно-синем костюме. Можно сказать, антидепрессант для глаз. Я перестала задыхаться, хотя и опасалась, что по подбородку стекает слюна. Теперь мне уже не терпелось рассказать об этом происшествии Андреа. При условии, что выйду из лифта живой. В голове зазвучала мелодия «Мечта о мечте»[73].

Мой спутник склонил голову.

— Вы что-нибудь слышите?

На мгновение я испугалась, что запела вслух.

— Стук, — уточнил он.

— Стук? — Я прислушалась. — Нет.

Он вновь нажал на красную кнопку.

— Наверное, мне очень хотелось его услышать.

Теперь, справившись с рвотным рефлексом, я попыталась взглянуть на ситуацию философски.

— Не уверена, хочу ли я сегодня выйти из лифта. — Глаза мужчины округлились. Я сразу поняла: он воспринял мои слова как желание навсегда остаться с ним в этой кабине. Так, разумеется, оно и было. Но было и другое. — Этим утром я пришла на работу только для того, чтобы меня уволили.

Его брови в тревоге взлетели.

— Но вы недавно начали работать. Что произошло?

— Едва ли вам это интересно…

Он рассмеялся.

— Так уж вышло, что у меня появилось свободное время. — Он сунул руку в белый бумажный пакет и достал бублик. — Вы сможете мне все рассказать за завтраком, который, надеюсь, разделите со мной.

Я замялась. Конечно, мне не очень-то хотелось рассказывать Красавчику эту историю с визитными карточками. А с другой стороны, то, что мне хотелось, случалось только в голливудских фильмах.

— С корицей и изюмом. — Он разломил бублик и предложил мне верхнюю половину, как всем известно, лучшую. Настоящий джентльмен.

Я взяла и откусила, как я надеялась, маленький кусочек.

— Так за что вас могут уволить? — спросил он.

Вся моя трудовая деятельность в «Кэндллайт», вроде бы столь богатая на события, уложилась в несколько минут. Когда я закончила, мы уже съели бублик, а на лице Красавчика отразилось недоумение.

— И какая она, эта Касси?

— Блондинка.

Он широко раскрыл глаза.

— Та, что выглядит как Джессика Симпсон[74]?

— Нет. — Он говорил про Маделайн. Тут я подумала: а может, мой Красавчик тоже грезил о том, чтобы подниматься в лифте с девушкой своей мечты? В любом случае он показал, что неплохо знаком с сотрудницами «Кэндллайт».

— Тогда как Джэн Брейди[75], — догадался он.

Его проницательность поразила меня.

— Андреа права. Вы шпион.

Он рассмеялся:

— Ну что вы. Всего лишь бедный юрист.

Судя по костюмам, который он носил, бедностью тут и не пахло.

— Корпоративное законодательство?

— Завещания и имущество. «Маколпин и Эттинг», двенадцатый этаж.

— Вы — Маколпин или Эттинг?

Бумажной салфеткой он вытер пальцы и протянул мне руку.

— Люк Рейберн, младший партнер.

Я тоже представилась, про себя удивившись тому, что у нашей с Андреа грезы, оказывается, есть конкретные имя и фамилия.

— Меня всегда интересовало дело, которым вы занимаетесь. — Он привалился к стенке. — Я думал, как это все-таки странно: сидеть в кабинете и разбираться с завещаниями старушек, а все романтическое происходит внизу, под тобой…

— Теперь вы знаете. Ничего романтического нет и в помине. — Так оно и было. Если не считать моего глупого телефонного воркования с Дэном и «собеседований» Троя с его моделями. — Обычные конторские интриги.

На его лице читалось сомнение.

— У нас, конечно, тоже есть интриги, но они не идут ни в какое сравнение с выходками Касси.

Внезапно у меня в голове сверкнула роскошная идея.

— Вы думаете, я могу подать на нее в суд?

— Скорее можете рассчитывать, что возмездие так или иначе настигнет ее.

— Такого может и не случиться.

— Я сомневаюсь, что вам удастся доказать обвинение, если, конечно, она не напишет признания.

И почему я сама до этого не додумалась?

— Послушайте, отличная идея! — В этот момент кабина дернулась, и я сразу поняла, что у меня не будет никакой возможности реализовать только что намеченный план. — Господи!

— Не паникуйте. Думаю, сейчас все закончится.

Я решила, что он говорит про нашу неминуемую смерть, и полностью с ним согласилась. Поэтому не запаниковать не могла. Уже видела нас в свободном падении, потом удар — и мои родители оплакивают свою младшую дочь, разбившуюся насмерть.

Перед мысленным взором еще мелькали эти «картинки», когда я вдруг осознала, что кабина не летит вниз, а, наоборот, плавно поднимается. Все действительно закончилось.

Люк успокаивающе мне улыбнулся, а потом двери разошлись на моем этаже.

— Мы выкарабкались! — воскликнул он.

Я еще не пришла в себя. Пятью минутами раньше выкладывала ему мои горести в полной уверенности, что мы умрем в самом ближайшем будущем. Теперь предстояло возвращаться к повседневным делам.

— Спасибо за завтрак.

— Пустяки. Удачи вам.

Я попятилась из кабины и улыбнулась Красавчику, когда двери уже начали сходиться.

Потом повернулась. Почему-то думала, что встречать меня будут как маленькую Джессику Макклер[76]. Такое событие не могло обойтись без толпы зевак, собравшейся, чтобы заглянуть в лифтовую шахту, на дне которой лежала искореженная кабина с изувеченными телами. Неужели никто не слышал сигнала тревоги?

Но в холле не было ни души. Мое пребывание между жизнью и смертью прошло незамеченным.

Не было даже Мюриэль. За ее столом сидела сильно накрашенная, с черными вьющимися волосами незнакомка. Она жевала резинку, чего Мюриэль терпеть не могла.

— Что случилось? — спросила я.

— Случилось с чем? — бесстрастно полюбопытствовала женщина.

— С лифтом! — взвизгнула я. Странно, но теперь, оставшись в живых, я вдруг снова занервничала. — Мы застряли в кабине на четверть часа.

В густо намазанных тушью глазах не сверкнуло ни искорки интереса.

— Не понимаю, о чем вы. Двадцать минут назад, когда я поднялась сюда, лифт работал нормально.

— А где Мюриэль?

— Кто?

— Секретарь-регистратор.

— Не знаю. Я тут временно.

Почувствовав, что никакой полезной информации мне от мисс Макс Фактор не получить, я поплелась в ту часть этажа, которую занимал сектор «Пульс». По пути к своему кабинету завернула к Андреа.

— Ты не поверишь тому, что случилось! — воскликнула она.

Я изумилась. Подруга будто сняла эту фразу у меня с языка.

— Подожди, пока я расскажу тебе, что случилось со мной. Догадайся, с кем я только что застряла в лифте?

— Не знаю. — Ее это совершенно не интересовало. — С Джорджем Клуни.

— Тепло! С Красавчиком!

Она не отреагировала.

— Мы просидели в кабине пятнадцать минут, и я рассказала ему о нашем издательстве все, что могла. Он поделился со мной своим бубликом. — И вот тут я поняла: мой лепет Андреа совершенно не интересует. А если ее не интересовал мой Красавчик, он же мистер Неотразимый, значит, произошло что-то ужасное. — Что случилось? — спросила я.

— Касси! — выкрикнула она.

— Вот об этом я как раз и собиралась тебе сказать. — Я действительно хотела поделиться с Андреа идеей Красавчика. Если Андреа не смогла бы под пыткой вырвать признание у Касси, никто бы не смог. — Люк… мужчина в лифте, так его зовут, сказал, что мне нужны улики. Ее признание, записанное на пленке или на бумаге.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, но если хочешь получить признание у Касси, забудь об этом. Ты опоздала.

На мгновение у меня перехватила дыхание.

— Почему опоздала?

— Она ушла. Уволилась.

— После того, как подменила мои визитные карточки?

— Она украла мою работу! — взвизгнула Андреа.

Я пришла в полное замешательство.

— Тебя уволили?

Андреа закатила глаза:

— Дай договорить, Ребекка. Не эту работу. Я бы не возражала, если бы эта засранка заняла мое место здесь. Но нет! Она получила мою работу в «Газель букс»! Увела у меня из-под носа!

Я застыла с раскрытым ртом.

— «Газель»? Она уходит?

— Ушла! В пятницу собрала вещи. Пока мы были в Далласе… И сегодня уже сидит там, где должна была сидеть я.

У меня вновь возникли те же ощущения, что и в кабине лифта, когда пол ушел из-под ног. Пришлось сесть.

— Невероятно!

— Если бы! — Андреа скрестила руки на груди. — Мерседес в ярости. Ты насчет увольнения можешь не волноваться. Теперь она поверит всему, что ты скажешь ей о Касси.

— Много же ей для этого потребовалось времени, — пробормотала я.

Андреа фыркнула, потом чуть ли не всхлипнула.

— Это так несправедливо! Маленькая крыска! Почему ей удалось сбежать отсюда, а не мне? Я рассылала так много резюме!

Бедняжка Андреа.

— Может, есть причина, по которой судьба привела тебя сюда, — предположила я.

Она оглядела заваленный бумагами стол, горы рукописей, еще не раскрытый номер «Санди таймс».

— Я обречена гнить здесь. Умру раздраженной старой девой в студии в Куинсе, и на могилу положат список моих долгов из двухсот пунктов. — Она откинулась на спинку стула. — Взять хотя бы тебя! Четыре месяца — и ты уже застреваешь в лифте с мужчиной моих грез. Не говори мне о судьбе. Жизнь несправедлива.

Я промолчала.

— Он дал тебе бублик? — спросила она после короткой паузы, изогнув бровь.

— Половину.

— Верхнюю или нижнюю?

— Верхнюю.

Она вздохнула:

— Какой галантный.

— Его зовут Люк Рейберн. Он адвокат, Завещания и имущество.

Она нахмурилась:

— Скучно, однако.

— Зато доходно, — возразила я.

В раздражении она хлопнула рукой по столу:

— Да, черт побери! Он красивый, богатый, благородный, и теперь он твой. В этом месте разбиваются даже мои грезы.

— Он не мой, — заверила я.

— Знаешь, нет никакой радости грезить о парне, с которым застревает в лифте кто-то еще. А кроме того, не нравится мне имя Люк. Напоминает мне о Люке Скайуокере, парне с вьющимися волосами из мыльной оперы восьмидесятых. — Андреа застонала. — Я в полной заднице. До скончания веков просижу здесь.

— Неужели здесь так плохо?

У нее дрогнули губы.

— Спроси лабораторного кролика из соседней клетки.

Я лихорадочно рылась в голове в поисках ответа, когда вновь открылась и тут же закрылась дверь кабинета Андреа. К нам присоединился Трой, улыбающийся во весь рот.

— Все счастливы? — воскликнул он.

Мы вытаращились на коллегу.

— Я только что узнал новости — и сразу к вам!

— Касси досталась работа, на которую нацелилась Андреа, — объяснила я. — В «Газель букс».

Трой отпрянул.

— Нет, девочка! Не нужно лить из-за этого слезы. Я там работал.

— И что? — спросила Андреа.

— Сумасшедший дом. Хуже только на галерах. И модели… безусловно, второго сорта!

Андреа рассмеялась. Настроение ее улучшалось прямо на глазах.

— Правда? Вы думаете, тут лучше?

— Конечно! Насчет того варианта печалиться нечего. А кроме того, я только что проводил собеседование с моделью, и он сказал мне, что вроде бы открывается вакансия в «Венус».

Андреа ахнула.

— Правда?

— Я у него уточню.

— И ты еще не открывала «Санди таймс», — напомнила я ей, указав на лежащую на столе газету. — Там могут быть интересные предложения.

Андреа совершенно переменилась.

— Конечно.

— Вот и славненько. А теперь, в честь Касси, давайте споем: «Динь-дон, колдунья мертва!»

Мы начали петь, и буквально на второй строке прибежала Лайза и присоединилась к нам. К тому времени, когда мы исполнили три куплета (Трой знал их все), компанию нам составляли все сектора, которые находились в пределах слышимости. У меня не было уверенности, что все знали, почему поют, но никто не отказал себе в удовольствии что-то там отпраздновать. А может, люди просто радовались возможности отвлечься от работы.

Когда песнопения закончились, я заглянула в кабинет Касси, который выглядел точно так же, как и раньше, разве что со стола исчезла фотография в рамке (я не сомневалась, что теперь она стоит на столе в «Газель букс»). Она проработала здесь (чего там, практически прожила) четыре года, но если бы Андреа не сказала мне, я бы не заметила ее ухода. Могла обратить внимание лишь на то, что исчез человек, который пытался порушить мою карьеру.

Вернувшись за стол, я удивилась, что продолжаю нервничать. Моя Немезида покинула издательство. Теперь мне ничто не грозило. Мерседес как будто не собиралась меня увольнять (во всяком случае, на этой неделе).

Так почему же я не могла расслабиться?

Я все еще раздумывала над этим вопросом, когда зашла Линдси и плюхнулась на стул. Очень взволнованная. Впрочем, она всегда находила повод для волнений.

— Ты можешь поверить насчет Касси?

— Все еще пытаюсь свыкнуться с этим. И ты не знаешь, что произошло на конференции. Касси украла мои визитки и…

Она остановила меня взмахом руки: «Все уже знают!» — давая понять, что я сообщаю ей новости прошлого месяца.

— Касси действительно ушла, хлопнув дверью. Даже интересно, как чувствуют себя те люди, что взяли ее на работу. Нет ли у них сомнений, что они не допустили ошибку?

— Все поймут за неделю.

Линдси развернулась и закрыла дверь.

— Как ты думаешь, каковы мои шансы?

Я не поняла, о чем она.

— Шансы?

Она посмотрела на меня как на безнадежную тупицу.

— На повышение.

— Ага. — Я втиснулась в спинку стула, чтобы не выпасть. — Не знаю…

Она отпила кофе и кивнула:

— Я понимаю, ты считаешь, что у меня нет честолюбия. Но не могу же я вечно оставаться помощницей Риты.

— Нет… я понимаю, это не самая лучшая должность.

— И потом, посмотри на других женщин, которые здесь работают. Посмотри на…

«Посмотри на себя», — мысленно закончила я за нее.

Конечно, я не собиралась наживать себе еще одного врага. Тем более на ровном месте.

— Я тебя понимаю.

Линдси энергично кивнула.

— Поговоришь с Ритой о моем повышении?

— Я? — пискнула я.

— Рита тебя любит.

— Ну… — Мне не хотелось настраивать против себя Линдси, но в голове вертелось: «Хрен тебе». От этой истории я бы предпочла держаться как можно дальше. — А почему бы тебе не поговорить с ней самой?

— Но она терпеть меня не может.

Линдси, увы, была права.

— А как насчет Андреа? Она проработала здесь больше, чем я.

— Я у нее уже была.

— И что она ответила?

— «Хрен тебе».

И разве мне в голову не пришло то же самое?

Линдси наклонилась вперед:

— Буду у тебя в долгу.

— Не такая уж это хорошая работа, — начала отговаривать я ее. — Нет, ничего плохого в ней нет, но разве тебе не нравится место помощницы? Ответственности меньше, нет такого напряжения.

— Не говоря уж о том, как я ее выполняю. И потом, мне надоели маленькие промахи, которые я постоянно допускаю. Я уже доросла до больших промахов.

Я покачала головой и кивнула. Логика в словах Линдси была, разумеется, если встать на ее позицию.

— А кроме того, — продолжила она, — повышение несет с собой увеличение зарплаты. Имея больше денег, я, возможно, смогу убедить Роуди, что мы можем позволить себе снимать две квартиры.

Когда аргументом становятся деньги, спорить бесполезно.

— Попытаюсь что-нибудь сделать, — наконец согласилась я, подозревая, что в этом мне еще придется раскаяться. Но я не была такой прямолинейной, как Андреа. И мне нравилась Линдси.

Я попыталась вернуться к работе. На столе лежала рукопись новой, не имеющей литературного агента, авторши: пятьсот страниц о разведенке, влюбившейся в своего учителя рисования. В сопроводиловке указывалось, что учителя рисования звали Джексон Поллак и жил он в Лоренсе, штат Канзас. Я собралась просмотреть первую страницу, внутренне уже настроившись отправить опус в «отказную» стопку, но взгляд зацепился за первый абзац:

По всеобщему мнению, Джаред Пикетт, с какой стороны ни посмотри, был ужасен. Я же, разумеется, влюбилась в него с первого взгляда.

Я рассмеялась, а поскольку прошло уже немало времени с тех пор, как что-то могло меня рассмешить, продолжила чтение. И читала, пока Линдси вновь не сунула голову в мой кабинет.

Разумеется, она не могла ожидать, что я так быстро поговорю с Ритой. И потом, официально меня еще никто не простил. Я в любую минуту ожидала вызова на ковер к Мерседес или Мэри Джо. Может, и к Рите.

— Мерседес собирает на совещание всю редакцию.

Как мне показалось, народу в конференц-зал набилось больше, чем обычно. Впервые после Далласа я показалась на людях, но, судя по всему, история с моими визитками никого не волновала. Все знали, что меня подставила Касси. Говорили только о ней.

Даже Мэри Джо встретила меня доброжелательно, когда я уселась рядом с ней: других свободных стульев у стола уже не было.

— Кошмар! — Она так доверительно прошептала это слово, что у меня не возникло и мысли, будто мне опять выставляются какие-то претензии. — Подумать только, я не поверила, когда ты сказала, что тебя подставила Касси. А она в это время уже сбегала с корабля! Предательница!

— Я до сих пор в шоке, — отозвалась я.

Мэри Джо придвинулась.

— Скажи, ведь это Касси виновата в том, что моя кружка разбилась, правда?

Кто ж отказывается от таких подарков?

— Не хочу ни на кого указывать пальцем, Мэри Джо…

Она хлопнула ладонью по столу.

— Я так и знала!

Я принялась быстро соображать, каких еще собак можно повесить на Касси.

Откровенно говоря, меня несколько удивляла та ярость, которую вызвал у начальства уход Касси. Насколько я знала, редакторы увольнялись из издательства постоянно, их места тут же занимали другие люди. Вроде меня. Но когда Мерседес, с развевающимся шарфом, решительным шагом вошла в конференц-зал, села и постучала молотком по столу, я начала соображать, что к чему.

Если бы Касси просто ушла, никто бы и ухом не повел. Но она ушла внезапно, и на своих условиях.

— Полагаю, вы все слышали новость, — заговорила Мерседес. — Пока мы были в Далласе, Касси нас покинула. Перешла в «Газель». Как вам известно, сделала это самым отвратительным образом.

— Но в своем неподражаемом стиле! — ввернула Андреа.

Мерседес поджала губы, дожидаясь, пока стихнут стоны и смешки.

— Она взяла с собой картотеку. Мы должны связаться со всеми ее авторами и убедиться, что они по-прежнему с нами. — Она вздохнула. — И вновь обязаны удвоить усилия в стремлении увеличить нашу долю рынка.

— Из-за Касси? — вырвалось у Энн.

Мерседес пронзила ее взглядом.

— Будьте уверены, об этом инциденте станет известно. И мы должны всеми силами убеждать авторов, что именно в «Кэндллайт» они найдут наилучшие условия для творческого роста. Вот почему необходимо неустанно искать новые проекты. Кто-нибудь может что-нибудь предложить?

Странный она задавала вопрос, учитывая, что несколько последних дней мы все провели не в кабинетах, а совсем в другом месте.

Но к собственному удивлению, я же и вскинула руку.

— У меня есть рукопись, пришедшая самотеком. Авторша рассчитывала на «Почерк мастера»…

— Эта серия для известных авторов, — напомнила Мэри Джо.

— Я помню и сомневаюсь, что книга для этой серии. Но я прочитала несколько глав. У автора действительно сильный голос. История не совсем обычная, но, думаю, в одну из серий она подойдет… скажем, «Девушка в городе».

— Отлично, — кивнула Мерседес. — Именно об этом я вас и прошу. Держите глаза широко открытыми. Как только прочитаешь книгу, Ребекка, принеси ее мне, s'il vous plait. И не забудь про букву «Н».

Она шумно выдохнула и оглядела сидящих в конференц-зале. Взгляд ее задерживался на всех, начиная от заведующих секторами и заканчивая помощниками редакторов, которые сидели у стены.

— Работа — это ад, не так ли? — Вопрос повис в воздухе, словно она действительно ожидала получить ответ. Но все, ясное дело, остолбенели, решаясь лишь бросить короткий взгляд на кого-нибудь из соседей. — Работа высасывает из нас все соки. Мы встаем, едем на общественном транспорте, сидим в кабинетах и кабинетиках восемь часов, едем домой, и потом остается лишь пара часов для себя, после чего мы ложимся спать, чтобы наутро заново начать весь процесс. Се ля ви. Нам, конечно, повезло больше, чем рабочим, которые жили за несколько поколений до нас, — а особенно работницам, — но это не значит, что труд не становится перемалывающей нас мельницей. И это так, я знаю. Возможно, кто-то из вас сидит в кабинете, мечтая о другой работе, о том, чтобы продолжить образование.

Я не отрывала глаз от блокнота, чтобы не взглянуть на Андреа.

— Какая белка не мечтает о том, чтобы в конце концов выпрыгнуть из проволочного колеса? — продолжила Мерседес. — Вы все устаете от одинаковых дней, от одних и тех же лиц. От моего, возможно, больше всего.

За столом нервно захихикали. Воцарившееся в конференц-зале напряжение вызывалось общей мыслью: у Мерседес поехала крыша.

— Кое-кому, возможно, представляется, что вас тут недооценивают. Вы слышите наши слова о том, что мы — одна семья, и посмеиваетесь над ними. Думаете, что за этими словами ничего нет, но это не так. Мы действительно семья. Поэтому, пожалуйста, если вы чувствуете, что готовы взорваться и пулей вылететь из-за стола, как это сделала Касси, — пожалуйста, сначала зайдите ко мне. Я серьезно. У нас, конечно, большое издательство, но мы действительно хотим, чтобы каждый чувствовал себя здесь членом семьи.

Умолкла Мерседес, молчали и остальные. Рядом со мной всхлипнула Мэри Джо. А потом Мерседес стукнула молотком по столу.

— Ведущие редакторы — в мой кабинет. Быстро.

Может, такой уж выдался день, но слова Мерседес дошли до моего сердца. В отличие от обычных разглагольствований о том, что каждая корпорация — большая семья. Возможно, причину следовало искать в моих утренних переживаниях в кабине лифта, когда я уже попрощалась с жизнью, но скорее дело было в другом: в признании, что ей известно, какова цена тех долгих часов, которые мы проводили в редакции. И когда я думала о том, сколько часов отсидела в издательстве сама Мерседес… не говоря уже про Мэри Джо, Риту, даже Андреа… Они провели здесь больше времени, чем я могла себе представить, прилагая все силы к тому, чтобы книги приносили радость читателям и деньги — авторам и компании. Работа эта не бросалась в глаза. Но она что-то значила для многих и многих.

Мне не пришлось долго раздумывать над тем, как восприняла эту речь Андреа. Она всунулась ко мне в кабинет и издала рвотный звук.

— Ну кто поверит этой ханжеской болтовне? Или слезам Мэри Джо?

Я не стала присоединяться к ее фырканью, потому что сама была готова расплакаться.

— Она пыталась дать нам понять, что в курсе наших каждодневных страданий.

— Точно. Чувствует нашу боль. Только я ей не верю! Если бы она действительно чувствовала мою боль, то я получила бы достойную прибавку.

— Почему бы тебе не пойти к ней и не попросить достойной прибавки?

Андреа вытаращилась на меня:

— Ты рехнулась? Думаешь, она говорила именно об этом? Господи, да ты точно с дуба рухнула!

Я слышала, как Андреа смеялась, возвращаясь в кабинет и раскрывая страницу с объявлениями о приеме на работу «Нью-Йорк таймс».

Я же вернулась к чтению рукописи, о которой сказала Мерседес. Писательница, без сомнения, обладала немалым потенциалом, пусть сюжет иногда и давал слабину. Но я чувствовала, что это не смертельно. У меня загорелись глаза. Наверное, подобные чувства обуревают фермера, выращивающего призовой помидор.

Конечно, тот факт, что рукопись расписали мне, объяснялся исключительно везением. И тем не менее я видела себя повивальной бабкой, которой предстояло помочь этому «младенцу» появиться на свет божий.

Рита втиснулась в мой кабинет с грудой толстых папок.

— Это что? — спросила я.

— Твоя доля рукописей Касси. Мы делим их между собой.

Я нахмурилась, глядя, как прогибается полка под дополнительным грузом.

— А мы не собираемся взять на работу новую Касси?

— Только через какое-то время. Арт приказал затянуть пояса.

— Ясно. — Ну и ну! Больше работы за те же деньги. И тут я сообразила. — У меня возникла мысль… — Я покачала головой. — Но наверное, вы не захотите на это пойти.

Рита заглотила наживку.

— На что я не захочу пойти?

— Ну… почему бы не повысить Линдси?

Рите пришлось опереться о стену, чтобы устоять на ногах.

— В этом секторе и так достаточно проблем.

— Одна из проблем — нехватка рабочих рук. — Я пожала плечами. — Да ладно. Я уверена, у вас нет ни малейшего желания заниматься поисками новой помощницы.

А вот эта идея (найти себе новую помощницу) очень ей приглянулась. У Риты загорелись глаза.

— Думаешь, она готова?

— Вы всегда можете натаскать ее. А если хотите, я помогу ей с редактированием первых книг.

— Ты действительно поможешь? — спросила она.

Я посмотрела на ломящуюся от папок с рукописями полку.

— Конечно, если это пойдет на пользу общему делу.

Через минуту после ухода Риты я сняла с полки четыре папки и отнесла их на стол Линдси.

— Готовься к переезду.

Она вскинула на меня широко раскрывшиеся глаза:

— Ты с ней поговорила?

— Да. Прочитай эти рукописи и скажи, что о них думаешь.

— Bay! Спасибо!

Ее восторженная реакция на дополнительную нагрузку не могла не порадовать. Действительно, людям хочется подниматься по карьерной лестнице. Но до чего приятно, если твою работу делает кто-то другой, да еще и благодарит тебя за это!

— Где ты была? — спросил Флейшман, едва я переступила порог.

Я задержалась на работе, дочитывая книгу о пятидесятилетней ученице, берущей уроки рисования. Мерседес оставила записку на моем столе, в которой указывалось, что она хочет видеть меня с самого утра. Завтра я намеревалась прибежать на работу, отпечатать внутреннюю рецензию с рекомендацией взять рукопись и отнести ей. Возможно, этот текст мог стать книгой в рекордный для издательства «Кэндллайт» срок.

— Я думал, ты вернешься на час раньше. Ждал тебя, чтобы отпраздновать.

— Отпраздновать что? — Я повода не находила. Особенно в той части моей жизни, которая касалась Флейшмана.

— Во-первых, твое возвращение.

— Да уж, вернуться домой с работы — огромное достижение.

Он раздраженно покачал головой:

— Не с работы — из Далласа.

Я очень сомневалась, что мое возвращение откуда бы то ни было могло вызвать у Флейша желание посетить ресторан. Причину следовало искать в другом. Оставалось только ждать, пока он откроет ее мне.

Может, я все усложняла. Может, он просто заскучал, сидя дома. «Может, Рената сегодня вечером занята», — с горечью подумала я.

Никуда идти не хотелось. Я бы с куда большим удовольствием рухнула на диван. Но Флейшман захотел бы услышать мой отчет о конференции в Далласе, и что я могла рассказать? Как мне удалось отличиться уже без его помощи? Как по его наводке я очутилась в объятиях Дэна Уитерби?

Раны были еще слишком свежими, чтобы смеяться над происшедшим с друзьями. Особенно с Флейшманом.

— Ну, не знаю… — Я с вожделением смотрела на диван и телевизор. Именно в этот вечер меня прельщала растительная жизнь.

— Пойдем, ты фантастически выглядишь.

— Правда? — Как-то не верилось, учитывая мое внутреннее состояние.

Но разумеется, на мне был костюм от Шанель его мамаши. Возможно, Флейшман больше ничего и не замечал.

Ему удалось-таки убедить меня, что я готова выйти в свет. Когда мы покидали квартиру, я от усталости не заметила большой конверт из плотной коричневой бумаги, который он захватил с собой, сунув под мышку. Не замечала, пока мы не уселись за столик в греческом ресторане. Заметила, лишь когда Флейшман пододвинул его ко мне по бело-синей клетчатой скатерти.

— Вот! — вырвалось у него. — Ты практически первый человек, кому я это показываю!

Он так волновался, но я не могла упустить случай уколоть приятеля.

— Практически? — переспросила я. Всегда была самой первой.

— Я хотел сделать все как надо, прежде чем показывать тебе. Ты же теперь профессионал!

Я откинула клапан и вытащила из конверта рукопись как минимум в триста пятьдесят страниц. Большинство пьес заканчивались до сто двадцатой.

— Что это? «Долгое путешествие в новое тысячелетие»?

— Это мой большой сюрприз. Совсем не пьеса! — Он выдержал театральную паузу, потом объявил: — Мой первый роман!

— Дамский роман?

Тень пробежала по его лицу.

— Не традиционный дамский роман. Его трудно определить в какую-то категорию…

— Хочешь, чтобы я прочитала его как твоя подруга? — спросила я.

— Разумеется. Но если ты решишь, что в «Кэндллайт» захотят его опубликовать…

От этих слов мне захотелось плакать. Трудно было написать отказ на книгу подруги секретаря-регистратора. А что же тогда говорить о книге близкого друга?

— Это дамский роман с мужской точки зрения, — уточнил Флейшман.

— Но наши книги читают женщины, — указала я.

— И что?

— Им нравится читать о чувствах и ощущениях женщин.

— Абсурд.

— Нет, это естественно. Сколько у тебя знакомых мужчин, которые побегут смотреть новую комедию с Риз Уизерспун или костюмированный фильм о девятнадцатом столетии?

— Я побегу. — В голосе звучала обида.

Это была правда, он уже бегал. Опять же он прилетел на конференцию РАГ. И разумеется, не имело смысла обсуждать роман, который я еще не открыла.

— Я его еще не прочитала, так что…

— Естественно! — рявкнул он. — Ты даже не взглянула на название, а я столько над ним бился.

Я посмотрела на титульную страницу.

РАЗРЫВ

Роман

Джека Флейшмана

— Джека?

— Псевдоним. Думаю, лучше моего настоящего имени. Пусть будет как у нормального человека.

Каковым он не был.

Флейшман наклонился вперед.

— Как думаешь, «Разрыв» — то, что надо? Тебе не кажется, что такое название сразу ловит взгляд? — Убежденный, что иначе быть не может, моего ответа он ждать не стал. — Я меня масса идей насчет обложки. Я представляю себе мужчину и женщину в невесомости, которые держатся за жемчужное ожерелье или за цепь… а еще гигантские ножницы, которые готовы эту цепь разрезать. — Он улыбнулся. — Здорово?

— Не то слово. — Я удивилась, как это он еще не изготовил макет обложки.

— Естественно, я думаю о трейд-сайз[77], не о массовом издании.

— Само собой. Впервые вижу, чтобы ты так кудахтал над своим произведением.

— Ты думаешь, я бы показал тебе этот роман, будь он плох? Он может принести известность и тебе.

Я кивнула:

— Надеюсь.

Флейшман еще сильнее наклонился над столом и чуть склонил голову набок.

— Ты еще не открыла.

— Я собираюсь прочитать твой роман завтра, когда смогу уделить ему должное внимание.

— И не хочешь даже взглянуть на первую страницу?

Я не хотела, а вот он ну очень хотел. Если бы я не прочитала ее сама, он, вероятно, начал бы читать за меня. И читал, читал и читал до рассвета. На следующей странице я увидела только посвящение:

Ребекке Эббот, которая вдохновила меня на все строки, от первой до последней.

У меня перехватило горло. Как у мужчины, который только что стал отцом и видит через окно родильной палаты появившегося на свет младенца, своего первенца. Глаза наполнились слезами. Флейшман и я знали друг друга так давно, но ни разу он публично не признавал, что я значу для него больше, чем другие.

— Что ты думаешь?

— Спасибо тебе, — ответила я. — Раньше мне никто ничего не посвящал.

— Это правда, знаешь ли. Сама поймешь, когда прочитаешь роман.

Я обещала сделать это завтра. Теперь мне не терпелось его прочитать. Одной строки на первой странице хватило, чтобы я почувствовала себя лично ответственной за успех «Разрыва». И я подтвердила, что название очень даже удачное.

— Выпьем еще вина. — Флейшман поднял руку, подзывая официанта. — Давай закажем бутылку. Я чувствую, что это стоит отпраздновать.

Бутылку мы заказали и выпили, рассуждая об изменениях, которые произойдут в нашей жизни после того, как Флейшман станет богатым и знаменитым писателем. Собственно, речь шла об изменениях в его жизни, пусть даже мое присутствие в ней подразумевалось. Во всяком случае, Флейшман это подчеркивал. Когда пустился в описание, скажем, домика в Тоскане, который собирался купить на потиражные, то, поймав мой неуверенный взгляд, добавил: «Италия тебе понравится! Второго такого места просто не найти!»

Я парила в облаках еще несколько минут, прежде чем начали возникать вопросы. В каком статусе я окажусь в Тоскане? Гостьи? Нахлебницы? Редактора, приехавшего проведать своего лучшего автора?

И будет ли там Рената?

Флейшман пребывал в прекрасном настроении, но я никак не могла назвать этот вечер романтическим. Тем не менее сомнения в том, что в ближайшем будущем мы с Флейшманом разбежимся, уменьшались пропорционально понижению уровня вина в бутылке. Я забыла о горечи, которую испытывала неделей раньше. Внезапно мы вернулись во времена колледжа, когда Флейш и я, плечом к плечу, намеревались покорить мир.

И только по дороге домой, когда роман вновь оказался под мышкой у Флейшмана, в моем затуманенном вином мозгу мелькнула мысль о том, что он не спросил меня ни о поездке в Даллас, ни о Дэне.

Учитывая сложившиеся обстоятельства, это могло только радовать.

Первый год в Нью-Йорке показывает, что жить там придется совсем не так, как казалось до переезда. Никаких катаний в запряженных лошадьми каретах по Центральному парку. Никаких поездок на пароме на Стэйтен-Айленд. В наш первый Новый год в Нью-Йорке мы с Ренатой даже не пошли на Таймс-сквер, чтобы посмотреть, как падает шар.

Мы собирались пойти. Даже отказались от приглашения на очень хорошую вечеринку, потому что Ренате не терпелось посмотреть на шар. Она купила бутылку шампанского, которую мы собирались спрятать под пальто, и маленькие трещотки.

— Будет клево! — утверждала она.

— Не так уж и клево, — ответил я, полагая, что еще можно отвертеться. — Там будут десятки тысяч туристов, безумцев и еще бог знает кого. И все пьяные.

— Я знаю. Но разве можно устоять и не стать частью всего этого?

Легко. По правде говоря, я идти на Таймс-сквер не хотел. Куда с большим удовольствием пошел бы на вечеринку.

— А кроме того, — добавил я, — там будет холодно. Чертовски холодно.

— Ты не хочешь идти. — Она начала разматывать шарф и расстегивать пуговицы. Вытащила из кармана трещотку и бросила на стол. Лицо стало печальным.

Я почувствовал себя таким виноватым. Но почему? Рената по-прежнему считала, что мы должны держаться вместе, тогда как мне Нью-Йорк представлялся огромной игровой площадкой, на которой хватало и других женщин. Мне было двадцать три года, и я хотел поиграть.

Но меня все еще тянуло к ней, этой женщине, которая не расставалась со мной с тех времен, когда мы учились в колледже в Айове.

— Разумеется, я хочу пойти, — солгал я. — Я же тебе сказал.

— Но ты не хочешь. — Она уселась на диван.

— Пошли. — Я взял ее за руку.

Руку она выдернула.

— Нормально. Я тоже не хочу.

— Рената…

— Нормально. Останемся дома и посмотрим телевизор.

Дома? Мы так не договаривались.

— Разве ты не хочешь пойти на вечеринку?

— Нет.

Я вздохнул. Плюхнулся на диван рядом с ней. Она повернулась ко мне, в карих глазах стояли слезы. Я становился сам не свой, когда она плакала.

— Если ты действительно хочешь, я пойду, — пообещал я.

— Идиот! — ответила она. — Плевать мне на Таймс-сквер. Я хотела быть с тобой… только мы. Вместе.

Вместе со всеми этими пьяными туристами.

— Да, но…

— Неужели ты совсем этого не хочешь?

Ее рука уже сжимала мою. Она по-прежнему привлекала меня. В этот вечер, к примеру, на ней было обтягивающее платье из черного джерси, которое облегало ее как вторая кожа. Возможно, она не отдавала себе в этом отчета. А может, отдавала. Она наклонилась вперед. Эти алые зовущие губы…

На улице было холодно. Если бы я пошел на вечеринку, кто знает, что из этого вышло бы. А тут все было предельно ясно.

Я решил остаться с Ренатой, потому что на улице было холодно и я не хотел идти на Таймс-сквер? Зная, что между нами все кончено, я тем не менее решил остаться с ней, потому что не любил ходить на вечеринки один? Зная, что утром мы оба будем сожалеть об этом, уступил плотскому желанию только потому, что дал себе слово больше не наблюдать за этим гребаным шаром, своим падением отмечающим наступление Нового года в Нью-Йорке?

Не совсем. Я больше не любил Ренату, это так. Но иногда на меня накатывала ностальгия по ней. И можно ли найти для ностальгии лучшее время, чем Новый год?

«Почему нет?» — подумал я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.

15

Утром я встала с больной головой, поэтому дорога на работу затянулась: приходилось останавливаться, чтобы перекусить или купить лекарство. Двойной эспрессо по пути к станции подземки. Таблетки от головной боли в аптеке. Два пончика (едва ли не лучшее средство от похмелья) с лотка на Сорок второй улице. Капуччино в кафетерии уже в нашем здании. Я помахала рукой Рите и нырнула в свой кабинет. Чувствовала, что день предстоит тяжелый, но, вооруженная кофе, таблетками и пончиками, я села за стол, чтобы взяться за роман Флейшмана.

Перечитала посвящение, насладилась им и принялась за текст.

Для определенного типа мужчин (виновен, целиком и полностью отношу себя к этому типу) Рената Эбнер — все равно что кошачья мята для поджарого, голодного сиамского кота.

Уже на этой фразе меня прошиб холодный пот. Вот откуда это имя. Я ревновала Флейшмана к Ренате с того самого момента, как он так меня назвал… а получалось, что это книжный персонаж, а не реальный человек.

И однако, прочитав еще несколько страниц, я пришла к прямо противоположному выводу. Рената — реальный человек. Это я.

Она настолько была мною, что любой мой случайный знакомый узнал бы меня в ней, даже не читая посвящения. Вдохновляла на каждую строчку? Я могла бы надиктовать этот текст, Флейшман не потрудился изменить даже мельчайшие детали. Его память дословно сохранила разговоры, которые мы вели в стародавние времена. Чем дольше я читала, тем сильнее меня распирала ярость. Через три минуты от пончиков не осталось и следа.

Флейшман словно выложил наши жизни на всеобщее обозрение, как один из этих торговцев на Седьмой авеню, которые раскладывают свой товар на полотенцах. Вся моя жизнь лежала на этом полотенце. Правда, он рассказал только половину истории. Я наливалась желчью, видя себя плаксивой толстухой, злобной ревнивой соседкой, прилипчивой бывшей подружкой. Слова кололи, потому что толика правды была в каждом абзаце, но показывал он меня словно через дно стакана. Картинка получалась искаженной. В действительности я не такая.

Или такая?

Я начала придумывать гневные возражения. А потом вспомнила: это не телевизионное ток-шоу. Меня не позвали для того, чтобы изложить свое видение этой самой истории. Нет возможности устроить публичную словесную дуэль. Это всего лишь литературное произведение, плод человеческого воображения. Роман, которому предстояло жить до тех пор, пока существует бумага, на которой его напечатали.

Я дочитала одну главу, потом вторую, по ходу поглощая кофеин. Но что мне требовалось, так это ксанакс[78]. Сердце билось неровно, несколько раз возникло ощущение, что я вот-вот потеряю сознание. Я проглотила три таблетки в тщетной попытке остановить мигрень, которая, я знала, грозила начаться в любой момент.

А потом подошла к описанию нашей нерегулярной, давно оставшейся в прошлом сексуальной жизни.

Как он мог? Хорошо, мне нравилась темнота. И что в этом плохого? Я не стала бы относить это к маниям.

Я была уже в такой ярости, что скорее всего следовало прекратить чтение. Вместо этого продолжала перелистывать страницу за страницей, чтобы увидеть, какие еще меня ждут ужасы. Передо мной словно разворачивалась картина железнодорожной катастрофы. Взгляд переходил от одного кровавого месива к другому.

А самое отвратительное заключалось в том, что я не просто читала книгу: я присутствовала при окончательном разрыве наших с Флейшманом отношений. Теперь мы уже не могли восстановить их за несколькими бутылками «Короны» в ресторане «Сеньор Энчилада». Долгие годы раздвигая границы дозволенного, испытывая мое терпение, Флейшман в конце концов совершил поступок, которому не было прощения.

Самое удивительное, что, совершая этот поступок, он заставил меня пересмотреть прошлое, и теперь каждый наш спор, каждая ссора, даже самая мелкая, казались непростительными. Только я всегда прощала, и теперь мне отплачивали за собственную глупость. По полной программе. Не стесняясь в выражениях.

Как он посмел?!

И ему еще хватило наглости посвятить эту книгу мне!

Я провела над рукописью три часа, и все это время каждое слово рукописи, казалось, впечатывалось в мозг. Я читала, пока последняя точка не нашла своего места у меня в голове. Я не обладаю фотографической памятью, отнюдь. Если вы попросите меня закрыть глаза, а потом сказать, какая на вас одежда, в половине случаев я точно ошибусь. Но в это утро мой мозг, похоже, задействовал какие-то внутренние резервы, чтобы целиком и полностью запомнить это безобразие.

В этом тексте было все: истории из детства, потеря невинности, привычки… Он думал, что все это принадлежит ему? В книге был и он — рыцарь в сверкающих доспехах от Армани, пытающийся спасти меня от самой себя. Помогающий двигаться дальше. Думаю, последнее достало меня больше всего. Долгое время я никак не могла понять, почему Флейшман не может заметить, что я по-прежнему, пусть и скрывая это, без ума от него. Но правда состояла в том, что он все замечал. Замечал, и ему это нравилось. Я была его антуражем, как не раз говорила Уэнди. Подпитывала его эго.

А теперь вот подарила себя в качестве сюжета…

Чтение я прервала лишь однажды, когда в мой кабинет забежала Лайза.

— У Мерседес во второй половине дня есть несколько свободных часов. Она хочет знать, может ли получить книгу, которую ты рекомендовала на редакционном совещании.

Я посмотрела на рукопись с учителем рисования. Она лежала, напрочь мною забытая.

— Я только напишу свои рекомендации и принесу, — пообещала я.

Лайза закрыла дверь в кабинет, выведя несколько тактов мелодии: «У нас есть все время мира»[79].

Я же продолжила злиться. И читать.

В итоге добралась до конца — ужасного конца, когда восхитительный красавец герой все-таки убеждает эту жалкую, страдающую от избытка веса бывшую подружку идти своей дорогой, чтобы он мог долго и счастливо жить с роскошной, гламурной женщиной-продюсером, которая к тому времени успела без памяти влюбиться в него. («Кто она?» — гадала я, барабаня пальцами по столу.) Толстуха отваливает, как и предполагается в названии книги, и, чтобы не вызвать жалости читателей, открывает собственный бизнес: начинает торговать шоколадными пирожными, изготовленными по своему рецепту.

Клише, конечно, но почему нет? Рецепт пирожного как основа новой фирмы. И сколько об этом снято фильмов? Тьма.

«И когда я вообще пекла пирожные?» — с обидой подумала я. Только один раз, и то по настоянию Флейшмана. Да и рецепт был не мой.

«Господи, я схожу с ума, — сказала я себе. — Пытаюсь спорить с книгой».

Но самым невыносимым (и это говорило о многом, потому что ужасным было все) для меня оказалась уверенность Флейшмана, что я буду прыгать от счастья, читая его творение. Что приложу все силы, дабы эта ужасная книга как можно скорее попала на прилавки магазинов. Он действительно думал, что я такая мазохистка?

Внутренний голос тут же мне возразил: «А ты дала ему хоть малейший повод усомниться в этом?»

Я сидела за столом, обозленная донельзя, выстукивая боевой ритм ручкой по подлокотнику моего стула, пока наконец-то не решила, как поступить в сложившейся ситуации. Он хотел, чтобы я поработала с этой книгой точно так же, как я работала с другими рукописями, которые приходили ко мне? Отлично. Напишу отказное письмо, как писала на многие и многие другие рукописи. Я схватила блок больших квадратных листков с липкой полоской на обратной стороне, оторвала верхний. Приклеила к чистому листу, который предварял титульный, начала сочинять отказ, но от ярости мозги словно заклинило. Я могла придумать только одну фразу, состоящую из одного слова: «НИКОГДА!» — и уже начала писать это слово на бумаге, как в дверь постучали.

Линдси. Не дождалась приглашения ни войти, ни присесть. Просто вошла и села. На лице отражались изумление и, что странно, грусть.

— Ты слышала?

Я положила ручку.

— Слышала что?

— О Мюриэль. Никто не должен знать… но, разумеется, все знают.

Вероятно, все, кроме меня. Я и думать забыла про Мюриэль. Вернувшись из Далласа, ни разу ее не видела.

— Я думала, она заболела или в отпуске.

— Она в больнице. В психиатрическом отделении.

Я нахмурилась. Мне всегда казалось, что за этой нечеловеческой эффективностью и воротничками, как у Питера Пэна, скрываются какие-то странности.

— А что случилось?

— Пыталась покончить с собой. По крайней мере так сказала ее мать. Видимо, она живет с матерью. Ты это знала?

— Нет. — Я действительно ничего не знала о Мюриэль.

— Хиллари, из отдела персонала, говорила с матерью Мюриэль. Та сказала, что последнюю неделю Мюриэль была в депрессии, а потом что-то заставило ее перейти черту — наглоталась таблеток снотворного.

«Что-то заставило ее перейти черту…» Кровь застыла у меня в жилах.

— Я и не замечала, что Мюриэль в депрессии, — продолжила Линдси. — А ты?

Возможно, мне удалось мотнуть головой, но вообще с движениями возникли проблемы. Мне открылась жуткая истина! Эта бездарная книга. «Ранчер и леди». Могла ее написать Мюриэль?

Как же я не догадалась?

Вспомнила, как сидела у компьютера, набивая самое грубое отказное письмо, которое когда-либо отсылала автору. Могла бы даже написать: «Неудачница, прочь с моего пути», — на одной из визиток и отправить вместе с рукописью. И каждое слово отказа, вероятно, пронзало Мюриэль, как отравленная стрела.

Я сползала вниз по стулу, пока над столом не осталась одна голова. Чувство вины заполнило меня до отказа, выдавив все остальное: тревоги, злость, негодование. Я представила себе, как Мюриэль, отсидев на работе девять часов, возвращается в родительский дом (и это тоже стресс), чтобы сочинять «Ранчер и леди». Сколько времени ушло у нее на эту книгу? Месяцы? Годы?

И ведь она выбрала меня, именно меня, чтобы я прочитала ее книгу. А что сделала я? Ничего. Долгие недели продержала ее в подвешенном состоянии, чтобы потом послать предельно жесткое отказное письмо.

Линдси всматривалась в меня.

— Что с тобой? Ты так побледнела.

— В какой она больнице?

Линдси пожала плечами:

— Думаю, где-то в Бронксе. Отдел персонала собирается послать ей цветы, так что можешь не волноваться. Во второй половине дня они пришлют открытку для Мюриэль, на которой распишутся все, кто захочет.

Открытку. Отличная идея. И Мюриэль с удовольствием просмотрит все подписи. Особенно мою. Она ее уже видела — на письме, которое заставило бедняжку наглотаться таблеток снотворного.

Совесть, терзаемая чувством вины, заставила меня выскочить из-за стола и из двери.

— Ты куда? — крикнула мне вслед Линдси.

— В Бронкс.

Получить нужную информацию не составило труда. Едва в отделе персонала услышали, что я хочу повидаться с Мюриэль, моментально и решили, что я — ее лучшая подруга на работе. А разве мог у меня быть другой повод навестить заболевшую сослуживицу?

Я им подыграла, а узнав название больницы (Святой Фелициаты), направилась к лифту. По пути меня перехватила Мерседес.

— Не забудь про книгу.

Я изменила курс, направилась к начальнице.

— Она у меня на столе. Немедленно передам ее вам.

— Прекрасно, — отозвалась Мерседес.

Я понятия не имела, куда еду. В Бронкс? Территория на краю Нью-Йорка, такая же загадочная для меня, как арктическая белизна на макушке мира. Я никогда не бывала ни на игре «Янкиз»[80], ни в зоопарке. И любимые продукты Сильвии не продавались севернее Гарлема, где и заканчивались мои поездки в этом направлении. Мне пришлось спрашивать дорогу у дежурной по станции, а поскольку я никогда не доверяла дежурным по станции, я попросила ее повторить ответ дважды, создав очередь.

Нью-Йорк не место для тех, кто точно не знает, куда ему ехать.

В поезде я стояла, хотя вокруг хватало свободных мест, наказывая себя за содеянное. Я понятия не имела, зачем еду к Мюриэль и что собираюсь сказать, когда доберусь до палаты. Я ведь не могла забрать письмо с отказом. Наверное, хотела доказать, что у меня есть сердце. Хотела хоть как-то поднять настроение Мюриэль.

Дежурная по станции, похоже, знала, что говорит: больница Святой Фелициаты оказалась в каком-то квартале от станции «210-я улица». Я остановилась у киоска с подарками, который располагался рядом с больничным кафетерием, и выбрала самый большой букет. Только похоронные венки превосходили его размером.

Потом нашла палату Мюриэль и тихонько проскользнула в дверь.

Мюриэль подняла голову. Я понятия не имела, какой ее найду. Знала только, что она не в палате для буйных, где стены обиты мягким материалом. Скорее полагала, что она по-прежнему в депрессии, может, лежит на кровати, рядом стоит капельница, и по трубочке в вену поступает какой-нибудь валиум[81]. Вместо этого она сидела в кресле у окна и читала любовный роман издательства «Кэндллайт». «Сбежавшего любовника» Мисси Мартин, одной из моих авторш. И этот нюанс только усилил чувство вины.

Она была во фланелевой ночной рубашке и вышитом спальном жакете, какие носили давным-давно. Жакеты уже давно превратились в анахронизм, однако у Мюриэль не просто был такой — она еще и надела его.

Волосы аккуратно зачесала назад, а когда подняла голову, я увидела на глазах и привычную полоску синей туши. Даже в палате психиатрического отделения эта женщина не желала выглядеть неряшливо.

Увидев меня, Мюриэль просияла.

— Ребекка! Какой сюрприз!

Я направилась к ней.

— Привет, Мюриэль. Ничего, что заглянула?

— Ну что ты. Я так рада тебя видеть.

Рада? Я попыталась представить себя на ее месте и решила, что, окажись я в психиатрическом отделении, совершенно не обрадовалась бы приезду сослуживицы.

— Какие прекрасные цветы! — воскликнула Мюриэль.

Я протянула букет ей, потом села на кровать.

— Подумала, что в палате с ними станет уютней.

На подоконнике уже стоял букет роз.

— Очень красивые. Я всегда питала слабость к хризантемам.

Я улыбнулась. Собственно, мне казалось, что улыбка прилипла к моему лицу.

Мюриэль посмотрела на меня — бесстрастная маска, к которой так привыкли на работе, на мгновение соскользнула с ее лица.

— Как я понимаю, в издательстве уже известно о том инциденте, что произошел со мной на уик-энд.

— Только очень немногим, — солгала я.

Я взялась рукой за ограждающий поручень (они находились с обеих сторон кровати и могли подниматься, превращая ее в клетку). Обычные поручни — такими снабжены все больничные кровати, но в психиатрической палате они выглядели зловеще.

— Думаю, врачи завтра меня отпустят, — продолжила Мюриэль, — и, если все пойдет хорошо, я рассчитываю выйти на работу в понедельник.

— Так скоро?

— Я уже соскучилась по работе. А поскольку они считают, что с сердцем у меня все в порядке, нет нужды держать меня здесь.

— С сердцем?

— Разве ты не слышала? Они думали, что у меня был сердечный приступ, потому что я случайно выпила несколько таблеток снотворного. Но, как выяснилось, сейчас с сердцем все в порядке. Такое бывает, знаешь ли.

Да, я знала, что Линдси не самый надежный источник информации, но даже она не могла бы спутать сердечный приступ с попыткой самоубийства. И я знала, что нахожусь не в «Сумеречной зоне», а в Бронксе. В палате психиатрического отделения. В этих фактах сомневаться не приходилось.

И однако, передо мной сидела Мюриэль, такая спокойная, в спальном жакете, и говорила, что где-то кто-то что-то напутал.

Естественно. Она ведь рехнулась.

Я откашлялась и впервые в жизни попыталась очень тщательно подбирать слова.

— Ты уверена, что тебе не нужно немного отдохнуть? Чтобы убедиться, что ты… в полном порядке?

— Я никогда не чувствовала себя так хорошо.

Ее слова показались мне чистой правдой. Выглядела она точно так же, как и всегда. Правда, при дальнейших размышлениях вывод из этого я сделала нерадостный: выглядела Мюриэль чокнутой.

Это нервировало. Я примчалась, чтобы искупить свою вину, извиниться за безответственность. Но как можно извиняться перед человеком, который не в своем уме?

— Как твоя подруга? — спросила я.

— Которая? — Она прищурилась, глаза холодно блеснули. — У меня их много, знаешь ли.

Я дернулась. Совсем не хотела ее обижать.

— Писательница.

— Мелисса Макинтош, — напомнила она мне, в голосе зазвучали суровые нотки. — Я удивлена, что ты не помнишь, как ее зовут. Ты отвергла ее книгу лишь неделю назад.

Я поморщилась, но ведь и приехала сюда именно за этим, так что оставалось лишь покорно подставлять вторую щеку.

— Знаешь, у меня такая плохая память на имена.

— Ты продержала книгу не один месяц. За это время, думаю, могла бы хотя бы запомнить имя и фамилию автора.

— Знаю. Извини.

— Да ладно! — В голосе Мюриэль слышалось негодование. — Тебе не нужно извиняться передо мной.

Но за этим-то я и приехала. Чтобы извиниться перед ней. Внезапно я поняла, что обязана извиниться перед Мюриэль — Мелиссой. К сожалению, она не собиралась предоставить мне такую возможность. Не желала признаться, даже теперь, что она и есть Мелисса Макинтош. Как я могла извиниться перед сумасшедшей женщиной, которая не хотела признаваться, что именно она написала отвергнутую мной рукопись?

— Ты прочитала мое письмо? — спросила я.

— Мелисса показала.

Ага. Неужто это клинический случай раздвоения личности, как у Салли Филд в «Сибил»[82]? Я решила говорить с ней об этом, пока не наступит озарение и две личности не сольются в одну[83]. (Выражаясь птичьим языком психиатров, я взяла бы ее Салли Филд и превратила бы в ее Джадда Хирша[84] из «Обыкновенных людей».)

— И что ты думаешь о письме?

Она покрутила перламутровую пуговичку жакета, словно обдумывая ответ.

— Очень уж оно резкое.

Вот! Пусть покритикует меня.

— Мне следовало выбирать выражения, — согласилась я.

— Тон грубый, — добавила она.

— Об этом остается только сожалеть.

— Я печатала отказные письма Мэри Джо, когда ее помощница попала в больницу с аппендицитом, и Мэри Джо никогда не позволяла себе такого грубого тона.

Оказывается, я более злая, чем Мэри Джо. Однако. Меня пороли. И я, если на то пошло, была не против.

— Я очень сожалею.

Губы ее дрогнули.

— Ты не должна извиняться передо мной, Ребекка. Письмо получила Мелисса.

— Мелисса. Точно.

— Ты хотела узнать мое мнение об этом письме, и я его высказала.

— Знаю. — Я выдержала паузу. — Дело в том, что я думала об этом письме с тех пор, как написала его, и меня мучила совесть. Иногда понимаешь, что не следовало делать того, что сделала.

— Ну, теперь уже поздно говорить об этом. Мелисса прочитала письмо и расстроилась.

Я решила сменить тактику.

— Будь Мелисса моей знакомой, знаешь, что бы я сделала?

— Что?

— Села бы рядом с ней и сказала, что письмо написано в спешке. В нем ни одного ободряющего слова, которого она, несомненно, заслуживает. Ты знаешь, это огромное достижение — написать книгу.

На лице Мюриэль читалось сомнение.

— Даже плохую?

— Эта книга не плохая. Ей недостает профессионализма. Сюжет проседает. Но если добавить драйва, усилить событийный ряд, с интересными персонажами…

Мюриэль склонила голову.

— Так тебе не понравились и персонажи?

Я захлопнула рот. Черт! Сглотнула слюну.

— Герои как раз симпатичные. Это лучшее, что есть в книге. Но… ты понимаешь, если вставить Скарлетт и Ретта в «Щенка Паппи», книга все равно останется «Щенком Паппи».

Мюриэль сдвинула брови, явно не понимая, о чем я толкую, и я не могла ее в этом винить. Внезапно как бы вновь оказалась на конференции в Портленде, пытаясь объяснить писателям, как писать книгу. И даже начала потеть, как в Портленде.

— Я вот о чем. Мне бы хотелось сесть рядом с Мелиссой, выпить по чашечке кофе, рассказать ей о том, что понравилось в «Ранчере и леди». Я бы хотела подбодрить ее, что в письме сделать трудно. Обсудить с ней идеи для будущих проектов.

Мюриэль просияла.

— Правда?

Я кивнула.

— Знаешь, устроить встречу с Мелиссой очень даже возможно.

«Да, кто бы спорил».

Мы посидели еще какое-то время, пытаясь поддерживать разговор (коснулись даже прогноза погоды), но через пять минут стало ясно, что мне пора уходить. Я встала.

— Спасибо, что навестила меня, Ребекка. — Мюриэль замялась. А потом выпалила: — Насчет встречи с Мелиссой ты говорила серьезно?

— Естественно!

Уходя, я, как и принято в больницах, высказала надежду, что ей скоро станет лучше.

— Мне уже хорошо, — заявила Мюриэль. — Я совершенно здорова.

По коридору я шла в мрачном настроении. Сильно сомневалась в том, что Мюриэль здорова. И не могла сказать, помог ли приезд в Бронкс мне или ей.

На Джадда Хирша я определенно не тянула.

Уже у самых дверей я вдруг услышала, что кто-то зовет меня по имени.

Повернулась, гадая, кто бы это мог быть. Но никак не ожидала увидеть женщину, которая меня звала.

То была Бернадина, которая частенько захаживала к Сильвии. Увидев ее в столь неожиданном месте и чувствуя себя такой несчастной, я, само собой, бросилась ей на шею, словно обрела вновь давно утерянную подругу.

— Что вы тут делаете? — спросила я.

— Пришла сдать кровь на холестерин. У меня атеросклероз. И диабет.

Я выразила сочувствие. Поначалу побоялась задать вопрос о Сильвии, которая, как я полагала, наверняка неважно себя чувствовала. Если вообще была жива. Ее бухгалтер дал понять, что она на пороге смерти, а с тех пор прошел не один месяц.

Но в конце концов спросить пришлось.

— Вы все еще видитесь с Сильвией?

Бернадина улыбнулась:

— Вижусь! Разумеется. Мы каждый четверг играем у нее в канасту.

— У нее? Так она вернулась домой?

Бернадина махнула рукой:

— Нет, она живет в интернате на Элмхерст-стрит в Куинсе. В тюрьме, как она говорит. Дом престарелых.

Я нахмурилась:

— А почему она не вернулась в свою квартиру?

— Из-за этого вора!

— Мистера Лэнгли?

— Именно. — Тут она сощурилась, взгляд стал сердитым. — Но тебе, разумеется, нет до этого никакого дела. Сильвия говорит, что ты ее бросила.

— Меня уволили.

Бернадина поджала губы, как бы говоря, что это не оправдание.

И я поняла, что она права. Я работала у Сильвии два с половиной года, но за эти четыре месяца если и вспоминала ее, то мельком. Забыла о ней.

— Этот бухгалтер не пожелал сказать мне, где она. Ссылался на каких-то бенефициариев.

— Ха! Так он есть бенефициарий. Единственный. Теперь заполучил все ее деньги, а Сильвию посадил в клетку. — Она пожала плечами. — Место нормальное, но Сильвия называет его клеткой. Скучает по своему дому.

— Конечно. — Я нахмурилась. Моя догадка относительно Р. Дж. Лэнгли оказалась верной. — Но как она связалась с этим Лэнгли?

— Он родственник, — объяснила Бернадина. — Бедная Сильвия!

Вновь я почувствовала себя виноватой.

— Я хочу с ней повидаться.

— Вот и славно. Как она всегда говорит, заключенным приход гостей только в радость.

Взяв адрес у Бернадины, на работу я вернулась кружным путем, через Гарлем, чтобы купить Сильвии ее любимую окру. Решила, что заеду к старушке на уик-энд.

В свой кабинет попала к четырем часам дня. Совершенно измотанная. Без сил плюхнулась на стул. Не смогла сразу вспомнить, чем занималась перед уходом. Прошло слишком много времени.

Тем не менее на столе чего-то не хватало, пусть я и не могла понять, чего именно.

Наконец вспомнила и застонала. Флейшман! Чертова книга. Я начала писать отказное письмо…

Однако рукописи на столе я так и не обнаружила. Не нашла ее и на полке. Обыскала весь кабинет, но «Разрыв» как сквозь землю провалился. Я поднялась и направилась к столу Линдси.

— Где ты была? — спросила она. — Ездила навестить Мюриэль?

Я кивнула.

— Как она? — Ей хотелось знать последние новости.

Вновь дилемма: то ли сказать, что у Мюриэль совсем съехала крыша, то ли защитить ее. В итоге сочувствие победило. Тем более что мое психическое здоровье тоже не тянуло на эталон.

— Это был несчастный случай. — И выдумала красочную историю о том, как Мюриэль хотела взять пузырек с одними таблетками, а взяла совсем с другими. Знала, что история эта обежит издательство, едва я отойду от стола Линдси.

— Надо же! — воскликнула она. — А мы все думали, что она рехнулась.

Я поняла, что самое время сменить тему.

— Ты брала рукопись с моего стола?

Ее глаза широко раскрылись.

— Я не подходила к твоему кабинету, клянусь! Только раз… Чтобы взять мятный леденец из баночки на книжной полке. А больше ничего не трогала, клянусь. Может, еще оторвала несколько листков с липкой полоской на обратной стороне из блока, который лежал в верхнем ящике стола. Но у тебя он практически полный.

— Не бери в голову, — отмахнулась я.

И тут меня осенило. Чтобы убедиться, что такого просто не могло случиться, я направилась к столу Лайзы.

— А вот и ты! — воскликнула она. — Наконец-то!

— Мерседес у себя?

— Она ушла сегодня пораньше.

Я нахмурилась.

— Искала меня?

Лайза фыркнула.

— Всю вторую половину дня.

— Да, мне пришлось отъехать…

— Не важно. Она просто взяла то, что ей было нужно, с твоего стола.

— Что? — Но разумеется, я знала что. Этого-то я и боялась.

— Рукопись.

Сердце у меня упало.

— «Разрыв»?

— Не знаю, как она называется. Но Мерседес чуть не на час заперлась в кабинете с этой рукописью.

— И каково ее мнение?

— Понятия не имею.

Может, книга Мерседес не понравилась. Собственно, скорее всего не понравилась. Странная книга. Не по профилю «Кэндллайт».

— Думаю, она взяла рукопись с собой, — добавила Лайза. — Если тебя это порадует.

Не порадовало.

16

По дороге домой я репетировала речь, с которой намеревалась обратиться к Флейшману. Разумеется, не вслух. Никто бы в метро и не обратил внимания на конторскую крысу, что-то бормочущую себе под нос, но я еще гордилась тем, что со стороны выгляжу психически здоровой.

Я не собиралась ни визжать, ни ругаться. Хотела излучать спокойствие и здравомыслие, чтобы никто не спутал меня с неуверенной в себе, нервной, чокнутой Ренатой. Да, она была выдуманным персонажем, но за один день стала для меня совершенно реальной, будто слабоумная сестра-близнец, которую я пыталась избегать всю жизнь, а она взяла и где-то раздобыла номер моего сотового телефона.

Одна мысль не давала мне покоя: а если «Разрыв» понравится Мерседес? Когда я читала это чудовищное сочинение, мне казалось, что передо мной не роман, а некая история, которую рассказывает непосредственный участник событий. И каждое из этих событий выставляло меня на посмешище. Теперь, прокручивая рукопись в памяти, я пыталась понять, как воспримет эту книгу заведующая редакцией «Кэндллайт букс», которая и определяла политику издательства. Где место этой книги в нашей издательской вселенной? В «Почерке мастера»? Флейшман в авторах бестселлеров не числился. Вообще не числился в авторах. Серия «Девушка в городе»? Он не был девушкой. И «Разрыв» определенно не укладывался в традиционные рамки жанра любовного романа.

Вывод особенно грел мне душу. Флейшман полагал себя экспертом по части любовных романов. Читая их четыре месяца кряду и посетив одну конференцию мастеров, он видел себя экспертом. Но посмотрите! В первой же своей попытке встроиться в этот жанр он сочинил оскорбляющую мою честь и достоинство историю о том, как мужчина избавляется от умной женщины ради богатой сексапильной блондинки.

Я почувствовала себя в безопасности.

Практически поверила в это.

Господи, помоги!

Придя домой, я изумилась тому, что переступила порог в самом начале шестого. Не меньшее потрясение вызвало мое появление в такую рань и у Уэнди. Я обычно только собиралась домой, когда она уже уходила, чтобы провести очередной вечер среди направленных на сцену прожекторов.

— Ты выглядишь так, словно кто-то умер, — обеспокоилась подруга. — Что-то случилось дома?

Само собой, она имела в виду Огайо. Мы были достаточно молоды, чтобы называть домом место, где находились наши родители, а не съемную квартиру.

— Там все в порядке. — Я огляделась в поисках Флейшмана. — А где вундербой?

Уэнди покачала головой:

— Я пришла несколько часов назад, но его уже не было. Между вами что-то произошло?

— Ну… — До этого мой голос оставался ровным и спокойным, а тут дрогнул. Я почувствовала, что уверенность, с которой я шла домой, дала трещину и может вот-вот рассыпаться. Черт! Почему Флейшмана нет? Я приготовилась к завершающей стычке с ним. Собрала всю силу воли, чтобы отказаться от дружбы, которую мы поддерживали столько лет. А теперь все слова, которые я собрала и сформулировала в голове, испарились как дым.

Я упала на диван, опустошенная, дрожа всем телом. Не помог и Максуэлл, который, повизгивая, тут же забрался мне на колени. Он слишком много времени провел с Уэнди, которую воспринимал исключительно как злую мачеху.

— Что случилось? — повторила Уэнди.

Искренняя тревога, которая прозвучала в голосе, сработала как взрыватель. Я выложила все события этого дня. Практически пересказала всю книгу, включая малоприятные эпизоды собственного прошлого, которые теперь стали неотъемлемой частью «Разрыва». Рассказала о визите к Мюриэль в Бронкс, о встрече с Бернадиной. И о том, как по возвращении на работу узнала, что Мерседес забрала рукопись Флейшмана с собой.

Когда я закончила, лицо Уэнди пылало от гнева.

— Он действительно все это написал?

Я кивнула.

— Я в книге есть? — последовал вопрос.

Об этом я совсем не думала.

— Нет, тебя нет.

Уэнди закатила глаза. По какой-то причине тот факт, что она осталась за пределами книги, разозлил ее еще больше. Она прямиком направилась к нашему общему стенному шкафу.

— Тогда займемся делом!

— Каким?

— Соберем его вещи. Прямо сейчас.

Никто не умел переходить от слов к делу так быстро, как Уэнди.

Я вскочила. Нет, мысленно я всю вторую половину дня собирала вещи Флейшмана. А теперь, когда увидела, как кто-то делает это в реальности, запаниковала.

— Подожди…

— А чего ждать? Пусть убирается отсюда. Он написал о тебе книгу, так? Это нехорошо, так? И пусть даже Флейшман думает, что станет новой Жаклин Сюзан[85], то, что он сделал, недопустимо.

— Но…

— Это вмешательство в личную жизнь, Ребекка. Ты не должна дать ему ни малейшей возможности убедить себя, что другу такое дозволено. Ты и моя подруга, и я этого не потерплю. Не тот случай. Нет.

И Уэнди принялась за дело.

Отдернула занавеску с тропическими рыбками, начала доставать чемоданы. Все Флейшмана.

Вид этих чемоданов спокойствия мне не добавил. И тут явился Флейшман. С охапкой цветов.

Я открыла рот, чтобы заговорить, но в комнате прозвучали совсем не те слова, которые ожидала услышать. Потому что одновременно со мной открыла рот и Уэнди. При этом воздуха в легкие она набрала больше, так что ее голос полностью заглушил мой. Никакой дипломатии. Никакой сдержанности. Уэнди исповедовала совсем другой стиль.

— Сукин ты сын! — Она швырнула чемодан к его ногам. А когда Уэнди срывается на крик, земля начинает дрожать.

С чемоданом у ног, с вибрирующими стенами вокруг, Флейшман, оно и понятно, выглядел, словно его огрели обухом по голове.

Я, в общем, тоже остолбенела. Ожидала, что участниками этой сцены будем только мы с Флейшманом. Как-то не подумала про Уэнди. Но ведь она прожила с нами все эти годы. И очевидно, общая квартира, странные отношения между мной и Флейшманом, собачья моча и все такое не могли не сказаться на ее психике. Вот она и сорвалась.

Уэнди надвинулась на Флейшмана, и тому пришлось прикрываться букетом лилий как щитом.

— Как ты посмел вот так использовать Ребекку?

На его лице отразилось недоумение.

— О чем ты говоришь?

— О твоей книге. Ты написал о ней столько дерьма, и теперь еще хочешь его опубликовать! Так вот, «Кэндллайт» опубликует эту историю только через ее труп! И мой тоже. Эта книга появится в магазинах в тот самый момент, когда в аду начнут продавать мороженое.

— Уэнди…

Флейшман поймал мой взгляд. В его глазах стояла боль.

— Тебе не понравилось?

Уэнди скрестила руки на груди.

— Это очень мягко сказано.

Флейшман заметно покраснел.

— А что не так.

Я набрала полную грудь воздуха.

— Ты включил в нее…

— Ты выставил Ребекку психопаткой! — крикнула Уэнди.

Флейш прищурился, отмахнулся.

— Но что ты думаешь об истории?

Истории? Он издевался? Видел, что Уэнди в ярости, а его волновало исключительно мое мнение. Как редактора?

Вот тут я впервые подумала, что надо бы его воспринимать как автора.

— Ты думаешь, рукопись достойна публикации?

Я откашлялась.

— Не уверена. Я, во всяком случае, надеюсь, что она никогда не увидит свет.

Его словно громом поразило.

— Так ты не собираешься ее покупать?

Уэнди просто завизжала:

— Эй! Именно это она и пытается тебе втолковать!

На самом деле это пыталась ему втолковать Уэнди. Но Флейшман даже не взглянул на нее. Для него она не существовала. Безумными глазами он уставился на меня, но такое внимание не могло радовать. Потому что он видел не меня, а человека, который мог что-то для него сделать.

— Я изменил имена.

— Чуть-чуть, — указала я. — Меня эта замена не обманула, и не обманет никого из наших знакомых.

— И что? — спросил он. — Разве то, что случилось с нами, принадлежит тебе? Это была и моя жизнь. Я могу писать о ней, если хочу.

— Верно.

— Ты чересчур чувствительна. Поверь мне, если ты упустишь эту книгу, то совершишь большую ошибку.

— Флейш…

Уэнди копошилась на заднем плане, вытряхивая из шкафа одежду Флейшмана.

— Мы допустили единственную ошибку — позволили тебе так долго здесь тереться. Но с этим покончено. Тебе придется уйти, Флейшман.

Он вздрогнул. Вновь посмотрел на меня.

— Ты тоже так думаешь?

Я сглотнула слюну.

— Да.

Он положил цветы на стол, потом повернулся к нам, сложив руки на груди. И от этой его позы мне стало как-то не по себе.

— В договоре об аренде стоит моя фамилия. Помните? Я вносил залог за квартиру.

— И что? — спросила я. — Мы давно выплатили тебе нашу долю.

— Квартира принадлежит нам всем, — поддержала меня Уэнди, — и мы в большинстве.

— Да, но главное — это фамилия, указанная в договоре. Поэтому если кто-то отсюда и уедет, то не я.

— Но ты не можешь выгнать нас. — Только сейчас Уэнди осознала, какую накликала на себя беду.

— Могу. Договор аренды выписан на мое имя. По закону квартиру арендую я.

Уэнди и я уставились на него. Потом переглянулись. Что мы могли ответить?

Он вскинул руки:

— Буду великодушен. Дам вам неделю.

— Неделю?

Его брови сошлись у переносицы.

— Это наверняка больше, чем вы дали бы мне.

Поднял чемодан, подошел к шкафу и начал укладывать вещи.

— Я уезжаю в Коннектикут на несколько дней и хочу, чтобы к следующей среде вас здесь не было.

По какой-то причине, когда я представляла себе, что мы с Флейшманом все-таки разбегаемся, в моем воображении всегда возникала эмоциональная сцена. Со слезами и криками. С воспоминаниями событий из нашего общего прошлого. У меня и в мыслях не было, что все закончится короткой ссорой из-за права на аренду, а потом десятью минутами напряженного молчания, пока он набивал чемоданы вещами. Все произошло так холодно, так бездушно. Мы ничем не отличались от любых троих поссорившихся соседей. И это не делало нам чести.

Наполнив и закрыв оба чемодана, Флейшман прошествовал к столу. Взял свои цветы.

— Можете забирать телевизор. Я скоро куплю плазменную панель. — Он пристально посмотрел на меня. — Компетентный специалист уверял меня, что эту книгу будут раскупать, как горячие пирожки.

И вышел за дверь — с высоко поднятой головой, с двумя чемоданами и охапкой лилий.

Как только мы остались одни, Уэнди рухнула на диван, на лице отражался ужас.

— Я и мой болтливый язык, — пробормотала она. — Мой болтливый бездомный язык.

— Перестань, — попыталась я успокоить ее. — Ты все сделала правильно. Это было здорово.

Я села на стул, положила голову на обеденный стол, как мы делали на первом курсе колледжа, если хотели немного подремать. Максуэлл скреб лапой по моей ноге, пока я не взяла его на колени.

— Как думаешь, о ком он говорил?

— Когда?

— Кто мог сказать ему, что книга будет хорошо продаваться? Кому еще он мог дать почитать это?

— Кто знает? Может, Наташе? Но скорее всего это просто треп.

— Все может быть, но…

— Теперь у нас более серьезные проблемы, чем книга, Ребекка. Как нам найти за неделю новую квартиру?

— У тебя есть деньги? — спросила я.

— А как ты думаешь?

Я вздохнула:

— У меня тоже нет.

— Я думала, ты теперь много зарабатываешь.

— К сожалению, и трачу тоже. Не знаю, как можно получать больше денег и иметь меньше, но именно так и происходит.

Она поднялась, подошла ко мне, ухватила под мышки, практически сдернула со стула.

— Пошли.

— Куда? — Сдвигаться с места решительно не хотелось.

Но Уэнди умела настоять на своем, и мы отправились в ближайший корейский магазин, где купили лапшу, бутылку мерло и новый номер «Виллидж войс». Дома я вскипятила воду для обеда, тогда как Уэнди просматривала частные объявления.

— Я бы хотела жить на Манхэттене, — заявила она.

Я фыркнула.

— В Верхнем Ист-Сайде? Скажем, в таун-хаусе?

— Если мы собираемся переезжать, сначала нужно определить идеальный вариант, а потом искать компромисс, — указала Уэнди.

— Да, всегда приятно знать, чего у тебя никогда не будет.

Она проигнорировала мой скептицизм.

— И не придется два раза в день подолгу трястись в подземке.

Действительно, зачем трястись, если можно не трястись? И раз уж мы размечтались…

— Не помешала бы и кухня побольше. Без тараканов. — Я задумалась. — Ванная!

— И настоящая спальня с дверью, которая закрывается.

— Господи, это уже фантастика! — воскликнула я.

Мы продолжали мечтать, пока ели лапшу, запивая ее вином, поэтому почувствовали некоторое разочарование, выяснив, что с нашими финансовыми возможностями можем рассчитывать разве что на студию в Алфавит-сити[86]. Собственно, мы могли бы замахнуться на большее, если бы Уэнди позволила мне увеличить свой взнос, но она не хотела и слышать об этом.

— Если мы не будем платить поровну, все пойдет наперекосяк.

Я начала просматривать предложения в Бруклине, она же глубоко задумалась, брови сошлись у переносицы.

— Беда в том, что мы переплачиваем, потому что не можем позволить себе большего.

— Что?

— За квартиру с одной спальней просят астрономическую сумму, а с двумя спальнями — чуть больше астрономической.

Она была права. Но какая нам с этого польза? До конца вечера мы наметили несколько вариантов в Бруклине.

— Начну звонить завтра, — подвела итог Уэнди.

— Я тоже могу, — вызвалась я.

— Нет, давай я. Завтра работаю в кофейне. Играть в баристу интереснее, если одновременно кипятишь молоко и разговариваешь с агентами по недвижимости.

Уэнди всегда нравилось бороться с трудностями.

Я уже собралась улечься спать, когда ее глаза чуть не вылезли из орбит. Я сразу встревожилась, потому что смотрела она на меня.

— Ох, нет! — простонала Уэнди.

— Что такое?

Она указала на Макса, который спал у меня на коленях.

— Он не взял собаку.

Я напряглась. Неужели она хотела, чтобы Флейшман забрал Максуэлла?

— Разумеется, нет — Максуэлл принадлежит мне.

— Я не повезу этот ссущийся комок шерсти на новую квартиру!

— Нет…

— Нет-нет.

— Но это моя собака. Я несу за нее ответственность. И он давно уже ни на что не писал.

— Я думала, щенок принадлежит Флейшману…

— Ну, он был как бы нашим, но… — Паника заставила меня пуститься во все тяжкие. — Флейшман не обращал на него внимания. Портил Макса. Как только ты указала, как обучить его справлять естественные надобности в положенных местах, он стал гораздо лучше. А приучить его спать в коробке — просто гениально.

Впрочем, я сомневалась, что Уэнди клюнет на мою бесстыдную лесть.

— Проблем с ним не будет, — пообещала я. Макс, пожалуй, был единственным, что следовало сохранить от периода общения с Флейшманом.

— Так трудно найти квартиру для людей, — пробурчала она. — А найти квартиру, где можно держать собаку? За неделю? Это было бы почти чудо.

На следующее утро я проснулась как всегда. То есть поздно. Надела старое платье и бросилась к двери. Остановилась как вкопанная, увидев, что Уэнди склонилась над газетой, практически на том же месте, где я и оставила ее вчера.

— Постарайся освободиться после трех часов дня. Я хочу, чтобы мы посмотрели одну квартиру.

— Где?

— В Верхнем Ист-Сайде. Квартира вроде бы очень хорошая, и аренда всего на триста долларов больше той суммы, которую мы можем себе позволить.

— А откуда мы возьмем эти триста долларов? Она постукивала ручкой по странице с объявлениями. Очень деловая.

— Не знаю. Может, придется продать наши яичники.

Я выскочила за дверь. К тому моменту когда втиснулась в вагон подземки, квартирный вопрос уже вылетел у меня из головы. Ему на смену пришли мысли о «Разрыве».

Чем больше я думала об этой рукописи, тем крепче становилась убежденность, что Мерседес ее не возьмет. Нет, некоторые моменты, конечно, можно было назвать смешными. Флейшман — парень веселый. Разумеется, я эту книгу очень забавной не находила… и сомневалась, что кто-то другой сочтет ее смешной. С какой стати? Меня эта книга не так уж и развлекла. С тем же успехом можно было наблюдать, как кто-то отковыривает корку с ранки. Моей.

В кабинете, бросив сумку на стул и подняв голову, я увидела мужчину, вроде бы знакомого, который стоял в дверном проеме. Среднего роста, загорелый, с зачесанными назад волосами, он напомнил мне Энди Гарсиа[87]. Улыбнулся, и зубы ярко сверкнули на фоне смуглой кожи.

— Вы и есть та новенькая, — изрек он.

Мои губы изогнулись в робкой улыбке. Кого это принесло?

— Ну… относительно новенькая.

— Мерседес рассказала мне о вас много хорошего. — Незнакомец помахал мне рукой. — Продолжайте в том же духе.

— Спасибо! — пискнула я, глядя ему в спину. Он уже уходил.

Через три секунды в мой кабинет влетела Андреа.

— Господи, что он тебе сказал?

Я воззрилась на нее.

— Кто?

— Арт!

— Это был Арт Сальваторе?

— Разумеется. А кто же еще? — Она скорчила гримаску. — Ну почему он не остановился у двери моего кабинета?

— Может, не так уж это и хорошо, его остановка у моей двери, — ответила я.

Мне уже было как-то не по себе, когда я направлялась выпить кофе. По пути ко мне присоединилась Линдси.

— Готова к крупному плану? — спросила она.

Если это была какая-то шутка, то я ее не поняла.

— Твое интервью для статьи «Поднимая волну» в «Ка-эм», — уточнила она. — Разве вы договаривались не на сегодня?

Ох черт!

Я остановилась, словно уперлась в стену. Встреча с журналисткой «КМ» за ленчем. Ну конечно!

Не будь я в публичном месте, мало того — там, где меня принимали за профессионала, — я бы позволила коленям подогнуться, упала бы на пол, принялась молотить кулаками по ковру и рыдать. Ну до чего все ужасно. Я в старом платье, без украшений, без косметики. Возможно, меня могли бы принять за ту, кто поднимал волну в хрущевской Москве, но только не здесь, не в начале двадцать первого века. Куда больше я смахивала на законченную неудачницу.

— Я забыла. Напрочь, — в отчаянии вырвалось у меня. — Посмотри! В таком виде я не могу встречаться с прессой!

Лоб Линдси на мгновение наморщился, но тут же разгладился, она пожала плечами. Я догадалась, что на шкале серьезности ошибок, которые можно допустить на работе, появление на интервью в повседневном, а не в парадном наряде даже не значилось.

— По-моему, выглядишь ты нормально…

Ее слова не успокаивали. Андреа как-то рассказала мне, что в свой второй рабочий день Линдси появилась в издательстве в топике, купленном на распродаже уцененных вещей.

Она еще раз оглядела меня.

— Но раз уж ты упомянула об этом…

Я застонала.

— Не волнуйся. После совещания мы тебя подкрасим.

Я остановилась как вкопанная. Похоже, остановилось и мое сердце.

— Какого совещания?

— Разве ты идешь не в конференц-зал?

Святой Боже! Еженедельное редакционное совещание. Я забыла и об этом. Явно назрела необходимость для трансплантации мозга.

Я помчалась за кофе (не могла пойти на совещание, не заправившись кофеином), обдумывая идеи для интервью. Которых не было. С журналисткой «КМ» мне предстояло встретиться в каком-то японском ресторане. Съездить домой и переодеться времени не было. Не было шкафа с одеждой и в моем кабинете. Из косметики — разве что завалявшийся в сумке тюбик помады.

Может, по пути на интервью я успела бы забежать в «Блумингдейл» и накраситься выставленными там образцами? Неплохо бы заодно купить и новое платье, но вчера вечером я поклялась Уэнди максимально ограничить расходы.

Все эти мысли вертелись у меня в голове, когда я наливала в чашку кофе и добавляла сливки. Потом поспешила в конференц-зал и села за стол, когда Мерседес уже стучала молотком по столу, призывая всех к тишине. Увидев меня, перестала стучать и воскликнула:

— Гений прибыл!

Я покраснела, решив, что это издевка. Судя по смешкам за столом, точно так же восприняли эту фразу и остальные.

Но Мерседес не собиралась поднимать меня на смех.

— Гений, — повторила она.

Я посмотрела на стопку листов, которая лежала перед ней. К собственному ужасу, узнала рукопись Флейшмана, а желтые птички, разбросанные по тексту, указывали, что она отнеслась к сочинению серьезно. Что рукопись ей понравилась. Она даже принесла ее на совещание, чтобы поставить всем в пример, а такое случалось крайне редко.

Я вжалась в стул.

— Ребекка принесла мне книгу, которая открывает новое направление. Ничего подобного раньше мы не делали. Я уже сделала копию и отдала Арту. Он прочитал первую главу и пришел в восторг.

Я стала сползать со стула. Так вот почему Арт остановился у моего кабинета.

Мэри Джо с подозрением смотрела на рукопись.

— Если мы не делали ничего подобного, почему ты думаешь, что книга подойдет для «Кэндллайт»?

— Потому что перед ней нельзя устоять, — выпалила Мерседес. — Это сочетание Ника Хорнби и Бриджет Джонс плюс немного Роберта Джеймса Уоллера.

— Кто такой Роберт Джеймс Уоллер? — спросила Маделайн.

— «Мосты округа Медисон», — объяснил ей кто-то.

Она наморщила лобик:

— Этот занудный фильм? Но он же о стариках.

— Я только хочу сказать, что книга эмоциональная, трогательная. Но при этом и веселая. Ника Хорнби там больше всего.

Андреа покачала головой:

— Я поняла. Новый голос в женской литературе — мужчина. Великолепно.

— Это любовный роман с перчинкой, — кивнула Мерседес. — Герой, который выводит из себя, но остается желанным. В фильме эту роль отлично исполнил бы Джон Кюсак.

— Ой! Мне нравится Джон Кюсак! — воскликнула Маделайн. А может, хором воскликнули все сидящие в конференц-зале. Кому же не нравился Джон Кюсак?

Теперь уже никто не собирался спорить, что эта книга — удачная находка.

Мне хотелось биться головой об стол. Наконец-то я поняла, что означает выражение «катастрофический успех».

Как ей могла понравиться эта книга? И что мне теперь делать? Мои наихудшие страхи сбылись. Я навечно останусь на бумаге бывшей подружкой, невротичной последовательницей Дженни Крейг.

Мерседес постучала ручкой по лежащему перед ней блокноту.

— Раз уж мы заговорили о фильмах… — Она нашла взглядом Лайзу, которая сидела чуть ли не у самой двери. — Лайза, проследи, чтобы рукопись попала на киностудии. Быстро.

— Но у нас нет контракта, — пискнула я.

И никогда не будет. Перед моим мысленным взором пронеслись «картинки» вчерашнего вечера. Я точно помнила, как Уэнди заявила «через мой труп» и «в тот самый момент, когда в аду начнут продавать мороженое», оценивая шансы Флейшмана опубликоваться в «Кэндллайт».

Вот влипла! Я не хотела, чтобы эта книга увидела свет, но если бы этого не произошло, вину возложили бы на меня. Из гениев переквалифицировали бы в круглые идиотки. Классическая ситуация: куда ни кинь — всюду клин.

Я отчаянно пыталась отыскать в сложившейся ситуации светлую сторону. Ладно, по всему выходило, что книга должна была отлично продаваться. Может, я преувеличила личный аспект. Флейшман вставил в историю кусочки автобиографии, но что с того? Многие ли это заметят? Может, несколько наших общих знакомых, все мои родственники, но надо ли принимать их во внимание?

— С этим проблемы быть не должно, не так ли? — спросила Мерседес. Посмотрела на меня, возвращая к вопросу приобретения прав. Я впала в панический ступор. — Как я понимаю, это первая книга, а ты к тому же знаешь автора лично…

В конференц-зале, как мне показалось, воцарилась гробовая тишина. Я откашлялась.

— Так и есть, но…

— Исходя из посвящения, я предположила, что ты очень близко знакома с этим Джеком Флейшманом. — Мерседес глянула на первую страницу. — «Ребекке Эббот, которая вдохновляла меня на все строки…»

Мэри Джо стрельнула в меня любопытным взглядом.

— Какой-то персонаж срисован с тебя?

Мерседес разве что не хлопнула себя по лбу.

— Ты очень похожа на эту Ренату, не так ли?

— В нее влюбляются? — последовал вопрос одной из редакторш.

— Нет, ее бросают. — Теперь откашлялась Мерседес. — Извини, ее отсекают, рвут с ней отношения. — Она наклонилась ко мне: — Ты действительно потеряла невинность на заднем сиденье мини-вэна «крайслер»?

Я застонала.

— Это же художественное произведение.

— Одну секунду… — сказала Андреа и замолчала. Судя по всему, складывала два и два. Я пыталась остановить ее полным мольбы взглядом, но она SOS не уловила. — Флейшман? Твой сосед? Этот безумный парень, который прилетел в Портленд? Когда ты была там на конференции?

— Да. — Мой голос стих до мышиного писка.

Она покачала головой:

— И теперь он написал книгу о том, как бросает тебя? Говнюк.

С одной стороны, я бы с радостью придушила ее. С другой — я понимала, что будет лучше, если все выплеснется сразу, а не будет вылезать частями и в самые неподходящие моменты.

Вероятно, Мерседес мое унижение совершенно не волновало.

— Прекрасно! Если этот парень живет с тобой, заключить с ним контракт не составит труда.

Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы освободить горло от огромного комка, лишившего меня дара речи.

— Не совсем так. И я не знаю, только ли нам он предложил свою рукопись.

Последнее заявление вызвало гул недовольства. Подобная политика (одновременное направление рукописи в несколько издательств) не приветствуется. Во-первых, если книгу хотят взять не в одном, а в двух или трех издательствах, возникают трения. Одному издателю приходится перебивать ставку другого, а это никому не нравится. В «Кэндллайт» ценили верность авторов. А одновременная отправка рукописи в несколько издательств, пусть автора-новичка, предполагала отсутствие этой самой верности.

Мерседес нахмурилась. Она-то решила, что дело в шляпе.

— У него есть агент?

— Нет. — По крайней мере в этом я не сомневалась.

— Тогда, полагаю, проблем не возникнет.

— Двадцать штук? — спросила Мэри Джо.

— Надеюсь, не больше.

Двадцать тысяч? Голова у меня пошла кругом. Хотелось рыдать. Мне придется предлагать Флейшману двадцать тысяч долларов за то, что он прилюдно оскорбляет меня на страницах своей книги?

Я все еще думала об этом, когда редакторам начали раздавать списки долгов.

— И кто чемпион этой недели? — спросил кто-то.

Я посмотрела на листок и ахнула.

Мэри Джо рассмеялась, посмотрела на меня. Сверкнула улыбкой.

— Похоже, что гений.

По пути на интервью я забежала в «Блуми». Накрасилась, купила веселенький шарфик (на распродаже, всего за двадцать три доллара, считай, украла) вроде того, что носила Мерседес. И к тому времени, когда покинула магазин, выглядела уже более презентабельно — во всяком случае, от плеч и выше.

Алекс Кин, журналистка «КМ», выбрала для встречи японский ресторан, расположенный в подвале современного здания на Пятой авеню. Столики стояли у стен. В отделке преобладала черная эмаль, изредка перемежающаяся желтыми пятнами кадок с бамбуком. В зале стояла тишина, если не считать плеска, который доносился из бассейна с золотыми рыбками.

Девушка в черном брючном костюме, вероятно распорядительница, направилась ко мне, но не успела подойти, как за спиной раздалось:

— Ребекка?

Я повернулась, и мне пришлось задирать голову. Роста в Алекс Кин было пять футов и десять дюймов, но с пятидюймовыми каблуками она определенно могла претендовать на место в команде Национальной баскетбольной ассоциации. И на таких каблучищах журналистка передвигалась легко и уверенно, словно была в кроссовках. По телефону голос ее звучал очень деловито, но я никак не ожидала увидеть рыжеволосую великаншу в длинном черном кожаном пиджаке. Никто бы не подумал, что такая дива — сотрудник профессионального журнала, освещающего проблемы издательского бизнеса. Судя по ее внешнему виду, она имела самое непосредственное отношение к империи «Конде Наст»[88].

— Вы — Ребекка, не правда ли?

Я кивнула.

Она оглядела меня с головы до пят.

— Вы не такая, как я ожидала.

Очевидно, «поднимающие волну» выглядели иначе. Но по крайней мере помада у меня была самого модного цвета осенней коллекции от «Эсти Лаудер». И на тот момент только помада и вселяла в меня уверенность.

Метрдотель проводила нас за столик. Я обрадовалась, увидев, что от другой пары обедающих мы отделены одной из кадок с бамбуком. То есть можно было не опасаться неловких взглядов соседей, делавших вид, что не слышат ни единого слова нашего разговора. Благодаря бамбуку и мужские голоса долетали до нас только шумовым фоном.

У Алекс и меня взяли заказы. С минуту мы сидели молча, маленькими глотками пили горячий чай.

— Мерседес Коу так расхваливала вас, что просто потрясла меня, — первой заговорила Алекс.

Я нахмурилась:

— Потрясла?

— Убедила включить в статью кого-то из «Кэндллайт». Поначалу мы не собирались этого делать. — Она пожала плечами. — Я хочу сказать, дамские романы — это здорово. Моя бабушка покупает их чемоданами. Но они…

— Непрестижны.

— Именно!

Я улыбнулась, пытаясь решить, как на это отреагировать. Подняться и гордо уйти выглядело бы достойно, но Мерседес действительно хотела, чтобы издательство попало в эту статью, и я не могла провалить интервью.

— Мы постоянно стараемся изменить отношение людей к дамским романам, — ответила я. — Может, мне удастся изменить ваше.

Алекс скептически рассмеялась.

— Что ж, Мерседес переубедила меня насчет интервью. Мерседес и стечение обстоятельств. Молодого редактора из «Кнопф»[89] уволили в тот самый момент, когда мы уже договорились об интервью. Мерседес сказала, что вы потрясающий редактор, у вас полным-полно новых идей. Где вы учились?

Я назвала маленький гуманитарный колледж в Огайо, и ее глаза потухли. Собеседница явно теряла ко мне интерес.

Мне стало как-то не по себе… и не потому, что на лице Алекс явственно читалась простая мысль: она бы предпочла сидеть за столиком с молодым, подающим надежды парнем из солидного издательства — скажем, из «Рэндом-Хаус». Мне не давало покоя другое. И наконец я осознала, что именно: мужские голоса, доносящиеся из-за соседнего столика, казались знакомыми. Очень знакомыми.

И пока Алекс рассказывала, как она волновалась из-за того, что может опоздать на наш ленч, потому что разговаривала по телефону с Джонатаном Фрэнзеном[90], я воспользовалась моментом, чтобы сквозь листочки бамбука рассмотреть наших соседей. Не уверена, что я вскрикнула. Скорее всего крик прозвучал в моей голове.

Рядом со мной сидел Флейшман. Но это было далеко не самое худшее.

Потому что компанию за столиком ему составлял Дэн Уитерби.

17

Я встала так резко, что Алекс Кин выплеснула чай на себя. Приглушенно вскрикнула, опустила край салфетки в стакан с водой.

— Что случилось? — Журналистка попыталась вытереть пиджак. — Вы в порядке?

Нелепый вопрос, поскольку не вызывало сомнений — со мной определенно что-то не так. С выпученными глазами я вглядывалась сквозь бамбук сначала во Флейшмана, потом в Дэна, снова во Флейшмана. Поначалу не могла понять, что к чему. Ради чего они тут собрались? Поделиться впечатлениями?

Заметив меня (а кто бы не заметил?), Флейшман заволновался, но сумел сдержаться, не вскочил. О его волнении говорили только пятна румянца, вспыхнувшие под скулами. Он сощурился, не отрывая от меня взгляда.

Дэн первым пришел в себя. Разумеется, он был наполовину человеком, наполовину Пэтом Сэджаком[91]. Даже подмигнул мне.

— Привет, Бекки!

«Привет!» Такое приветствие я вообще не очень-то жалую. И совсем не хочется слышать его от человека, которого видела последний раз после ночных скачек в номере отеля. Всего лишь три дня назад! «Привет!» Противно, однако!

При звуке знакомого голоса у Алекс округлились глаза, она обернулась. Всмотрелась сквозь бамбук. И вскочила со стула.

— Дэн? — воскликнула она. — Дэн Уитерби?

Улыбка Дэна стала заметно шире. Он тоже поднялся. Разделенные листвой, они обменялись воздушным поцелуем. Судя по всему, эта девица котировалась у него высоко. Возможно, потому, что еще не переспала с ним.

— Где ты была всю мою жизнь? — спросил он.

Журналистка закатила глаза, прямо у меня на глазах превращаясь из деловой женщины в шестифутовую кокетку.

— Работала!

— Я так тебя понимаю!

Теплая встреча после долгой разлуки.

— Два последних месяца — сплошной кошмар, — продолжала она. — Половина редакции ушла в декретный отпуск.

— Должно быть, что-то подсыпали в воду, — хохотнул Дэн и подмигнул великанше. — Будь осторожна, Ал.

Та заржала. И хорошо, потому что мой стон никто не услышал.

Им потребовалось еще несколько мгновений, чтобы заметить, что я и Флейшман (он тоже встал, чтобы не выделяться из компании) молча смотрим на них. Дэн представил его:

— Алекс Кин, это мой самый последний клиент, Джек Флейшман.

Я ахнула.

— Клиент?

Брови Дэна приподнялись.

— Ты не знала?

— Нет, не знала! — воскликнула я. Злобно глянула на Флейшмана. — Никто мне не сказал.

Флейшман пожал плечами:

— Это произошло недавно.

— Вы публиковались? — спросила его Алекс.

— Еще нет, — скромно ответил он и при этом кинул на нее страстный взгляд.

— Еще нет — это ненадолго, — вмешался Дэн. — Не так ли, Бек? — Ему хватило ума не дожидаться ответа. — Джек скоро станет знаменитостью. Это новый Ник Хорнби.

— Великолепно! — воскликнула Алекс.

Я в это время пыталась напомнить себе, что должна вести себя как деловая женщина, дистанцироваться от них. Дэн — всего лишь один из агентов; Флейшман — всего лишь товар. Мерседес приказала мне купить рукопись. Помимо гордости на кону стояло и кое-что еще: моя работа.

К сожалению, ставки требовали моего дальнейшего публичного унижения.

— Мерседес высоко отозвалась о «Разрыве», — с неохотой признала я. Слова с трудом продрались сквозь мое горло, я скорее прохрипела их, чем выговорила.

Тем не менее я это сделала. Наступила на собственную гордость и затронула нужную тему. Приблизилась на шаг к покупке книги. Разумеется, через агента Флейшмана.

Его агента! Вот это по-прежнему ставило меня в тупик. Когда они успели состыковаться?

Однако Дэн, похоже, совершенно не обрадовался тому, что я ставлю профессиональные интересы выше личных переживаний, и лишь сухо улыбнулся.

Потом переглянулся с Флейшманом.

— Как я могу догадаться, это хороший знак? — спросил Флейшман.

«Как я могу догадаться»? Он прекрасно знал, кто такая Мерседес. Я почувствовала, как морщинки собираются у меня на лбу, словно грозовые облака.

— Я бы сказала, это очень хороший знак.

Подлая парочка вновь обменялась взглядами, и на этот раз я потратила больше времени на то, чтобы проанализировать ситуацию. Вывод получился неутешительным. И Дэн мгновенно это подтвердил.

— Если на то пошло, Бек, у нас с Джейком пока нет уверенности насчет того, как нам продвигать этот проект.

То есть они пришли сюда, чтобы разработать стратегию, а я им помешала.

— Естественно, он с радостью отдал рукопись тебе, когда ты попросила об этом, поскольку ты — его близкий друг…

Я могла только надеяться, что они не услышали скрипа моих зубов.

Флейшман мне улыбнулся.

— Короче, у меня появились другие варианты.

— Вот как? — Я повысила голос, но ничего не могла с этим поделать. В ушах звенело. — Позавчера вечером ты сказал мне, что я — одна из первых, кому ты показываешь рукопись. Она у меня меньше двух дней!

Как он мог получить ответы от других издателей? Как они могли принять решение взять рукопись? Откуда взялись варианты?

Очевидно, мне лгали. А самый большой сюрприз заключался в том, что я этому еще удивлялась. Я ведь не подозревала, что у Флейшмана появился агент. Дэн Уитерби!

Подошла официантка, принесла два подноса. Похоже, удивилась, увидев, что мы все стоим и болтаем, разделенные бамбуком. Точнее, трое болтают, а я кричу.

— А вот и наша еда, — проворковала Алекс, радуясь тому, что появился повод закончить разговор.

Официантка кивнула на два пустых стула за столиком Дэна и Флейшмана:

— Хотите пересесть?

— Нет! — выпалили все.

И сели на свои стулья. «Разошлись по углам», — подумала я.

Алекс крутила палочки в руках с идеально накрашенными ногтями.

— Мир тесен. — Она понизила голос, чтобы нас не подслушивали.

Я этого делать не стала. Ярость не позволила.

— Теснее, чем вы думаете.

Она наклонилась ко мне:

— Вы хорошо знаете этого писателя?

— Мы живем вместе, — ответила я и тут же поправилась: — Жили.

Может, делиться подробностями личной жизни нехорошо, но я не могла сдержаться, вошла в раж. Смотрела на аккуратно разложенный на подносе ленч и отчаянно пыталась найти объяснение тому, что происходило у меня на глазах. Цельной картины не получалось. Я знала одно: мне хотелось кого-то убить. И я даже могла сказать кого. Схватила палочки, сожалея о том, что концы тупые. «Вот когда что-нибудь острое не помешало бы…»

Алекс начала рассказывать о том, какой ей видится журнальная статья, и каким-то образом в рассказ о подающих надежды редакторах ей удалось вплести имена полудюжины знаменитых писателей. Я слушала вполуха. Собственно, вполуха я слушала первые тридцать секунд, а потом полностью погрузилась в собственные размышления.

И наконец-то начала понимать, что к чему. Дэн и Флейшман нашли общий язык не сегодня и не вчера. И точно не на этой неделе. Агент не принимает решение представлять интересы того или иного писателя спонтанно. По всему выходило, что Дэн прочитал книгу еще до того, как я улетела в Даллас. И он знал — как минимум подозревал, — что жалкая, убогая, с нетерпением ожидающая, чтобы ее соблазнили, Рената — это я. Я же «вдохновляла» автора на каждую строку.

И какой я показала себя в Далласе? Жалкой, убогой, с нетерпением ожидающей, чтобы меня соблазнили.

Итак, кое-что из сказанного Дэном в тот уикэнд начинало обретать смысл. Комментарии насчет темноты и прилипчивости. Тогда я подумала — как странно называть женщину прилипчивой, едва успев проснуться после единственной ночи. Теперь получалось, что это не просто странно. Гадко.

Да, многое прояснялось.

Флейшман практически подкладывал меня под Дэна. Я и забыла об этом. Эти цветы, шепот перед отъездом в аэропорт. Прямо-таки: «Сделай это, девочка!» Он думал, шансы на издание книги возрастут, если его агент переспит с его редактором.

Только теперь в моих услугах как редактора он не нуждается. Точнее, не было у него уверенности, что нуждается. Появились варианты.

К горлу подкатила тошнота.

Алекс наклонилась вперед, всмотрелась в мое лицо.

— Вы в порядке?

— Все отлично! — проскрипела я и, чтобы это доказать, проглотила суши целиком. Потом еще. Не разжевывая. Просто заталкивая в рот. Меня бросало то в жар, то в холод.

— Может, вы расскажете мне, что делали перед тем, как пришли в «Кэндллайт». Мерседес говорила, что вы работали у Сильвии…

Вне себя от ярости, я вновь ракетой вылетела из-за стола.

— Ты думаешь, это забавно? — спросила я, не обращаясь ни к кому из них конкретно. И сама не знала, на кого больше злилась в тот момент.

Дэн и Флейшман в удивлении уставились на меня.

— Ты про книгу? — спросил Дэн. — Она веселенькая.

— Не про книгу. — Меня передернуло от отвращения. — Да, и про книгу. Про книгу, про меня, про мое соблазнение в субботу вечером, которое так легко тебе удалось. Ты же знал, на какие кнопки нажимать, и понятно почему!

Лицо Дэна залила краска, он изогнул бровь в сторону Алекс.

— Бек…

Я закатила глаза.

— Мое имя — Ребекка. Не Бек. Не Бекки. И уж точно не Рената!

— Может, не стоит нам говорить об этом здесь…

— Тогда где?

— Может, встретимся и…

— Да, конечно. — Я фыркнула. — Конечно. Мне просто нужно дождаться твоего звонка. Более того, готова спорить — ты собирался позвонить мне в самое ближайшее время, не так ли?

— Если уж на то пошло, да.

— По правде говоря, Дэн, мне было все равно, позвонишь ты мне или нет. После воскресенья я об этом не думала. Хватало других забот. Но, как выясняется, ты переспал со мной, вычитав в этой говенной книжке, что уложить меня в постель — пара пустяков… Получается, что ты еще более мерзкий слизняк, чем я себе представляла.

— Я ведь говорил тебе, что книга ей не понравилась! — встрял Флейшман.

По какой-то причине эта фраза окончательно раскрыла мне глаза.

До этого момента я набрасывалась главным образом на Дэна, вероятно потому, что питала к Флейшману гораздо более сильные чувства. А теперь наконец-то поняла — он меня предал. Сердце защемило. Он выставил меня напоказ, предал. Хуже того, превратил в посмешище шесть лет нашей дружбы.

Я набрала в легкие воздуха, чтобы продолжить, набрала много, потому что собиралась говорить и говорить, и воздух этот оторвал от задней стороны зуба непрожеванный кусочек суши, который закупорил мне дыхательное горло. Диафрагма судорожно сократилась, но воздух перестал поступать в трахею.

Я замахала руками. Поначалу никто ничего не понял. Прекрасно. Кусочек суши, перекрывший дыхательное горло, и последовавшая за этим смерть от удушья выглядели бы достойным завершением всех моих злоключений на этой неделе.

На лицах, обращенных ко мне, уже отражалось недоумение.

— Что такое? — спросила Алекс.

Мои руки продолжали дергаться, а двое мужчин и женщина — таращиться на меня. Может, они решили, что у меня апоплексический удар, но я не сомневалась — мое лицо не краснело, а синело.

Алекс схватила меня за руку.

— Господи! Она задыхается. Нужна помощь.

От этих слов настроение у меня улучшилось, пусть и я боялась, что они станут последними, услышанными мною на этой стороне вечности. Причем, хотя кому-то это и покажется странным, той самой, которой я отдавала предпочтение.

Флейшман подскочил ко мне, принялся хлопать по спине. Сильно. На случай, если вы не знаете: когда вы не можете дышать, удары по спине не помогают.

— Подожди! — воскликнул Дэн. — Так нельзя.

Само собой.

— Вспомнила! — Алекс оттолкнула Флейшмана. — Ее нужно схватить вот так.

И обхватила меня сзади, как тряпичную куклу.

— Точно, — одобрил ее действия Дэн. — А теперь нажимай на диафрагму.

— Кулаками! — уточнил Флейшман. Все вдруг вспомнили уроки по оказанию первой помощи.

Алекс в точности следовала их указаниям: сжав пальцы в кулаки, вдавила их мне под ребра. Руки у нее были на удивление сильными. Я буквально услышала хлопок, с которым кусочек суши вылетел из моего дыхательного горла, чтобы благополучно приземлиться в миску с супом, которая стояла перед Дэном.

В моей жизни неприятных моментов хватало, даже с лихвой. В двенадцать лет в летнем лагере, во время похода на велосипедах у меня начались месячные, так кровь на седле мне поминали до конца смены. Собственно, все первые восемнадцать лет жизни слились в один неприятный момент. Но залепить дыхательное горло куском суши во время интервью с автором статьи «Поднимая волну», да еще на глазах двух своих бывших любовников… это тянуло на рекорд. Не только Дэн и Флейшман вытаращились на меня (на самом деле Дэн смотрел в миску с супом), но все посетители ресторана. Стояла полная тишина. Если не считать плеска в бассейне с золотыми рыбками.

Трудно вернуть себе чувство собственного достоинства после публичной регургитации, но от моего достоинства и так уже мало что осталось.

А вот Алекс радовалась, как дитя.

— Господи! — воскликнула она, сияя как медный таз. — Сработало! Я спасла тебе жизнь!

Я пробормотала слова благодарности. Действительно была благодарна. Но при этом хотела поскорее убраться отсюда.

— Надеюсь, я смогу вставить этот эпизод в статью! — добавила она.

Я схватила сумочку. Считайте меня трусихой, но я не видела необходимости в продолжении ленча. Единственная «волна», которую я могла «поднять», уже разошлась по поверхности супа в миске, что стояла перед Дэном.

— Думаю, мы продолжим наш разговор в другое время.

Брови Алекс изогнулись.

— Ну хорошо… — В голосе слышалось разочарование. Она хотела, чтобы я вернулась за столик и до конца ленча славила ее героизм.

Пожалуй, все было сказано.

За исключением одного, и я хотела заявить об этом публично.

Я протиснулась мимо Флейшмана, встретилась взглядом с Дэном Уитерби.

— К твоему сведению, Дэн, твой новый клиент, этот новый Ник Хорнби, считает тебя сандвичем с копченой колбасой!

* * *

По пути на работу со мной случилась еще одна беда: я полностью утратила силу воли. Уже миновала «Империю еды», потом вернулась, а через две минуты вышла из магазина с двухфунтовым пакетом «М&М». На тротуаре бесстыдно разорвала пакет зубами, отчего цветные конфетки, как конфетти, посыпались на асфальт. Отправила в рот полную пригоршню, с трудом подавив желание высыпать в рот весь пакет.

Когда вышла из лифта, временная секретарь-регистратор указала на стойку с ячейками для сообщений:

— Вам тут много чего прислали.

Все сообщения были от Уэнди. «Оставила тебе голосовую почту». «Где ты?» «Встречаемся в 3 на с-в углу 96-й и Бродвея».

Я застонала и отправила в рот очередную пригоршню «М&М». Охота за квартирой. Общение с техниками-смотрителями или, того хуже, с агентами по торговле недвижимостью. И когда только закончится этот день?

— Как прошло интервью? — полюбопытствовала Линдси. Она стояла у гудящего ксерокса.

Я пробормотала что-то неопределенное и проскочила мимо.

— Ты выглядишь на сто процентов лучше, чем когда уходила, — крикнула она вслед.

Я закрылась в кабинете, уселась за стол, вновь набила полный рот конфетами, подождала, пока они начнут таять, потом принялась жевать. Господи, ну до чего мне было хорошо. Ни словом сказать, ни пером описать. Я отъехала на стуле, скинула туфли. Положила босые ноги на стол.

Чистое сахарное забвение, вот к чему я стремилась. И к блаженной тишине.

Но с тишиной вышел облом. Едва я погрузилась в нирвану, как открылась и захлопнулась дверь. А через мгновение Андреа лежала на полу, свернувшись в позе зародыша, катаясь из стороны в сторону. И стонала. Ничего подобного я никогда не слышала. Жуткий, какой-то утробный звук. Она напоминала мне большого грызуна, у которого начались спазмы желудка.

Я убрала ноги со стола, наклонилась к ней.

— Эй… Андреа?

Она чуть повернулась. Ну и видок! Волосы всклокочены, юбка задралась по самое некуда.

— Я… в… полной… заднице!

То были первые членораздельные слова, произнесенные после того, как она угнездилась на моем коврике. Я решила, что это добрый знак.

— Что случилось?

Вопрос привел к тому, что Андреа распласталась на полу, словно кающаяся грешница.

— Я отправила свое резюме…

— И что? — Она постоянно рассылала свои резюме.

— В «Кэндллайт».

Я удивилась.

— А зачем?

— Я не знала! — взвыла она. — Понятия не имела, что делаю. Там не было названия издательства, которое дало объявление.

Я вспомнила объявление, по которому получила работу. Тогда ведь я тоже не знала, что отправила резюме в «Кэндллайт». Разумеется, для меня это не имело ровно никакого значения.

— И кто получил твое резюме?

— Кэти Лео! И вместо того чтобы прийти ко мне, она положила мое резюме на стол Мерседес. Предательница!

— Дерьмо.

— Мерседес вызвала Риту и Карен…

— Дерьмо.

— А потом пригласила меня. Они устроили мне засаду.

И я-то думала, что у меня выдался плохой день…

Андреа глубоко-глубоко вдохнула.

— Поначалу я подумала, что меня хотят повысить. А потом она вытащила мое резюме и сопроводительное письмо, и я поняла, зачем они меня позвали. Чтобы сожрать живьем.

Я сочувственно покивала:

— Боже мой!

Андреа подняла голову:

— Все еще хуже, чем «Боже мой», Ребекка. В сопроводительном письме я долго и нудно расписывала, что работаю в одном издательстве целую вечность, а теперь вот ищу работу, которая наконец-то позволит мне проявить себя. И Мерседес зачитала все это вслух.

— Кошмар.

— А самое ужасное, в объявлении компания выглядела золотым дном! Я думала, что посылаю резюме в один из лучших издательских домов, где меня ждут деньги и престиж. — Андреа передернуло. — Кэти Лео пора переквалифицироваться в писательницы. То, что она сочинила для объявления, выдумка чистой воды.

— И что сказала тебе Мерседес?

— Более чем достаточно.

— Она тебя уволила?

— Нет… но ты знаешь Мерседес. Убеждала меня, что я очень ценный сотрудник, а она сама крайне разочарована тем, что я недовольна своей работой, и выразила надежду, что на самом-то деле я увольняться не собиралась.

Я обдумала ее слова.

— Знаешь, Андреа, непохоже, что ты в заднице. Скорее все выглядит так, словно она пыталась… ты понимаешь, подбодрить тебя.

Андреа закатила глаза:

— Что ты несешь? Она знает, что здесь я как муха в паутине. Теперь ей известны мои намерения. За мной будут наблюдать, меня будут мучить, а потом казнят. Если меня будут посылать на конференции, то только в Северную Дакоту. А когда я подумаю, что реабилитировалась, петля затянется. Именно тогда меня и вышибут.

Она видела себя Жаном Вальжаном[92] издательства «Кэндллайт».

— Может, Мерседес говорила правду, — не согласилась я.

— Ой нет. Я обречена. Мне суждено потерять работу, квартиру. Я не только не смогу жить в Куинсе — придется возвращаться в родительский дом. И мне еще повезет, если найду работу на переборке овощей. Я умру старой девой.

— Старых дев больше нет. — Одна из авторш Андреа писала очень популярные дамские вестерны.

— Просто их больше так не называют. — Она стукнула себя в грудь. — Может, я положу начало тенденции. Верну к жизни категорию жалких, потерявших надежду женщин среднего возраста.

Я попыталась представить себе Андреа старой девой нынешнего дня. Зазу Питтс[93] с маленьким ротиком.

— Не хочу тебя разочаровывать, но, по-моему, ты преувеличиваешь.

— Ха!

— Подумай об этом. У Мерседес было твое резюме. Возможно, не один день. То есть ей хватило времени посидеть и подумать, что с тобой делать. И вместо того чтобы сразу уволить тебя, она позвала твоих непосредственных начальниц и устроила этот спектакль.

Андреа скрестила руки на груди.

— Просто хотела посмотреть, как я корчусь от стыда.

— Есть и другое объяснение.

— Какое?

— Она действительно не хотела тебя терять.

Я бы не удивилась, если бы меня обгавкали, поставив в укор мою излишнюю доверчивость. Вместо этого Андреа долго молчала, словно обдумывала мои слова.

— Шутишь?

— Нет, я серьезно. Она заинтересована в том, чтобы ты осталась. Ты хороший редактор. Если бы не твоя помощь, я бы за эти месяцы давно пошла ко дну. — Я сказала чистую правду. Андреа, при всей ее резкости, помогла мне удержаться на плаву.

— Но она знает, что я хочу уйти!

— И что? — Я пожала плечами. — Многие ищут работу получше. Ты не заметила, как чертовски хорошо выглядела Мэри Джо через день или два после того, как в «Ка-эм» появилось объявление о том, что издательству «Эйвон» требуется ведущий редактор?

— Да ладно.

— Так и есть! И вспомни: после ухода Касси Мерседес сказала, что не хочет, чтобы это повторилось. Возможно, говорила от души.

Мы обе посидели, переваривая вероятность того, что являемся ценными кадрами и Андреа вызвали к заведующей редакцией не только для того, чтобы публично высечь. Мысль эта грела душу. У Андреа вроде бы глаза блеснули от слез.

А может, и нет. Может, она просто увидела пакет с драже на столе.

— Господи Иисусе! Два фунта?

Я кивнула, пристыженная.

— Отвратительно! — воскликнула Андреа. — Поделишься?

Я протянула ей пакет, и она, сев, скрестила ноги. Высыпала на юбку половину.

— Люблю эти конфетки.

— Мне требовалась шоколадная терапия, — попыталась оправдаться я.

— Правда? А что с тобой произошло?

Я замялась. Признаваться не хотелось.

Но Андреа не отставала.

— Колись. Не могло у тебя быть хуже, чем у меня.

Я приняла вызов. Рассказала ей все. И реакция Андреа очень даже меня порадовала. Глаза у нее вылезли из орбит, когда я делилась подробностями отношений с Флейшманом, с губ срывались грязные ругательства, когда я анализировала поведение Уитерби, и она признала, честно и откровенно, что платье на мне ужасное. А уж когда дело дошло до событий в японском ресторане, у нее просто отвисла челюсть.

— Писец, — наконец заключила она.

И я не могла не согласиться.

Она вновь заправилась драже.

— А чего ради ты вообще улеглась в постель с Дэном? Я думала, ты бережешь себя для мужчины в лифте.

— Мужчина в лифте — несбыточная мечта. Дэн был под рукой.

— Я начинаю думать, что наилучший вариант — как раз недостижимое.

— Ты про воздержание?

По ее телу пробежала дрожь.

— Я становлюсь старой девой. Может, пора завести в квартире нескольких кошек?

Квартира! Я оторвалась от спинки, посмотрела на время в правом нижнем углу монитора. Без двадцати три.

— Черт! Опаздываю!

Я вскочила. Андреа последовала моему примеру. Драже разлетелось по всему кабинету.

— Куда мы идем?

— Мы?

— Ты не можешь бросить меня здесь одну!

И по выражению ее лица чувствовалось, что это так.

— Мы должны посмотреть квартиру вместе с соседкой. У меня только двадцать минут, чтобы добраться до другого конца города и подняться по Девяносто шестой улице.

У Андреа вновь отвисла челюсть.

— Собираетесь жить на Манхэттене?

— Мы только ищем…

— Знаю. Потому что этот новый Ник Хорнби выгнал вас на улицу. Тем более иду с тобой.

К счастью, поезд подземки подъехал к платформе в тот самый момент, когда мы сбегали с последней ступеньки, так что опоздали мы только на пять минут. Уэнди стояла на углу, скрестив руки на груди, мрачная-премрачная, будто кого-то только что похоронила.

— Я не собираюсь вселяться в вашу квартиру, — прояснила ситуацию Андреа. С Уэнди она виделась впервые. — Пошла за компанию.

— Ты опоздала, — укорила меня Уэнди.

— Всего на пять минут.

— А я вот пришла на десять минут раньше. Поэтому уже посмотрела квартиру.

Теперь я поняла, почему она такая мрачная.

— Никуда не годится?

— Наоборот, фантастическая. Прекрасная. Огромная. — Она вздохнула. — Дорогая.

— Значит, мы не можем себе ее позволить.

— Не можем. — Уэнди, похоже, едва сдержалась, чтобы не броситься под проходящий автобус.

Я пожала плечами:

— Ну, тогда…

— Я хочу ее увидеть! — воскликнула Андреа.

— Хочешь? — спросила Уэнди. Лицо у нее прояснилось, но чуть-чуть.

— Я так люблю все фантастическое, огромное и дорогое!

— А слишком дорогое? — попыталась уточнить я.

Но сопротивляться не имело смысла. Они обе хотели этого. Мазохистки.

Техник-смотритель, тощий нечесаный мужичок, определенно разозлился из-за того, что второй раз на дню должен показывать квартиру одному и тому же человеку.

— Снова вы? — спросил он Уэнди, протягивая ключ.

— Извините.

Грег метнулся в свою квартиру на первом этаже, как таракан — в щель между половицами.

В квартире Уэнди и Андреа непрерывно чем-то восторгались.

— Круто! — восклицала Андреа. — Посмотрите на эти полы!

— Паркет, — поддакивала Уэнди. — Великолепно!

— И потолок… девять футов, не меньше.

— Восемь с половиной, — поправляла ее Уэнди. — Но из-за галтели, соединяющей потолок со стенами, он кажется выше.

Да, не зря Уэнди так часто смотрела кабельный канал «Дом и сад».

Но квартира и впрямь была хороша. Пока эти двое верещали насчет стеклянных дверных ручек и вида на реку (я реку не увидела, потому что не вытаскивала из чулана старый складной стул и не вставала на него, как Уэнди), я прошлась по квартире. Здесь были две маленькие, но настоящие спальни и одна крошечная комнатушка — премия квартиросъемщикам. Кухня размерами не поражала, но все-таки была побольше нашей. В ванной я обнаружила и ванну на ножках, и душевую кабину. Невероятная роскошь.

Я полностью закончила осмотр, когда они добрались до стеклянной двери на кухню.

— Две проблемы, — вынесла я свой вердикт. — Она очень дорогая, и она слишком дорогая.

— Посмотри, какая большая кухня! — воскликнула Андреа, как будто ее слово имело какое-то значение. — Она больше, чем моя.

— И в два раза больше, чем наша, — отметила Уэнди.

Я не верила своим ушам. Все эти годы именно она наиболее серьезно относилась к деньгам. Проповедовала жизнь по средствам и хмурилась, глядя, как мы с Флейшманом зачастую транжирим больше, чем следовало. А теперь, после того как она посмотрела приличную квартиру, все ограничители, похоже, сорвало.

— Даже если бы это была кухня-стадион из «Железного повара»[94], мы не можем позволить себе такую квартиру. А кроме того, если ты хотела переехать поближе к Нью-Йоркскому университету, это место нам не подходит. Географически оно дальше, чем Уильямсбург.

— Не совсем так. Отсюда я могла бы добираться до университета по одной линии. И возможно, в «Старбаксе» мне разрешат перевестись в другую кофейню, ближе к дому.

— Кроме того, расположение комнат неудобное.

Уэнди уперла руки в боки.

— Насколько более неудобное, чем в той квартире, где мы жили? Если уж на то пошло, там даже комнат нет. И дверей на стенных шкафах. Не то что здесь.

— Знаю, но… — Я заглянула в маленькую комнатку, которая, вероятно, была кабинетом. Одну стену занимали книжные стеллажи, от пола до потолка. И вот тут квартира начала очаровывать и меня. Здесь впервые мне хватило бы полок.

Но мы ведь не собирались здесь жить! Почему Уэнди выбрала именно этот момент, чтобы из реалистки превратиться в мечтательницу? Вчера вечером она говорила об ответственном отношении к деньгам. Теперь ахала, глядя на потолки с галтелью и большие стенные шкафы.

— Мы не можем позволить себе такую квартиру, — настаивала я.

— А я думаю, ты сможешь, — подала голос Андреа. Я совершенно о ней забыла.

Пятнадцать минут спустя последние свои деньги я потратила на взятку Грегу, чтобы тот закрыл глаза на Максуэлла, и мы подписали договор об аренде. Втроем — Уэнди, Андреа и я.

18

Переезд из Уильямсбурга навевал на меня жуткую тоску. И не потому, что приходилось укладывать вещи в бесконечные коробки. Нет, причина заключалась в другом: вещи Флейшмана оставались — его книги, всякие штучки, мебель. Я приняла все меры к тому, чтобы мы не взяли ничего такого, что он мог считать своим. Я не претендовала на его материальные ценности, но давно уже многое считала нашим. Нашу коллекцию DVD-дисков. Наш ковер. Кухонную утварь, которую Наташа подарила нам.

Теперь я понимала, что все это было иллюзией. Мы не стали настоящей парой. С тем же успехом я могла играть в семью с воображаемым другом. Собственно, последний вариант был бы лучше. Потому что теперь мне предстояло расстаться не только с Флейшманом, но и с отличной кухонной утварью компании «Викинг».

Хуже того, по дороге на работу и обратно я проходила мимо до боли знакомых мест, где мы так часто бывали вместе. Наш итальянский ресторан. Пекарня, куда мы неизменно заглядывали по утрам в выходные дни. Комиссионный магазин, где нашли кухонные часы с «Мукомолом „Пиллсбери“»[95]. Наш корейский магазин.

Никогда душевные раны не были такими глубокими. Какая-то часть меня хотела прекратить всяческое общение с окружающим миром. Я хочу сказать, если человек, которого я любила, которому доверяла семь лет, смог написать книгу, где выболтал все мои секреты, — какой смысл в общении с людьми, раз я могла так ошибиться в этом человеке?

Иной раз я видела себя живущей в пещере или превратившейся в одну из городских отшельниц, которые бормочут что-то себе под нос, роясь в мусорных контейнерах. И я поневоле задалась вопросом, у скольких из этих бедняг был в прошлом свой Флейшман.

К счастью, я понимала, что рыться в мусоре — это не для меня. Я даже не могу заставить себя выпить воды из чужого стакана.

Другая часть меня не хотела рвать связи с обществом, и прежде всего благодаря моим подругам. Уэнди училась и работала, но находила время взять в пункте проката DVD с моим любимым фильмом, чтобы я могла его посмотреть, вернувшись с работы. Так что я паковала вещи под «Ниночку», «Тутси» и «Интимный разговор».

Диск с фильмом «Когда Гарри встретил Салли» исчез.

На работе Андреа присматривала за моим душевным состоянием, которое пребывало в неустойчивом равновесии. Каждый день мне приходилось торговаться с Дэном Уитерби насчет условий контракта по рукописи Флейшмана. Дэн решил получить аванс в двадцать пять тысяч долларов. За первую книгу в мягкой обложке издательство «Кэндллайт» никогда столько не платило. Мерседес вызывала меня в кабинет по несколько раз в день, пытаясь решить, достоин ли Флейшман аванса, который не получал в издательстве ни один новичок.

— Ты сказала ему, что мы организуем рекламную кампанию, не так ли? — спрашивала она меня.

Я кивала.

— Сказала, что будем давать объявления на всю страницу?

— На всю страницу, в цвете.

— И он знает, что порог в двадцать тысяч священен?

Я впервые вела такие переговоры, но делала все, что говорила мне Мерседес. По существу, была ее рупором.

— Он знает, — отвечала я. — Но для Дэна Уитерби двадцатитысячный порог ничего не значит. Он думает, что нам пора поднимать планку.

— Merde![96] — воскликнула она. Потом хохотнула и добавила: — Уж извини мой французский.

Не знаю, понимала ли она, что это выражение используют те, кто плохо говорит по-французски.

После подобных совещаний Андреа пыталась ободрить меня.

— Не волнуйся из-за этого идиотского контракта, — говорила она, едва я в отчаянии плюхалась на свой стул. — Это всего лишь одна из книг. Она может и провалиться.

— Точно, — стонала я. — Не хватало мне еще и провальной книги!

— Никто не будет тебя винить. Вот почему так хорошо быть редактором. Если книга попадает в список бестселлеров, ты купаешься в лучах славы и тебя называют гением. А если твой любимый проект лопается, всегда есть козел отпущения — автор.

Хотелось бы мне сказать, что провал книги Флейшмана не наполнил бы мое сердце радостью. Но иногда я так надеялась увидеть «Разрыв» на столике для уцененных книг.

Подписав договор об аренде квартиры, Андреа, Уэнди и я решили, что это событие необходимо отпраздновать, и отправились в соседний бар. Он напоминал старую таверну (возможно, в прошлом сюда захаживали многие манхэттенские писатели-неудачники), и стаканы здесь наполняли до краев, не забывая про вишенки.

Уэнди посасывала «Виски сауэр»[97] и говорила о том, в каких цветах нам нужно выдержать интерьер квартиры. Андреа больше занимал сам процесс переезда. У ее брата был грузовик, и она надеялась уговорить его перевезти ее вещи из Куинса на Манхэттен.

Мое веселье закончилось на втором «Томе Коллинзе»[98], когда я осознала, что после колледжа эта квартира — первое место, где я буду жить без Флейшмана.

Уэнди быстро заметила, что настроение у меня резко упало.

— Мы ее теряем, — предупредила она Андреа.

— Хочешь апельсиновую мякоть? — спросила та, пододвигая ко мне свой стакан.

Я покачала головой.

— He куксись! — воскликнула Андреа. — Они от тебя этого и дожидаются. А тебе нужно выйти в свет и найти себе фантастически красивого партнера по сексу.

— То же самое я твержу ей постоянно! — поддержала ее Уэнди.

— Звучит неплохо, — пробурчала я. — Но кого?

— Как насчет мужчины в лифте?

— О, конечно.

— Почему нет? — напирала Уэнди. — Прояви инициативу.

Что она подразумевала? Устроить засаду в лифте и наброситься на Люка? По какой-то причине от мысли об этом меня передернуло. В прошлом инициатива мне совершенно не помогала (этот Джейсон Крейн… или Джейк Кэдделл. Даже я путалась в собственном прошлом, спасибо этой чертовой книге).

— Ничего не получится. Он старше. Богат. И такой красивый. — Я покачала головой. — Он никогда на меня не клюнет.

— Именно так говорила эта дамочка, уже не помню, как ее звали, о Максе де Винтере в «Ребекке»[99], — фыркнула Андреа. — И посмотри, кого она урвала? Лоуренса Оливье!

Я нахмурилась:

— Да, но ее сожгла безумная женщина.

— А потом сгорел и ее прекрасный дом, — вставила Уэнди.

Андреа вздохнула:

— Ладно, пусть пока погуляет на свободе. Кто-нибудь приберет его к рукам… Может, даже я.

Уэнди сочувственно посмотрела на меня:

— Может, нам стоит пойти в «Мир кроватей» и подобрать тебе новый матрац?

Она точно зациклилась на благоустройстве дома.

— На новый матрац у меня нет денег.

— Да ладно! Знаешь, в этом шоу «Дизайн за десятицентовик» показывают, как обустроить дом, не потратив…

— Десятицентовик — это все, что у нас есть, — напомнила я ей. — Я не уверена, сможем ли мы нанять фургон и грузчиков, чтобы на следующей неделе перевезти сюда вещи.

Брови Уэнди сдвинулись к переносице.

— Я как-то об этом не думала.

— Может, я смогу уговорить брата заехать к вам после того, как перевезет мое барахло, — заметила Андреа.

Получалось нехорошо, учитывая, что заплатить ему мы не могли. Опять же вещей у нас было слишком много.

— Может, он возьмет только самое громоздкое? Кровати, книжные полки.

— А все остальное?

— Перевезем сами, частями.

— Этих частей очень уж много.

— Прекрасный повод пропустить занятия, — оживилась Андреа. — В школе, когда речь заходила о переезде, все друзья соглашались помочь, особенно если потом гарантировался кусок пиццы.

— Точно, — кивнула я.

У Уэнди округлились глаза.

— Подождите! Я и сейчас учусь. И знаю людей, которые не учатся, но все равно нам помогут, если пообещать их накормить.

Другими словами, актеров.

— Ты, очевидно, вращаешься в элитарных кругах.

— Театральный народ будет работать за еду, — объяснила Уэнди. — Черт, они будут работать бесплатно. А за еду они буквально готовы на подвиги. Иначе в рекламных роликах «Котекса» никто бы не снимался.

Теперь, когда мы определились с кругом тех, кого собирались эксплуатировать, у Андреа сверкнула новая идея. Она хлопнула ладонью по столу.

— Эвакуационная вечеринка! Это должно сработать.

Тридцать минут спустя мы уже сидели в интернет-кафе, приглашая всех своих знакомых прибыть в нашу квартиру в Бруклин в субботу вечером. В удобной обуви и с билетами на метро. Гарантировалась выпивка, еда и развлечения.

Последняя часть, насчет развлечений, вызывала у меня сомнения. Впрочем, я сомневалась и в том, что явится хоть один человек.

А на следующий день ко мне в кабинет заглянула Мэри Джо.

— Мне что-нибудь принести?

— Куда? — в удивлении переспросила я.

— На вечеринку. У меня есть фантастическая вишневая наливка. И очень хочется увидеть твою старую квартиру.

Я вздрогнула. Приглашая всех с работы, я полагала, что увлечь нам удастся только Линдси и, может, парня из почтовой комнаты. Мне и в голову не приходило, что Мэри Джо тоже заинтересуется.

Я представила себе, как мои сослуживицы бродят по квартире с дверями из занавесок для душа, по кухне с тараканами… В ужасе увидела Мэри Джо, которая стоит в дверях, тяжело дыша — результат подъема по лестнице на третий этаж, — и морщит носик от легкого запаха собачьей мочи.

Но что я могла сделать? Поезд ушел. Не говорить же, что приглашала всех в шутку.

— Вам не нужно ничего приносить.

— Но мне не трудно! А во время перерыва на ленч я куплю карточку на метро! — прочирикала она, словно покупка проездного билета была для нее в диковинку.

Андреа, которая слышала наш разговор из своего кабинета, заскочила ко мне через несколько секунд после ухода Мэри Джо. Покачала головой:

— Та же история происходит с рыбаками, которые забрасывают сеть на тунца, а вылавливают рыбу-молот.

— У нее нет даже проездного на метро, — удивилась я.

— Она живет в Маунт-Киско.

— Где это?

— К югу от Канады. Поезда подземки туда не ходят.

По ходу дня мы узнали, что придут Лайза, Трой — он пообещал привести симпатичных мужчин — и Маделайн. Мерседес, слава Богу, такого желания не изъявила. Я бы просто умерла, если бы в моей бруклинской квартире появилась не рыба-молот, а Большой Кахуна издательства «Кэндллайт».

В конце дня я подошла к столу Линдси, чтобы спросить, будет ли она.

— Даже не знаю, — ответила та. — В эти дни у меня так много приглашений. — Протянула открытку, которую разглядывала.

С первого взгляда я решила, что это приглашение на свадьбу. Кремового цвета, с тиснеными золотом буквами.

Маргарита,

графиня Лонгчампская,

приглашает Вас на презентацию новой линии украшений «Коллекция графини».

— Это приглашение пришло Рите, но, я думаю, такие получат все.

Я нахмурилась. Презентация намечалась ровно через две недели, в два часа.

— Это же середина рабочего дня.

— Я знаю, но повод-то какой? Мерседес должна нас всех отпустить.

И то правда. Кому охота ссориться с «Романс джорнал»?

— Ладно, приду я на вашу вечеринку. Хотя, похоже, там предстоит и поработать.

— Не волнуйся. Тяжелее десяти фунтов никому нести не придется.

— Могу я привести Роуди?

— Разумеется. Приводи любого, кто может что-то нести. — Я запнулась. — Ты до сих пор живешь с этим парнем?

— Да… от него так трудно отделаться. Милейший человек, знаешь ли.

— Что ж, может, на вечеринке тебе повезет. Я хочу сказать, ему повезет. Там будут очаровательные девицы, которые работают с моей соседкой в «Старбаксе».

Мы все подготовили. Книги рассовали в пакеты из продуктовых магазинов. Одежду разложили по небольшим коробкам. Другие заполнили туалетными принадлежностями и мелкими вещами. Картины ни во что заворачивать не стали.

Вечеринка началась в Бруклине, с напитков (наливка Мэри Джо действительно была фантастическая). Брат Андреа заехал к нам во второй половине дня, увез кровати и телевизор, так что квартира уже выглядела опустевшей, несмотря на валяющиеся повсюду вещи Флейшмана и огромное количество завязанных пакетов. За час после назначенного времени в квартиру набился народ, а музыка из стереосистемы Флейшмана гремела так, что нас наверняка бы выселили, если бы мы не переехали сами.

Я не ожидала, что план Андреа сработает. Называйте меня циничной, но я не думала, что «эвакуационная вечеринка» окажется такой притягательной. Однако народ собрался, и многие принесли шампанское, чтобы обмыть нашу новую квартиру.

Андреа взяла несколько бутылок с собой, когда отбыла с тремя или четырьмя подругами. Они составили авангард, призванный подготовить квартиру на Манхэттене к прибытию основных сил.

Двадцать минут спустя, как и договаривались, Уэнди начала нас «строить». Она показала себя прирожденным организатором, точно зная, кому что поручить. Те, кто покрепче, получали коробки, настольные лампы, угловые столики. Большинству вручалось по два пакета. Прибывшим на высоких каблуках давали подушки и легкие одеяла в больших пакетах. На меня возложили почетную обязанность запереть квартиру и оставить на двери записку для опоздавших, чтобы те успели на продолжение банкета.

Заперев дверь и выйдя на крыльцо, я увидела сослуживцев, друзей и незнакомцев, которые, выстроившись в колонну по двое, с нашими вещами в руках направлялись к станции подземки. Надо признать, это зрелище вернуло мне немалую часть веры в человечество. Забавно, конечно, потому что вереница наших гостей скорее напоминала муравьев, чем людей.

Происходило все это субботним вечером, так что наше появление в вагоне подземки радости не вызвало. Мне едва удалось втиснуться в дверь с маленьким стулом в одной руке, Максом в переносной клетке в другой и большой сумкой на плече, набитой мисками Макса. В какой-то момент у меня возникло желание поставить стул на пол и сесть на него. Но я услышала, как Уэнди отчитывает человека, который поставил на пол пакет. Решила, что лучше потерпеть, чем навлечь на себя ее гнев.

Даже если вам помогают двадцать пять человек, переезд — удовольствие сомнительное.

К тому времени, когда я попала в нашу новую квартиру, я уже поклялась, что больше не прикуплю ни одной вещи. Буду лишь заменять те, которые износились или потерялись, причем заменять более легкими. Решила до конца жизни обходиться складными стульями и надувными матрацами. И Макс уже казался мне слишком большим. Теперь меня гораздо больше устроила бы чихуахуа[100], а может, и хомяк.

Но все эти мысли как рукой сняло, едва меня засосал водоворот вечеринки. Квартира, которая казалась такой огромной, скукожилась от количества людей, лавирующих среди нераспакованных коробок и пакетов.

Андреа сунула мне в руку стакан с шампанским.

— Общайся, — приказала она.

Я подчинилась, но, признаюсь, поначалу без души. На вечеринках у меня возникает ощущение, что мне снова шестнадцать. Возможно, такое свойственно многим, да только свои шестнадцать я вспоминаю с ужасом.

Я осушила пару бокалов, что помогло перестроиться на веселый лад. Трой принес диски с танцевальной музыкой, которые тут же и загрузил в бумбокс. Пустой пятачок по центру гостиной превратился в танцплощадку. Мэри Джо тоже отлично проводила время. Стояла среди студенток, которые учились с Уэнди, и рассказывала, как в средней школе сыграла главную роль в спектакле «Дневник Анны Франк». Среди гостей она совершенно не выделялась, никто бы не распознал в ней большую начальницу.

Обойдя квартиру по кругу, я чувствовала себя так, словно выпила четыре стакана шампанского. Все было чудесно. Пока я не осознала, кого на вечеринке нет. Моих друзей. Точнее, нескольких наших с Флейшманом общих друзей. Я составила в голове их полный список и пригласила лишь тех, кого считала в большей степени своими, чем его, друзьями. Вероятно, ошиблась.

— Господи, ты бледная как смерть. — Ко мне подошла Линдси.

— Извини, не хотела распугивать гостей.

— Да ладно… это твоя вечеринка, и ты можешь… — Она глотнула шампанского. — Сама понимаешь.

— Такое ощущение, что я развелась и все наши друзья теперь его друзья.

Линдси сощурилась.

— Да пошли их куда подальше. — Она подняла бутылку шампанского. — Тебе, несомненно, нужно добавить. — Я позволила ей наполнить мой стакан. — С Роуди еще не познакомилась?

Я покачала головой. Бедная Линдси. По-прежнему пыталась сбагрить кому-нибудь своего парня. Я решила, что это очень печально… печально для Роуди. Одним глотком ополовинила стакан. Игристое вино начало действовать. Наконец-то.

— Я познакомила его с женщиной, которая работала в техническом отделе «Кэндллайт», а теперь перешла на телевидение. Думала, он клюнет на ее статус. — Линдси вздохнула. — Я уже готова двинуться дальше.

— Я тоже, — решительно кивнула я. — Тоже готова двинуться дальше.

— И это правильно! — Линдси так шлепнула меня по спине, что едва не сшибла с ног.

Что было потом, я помню смутно. Вроде бы пошла на кухню за очередной бутылкой шампанского. Я чувствовала, что улыбка прилепилась к моему лицу. Мне было хорошо. Всем было хорошо.

Я помнила, что увидела Мэри Джо, танцующую среди моделей Троя. Помнила, как присоединилась к ней.

А потом, и слава Богу, — как отрезало.

Когда я проснулась в воскресенье, день уже миновал половину пути до понедельника. Всю ночь меня мучили кошмары, я что-то забывала, кого-то подводила. Короче, все делала не так. Голова гудела, словно всю ночь под ухом кто-то дул в трубу. Я посмотрела на часы — пришлось поднапрячься, чтобы сфокусировать взгляд на циферблате, — до полудня осталось семнадцать минут. Странно было видеть мои часы с радиоприемником в совершенно новом антураже. Несмотря на головную боль, я повернулась на бок в надежде не открывать глаз, пока в голове не утихнет гул.

А потом я закричала.

Мужчина, который лежал рядом со мной в кровати, сел. Рывком. На голой груди, бледной, костлявой и веснушчатой, не росли волосы. Зато их хватало на голове, русых, скорее даже рыжих.

Почему-то я решила, что это рыжеволосый акушер, о котором недавно читала в какой-то книге. Может, он мне приснился?

Но нет. Вроде бы я видела этого парня на вечеринке. Я попыталась выудить из памяти имя, и, конечно, безрезультатно. Не могла даже вспомнить, разговаривала ли я с ним. И уж точно не помнила, что спала.

— Эй! — Он протер глаза. — Что такое?

За последние три секунды я успела натянуть одеяло, которое лежало в изножье, на себя, укрывшись до подбородка. И проделала это совершенно напрасно. Во-первых, на этом этапе жизни я несколько опоздала с защитой собственного целомудрия, но прежде всего потому, что спала полностью одетой. То есть в джинсах, бюстгальтере и рубашке, на которой, правда, расстегнулись верхние пуговички. На мне были даже носки.

— Где твоя рубашка? — спросила я.

— В ванной. Я залил ее апельсиновым соком. Мы делали «Мимозы», помнишь?

Господи!

— Теперь я понимаю, почему у меня в голове пляшут носороги.

Он хохотнул:

— Да уж, ты вдарила по коктейлям.

— Такое со мной иногда бывает. — И подумала: «И кончается обычно плохо. Надо помнить об этом, прежде чем напиваться в следующий раз».

Я немного успокоилась, поняв, что прошлой ночью между мной и незнакомцем, кем бы тот ни был, ничего не произошло. Мне уже случалось попадать во всякие истории, но чтобы мужчина сорвал с меня одежду, а потом надел вновь, такого не бывало. Это было бы не только странно, но и унизительно.

С другой стороны, то, что я проснулась в одной кровати с мужчиной, с сильнейшим похмельем и полностью одетая, определенно говорило не в мою пользу. Я, разумеется, не считала себя секс-символом, но хотела думать, что достойна мужского внимания. Пусть этот мужчина и несколько напоминал Хауди-Дуди[101].

Может, он был одним из моделей Троя? Хотя едва ли… Не удовлетворял этот тип высоким стандартам нашего главного художника.

— Ты кто? — выдохнула я.

Мой сосед по койке зевнул.

— Не помнишь? Я Роуди.

Он этой новости мне пришлось сжать гудящую голову руками. Возможно, я даже застонала. Когда я впервые услышала о Роуди Мецгере, я его пожалела. Теперь поняла, что мы одного поля ягодки. Нежеланные. Брошенные. Обманутые. Неплохой ход, Линдси.

— Хочешь позавтракать? — спросил он.

Желудок у меня судорожно сжался.

— Не думаю.

Он вздохнул.

— Я тоже не голоден. Нужно подумать, как все это объяснить моей девушке. Линдси… ты ее знаешь, не так ли?

— Я достаточно хорошо ее знаю, чтобы заверить тебя — она все поймет.

— Линдси — прелесть, не так ли? — Синие глаза Роуди блеснули. Вопрос был чисто риторическим. — Не могу представить себя без нее.

— Готова спорить, и она не представляет себе жизни без тебя.

На подкашивающихся ногах я выползла из спальни в мир, который еще не начала ощущать своим собственным. Это был странный мир, в котором царил жуткий бардак. На коробках стояли пустые и полупустые стаканы. Пакеты с книгами валялись по углам и под карточным столиком, который стоял неподалеку от двери. Остальная наша мебель являла собой жалкое зрелище. Словно мы свезли сюда барахло с какой-то распродажи. И до чего же наша мебель не вязалась со старинным паркетом! А посреди комнаты на расстеленном прямо на полу ярко-синем одеяле Уэнди спал Грег, техник-смотритель. Рядом с ним клубочком свернулся Макс.

Я потопала на кухню. Андреа сидела на табуретке и ела печенье. Выглядела она как смерть.

— Больше никогда не буду переезжать, — простонала она.

— Кто спит в твоей кровати? — спросила я.

— К сожалению, никто. Даже я не спала. По какой-то причине оставила матрац прислоненным к стене и решила улечься на полу.

— Может, почерпнула идею у Грега.

Она нахмурилась:

— Надеюсь, это не войдет у него в привычку.

— Уэнди еще не встала?

— Не встала? Она вообще не вернулась.

— Не вернулась откуда?

— Кто знает? В два часа ночи целая толпа отправилась в ночной клуб.

— Бойфренд Линдси в моей комнате.

Андреа рассмеялась:

— Линдси ушла с компанией Уэнди. Сделала Рыжику ручкой.

Я взяла печенье.

— По-моему, нехорошо вот так избавляться от бойфренда.

— Она молодая.

— Всего на год моложе меня.

— Ты тоже молодая.

Я была на два года моложе двадцатисемилетней Андреа.

— Но я уже прожила четверть века, и чем могу похвалиться?

Что же мне снилось?

Я тряхнула головой, Вспомнила. Сильвия! Пусть это было давным-давно — я пообещала Бернадине, что навещу ее в этот уик-энд.

— Скоро ты напишешь мемуары о своих младых годах, — предположила Андреа.

Велико достижение! От одного только напоминания о Флейшмане на меня накатывала грусть. И злость. И недоумение. Я чувствовала, что от меня избавились. Но сейчас на первом месте была Сильвия. Я принялась рыться в коробках, которые мы сложили на кухне.

— Что ты ищешь? — спросила Андреа.

— Замаринованную горячую окру.

Мне потребовалось время, но я ее нашла.

— Можешь рассказать мне, как добраться до Элмхерст-стрит?

Ее глаза превратились в щелочки.

— Шутишь? Я четыре года только и думала о том, чтобы выбраться оттуда.

— Мне просто нужно знать, на каком поезде ехать и где сделать пересадку.

Она с сомнением посмотрела на меня, но объяснила.

— Я вернусь до вечера, — пообещала я. — До меня уборку не начинай.

— Не волнуйся.

Отчасти я надеялась на прощение. Отчасти рассчитывала на мудрый совет. После такой вечеринки меня почему-то потянуло к старости. Молодым на Манхэттене нелегко. Мы похожи на малышей, брошенных без присмотра, вот и портим жизнь и себе, и другим. В тот день я просто жаждала общения с Сильвией.

Интернат для стариков в Куинсе оказался целым комплексом, но поиски Сильвии много времени не заняли. Открывая дверь, я опасалась, что старушка плюнет в меня или осыплет французскими ругательствами за то, что я бросила ее. Вместо этого она улыбнулась:

— Ребекка! Заходи, заходи. Тебе следовало сначала позвонить.

— Извините…

— Раз пришла, это уже не важно. Как поживаешь?

Я нахмурилась. Что-то в ней изменилось. Помимо того, что она стала еще более хрупкой. Я уже забыла, какая Сильвия миниатюрная. Теперь же казалось, что одного чиха хватит, чтобы сшибить ее с ног. Кожа стала такой прозрачной, что в некоторых местах вены, казалось, вылезали. Как обычно, она была в рубашке на пуговичках, эластичных брюках и кроссовках.

Но что-то изменилось. Правда, поначалу я не могла сообразить, что именно.

Из того, что рассказала мне Бернадина, я решила, что Сильвия живет в своеобразном общежитии для стариков. Как выяснилось, у нее отдельная квартира с гостиной, спальней и ванной — теснота совершенно не ощущалась. Была даже маленькая кухня, куда она сразу отнесла принесенную мною маринованную окру.

Она заметила, как я оглядываюсь, и проскрипела:

— Дыра, не так ли?

— Не так уж здесь и плохо.

— Она говорит «не так уж здесь и плохо»!

Вот тут я поняла, что изменилось. Голос. Теперь она говорила не как Сильвия. Она говорила как Бернадина.

Моя бывшая хозяйка села в кресло, которое стояло в ее прежней квартире. Я спросила, что сталось с ее вещами. Квартира площадью в четыре раза больше была заставлена мебелью.

— Когда я вышла из больницы, — объяснила она, — Лэнгли уже избавился от той квартиры. Большинство вещей продал и перевез меня сюда. С тех пор не давал о себе знать.

— Кошмар! — воскликнула я. — Как он мог это сделать?

— Очевидно, думал, что я умру, — ответила она. — Решил, что теперь все принадлежит ему.

— Увольняя меня, он говорил о бенефициариях.

Сильвия громко рассмеялась.

— Он и есть бенефициарий. Мой племянник.

— Племянник? — Я ничего не понимала. Р. Дж. Лэнгли не был французом. — Со стороны мужа?

— Нет-нет, сын моей сестры. Она умерла, и он единственный мой родственник. — Сильвия пожала плечами. — Лэнгли — юрист, и, вернувшись в Америку, я решила доверить ему управление моими финансами.

— Вернувшись?

Сильвия кивнула.

— Вернувшись в Нью-Йорк, — уточнила она. — Где я родилась.

— Но…

Она рассмеялась:

— Я знаю, знаю. Придется признаться. Мне следовало сказать тебе раньше, но я полагала, что это не твое дело. Я не француженка. Во Франции оказалась в семнадцать лет, после того как убежала из дому.

Я остолбенела. Сильвия не француженка? Быть такого не могло. С тем же успехом мне могли сказать, что Шон Коннери не шотландец, папа не католик, а медведи справляют нужду на мраморных унитазах.

И однако теперь я понимала, почему она так встречала ученых, которые иногда заглядывали к ней. Могла рассказать им пару-тройку забавных эпизодов из прошлого, но ни слова не говорила о себе.

А теперь вот поделилась со мной так небрежно, словно люди всегда и везде десятилетиями способны прикидываться, что они другой национальности. И такая вот двойная жизнь — обычное дело.

Я наклонилась вперед.

— А Пикассо знал?

— Знал что?

— Что вы… — «Не та, за кого себя выдаете», — мелькнуло в голове. — Американка?

Сильвия задумалась.

— Нет, думаю, что нет. А может, и знал, но ему было без разницы. Он ведь был художник, понимал важность воображения.

— Это вы и сделали? Вжились в созданный вами образ?

— А что еще мне оставалось? — спросила она. — Здешняя жизнь мне не нравилась. Не хотелось до конца своих дней оставаться Сильвией Аршовски, стенографисткой… или бог знает кем. Я жаждала приключений, романтики. Хотела стать кем-то. Разве мы все этого не хотим?

Я полагала, что хотим.

— Большинству не удается.

— Ерунда! Ты вот очень многого достигла.

— Я?

Она сложила руки на груди.

— Однажды ты показала мне фотографию своей семьи, и я тебя не узнала. «Кто эта толстуха?» — спросила я. Помнишь?

Я помнила. Едва заставила себя признаться, что до восемнадцати лет сама и была этой толстухой.

— Ты не нравилась себе, вот и создала личность, которая устраивает тебя больше. — Она взмахнула рукой. — Гоп-ля! Это и есть искусство.

— Но вы провели множество людей. — Если уж продолжить метафору об искусстве, Сильвия была Рембрандтом, а я — жалким подмастерьем.

— Главное — поверить в человека, которым ты хочешь стать. Нельзя пройти по жизни, считая себя самозванкой.

Я обдумала ее слова. Увидела в них определенную логику. Но с другой стороны, были и такие люди, как Мюриэль, которых воображение довело до палаты в психиатрической клинике.

— Вот почему вы не хотели писать автобиографию? — спросила я. — И отказывались говорить с теми, кто просил у вас интервью?

Она пренебрежительно отмахнулась.

— Я никого не интересовала. Они хотели услышать о Харпо Марксе и других знаменитостях. Я рассказывала им что-нибудь забавное, и они уходили, думая, что я — одна из милых, наполовину выживших из ума старушек.

Именно так я о ней и думала.

— Но сюда ко мне никто не приходит. — Она с отвращением оглядела квартиру.

— Почему вы не переедете?

— Денег нет. Лэнгли оплачивает счета, но я не могу его найти.

— Он завладел вашими деньгами?

Сильвия кивнула:

— И продал мои драгоценности! — Последнее ее расстраивало не меньше остального. — Так что я здесь как в западне! Наверное, должна благодарить Бога, что милый племянник просто не выбросил меня на улицу.

— Не понимаю, как он смог это сделать.

— Я спросила у адвоката. Его привела Бернадина. Еще до того, как Лэнгли исчез. Он сказал этому адвокату, что перед тем, как лечь в больницу, я подписала генеральную доверенность и он действовал в моих интересах.

Я и раньше знала, что этот тип — подонок, но не думала, что он способен на такую мерзость.

— Но вы наверняка можете что-то сделать.

— Не знаю что. — Сильвия пожала плечами. — Трудно что-то сделать, Ребекка, когда тебе девяносто пять лет. Трудно даже понять, к кому обращаться.

Я кивнула. Мои проблемы отступили на задний план.

— С кем мне поговорить? — спросила она. — Я не знаю ни одного адвоката, которому могла бы довериться.

В голове сверкнула идея.

— Я знаю.

19

Следующим утром, в девять часов, я сидела в приемной юридической фирмы «Маколпин и Эттинг». Помещение выглядело так, как, должно быть, выглядели приемные барристеров[102] в старой доброй Англии: деревянная обшивка стен, приглушенный свет, картины, изображающие охоту. Может, и сами кабинеты выглядели так же. Вспоминая собственный кабинет тремя этажами ниже — с флуоресцентными лампами, — я не могла отделаться от мысли, что попала на съемочную площадку, где воспроизвели интерьер прошлого века.

Секретарь-регистратор, безусловно, полагала, что мне тут делать нечего. Я бы и не стала с ней спорить. В отличие от двух других клиентов, которые первым делом подошли к ее столу и убедились, что им назначено, я о встрече не договаривалась. Однако надеялась, что меня примут.

Прошлым вечером я проконсультировалась со своей сестрой Эллен. Она согласилась, что история Сильвии ужасна, но заверила меня, что этот случай далеко не единственный. «Когда человек старый, одинокий и у него есть деньги, обычно находится стервятник, который кружит неподалеку. Этой женщине нужен человек, который сможет выследить Лэнгли и надавить на него».

Войдя в приемную, Люк Рейберн любезно улыбнулся и проследовал мимо. У меня перехватило дыхание. Он даже не узнал меня. Или не захотел узнать? Подумал, что я выдумала какую-то сказочку, чтобы увидеться с ним вне лифта?

Пройдя еще несколько шагов, он остановился, развернулся, на его лице отразилось недоумение.

— Ребекка?

Он запомнил мое имя! Я зарделась, когда он пожимал мне руку. Я бы никогда не запомнила имя парня, с которым однажды встретилась в лифте… если бы, конечно, не думала о нем долгие месяцы.

— Мне нужно с вами кое-что обсудить, — начала я. — У меня не было вашей визитки, и я не могла заранее договориться…

Он покачал головой, как бы показывая, что подобные формальности в нашем случае излишни.

— Не будем об этом. Пойдемте ко мне.

Пока мы шли по коридорам, он спросил, не хочу ли я выпить кофе. Я покачала головой.

— Бублик, к сожалению, предложить не могу.

— Ничего страшного, — ответила я. — По крайней мере мы не в застрявшей кабине лифта.

Он рассмеялся.

— Поначалу я вас не узнал. — Он открыл дверь кабинета. И тут стены были обшиты деревом. Люк включил свет, указал мне на удобное кожаное кресло. — Вне привычной среды. Я же виделся с вами только в кабине лифта.

— Ваши мысли не выходили за пределы кабины, — вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язычок.

Он посмотрел на меня, потом рассмеялся, но я все равно чувствовала себя круглой дурой. Здесь мне было не по себе. Я попала на недоступный мне профессиональный уровень. Даже прическа у него выглядела профессионально: короткие, аккуратно подстриженные волосы.

— Вы упомянули, что хотите что-то со мной обсудить. — Люк перешел к делу. — Надеюсь, у вас все в порядке?

— Дело в том, что я хотела бы поговорить о другом человеке.

— Родственнике?

— Подруге. Моей прежней работодательнице.

Его лоб пересекли морщинки.

— Она знает, что вы здесь?

— Я сказала ей, что постараюсь помочь. Видите ли, ей девяносто четыре года. Ее зовут Сильвия Арно.

Он задумался. Я поняла, что пытается припомнить, в связи с чем мог слышать о ней.

— Имя вроде бы знакомое. Она актриса?

— В каком-то смысле… если считать, что жизнь любого человека — сыгранный им спектакль.

Он попросил изложить дело, и я пересказала всю жизнь Сильвии — во всяком случае, то, что знала. Для меня все еще оставалось загадкой, каким образом ей удалось прожить такую удивительную жизнь, начав, по существу, с нуля. Эта женщина изменила даже национальность, чтобы окружить себя аурой загадочности.

В конце концов я добралась до этого негодяя Р. Дж. Лэнгли, который упрятал тетушку в дом престарелых и завладел всеми ее деньгами. Пока я говорила, Люк пил кофе, иногда кивал, но определенно старался поддерживать нейтралитет. История Сильвии его явно заинтересовала, а вот поведение Р. Дж. Лэнгли совершенно не удивило. Как и Эллен. Я подумала, что адвокаты, как и психиатры, вероятно, знают о жизни все.

Короче, ситуация, в которую попала Сильвия, не показалась ему необычной.

— Как вы думаете, есть ли способ помочь ей вернуть деньги? — спросила я. — Мне кажется, она смирилась с той жизнью, которую вынуждена вести, но мне противно, что ее племянник может выйти сухим из воды, а потом точно так же обдурит кого-нибудь еще.

— Мне тоже. — Люк задумался. — Мы можем попытаться найти Лэнгли и вытащить из него деньги, но прежде я должен сам поговорить с Сильвией.

Я прикинула, сможет ли Сильвия приехать сюда. Когда заикнулась о том, что собираюсь проконсультироваться с адвокатом, она отнеслась к моей затее скептически.

— Если она не сможет приехать сюда, может, вы отвезете меня к ней? — предложил Люк. — Скажем, в среду вечером?

Не могу точно сказать, переставало ли у меня биться сердце, но на несколько мгновений, когда я смотрела в эти мечтательные карие глаза, время точно остановилось. Ведь он назначал мне свидание, в каком-то смысле.

А может, нет.

— Я могу зайти к вам в пять часов, и мы сразу поедем.

Я кивнула:

— Спасибо. — Встала, по-прежнему чувствуя себя неловко, как обычно, когда занималась какими-то серьезными делами. — Я не прошу вас работать бесплатно, знаете ли. Уверена, она с вами обязательно расплатится.

— Разумеется, мой труд будет вознагражден, — ответил Люк и лукаво подмигнул мне.

Он казался таким оживленным, словно собирался сказать, во сколько ночей в его постели обойдется мне каждый час, потраченный им на поиски Лэнгли. А потом продолжил, голосом профессионала, которому нравилась его работа:

— Мне заплатит Эр-Джей Лэнгли, как только мы выжмем из него все не принадлежащие ему деньги.

— Ага. — Мне хотелось истерично расхохотаться, потому что я думала совсем о другом.

Но в тот момент идея расплатиться сексом за юридические услуги представлялась мне весьма привлекательной.

Дэн Уитерби просто сводил меня с ума. Всякий раз, когда я думала, что контракт на публикацию «Разрыва» у нас в кармане, он отзванивался, чтобы выцыганить что-то еще. Рекламный тур. Более высокие потиражные с продаж за рубежом. Увеличение гонорара. И наконец, когда я позвонила, чтобы сообщить ему, что Мерседес согласилась на все его требования, он взорвал бомбу.

— Знаешь, Ребекка, я только что говорил с Джеком.

Теперь Флейшман был только Джеком.

Я подавила вздох.

— Понятно. И что он сказал?

— Мы думаем о твердом переплете[103].

Я вылупилась на трубку. Потеряла дар речи.

Наши переговоры продолжались целую неделю, и вопрос о переплете не возникал ни разу. Я вообще никогда не вела переговоров об издании книги в твердом переплете. В «Кэндллайт» так издавали только самых-самых — писательниц, чьи книги возглавляли список бестселлеров «Нью-Йорк таймс». Я знала авторов, написавших в двадцать раз больше книг, чем Флейшман (то есть двадцать), для которых твердый переплет оставался несбыточной мечтой.

— Мы просто хотели знать, что ты можешь сказать по этому поводу, — добавил он.

— Откровенно говоря, Дэн, ничего. — После короткой паузы я добавила: — Наше предложение по книге в мягкой обложке очень щедрое.

Он хохотнул.

— Да, мы это понимаем. Но это не означает, что «Кэндллайт» не может расщедриться на переплет для автора, книгу которого издательство действительно хочет заполучить…

— Я должна сообщить о ваших пожеланиях Мерседес.

— Фантастика! И вот что еще, Ребекка…

Я опять подавила вздох.

— Что?

— Джек попросил передать, что не может найти свой ай-под. Может, так вышло, что при переезде он ненароком попал в одну из твоих коробок?

Теперь он попросил своего агента обвинить меня в воровстве?

— Скажи Герберту Даулингу-третьему, что ай-пода я не видела, но вновь перетрясу всю нашу квартиру.

Вновь смех.

— Фантастика! И как можно быстрее дай нам знать, что думает Мерседес. Мы с Джеком хотим завершить сделку.

Когда я сообщила Мерседес о новом повороте в переговорном процессе, она разозлилась.

— Он издевается над нами. Просто вымогатель.

— Он ничего не говорил про деньги. Только про переплет.

— Но он знает, что это значит, — фыркнула Мерседес. — Со стороны Дэна Уитерби это непрофессионально.

Зато очень хитро.

— Так ты можешь ответить «нет», верно? — Эта идея нравилась мне все больше и больше.

— Конечно, мы можем поставить крест на этой сделке. — Она побарабанила пальцами по столу. — Только Арт хочет выпустить эту книгу. Напрасно я показала ему рукопись. И теперь книга у него на контроле.

Я склонила голову.

— А зачем вы показали ему рукопись?

Мерседес закатила глаза.

— Хотела похвастаться, — призналась она. — Время от времени Арт любит прочесть одну из наших книг, чтобы продемонстрировать свою причастность к процессу. Думаю, эта ему понравилась, потому что написана мужчиной.

Я испытала чувство глубокого удовлетворения от осознания, что и Мерседес приходится прогибаться и кланяться перед тем, кто стоит выше на корпоративной лестнице. Более того — наверное, впервые поняла, какой груз ответственности давит на нее. Потому что именно она подписывала в печать все двести семьдесят книг, которые ежегодно выпускало издательство «Кэндллайт».

Мерседес шумно выдохнула.

— Хорошо. Переплет.

Может, Мерседес тревожилась, что может оказаться в Ист-Ривер с бетонной обувкой на ногах, если не сможет заключить договор на эту книгу? Я уже начала подозревать, что Арт Сальваторе сам пустил слух о своих родственных связях с мафией. Тем не менее так он держал сотрудников в узде.

Взяв блокнот, Мерседес начала что-то писать. Писала минут пять, бормоча что-то себе под нос, потом вырвала лист, протянула мне наше новое предложение и велела связаться с Дэном.

— Но позвони ему только после ленча, — предупредила она.

Мерседес тоже знала правила игры.

В час дня я позвонила Дэну и передала условия Мерседес. У меня щемило сердце. Я предлагала ему больше денег, чем могла заработать за два года, за книгу, на сочинение которой ушло несколько недель (а у меня — вся прожитая жизнь). Мы также предлагали рекламный тур по пяти крупным городам, самые высокие потиражные и даже огромное количество авторских экземпляров. И все это за книгу, которая раздевала меня догола и выставляла напоказ всему миру.

И что ответил Дэн?

— Мы рассмотрим ваше предложение, и я перезвоню. — Даже не признал, что предложение в высшей степени щедрое.

— Мерседес хочет завершить сделку. — Возможно, последнее я сказала зря, но я тоже стремилась побыстрее поставить точку в затянувшемся торге. Не хотела еще неделю своей жизни забивать голову «Разрывом».

— Готов спорить, хочет. — И Дэн разорвал связь.

Как будто нашему издательству страшно повезло, что Флейшман предложил свою книгу нам.

Я вся кипела, когда клала трубку на рычаг.

Линдси зашла в мой кабинет.

— Совещание, — напомнила она.

Я застонала.

— Понимаю, почему ты не хочешь идти. — И протянула мне перечень долгов, составленный Джейнис Уанч. Я стала рекордсменкой. Потому что последнюю неделю занималась только «Разрывом».

Когда я села за стол, Мерседес поймала мой взгляд.

— Есть новости?

Я покачала головой.

— Они с нами свяжутся.

После того как Мерседес постучала лопаткой по столу, главной темой дискуссии стал прием, устраиваемый «Романс джорнал» в бальном зале отеля «Хелмсли-Парк-лейн». Редакция отправлялась туда практически в полном составе, поэтому мероприятие начало обретать сходство со школьной экскурсией.

— Мы хотели заказать автобусы, чтобы нас отвезли туда, — сообщила Мэри Энн, которой поручили решение организационных вопросов, — но транспортные компании заламывают дикие цены.

— А почему мы не можем дойти туда пешком? — раздраженно спросила Маделайн.

За столом поднялся одобрительный гул, который оборвала Мерседес.

— Потому что мы все знаем, что на дорогу уйдет дополнительное время, и не рассчитываем, что кто-нибудь вернется сюда после приема.

Школьная экскурсия уже не выдерживала сравнения с приемом «Романс джорнал». Нет, запахло еще одним Рождеством.

Среди прочих мы обсудили книгу о женщине, которая влюбляется в своего учителя рисования. Я отдала ее Рите после того, как Мерседес утащила с моего стола «Разрыв». Рита объявила, что книгу она прочитала, ей понравилось, но тревожит возраст героини. Слишком старая.

— Сколько ей? — полюбопытствовала Мерседес.

— Пятьдесят.

— Пятьдесят — это снова сорок, — вставила Маделайн.

— Нет, если у тебя приливы, вовсе нет, — пробурчала Рита.

Энн, которая возглавляла сектор «Девушка в городе», осторожно поддержала Маделайн:

— Большинство наших нынешних книг в серии «Девушка в городе» — о жизни замужних женщин и других аспектах среднего возраста.

Мерседес покачала головой:

— Замужняя жизнь — это одно, но Рита права: пятьдесят — период климакса. Мы должны учитывать демографию.

— Я как раз думала об этом, — подала голос Линдси. Все повернулись. Помощники редакторов на редакционных совещаниях выступали крайне редко. Такое считалось дурным тоном. Но Линдси никогда не сдерживалась, если вдруг возникало желание высказаться. — Вы знаете эту книгу об английской девице, Бриджет Как-ее-там…

— Джонс, — хором сказали двадцать голосов.

— Э… правильно, Джонс. Все знают эту книгу, но она, сами знаете, древняя. Я читала ее в первом классе средней школы, и она многое значила для людей, которым было за тридцать. А теперь все эти женщины, которым предназначалась книга, уже старше. Вот я и думаю, что книга, о которой говорит Рита, будет для них идеальной.

Только на похоронах я видела, чтобы так много людей столь быстро впадали в депрессию.

— Господи… она права, — выразил кто-то общее мнение.

— Я читала эту книгу в колледже. — Андреа тяжело вздохнула. — Боже, какая я старая!

— Тебе только двадцать семь! — выкрикнул кто-то.

— Почти двадцать восемь, — простонала она. — Я приближаюсь к тридцати!

— Это что. Мне было тридцать, когда я ее прочитала, — призналась собачница Энн. — Я думала, Бриджет — это я.

— А теперь Бриджет — бабушка.

— Черт!

Мерседес пришлось постучать по столу, чтобы разорвать пелену печали.

— Давайте не будем подсчитывать, сколько прошло времени с тех пор, когда мы читали «Три поросенка», — предложил Трой. — А не то редакторы начнут выпрыгивать из окон.

Мерседес строго глянула на шутника.

— Если на то пошло, Линдси указала на очень важный момент. Женщины, которые зачитывались книгами о Бриджет Джонс, теперь в самом разгаре кризиса среднего возраста. Мыслишь в правильном направлении, Линдси. Мы должны предугадывать желания наших читательниц.

Рита усмехнулась:

— Так мы скоро дойдем до выбора гроба.

— А не странно ли это — выпускать книгу о пятидесятилетней женщине в серии «Девушка в городе»? — спросила я.

— Может, стоит переименовать серию. — Мэри Джо в задумчивости постукивала карандашом по столу, покусывала нижнюю губу. — «В городе…»

— Я придумала! — воскликнула Андреа. — «Городские бабушки».

— «Городские матроны»!

— «Городские старушки»!

— «Девушка-бабулька»!

Стук по столу прервал мозговой штурм.

— Совещание окончено, — объявила Мерседес.

Когда я вернулась в кабинет, лампочка получения сообщений на автоответчике не мигала. Я пошла к столу секретаря-регистратора, чтобы проверить стойку с ячейками. На этой неделе Мюриэль вышла на работу.

— Привет, Ребекка, — улыбнулась она мне. — После перерыва на ленч сообщений для тебя не было. Как прошло совещание?

— Нормально.

— Вот и хорошо.

Всякий раз, взглянув на нее, я испытывала чувство вины. И мне по-прежнему хотелось познакомиться с ней поближе.

— Как настроение? — спросила я.

— Отличное. Просто отличное.

Ее глаза напоминали каменную стену. Я могла бы схватить Мюриэль за плечи и трясти до упаду, но она не созналась бы, что написала ту книгу. Просто продолжала бы смотреть на меня не мигая.

Но не прошло и пяти минут после моего возвращения в кабинет, как раздался звонок Дэна.

— Очень сожалею, Ребекка, но мы решили отклонить ваше щедрое предложение.

Я не верила своим ушам.

— Предложение о переплете?

— Да. Джек решил принять предложение другого издательства.

— Какого? — Наверное, спрашивать не следовало, но слишком уж я была ошарашена. Почувствовала себя ограбленной и немного запаниковала. По крайней мере пока «Разрыв» был моим проектом, я могла хоть что-то контролировать. Теперь книга уплывала в руки совершенно незнакомого мне человека.

А потом в руки еще десятков тысяч незнакомцев.

— Не думаю, что мне следует называть издательство, — ответил Дэн. — Но я уверен, это правильный выбор. Именно такой совет я дал Джеку.

Значит, оба злились на меня.

Я бросила трубку и помчалась к Андреа. Она сидела за столом в наушниках, читала рукопись. Мне пришлось стучать изо всей силы, чтобы подруга меня услышала. Труда мне это не составило. В таком состоянии я могла бы прошибить дверь кулаком.

Андреа подняла голову:

— Что случилось?

— Он отдает книгу в другое издательство! — выпалила я. Объяснять, кто такой «он», необходимости не было. — После всех этих переговоров… бортанул нас.

Она сочувственно покивала:

— Сволочь!

Я уже собралась идти к Мерседес, когда увидела на столе Андреа маленький ай-под.

— Где ты его взяла?

— Мне дала его Уэнди, — ответила Андреа. — Сказала, что нашла в одной из коробок и не знает, откуда он взялся. Подумала, что оставил кто-то из гостей во время нашего переезда. Это твой?

Я задумалась. Может, впервые я так близко подошла к тому, чтобы начать мстить. И для этого даже не пришлось бы лгать.

Я покачала головой:

— Нет, не мой.

В пять часов я все еще пребывала в отвратительном настроении. Даже жалела, что согласилась пообедать с Люком. Чувствовала, что в такой вечер лучше всего пить какао и смотреть старые фильмы.

Но разумеется, все изменилось, как только я увидела, что он ждет меня у стола секретаря-регистратора. Этот мужчина действовал на меня как лучшее тонизирующее средство.

Люк повел меня в тайский ресторан, расположенный неподалеку от нашего офиса, и мы прибыли первыми из тех, кто собирался там пообедать в этот вечер. Немного засмущались от внимания, которым официантка окружила своих единственных на тот момент клиентов. Она продолжала порхать возле нас, даже когда люди появились и за соседними столиками. Во всяком случае, наши стаканы с водой доливались доверху после трех маленьких глотков.

— Думаю, ты ей понравился, — заметила я (мы уже успели перейти на ты), когда официантка специально подошла, чтобы проверить, горячая ли вода в чайнике. Он улыбнулся:

— Я ее лучший клиент. Живу на этой же улице. И обычно прихожу сюда, чтобы по-холостяцки пообедать.

Я решила, что ослышалась. Такой мужчина, как Люк, мог проводить в одиночестве один, максимум два вечера (и, соответственно, ночи) в год.

— И так приятно видеть очаровательное личико поверх карри с кокосовой стружкой.

— На байку о грустном холостяке я не куплюсь.

Он рассмеялся.

— Есть еще одна причина, по которой я привел тебя сюда.

— Какая?

— Увидишь.

Я задалась вопросом, возможно ли, что для первого свидания он придумал некий ритуал. Скажем, тест для женщин, которые не умели пользоваться палочками. Может, проверкой был заказ кальмаров, поджаренных на сковороде или на гриле. Возможно, обед таил в себе немало подводных камней.

И у меня не было уверенности, что это настоящее свидание. Скорее продолжение рабочего дня в неформальной обстановке. И Люк, вероятно, полагал, что продолжает заниматься делами, поскольку потом мы собирались поехать к Сильвии.

В традиционном обмене жизненными историями я первой взяла слово, но только потому, что он попросил. Выдала сжатую/ версию, оставив за ее рамками избыточный вес, неуверенность в себе, короткий список неудачных любовных связей. И когда закончила, мой собеседник знал, что я родом из Огайо, в десять лет выиграла городской конкурс по разбору слов по буквам, приехала в Нью-Йорк и работала у Сильвии (последнее он знал и раньше). Я изо всех сил пыталась доказать, что жизнь у меня была распрекрасная.

Но Люка провести не удалось.

— А как же Касси? — спросил он, когда я закончила.

Я наклонилась вперед. Не могла поверить, что он запомнил имя Касси. И, должна сказать, не понравилось мне, что это имя произносили во время свидания.

— Касси?

— В тот день, в лифте, у тебя был нервный срыв, помнишь? — Он-то точно не забыл. — Что с ней сталось?

— Ах… она нашла работу где-то еще.

— Я думал, она по-прежнему здесь. Ты была какой-то нервной, когда подошла ко мне.

— Ну… это другая история. Сорвался контракт на книгу.

— Как это?

— Не думаю, что тебе интересно.

— Но мне интересно.

— Длинная история.

— Люблю длинные истории.

Я рассказала. Уже без сокращений. Иногда даже возвращалась назад. Затронула и проблемы с весом, и неуверенность в себе, и встречу с Флейшманом, которая сделала меня частью элиты колледжа… По существу, я пересказывала «Разрыв». Выдала все, но со своей точки зрения. И пока слова слетали с моего языка, я чувствовала, как сходят на нет мои шансы заарканить этого мужчину. Уж у него-то жизнь была идеальной. Но в любом случае я считала правильным с самого начала честно рассказать самое худшее о себе. Иначе Люк мог бы разочароваться во мне позже, когда я начала бы лелеять какую-то надежду. Я полагала, что делаю себе прививку от разбитого сердца.

Не вызывало сомнений: жизнь ничему меня не научила.

За жареным рисом с креветками я закончила повествование самыми красочными эпизодами: Флейшман написал книгу, выгнал нас из квартиры, а теперь продал книгу другому издательству.

— Таковы на сегодняшний день достигнутые мною результаты, — подытожила я.

Люк отпил чаю.

— Вот это куда более интересно, чем победа в конкурсе на разбор слова по буквам.

Я рассмеялась.

— Это большая грязная лужа. Может, мне следовало бы спросить у тебя совета, а не подать ли в суд за то, что автор выставил меня в книге в таком неприглядном свете?

— Такие советы не по моей части. Но мнение мое на этот счет таково: успех — лучшая месть.

— Знаю. Но разве я давала ему хоть малейший повод мстить мне? Мы были друзьями.

Он тепло мне улыбнулся.

— Я имел в виду, что твой успех может быть местью ему.

— Да! Точно! — Мысли о том, что я могу добиться успеха, в последнее время как-то не приходили мне в голову.

— Старайся поменьше думать о нем. Не трепи себе нервы. Такие люди, как твой приятель Флейшман, обычно ищут кратчайший путь к успеху, а потом сгорают. Он растратит себя на всякие технические штучки и поездки в экзотические страны, и где будет потом? Я видел миллион таких, как он. Более того: вычеркнул миллион таких, как он, из родительских завещаний.

Образ сгорающего Флейшмана согрел мне душу. Я все еще не могла представить себя поднявшейся на уровень успеха, который вызовет зависть Флейшмана, но, возможно, направилась по пути восстановления душевного равновесия.

И наконец, когда мы допивали чай, я попросила Люка рассказать о его жизни.

Он родился на Среднем Западе, в Чикаго. Отец — дерматолог. Частные школы. Проблемы в Греции, когда у него закончились деньги (он проводил год в Европе), и пришлось на перекладных добираться до Афин, чтобы послать телеграмму домой. Юридический факультет. Работа в «Маколпин и Эттинг», которую он получил, едва сдав экзамены в адвокатуру.

Судя по всему, он мог выбрать себе девиз «Жизнь без напряга». По сравнению с некоторыми эпизодами моей биографии его греческие проблемы с наличностью выглядели сущим пустяком.

Он расплатился по чеку.

— Едем к Сильвии?

На улице я повернула к станции подземки, но он, смеясь, схватил меня за руку и остановил.

— Куда ты?

— Метро там, — указала я.

— А мой гараж — там. — И указал в другую сторону.

— Гараж?

Его брови поднялись, это выглядело восхитительно.

— Такое помещение, куда ставят автомобили.

— Ты — первый мой знакомый с Манхэттена, у которого есть автомобиль.

Он взял меня под руку.

— Я привел тебя в этот тайский ресторан, потому что он рядом с гаражом.

Я с трудом подавила вздох разочарования. Значит, ритуал первого свидания ни при чем. Люк вообще не считал, что я достойна свидания.

Черт, лучше бы воспользовалась за столом вилкой!

20

Кто бы мог подумать, что прием, организованный «Романс джорнал», из тех событий, что могут заинтересовать Андреа, но в час сорок пять она была готова к отъезду. Выглядела восхитительно в бежевом платье-джерси и в туфлях на пятидюймовых каблуках. Я тоже приоделась, но она еще и сделала роскошную прическу.

В общем, Андреа выглядела совсем не так, как утром, когда уходила из квартиры. Впрочем, всю первую половину дня я ее не видела.

— Где ты была?

— Переодевалась вот и сделала прическу.

— Выглядишь потрясающе.

— На приеме будет много людей из издательского бизнеса.

Я коротко глянула на нее.

— Я думала, ты решила остаться.

— Да! — кивнула она. — Но мы представляем «Кэндллайт». И должны смотреться, не так ли?

— Лгунья, — фыркнула я.

Старые привычки живучи. Некоторые девушки каждое утро отрывают голову от подушки, мечтая о том, что сегодня встретят идеального мужчину. Андреа точно так же грезила об идеальной работе.

— Пора! — воскликнула она.

— Хорошо-хорошо! — Смеясь, я схватила сумочку. — Только чуть подкрашусь. Неряхи не могут представлять «Кэндллайт».

У лифта нас догнала Рита. В обычном костюме. Но, по случаю приема, мазнула помадой по губам.

— Я думаю, сектор «Пульс» может поехать и на такси. Я плачу.

— Наверное, запишете на расходный счет? — спросила Андреа.

— Ну… да.

— А где Линдси?

На лице Риты отразилось сомнение.

— Разве она идет?

— Я видела ее недавно, — ответила я. — Нарядно одетой.

Нарядно, естественно, по меркам Линдси, то есть в серебристом атласном топике с аквамариновыми дельфинами. Топик не гармонировал с синей юбкой, но трудно было представить себе, с чем такой топик вообще мог гармонировать. Тем не менее она пыталась прихорошиться.

Андреа уже тащила нас к выходу. Ей определенно не хотелось появляться на приеме в компании этих дельфинов.

— Твоя протеже нас догонит.

С тех пор как я начала помогать Линдси добиться повышения, Андреа стала называть ее «твоя протеже». Забавы ради она любила рассуждать о вариациях фильма «Все о Еве»[104], в котором Линдси играла Еву, а я — Марго Чаннинг.

— «Все о Еве», упрощенная версия, — отвечала я. — Без парня, которого может увести Линдси.

— А как насчет Люка? — поинтересовалась Андреа.

С Люком возникли серьезные проблемы. Он разыскивал Р. Дж. Лэнгли. Ему нравилось приглашать меня на обед или в бар, чтобы доложить о проделанной работе. Но дальше дело не шло.

Когда я указала на сей факт, Андреа удивилась:

— А сколько прошло времени? Неделя?

Потом интонация ее несколько изменилась.

— Расслабься. Сколько прошло времени? Всего две недели?

На воскресном бранче, несколькими днями раньше, Люк рассказывал мне о способах, которыми пользуются люди, чтобы украсть деньги и спрятать их в офшорах. Разумеется, мне не оставалось ничего другого, как прийти домой и выплеснуть накопившееся раздражение на соседок.

— Две недели, а вся наша близость заключается в том, что он держит меня за руку, когда вытаскивает с заднего сиденья такси.

— И что? — пожала плечами Уэнди. — Он джентльмен.

— Слишком джентльменистый джентльмен, — пожаловалась я.

— Но он продолжает приглашать тебя?

— Только из-за Сильвии. Ведет себя так, словно мы расследуем какое-то дело. Холмс и Ватсон.

— Гм-м… Может, я смогу стать твоей Евой и умыкнуть его у тебя.

— Может быть, — согласилась я.

Андреа на мгновение задумалась.

— Тогда в нашей совместной жизни могут возникнуть проблемы.

— Мы привычные, — вставила Уэнди.

Отель располагался на Сентрал-Парк-Саут. В вестибюле было полно плакатов с надписями, что гостей «Романс джорнал» ждут на втором этаже, но дорогу можно было найти, следуя за разодетыми дамами, которые поднимались по лестнице. В другом зале — он назывался «Колонный» — проводилось какое-то мероприятие, спонсируемое новым спортивным каналом кабельного телевидения. Мужчины двигались в том направлении. Ужасно хотелось вырваться из колонны женщин и последовать за ними.

В бальном зале нас ждало впечатляющее зрелище и музыка Дебюсси, исполняемая на флейте и двух арфах. Интерьер огромного зала выдержали в кремовом и золотом цветах, за исключением полоски алого ковра, которая делила помещение надвое и вела к возвышению, уставленному круглыми, под белоснежными скатертями, столиками. По центру каждого столика, на подставке в окружении кремовых роз, сверкал золотом и драгоценными камнями один из предметов коллекции. Столы побольше — для гостей — расставили по всему залу. Но народу было так много, что я просто не понимала, как нам всем удастся разместиться.

— Зачем этот ковер? — полюбопытствовала я.

— Похоже, что будет и показ мод, — ответила Андреа. Ей пришлось чуть ли не кричать, чтобы перекрыть шум толпы.

Оглядевшись, я внутренне сжалась. Знала, что здесь будут люди, которые могут меня узнать… с конференций, где я побывала. Но как-то не думала, что это будут те же самые люди, которых я оскорбила визитными карточками, те, от которых чуть не сбежала с трибуны, и кое-кто, на кого меня вырвало…

— Ладно, — объявила Андреа, — пойду пообщаюсь с народом, пока Графиня не усадила всех за столики.

Она исчезла. Я осталась с Ритой.

— Не вижу Линдси. — Она вглядывалась в мельтешащих вокруг людей.

— В такой толпе трудно ее найти.

Рита посмотрела на меня как на слабоумную.

— В топике с дельфинами? Ее невозможно не заметить.

Рита, разумеется, была права, хотя среди присутствующих не только Линдси блистала отсутствием вкуса. Сама Графиня сверкала в сплошь расшитом золотом платье, которое более всего напоминало слишком длинный жакет. Я никогда не видела ее раньше, узнала по фотографиям в «Романс джорнал».

— Может, Линдси отправилась в другой «Хелмсли»? — предположила она. — Тот, что в Мидтауне.

Я говорила Линдси, что она должна быть более уверенной в себе, а теперь почувствовала необходимость защитить ее.

— Уверена, она приедет сюда. В последнее время она очень старается. Разве вы не заметили?

— Это правда, ошибок стало поменьше, — признала Рита, пусть и с неохотой. А потом, заглянув через мое плечо, воскликнула: — Посмотри, кто к нам пришел!

Я повернулась, почему-то ожидая увидеть Линдси. Ошиблась, конечно. Рядом со мной, так близко, что я едва не наступила ей на ногу, стояла Мюриэль, чуть позади — ее подруга.

Рита приветствовала Мюриэль так, словно не виделась с ней целую вечность, хотя та сидела за своим столом, когда мы уходили с работы. То есть полчаса назад.

Я, наверное, скользнула взглядом по телефонам Мюриэль, а вот на нее саму не посмотрела. Потому что нарядом Мюриэль могла посоперничать с Линдси: блузка с гофрированными рукавами, длинная бесформенная юбка из синего вельвета, черные туфли без каблуков. Если бы она удлинила юбку еще на три дюйма, то могла бы пойти в ней на выпускной школьный бал в 1976 году.

— Я так рада видеть тебя здесь, Мюриэль, — проворковала Рита.

— Спасибо, Рита. Кэти Лео передала мне свое приглашение, потому что не смогла пойти сама. Я привела с собой подругу, Мелиссу.

Мы все поздоровались с Мелиссой, которая выглядела куда более нормальной, пусть и нервничала заметно сильнее.

— Все эти люди… — Голос у нее подрагивал. — Фотографии многих я видела на обложках. Посмотрите, вон Валери Мартин. Она пишет любовные детективы!

Валери Мартин разговаривала с Графиней.

— Так вы любите читать дамские романы? — спросила Рита Мелиссу.

Женщина кивнула:

— Да, я много читаю.

— Это Мелисса Макинтош. — Мюриэль уставилась на меня в упор.

Мне это показалось странным, поскольку Мюриэль уже представила нам свою подругу.

Рита толкнула меня локтем.

— Пойду на террасу, хочу подымить.

— Ладно, — кивнула я.

Мюриэль улыбалась мне.

— Мелиссе не терпелось встретиться с тобой, Ребекка.

— Правда? — Я искренне удивилась. Никак не могла считать себя знаменитостью.

— Не только встретиться, но и поговорить.

Я почувствовала, как застывает моя улыбка. Что-то тут было не так. Перевела взгляд на Мелиссу и по озабоченному блеску глаз все поняла. Я уже видела этот блеск — в глазах авторов, произведения которых еще не публиковались. Встречалась с такими на конференциях. Неужели и она — автор?

Но при чем тут я?

«Господи! — Я едва не ахнула, потому что все вспомнила. — Мелисса Макинтош!»

Сердце у меня упало, мысли начали путаться. Эта женщина не могла быть Мелиссой Макинтош. Мюриэль Салга была Мелиссой Макинтош!

А может, не была.

— Вы отвергли мою книгу. — Теперь Мелисса могла бы это и не говорить. — «Ранчер и леди».

— Ага! — воскликнула я. — Точно!

— Мелисса так обрадовалась, когда я сказала ей, что ты хочешь посидеть с ней, поговорить.

Я такое ляпнула?

Возможно. В больнице. Но тогда я предполагала, что Мюриэль и есть Мелисса. Я же не знала, что мне доведется встретиться с настоящей Мелиссой.

— Она сказала, что у вас много идей, которые позволят улучшить книгу. — В голосе девицы звучала надежда. А я не могла ничего вспомнить.

Собственно, а каким образом я могла вообще что-то помнить? Я ведь так и не прочитала «Ранчер и леди».

Я начала оглядываться в надежде, что кто-нибудь меня спасет. Андреа или Рита. Как выпутаться? Я никогда не встречалась с авторшей, книгу которой отвергла…

И вот тогда я увидела ее. Меня уже накрывала волна паники, когда на горизонте появилась моя Немезида.

Касси.

Не знаю, почему надеялась, что ее не будет на приеме, но вот надеялась. Откровенно говоря, в последние недели я напрочь забыла о ее существовании, а теперь едва узнала, потому что она буквально светилась от счастья. Кроме того, коротко подстриглась, накрасилась, надела сережки и — что поразило меня больше всего — явилась в темно-бордовом платье от Мейнбокера с плеча Наташи Флейшман.

В моем платье, в ярости подумала я. Хотя на самом деле я его так ни разу и не надела.

Да и моим оно никогда не было.

Но почему оно на Касси?

Мой взгляд чуть сместился, и я увидела его. Герберт Даулинг Флейшман-третий и Касси Сондерс. Команда.

Я застыла с разинутым ртом. Пол закачался под ногами.

Неужто я была такой дурой? За неделю, прошедшую после того, как Дэн Уитерби уведомил меня, что кто-то еще купил «Разрыв», мне в голову не приходило, кому могла достаться рукопись! Прежде всего потому, что я зациклилась на собственном поражении. Иной раз пыталась представить себе, какое издательство перебило наше предложение, но только не конкретного редактора. Собственно, тот же вопрос интересовал и Мерседес.

Но действительность оказалась хуже — гораздо хуже того, что мы себе представляли.

Все эти месяцы я из вечера в вечер жаловалась Флейшману на Касси, которая притесняла меня. Превращала мою жизнь на работе в ад. Так кому же Флейшман мог отдать свою рукопись?

Разумеется, Касси.

Возможно, он даже сказал Дэну, что рукопись следует показать Касси. Вероятно, решил, что Касси горы свернет, чтобы вырвать рукопись у меня.

И оказался прав.

А пока я стояла, ощущая себе буксиром, в который только что попала торпеда, в поле зрения нарисовался Дэн Уитерби. Завершив тем самым формирование моей личной оси зла.

Я, должно быть, излучала страдание, потому что в этот самый момент голова Дэна повернулась и он увидел меня. Помахал рукой (так он приветствовал многих). И тепло улыбнулся, словно доброй знакомой.

Заметил меня и Флейшман. Этот хоть чуть-чуть смутился. Я же заставила себя сначала сжать губы, а потом изогнула их в легкой улыбке. Даже разжала пальцы, помахала рукой. Хотя хотелось рвать и метать.

Но моя насквозь лживая улыбка обманула Флейшмана. Он с облегчением улыбнулся в ответ и толкнул Касси. Увидев меня, соперница самодовольно ухмыльнулась. И кто мог ее за это винить?

На душе стало так мерзко, что я отвернулась. Но вновь не увидела ничего хорошего, потому что наткнулась взглядом на нервную улыбку Мелиссы Макинтош. Я уже и думать забыла про нее. Последние три секунды растянулись на доброе десятилетие.

Мимо проходил официант, и я схватила с подноса стакан красного вина. Залпом отхлебнула половину. Мне срочно требовался какой-то стимулятор.

— Мюриэль сказала мне, что у вас есть интересные предложения, — обратилась ко мне Мелисса.

— Насчет чего? — Я еще не пришла в себя.

— Насчет моей книги… ну и вообще.

Почему на Касси это платье?

Мне вновь пришлось бросить в сторону сладкой парочки короткий взгляд, чтобы убедиться, что я не ошиблась. Все так, платье Наташи. Очень странно. Она его редактор, они знакомы максимум две недели! Неужели так сблизились, что он начал давать ей наряды матери?

Или…

Мой взгляд метнулся на эту руку на ее локте. Такую по-хозяйски лежащую руку. Я выпила еще вина и отвела глаза.

Флейшман и Касси. Касси и Флейшман. Кошмар, да и только.

— У меня тоже есть некоторые мысли по улучшению сюжета, — продолжила Мелисса.

— Правда? — Со стороны я, возможно, выглядела как нормальный человек, но в душе сжимала голову и кричала, как та женщина на картине Эдварда Мунка[105].

Она кивнула.

— Вы написали, что «Ранчеру и леди» недостает оригинальности. Поначалу это меня смутило, потому что мне казалось, что издательство «Кэндллайт» предпочитает книги, похожие на опубликованные ранее. Но потом я поняла: книгу действительно можно сделать более оригинальной. К примеру, герой мог бы держать на ранчо не крупный рогатый скот, а страусов.

— Ага.

Может, они уже спят вместе?

— Вы хотите услышать еще?

Я заставила себя отвести взгляд от парочки.

— Что еще?

— Другие мои идеи?

Битву я проиграла. Вновь уставилась на них.

Он шептал ей что-то на ушко и, могу поклясться, поглядывал на меня краем глаза. Касси, откинув голову, залилась смехом.

— Господи. — По моему телу пробежала дрожь. Я оперлась о стол, чтобы удержаться на ногах.

— Что с вами? — спросила Мелисса.

— Тебе нехорошо? — спросила Мюриэль.

«Не теряй самообладания. Именно этого они от тебя и ждут».

— Ну что ты, все отлично, — ответила я Мюриэль и повернулась к Мелиссе: — Расскажите мне все.

— Все о чем? — послышался чей-то голос.

Я подпрыгнула. Касси полностью заняла мои мысли, поэтому, поворачиваясь, я не сомневалась, что неудачливая писательница по-прежнему стоит рядом. Но ошиблась: рядом стояла Линдси. Возблагодарив небеса, я обняла ее, хотя в этом топике и юбке выглядела бедняжка ужасно. А еще она где-то раздобыла бейсболку, которую нацепила на голову козырьком назад.

— Где ты была?

Она закатила глаза:

— Должно быть, отстала от вас. Приехала с сектором «Воля Божья». А потом, когда мы вылезли из такси, я заблудилась. Попала в какой-то зал, где собрались одни спортсмены. Было так прикольно. Но потом сообразила, что с работы никого нет. Спросила парня, с которым говорила, здесь ли устраивает прием «Романс джорнал», и он, конечно же, посмеялся надо мной. Зато получила халявную бейсболку.

— Мы уже волновались, — заметила я.

Линдси, которая держала в руке тарелку с едой, сунула в рот маленький сандвич.

— И напрасно. Думаешь, я могла пропустить такое зрелище? — Она протянула тарелку нам. — Сандвичи? Берите, на всех хватит. — Мелисса и Мюриэль покачали головами. — Потрясающе. Вы видели Валери Мартин?

Я представила Линдси Мелиссе.

— Мелисса присылала нам рукопись. Она называлась «Ранчер и леди».

— Точно! Мне понравилась эта книга!

Если эти слова ошарашили Мелиссу, можно представить себе, в какое состояние они повергли меня. Линдси рукопись и в глаза не видела.

— Ты знаешь, та книга, которую я вернула автору.

— Понятно, — кивнула Линдси. — А теперь снова хочешь взять. И это правильно.

Нет, неправильно, но Линдси не могла знать об этом. Я однажды сказала ей, что она должна научиться поддерживать общий разговор, но на этот раз Линдси вошла в тему слишком уж активно.

— Не знала, что мою рукопись прочитал кто-то еще, — пискнула Мелисса.

— О, я читаю все, что могу найти в издательстве, — заверила ее Линдси. — Все. И много работаю с Ребеккой. Если хочешь, могу помочь тебе с переделкой.

— Буду только рада! — воскликнула Мелисса.

Если кто-то и был против, то только не я. Впрочем, разговор этот долетал до моих ушей откуда-то издалека. Я сосредоточилась на том, чтобы не таращиться на эту торжествующую троицу ужаса… а потом Графиня подошла к микрофону. Флейта и арфы смолкли.

— Прошу минутку внимания, мадам и месье! Пожалуйста, займите свои места! Сейчас начнется шоу.

Свет притушили, остались только два ярких пятна. Один прожектор освещал часть алой ковровой дорожки у возвышения, второй — Графиню, которая, нацепив очки, зачитывала текст по бумажке, тогда как по алой дорожке дефилировали модели — парами, мужчина и женщина. Я не знаю, зачем потребовались мужчины. Разве чтобы усладить взор. Потому что украшения были только на женщинах, а разглядеть их с такого расстояния не представлялось возможным. В любом случае те же самые украшения красовались и на маленьких столиках. Разумеется, все хлопали и приветствовали выход каждой новой пары восторженными восклицаниями. Как и на любом дефиле, полумрак то и дело разрывали фотовспышки.

Я воспользовалась моментом, чтобы понаблюдать за Флейшманом и Касси. Он то и дело наклонялся к ней и что-то шептал на ушко — видимо, комментировал происходящее. Она улыбалась, тихонько посмеивалась или закатывала глаза. Точно так же он вел себя и на лекциях в колледже, если мы рядом сидели в аудитории.

Время от времени мне удавалось отвести взгляд, но потом он вновь возвращался к ним помимо моей воли.

В какой-то момент, повернувшись, я увидела, что Флейшман смотрит не на меня, а на остальных сидевших за моим столиком. Мюриэль, Мелиссу, Линдси в дурацкой бейсболке. Я опустила глаза на ковер до того, как его взгляд добрался до меня. Щеки горели. И потому, что я читала его мысли (она сидит за столиком придурков), и потому, что ругала себя за собственную податливость. Я, как и Андреа, не хотела сидеть с аквамариновыми дельфинами, но вот села.

Хуже того: я словно вернулась в среднюю школу, где всегда оказывалась в кафетерии за столом с неудачниками. Но с другой стороны, мои соседки казались неудачниками только Флейшману. Во-первых, он их не знал, во-вторых, раздувался от собственной значимости.

Во мне крепло желание защитить своих соседок. Может, Мюриэль и побывала в психиатрической палате, но личностью была незаурядной, а ее остроумие просто оставалось недооцененным. И книга Мелиссы Макинтош оригинальностью не уступала книге Флейшмана. Да, она сделала слабую копию с ранее опубликованных любовных романов, но он-то вообще ничего не придумал, просто изложил на бумаге факты моей жизни.

Я вся кипела, и часть распирающей меня ярости не могла не выплеснуться на Касси. Какая же она жалкая! Сидит с самодовольной улыбкой на лице, словно наконец-то произнесла ту самую речь, в которой ей отказали в школе. Разве она не прочитала книгу, за которую издательство, по ее настоянию, выложило столько денег? На нее никто не обращал внимания, вот Флейшман, само собой, и подобрал ее. Для него это в порядке вещей.

Шоу закончилось, вспыхнули все люстры. Я допила вино и огляделась в поисках официанта. Все поднимались из-за столов, готовясь к продолжению общения.

Флейшман и Касси тоже встали. Направились в мою сторону.

Порадоваться чужому несчастью.

Я стиснула зубы. Дала себе слово не устраивать сцен. Не выказывать ревности. Как там сказал Люк? «Успех — лучшая месть».

Флейшман остановился, и я поднялась из-за стола.

— Привет, незнакомец.

— Привет.

Касси мне улыбнулась. Я едва подавила желание врезать кулаком по ее вздернутому носику.

Просто улыбнулась.

— Привет, Касси. Поздравляю с новой работой.

— С моей новой работой или новой находкой? — Она уцепилась за локоть Флейшмана.

Да, конечно. Вот уж новость так новость.

— И с тем, и с другим! — чирикнула я.

Флейшман смотрел поверх моего плеча, и было ясно, что мои соседки стоят за спиной. То есть мне следовало представить их или выставить себя грубой свиньей.

— Флейш, это Линдси и Мюриэль, мы работаем вместе, а это Мелисса Макинтош…

Я не собиралась пояснять, кто такая Мелисса. Пусть бы думал, что она тоже моя сослуживица. Но мне следовало знать: говорить, кто она, нет нужды. Флейш всегда запоминал имена.

— Которая написала «Ранчер и леди»?

Подходил официант. Наконец-то.

Флейшман явно был изумлен, и по его реакции Мелисса могла вообразить, что ее роман если не самый лучший из дамских романов всех времен и народов, то как минимум в тройке бестселлеров. Может, только я и заметила злобный блеск в его глазах. Во всяком случае, очень на это надеялась.

— Я читал эту книгу! — воскликнул он.

Мелисса повернулась ко мне. Выходило, что все прочитали ее рукопись. Несомненно, она задалась вопросом, каким образом книга, которая пользовалась таким успехом, получила столь жесткий отрицательный отзыв.

— Флейшман тоже писатель, — сообщила я Мелиссе.

— Ну, я еще не публиковалась, — промямлила та.

— Опубликуетесь! — воскликнула Линдси.

Мне хотелось ее пнуть. Пнуть кого угодно. А больше всего хотелось схватить полный стакан с подноса, который так медленно продвигался к нам…

Флейшман повернулся ко мне. Изумление в его взгляде смешалось с картинным ужасом. «Ты не могла так низко пасть», — говорили эти глаза.

Как же этот взгляд взбесил меня. Но злилась я не только на него, но и на себя. И что я нашла в этом человеке? Не было в нем ничего, кроме чрезмерно раздутого самомнения, которому я только потакала. Я была всего лишь аксессуаром, вроде тех подставок, на которых демонстрировались украшения.

Я вскинула голову:

— Мы считаем, что роман Мелиссы — многообещающий проект. После внесения правки эта книга может стать бестселлером…

Как только эти слова слетели с моих губ, я поняла, что мне придется о них пожалеть. Более того, я использовала карьеру ни в чем не повинной авторши для того, чтобы поквитаться с бывшим бойфрендом и соседом. Срам, да и только.

Но тут же я совершила еще более постыдный поступок. Официант наконец-то добрался до нас, и я протянула руку, чтобы взять бокал. При этом — ясное дело, совершенно случайно — локтем двинула по подносу, перевернув его. Официант, конечно, попытался удержать поднос, но куда там.

И, так уж вышло, все вылилось на бедную Касси.

Стаканы разбивались, падая на пол и ударяясь друг о друга, вокруг раздались крики.

— Ох, — сказала я, — я так сожалею!

Касси отпрянула, взмахнула руками, брызги бургундского полетели во все стороны. Люди, которые предпочитали не тратиться на химчистку, подались назад, и вокруг нас образовалось пустое пространство, усилив сходство со спектаклем.

Мне уже было все равно.

Я быстро схватила со стола салфетку и начала прикладывать ее к мокрому платью Касси, чтобы ткань вобрала в себя часть пролившегося вина.

— Какой ужас! — воскликнула я. — И ведь такое красивое платье! От Мейнбокера, не так ли?

Касси злобно глянула на Флейшмана — похоже, хотела, чтобы он как минимум оттащил меня в сторону, а лучше оторвал бы мне голову. Но Флейшман от изумления застыл как монумент, а я продолжала прикладывать салфетку к разным частям ее платья. Реакция Флейшмана меня не волновала. Самое ужасное по отношению ко мне он уже сделал.

— Разумеется, платье от Мейнбокера, — сюсюкала я. — Я точно знаю. Оно висело в моем шкафу.

Касси оттолкнула мою руку.

— Оставь меня.

Я отступила на шаг, посмотрела на Флейшмана, снова на Касси. Потом сунула мокрую салфетку ей в руку.

— Сладенькая, ты уже одна. Только еще этого не знаешь.

* * *

Покинув прием Графини, я выскочила в парк и села на первую попавшуюся скамейку, где не спал человек и на которую не нагадили птицы.

Меня всю еще трясло после того, как я извинилась перед Графиней, вновь перед Касси, наконец, перед Мерседес. Впрочем, Мерседес не очень расстроилась («Несчастный случай», — заверила она меня, а на лице читалось удовлетворение, когда она провожала взглядом бывшую сотрудницу, которую уводили в туалет). Как сказала Андреа, я, возможно, не так уж и хорошо представляла «Кэндллайт», зато принесла команде зачетное очко.

Я плюхнулась на скамью. Хотелось, конечно, порадоваться тому, что отомстила Касси, но не получалось. Водопад — или, точнее, винопад, — вылившийся на мою соперницу, означал, что я привлекла к себе внимание на третьем из трех мероприятий издательского сообщества, в которых участвовала. До работы в «Кэндллайт» я не устраивала публичных сцен. По натуре я человек очень тихий. Теперь же у меня возникло ощущение, что я превращаюсь в истеричное дитя, а серьезные мероприятия — в домашние скандалы с разбрасыванием игрушек и валянием на полу.

С этим следовало заканчивать.

Нужно было искать в жизни что-то еще, помимо этой безумной работы. Каким-то чудом я превратила себя в редактора, но, пусть другие и видели во мне профессионала, себя я в этом убедить пока не смогла. Стоило ли удивляться? Я уже шесть лет носила вещи десятого размера — плюс-минус один номер, но, глядя в зеркало, по-прежнему видела шестнадцатый.

В этом, собственно, и состояло главное различие между Флейшманом и мною. Некоторые люди заблуждались, переоценивая себя. Я же видела исключительно собственные недостатки.

Я задалась вопросом, а нет ли какой-нибудь книги по популярной психологии, которая могла бы помочь таким, как я. Или все они предназначались для таких, как я? Но я никогда не видела своего двойника на ток-шоу Опры. Если на передачу приглашались люди, которым удалось похудеть, они всегда радовались произошедшей с ними трансформации. Им не терпелось выйти в мир и покорить его, щеголяя в новеньких джинсах. А если это были мужчины, которые стали женщинами, то они отправлялись покорять мир в помаде и новеньких бюстгальтерах.

А как насчет людей, которые не смогли поверить в то, что изменились к лучшему?

Я встала, чтобы пойти домой, но вместо этого двинулась в противоположном направлении. К подземке, чтобы поехать в Куинс.

Тридцать минут спустя стучалась в дверь квартиры Сильвии. В интернате меня уже знали. После того как я подарила библиотеке четыре коробки книг «Кэндллайт», встречали с распростертыми объятиями.

Открыв дверь, Сильвия удивилась. Может, удивилась, что я пришла одна.

— Где Люк? — осведомилась старушка, пытаясь заглянуть мне за спину, на случай если он где-то спрятался.

Ей нравился Люк. А кому нет?

— Наверное, на работе. А мне вдруг захотелось прийти к вам.

— Понятно, — кивнула она. — Тогда заходи. Хочешь пирожное?

Она по-прежнему предпочитала покрытые слоем шоколада пирожные с абрикосовой начинкой. Со старыми привычками так трудно расставаться.

— Нет, благодарю, — вежливо отказалась я.

— А что ты делала? — спросила Сильвия.

Она действительно хотела знать? Более того, я действительно хотела ответить на ее вопрос?

— Если на то пошло, я думала, Сильвия. Вы должны написать книгу.

Она рассмеялась:

— А-а, ты про любовный роман?

— Нет, вы должны написать историю своей жизни.

— Но я уже говорила тебе, что не хочу писать об этом, — пробурчала та, направляясь на кухню. — Я ведь открыла тебе свой самый-самый секрет.

— Но почему это должно быть секретом? Это же интереснейшая история. Из бедности к богатству. Трансформация личности. Прорыв в знаменитости. И конечно, любовь. — Я не сомневалась, что без любви не обошлось. Деньги, на которые она жила (и которые у нее украли), они ведь откуда-то появились. — Любовь была, правда?

Она озорно улыбнулась:

— Можешь не беспокоиться, Ребекка, тут я тебя не разочарую.

— Видите? Вы уже подцепили меня на крючок. — На этом я не остановилась. — Плюс я действительно хочу знать, как вы это сделали.

— Сделала что?

— Переменились. Трансформировали себя. Я чувствую, что мне тут без вашей помощи не обойтись.

Сильвия коротко глянула на меня:

— Все-таки ты хочешь знать о Кэри Гранте.

— И это тоже.

Она цокнула языком.

— Нет, не думаю, что смогу написать историю. Определенно не смогу.

Но я не оставляла надежды. Мы выпили чаю, поговорили обо всем и ни о чем. О Р. Дж. Лэнгли, о Люке, о моей новой квартире, о том, как она скучает по своей старой… Время шло, и с каждой минутой мою выходку в «Хелмсли» затягивало туманом.

Несколько раз я заикалась о написании книги.

— Нет-нет. Как я могу написать книгу? Я даже не умею печатать.

— Я умею.

— У тебя есть более интересные занятия.

Я рассмеялась:

— Если бы.

— А если я умру? Что тогда?

— Вы же не собираетесь умирать. И пока в городе можно будет купить маринованную окру, вы не умрете.

— Не думаю, что это хорошая идея, — пробурчала она.

Вскоре я поднялась, чтобы уйти. Сильвия, конечно, держалась молодцом, но гости утомляли ее. Я взяла список необходимых покупок и пообещала заехать в субботу. У двери она спросила:

— Мне понадобится один из этих компьютеров?

— Не обязательно.

— Они дорогие.

— Вы и представить себе не можете, как дешево отчаявшиеся люди продают их на интернет-аукционах.

При упоминании всего связанного со Всемирной паутиной Сильвия всегда замолкала. Вот и тут закачала головой, словно для написания книги требовалось обучиться заклинанию змей.

— Нет, определенно нет. Идея не из лучших.

Я пожала плечами:

— Решать вам, Я бы с радостью поучаствовала.

— Тебе нужно последовать совету, который то и дело дают по телевизору. Начинай жить.

— Именно это я и пытаюсь делать.

— Своей жизнью.

— Хорошо, Сильвия. Увидимся в субботу.

— Может, я поговорю об этом с Бернадиной.

— О чем?

— О нашей книге, — пояснила она таким тоном, словно имела дело с тупицей.

— О той, которую мы определенно не будем писать? — уточнила я.

— Именно.

21

Прошло девять месяцев.

(Прости, Рита.)

Разумеется, девять месяцев — говорящая величина. В «Кэндллайт» девять месяцев означает только одно: беременность. Но в издательском деле девять месяцев — период времени, который обычно проходит между сдачей рукописи в редакцию и появлением книги в магазинах. Если книга обречена на успех, издательство может ускорить процесс. Скажем, мемуары президента могут появиться на прилавке через два месяца после того, как он представит рукопись.

Вот и в «Газель букс» с книгой Флейшмана расстарались. Мое унижение поспело аккурат к Рождеству.

А девять месяцев, упомянутые выше, потребовались Сильвии и мне для того, чтобы закончить ее мемуары. С сентября по май мы корпели над рукописью по уик-эндам, а иногда и вечерами на неделе. Пока я была в редакции, Сильвия собиралась с мыслями и делала пометки в блокнотах, которые принес ей Люк. При нашей последующей встрече мы отпечатывали несколько страниц, и потом вычитывали и правили.

За эти девять месяцев случилось и многое другое. Люк выследил Р. Дж. Лэнгли, и тот вернул большую часть денег Сильвии в надежде, что она слишком стара и не будет претендовать на остальное.

Вот тогда Люк и подал на него в суд, чтобы вытрясти все.

Занимаясь книгой Сильвии, я стала гораздо меньше дергаться из-за работы в «Кэндллайт» и из-за Флейшмана. Была слишком занята, чтобы переживать из-за Люка, джентльменское поведение которого становилось оскорбительным. Иногда он приглашал меня на коктейль или на ленч. По моему предложению мы однажды сходили в кино. Потом завернули в бар и поговорили о Сильвии. После чего он предложил оплатить мне такси и отправил домой.

Я просто не знала, что делать. В книжном магазине «Барнс и Нобл» есть целый отдел с книгами типа «Помоги себе сам». Можете мне поверить. Я там побывала.

Впервые в жизни я сосредоточила все свои усилия на чем-то одном, чувствуя, что важнее этого ничего быть не может: на написании воспоминаний Сильвии. Теперь могу со всей ответственностью утверждать: отличный способ спасти свою жизнь — досконально изучить чью-то еще.

Помогало и то, что Сильвия прожила удивительную жизнь. Я ожидала узнать о калейдоскопе вечеринок, путешествий, встреч со знаменитостями. Как выяснилось, это была всего лишь малая часть. Ее мать-француженка и отец-поляк встретились в Соединенных Штатах, куда эмигрировали в начале двадцатого столетия. В 1918 году родители умерли во время эпидемии гриппа, оставив юную Сильвию и ее старшую сестру на попечение дальних родственников (у тех как раз родилась девочка, которую назвали Бернадина). Сильвия убежала из дому, как только смогла сойти за восемнадцатилетнюю, и отправилась во Францию, о которой ей много рассказывала мать. В Париже нашла работу модели и ходила на вечеринки, пока не стала постоянной спутницей сначала знаменитого писателя, потом художника. Именно к этому периоду и относились все ее фотографии со знаменитостями.

Но больше всего меня поразило то, что произошло потом.

Сильвия еще жила с художником, когда в нее влюбился богатый юноша. Его родители не хотели о ней и слышать. Это мы млели от круга ее знакомств, а старая аристократия видела в ней еврейскую потаскушку. Началась война. Она и ее молодой человек тайно поженились перед тем, как он ушел на фронт. Его убили в первые дни, а ей пришлось пешком добираться до Швейцарии. Семья мужа отказалась ей помогать…

Поверьте мне, когда Сильвия рассказывала, как на своих двоих убегала от нацистов, все мои неурядицы — что на работе, что в отношениях с Флейшманом — казались сущей ерундой.

Да, старики не могли не удивлять. Как можно было пережить такое и столь долго никому ничего не рассказывать? Даже по ходу работы над книгой мне приходилось чуть ли не клещами вытаскивать из Сильвии подробности, особенно если речь шла о чем-то очень уж мрачном или неприятном для нее. Если бы что-нибудь подобное случилось с теми, кто родился после окончания Второй мировой войны и позже, в «Барнс и Нобл» не хватило бы места для мемуаров. Нынешние поколения не умеют держать рот на замке.

Я так увлеклась жизнью Сильвии, что иной раз мне снилось, будто я — это она: провожу ночь на пшеничном поле, не зная, что произошло с мужем, забытая всеми знаменитыми друзьями, — или, уже после войны, борюсь за маленькую долю богатства своего супруга. И когда просыпалась, радовалась тому, что я — это всего лишь я с моими маленькими проблемками.

В этот период и Андреа стала куда менее нервной. Нет, иной раз она наряжалась, чтобы пойти на собеседование, то есть не оставила попыток вырваться из «Кэндллайт». Но потом произошло нечто удивительное. Внутрииздательская перетряска. По существу, землетрясение. Арт Сальваторе повысил Мерседес. Она стала вице-президентом. Понятное дело, Мэри Джо заняла кабинет заведующей. А на место Мэри Джо Мерседес назначила Андреа, повысив ее до редактора. В итоге Андреа стала самым молодым ведущим редактором серии.

Одновременно, воспользовавшись моментом, Рита наконец-то повысила Линдси (еще бы, с уходом Андреа в секторе катастрофически не хватало редакторов). Впрочем, это решение уже не выглядело таким безумным, как, скажем, шестью месяцами ранее. Помогая мне расчистить горы самотека, Линдси обнаружила настоящие жемчужины — скажем, роман о вампире-анестезиологе, о котором я начисто забыла. С новым названием — «Ты у меня в крови» — книга под ее чутким руководством отправилась в печать, а сама Линдси с еще большим энтузиазмом впряглась в работу.

После приема, устроенного «Романс джорнал», Линдси действительно прочитала «Ранчер и леди» и поделилась с Мелиссой Макинтош своими идеями насчет улучшения книги. Ранчо превратилось в банк спермы, леди — в женщину-копа, у которой были проблемы с зачатием и она расследовала загадочные смерти в клинике искусственного оплодотворения. Эти изменения потребовали кардинальной переработки рукописи, и, думаю, поначалу Мелисса не хотела вот так развернуть историю, но на пару с Линдси все-таки довела свой труд до логического завершения, и «Семя сомнения», появившись на прилавках, стала книгой месяца серии «Пульс». После этого все поверили, что Линдси может творить чудеса, а ее ошибки и отсутствие вкуса в одежде отошли на второй план и перестали мешать карьерному росту.

В марте она вышла замуж. Роуди наконец-то убедил ее, что двадцать четыре года — достаточно солидный возраст, чтобы выбрать парня, с которым хочешь состариться (он же ее и накачал).

На место Линдси Рита наняла Бри, недавнюю выпускницу Суортмора[106], которая оказалась очень хваткой и быстро вошла в курс дела. Но при этом Рита категорически не желала уйти в отпуск, хотя Андреа, Линдси и я убедили ее поработать неделю дома вместо того, чтобы лишиться отпускных.

Произошли и другие изменения. Маделайн покинула «Кэндллайт» и стала литературным редактором в журнале мод. Мэри Джо купила новый дом, в пяти кварталах от старого. Энн завела датчхаунда.

Трой съездил в Канкун, не с тем парнем, который демонстрировал белье Кельвина Кляйна, а с другим, таким же красавцем.

Мюриэль тоже повысили: она стала помощницей Джейнис Уанч и более не впадала в депрессию. Похоже, ей очень нравилось составлять списки долгов для своей начальницы.

В сравнении с остальными моя жизнь текла без катаклизмов. В «КМ» вышла статья, рассказывающая о том, как я поднимаю волну, но я ее не поднимала. Как обо мне, так и о «Кэндллайт» автор статьи отозвалась очень тепло. После инцидента в японском ресторане я послала Алекс цветы с благодарственным письмом за спасение своей жизни. Повтор интервью мы провели по телефону, и все прошло гладко.

Я оставалась на прежней работе. В прежнем кабинете. Съездила на одну конференцию в Уичито-Фоллс, на вторую — в Бостон, и на обеих мне удалось не оскандалиться. И дома все шло хорошо. Мы жили достаточно близко от парка, чтобы я могла выгуливать Макса по утрам и вечерам, что мне очень нравилось. Приехав в Нью-Йорк, я остерегалась Центрального парка — главным образом из-за нашумевших преступлений, о которых слышала в детстве. Но это был кусочек живой природы, причем красивой природы, в центре города. Кусочек, к которому любой желающий мог подъехать на такси или подойти пешком за какие-то пять — десять минут.

Уэнди наконец-то защитила диплом и тут же получила работу помощника инженера по свету в фирме, которая занималась организацией больших рок-концертов. То есть распрощалась с кофейнями «Старбакс».

В мае, вскоре после ее защиты диплома, Уэнди, Андреа и я проснулись в субботу утром, испекли блинчики и сели завтракать за карточный столик, накрытый скатертью, которую прислала моя мать.

Карточный столик покачнулся, когда Андреа поставила на него тарелку.

— Как же он мне надоел, — фыркнула Андреа.

— А что с ним такое? — спросила Уэнди.

— Шатается.

— И что? — Он ведь выполнял возложенные на него функции.

— А я знаю, чем мы займемся в эту субботу, — возвестила Андреа. — Давайте купим стол. Настоящий. Вы понимаете, из дерева.

Уэнди и я переглянулись. Скорее всего мы обе ждали, что придет день, когда у Андреа поедет крыша.

— Может, мы действительно сойдем с ума, — Андреа подцепила вилкой отрезанный кусок блина, — и купим подходящие к нему стулья.

— Это дорого, не так ли? — Я чувствовала, что не мне возражать против приобретения дорогих вещей, потому что не так давно купила новый ноутбук для работы с мемуарами Сильвии. Андреа положила вилку на стол. Посмотрела на Уэнди, потом на меня.

— Ты последнее время проверяла свой банковский счет, Ребекка?

Я пожала плечами:

— Какие-то деньги у меня есть…

— И ты расплатилась по долгам на кредитной карточке?

Она говорила чистую правду. Расплатилась.

Андреа повернулась к Уэнди:

— А ты зарабатываешь… сколько? Раз в десять больше, чем в кофейне?

Уэнди нахмурилась:

— Да.

— И я получаю больше, чем любая из вас. Мы должны смотреть фактам в лицо, девочки. Мы это сделали. Нам еще далеко до тридцати, а у каждой хорошая работа и пристойная зарплата. Не знаю, как это вышло. Но одно я знаю наверняка. Мы можем позволить себе купить хороший стол для завтрака!

Господи, и в этом она была права. Несколько мгновений мы с Уэнди напоминали солдат из старых военных фильмов, удивляющихся тому, что сражение закончено, а они все еще живы. Мы пережили квартиру в Бруклине у железной дороги. Выстояли в борьбе с безденежьем. Не сломались после предательства моего бывшего бойфренда. Мы смотрели друг на друга, и на глаза наворачивались слезы: так многое нас теперь связывало.

— Если уж на то пошло, — Андреа выдержала паузу, — мы можем позволить себе квартиру и побольше.

— И даже по маленькой квартире каждая, — добавила Уэнди.

Я замерла. Оба варианта мне решительно не нравились. Меня вполне устраивала эта квартира. Уэнди и Андреа были моей семьей. И как Андреа ненавидела свою прежнюю маленькую квартирку! Да, конечно, мы могли позволить себе снимать три квартиры на Манхэттене…

Но не следовало ли подождать, пока разъезд не станет насущной необходимостью?

— У меня идея, — нарушила я затянувшуюся паузу. — Почему бы нам не купить новый стол?

Уэнди и Андреа переглянулись… и рассмеялись.

— Новый стол, — согласилась Уэнди.

— Точно.

— Я рада, что ты до этого додумалась, — кивнула Андреа.

Мы отдали мемуары Сильвии, озаглавив их «Создавая себя», в одно маленькое, но известное издательство и с замиранием сердец ожидали решения. Пришел мой черед побывать в шкуре нервничающего автора. Меня тревожило, что Сильвия будет волноваться так же, как и я, но она оставалась спокойной, как танк.

— Никто не будет покупать историю о старушке, — утверждала она.

— Эта история не о старушке, — не соглашалась с ней я.

Но Сильвия не сомневалась, что мы напрасно потратили время. А может, лучше владела собой, чем я. Опять же в начале лета Сильвию больше занимал переезд из дома престарелых в квартиру, которая освободилась в доме Бернадины в Бронксе, то есть в районе, откуда она удрала чуть ли не восемьдесят лет назад. Я опасалась, что переезд окончательно подорвет здоровье Сильвии, но на нее он действовал как тонизирующее. Я помогла найти грузчиков и настояла на том, чтобы нанять человека, который запакует все вещи.

— У вас снова есть деньги, — напомнила я Сильвии. — Вы должны их тратить.

Она рассмеялась:

— Твоими устами говорит Андреа, не так ли? — (Я наконец-то привезла к Сильвии Уэнди и Андреа, и старушка привела моих подружек в щенячий восторг.) — Она сказала, что мне нужен новый телевизор. Я ответила, что слишком стара и долго не проживу. На что получила: «Значит, вы не только сможете взять его с собой, но еще там и отремонтировать». — И Сильвия рассмеялась.

Андреа, вероятно, советовала всем тратить деньги сразу. Она убедила меня купить новое платье для общенациональной конференции РАГ, которая в этом году проводилась в Нью-Йорке. Не просто новое, а шикарное.

Не тщеславия ради, а ради самоуважения. На конференции меня ожидала встреча с Флейшманом. «Разрыв» номинировали на «Рагги» в категории «Юмористический дамский роман» (и, спрашивается, над кем там смеялись?), и меня это тревожило: Флейшман стал одним из считанных мужчин, произведения которых номинировались на «Рагги», и мог получить премию. Поэтому, если уж об мою физиономию разбили бы яйцо, остальное все равно выглядело бы недурственно.

Вопрос о том, победит Флейшман или нет, активно обсуждался как в нашем издательстве, так и в других. Поначалу он казался безусловным фаворитом, рецензенты всячески восхваляли его книгу. И стараниями «Газель букс» Флейшман смотрел на меня чуть ли не с каждой страницы «Романс джорнал». В декабре он красовался на цветном рекламном объявлении во всю страницу, предварявшим статью: «Прощай, девчачья литература, привет, мужчины!» Сама книга получила четыре с половиной поцелуя. В других изданиях скептицизма было побольше. «КМ» язвил: «Состоялся еще один приход мужчины в мир любовной прозы. Джек Флейшман, возможно, мужской ответ Дженнифер Уайнер, но поневоле задаешься вопросом о необходимости такого ответа».

Вот так!

Закончив читать рецензию, я откинулась на спинку стула, согреваемая мыслью, что Флейшман тоже это прочтет.

Весной, вскоре после объявления списков номинированных произведений, на страницах «Романс войс», ежемесячного журнала РАГ, разгорелась яростная полемика. Тон задала статья «Назад к двойным стандартам». Речь шла о том, что книги, написанные мужчинами, автоматически ставятся на голову выше тех, что сочинили женщины. Голоса писательниц отметались как «девчачья литература», тогда как о Нике Хорнби (и ему подобных) тут же начинали писать в книжном обозрении «Нью-Йорк таймс». Издатели, относившиеся к любовным романам — а они приносили немалый доход — как к ерунде, о которой забывают через месяц, вдруг принимались публиковать рекламные объявления на всю страницу, продвигая первые романы, написанные мужчинами, которые в принципе ничем не отличались от произведений, созданных женщинами.

Автор статьи даже процитировала Флейшмана: «Я — истинный поклонник любовных романов. В безмерном от них восторге. Но я хотел написать что-то такое, что интересно всем, книгу, про которую не скажут, что она всего лишь женская». Эффект был тот же, что и от появления хромающей антилопы перед стаей гиен. В нашем издательстве мы буквально услышали вой, поднявшийся по всей Америке: вопли рассерженных писательниц.

Андреа зашла в мой кабинет со статьей, ликуя.

— Дай хвастуну волю…

Знаменитые писательницы, отвечая Флейшману, указывали, что они тоже стараются писать интересно для всех и их книги не выставляются на «женской половине» магазина, а доступны любому читателю.

— Вот он, ответный удар, — радовалась Андреа. — Прекрасно. Наслаждайся моментом.

Момент растянулся. Весь месяц редакцию засыпали письма: одни поддерживали точку зрения, что жанр дамского романа подвергается враждебному поглощению мужчинами, другие полагали, что автор статьи способствует конфликту по признакам пола между теми самыми людьми, которые пишут книги, проповедующие равенство и взаимное уважение. Потом поднялась вторая волна критических писем, накал страстей поднялся на куда более высокий уровень.

К маю некоторые из писателей уже молили: «Ну почему мы не можем нормально сосуществовать?» — однако их никто не слушал. И уж конечно, никто не слушал Флейшмана, который написал письмо с извинениями, подчеркивая, что он любит и уважает и РАГ, и всех ее членов, и жанр дамского романа в целом. Одним из лучших в его жизни, писал Флейшман, стал день номинации его книги. А злополучную цитату просто вырвали из контекста.

Несколько моих авторов-женщин претендовали на награды в разных номинациях, и на церемонии я сидела с ними. Одна, Рива Нэш, написала книгу, которая противостояла «Разрыву», о женщине средних лет, влюбившейся в своего учителя рисования. Я старалась не представлять все так, будто речь идет о большом сражении между ним и мной. Нет, противостояли друг другу книги.

Конечно, проигрыш Флейшмана очень бы меня порадовал. Но я не относила себя к оптимистам.

Для церемонии объявления победителей Уэнди и Андреа помогли мне найти потрясающее платье от Миссони, по цене, которую я, конечно же, едва могла себе позволить. Простенькое, но яркое, с переходящими один в другой цветами. Двенадцатого размера, что едва не вогнало меня в депрессию. Я расползалась. Съела слишком много залитых шоколадом пирожных с абрикосовой начинкой, которые начали мне нравиться. Посмотрев в зеркало, я увидела тушу.

— А не помолчать ли тебе насчет размера? — спросила Андреа, выслушав мои стенания. Мы втроем набились в примерочную в «Блумингдейле». — Видно же, что оно сшито на маломерок. А выглядишь ты фантастически.

— Посмотри. — Уэнди ткнула пальцем мне в ключицу. — Кость выпирает. И вот твоя талия. Меньше, чем моя.

— И моя тоже, — поддакнула Андреа, хотя ей-то я не поверила.

Уэнди встретилась со мной взглядом.

— Ты одного размера с тех пор, как мы с тобой познакомились, Ребекка. Расслабься. Ты все та же.

Я посмотрела в зеркало.

Выглядела… нормально. Лучше, чем нормально. Если бы когда мне было шестнадцать и кто-нибудь сказал бы, что такой я буду через десять лет, я, возможно, не пришла бы в экстаз, но была бы очень счастлива. Я взглянула на отражения лиц двух моих подруг, особенно сияющей Уэнди, и почувствовала, как груз озабоченности сваливается с плеч. И поверьте, потере этого веса я обрадовалась больше всего.

— Спасибо. — Я прикусила губу, чтобы подавить подбирающиеся к глазам слезы. — Не знаю, что бы я без вас делала.

Уэнди обняла меня, Андреа обхватила себя руками, словно обнимаясь с собой.

— Пустяки, — выдохнула Уэнди.

— Точно, — буркнула Андреа. — Такое платье ты нашла бы и сама.

— Нет, я не о платье.

— Мы знаем, о чем ты, — оборвала она меня. — Так что замолчи и покупай платье.

В номинации «Юмористический дамский роман» победа досталась… Риве Нэш с ее книгой «Жизнь как искусство». Издательство: «Кэндллайт». Редактор: Moi[107].

В банкетный зал в отеле «Марриот маркиз» набилось столько разодетых дам, что новичка это зрелище подавляло. Прошлогодний банкет, в Далласе, я пропустила, поэтому не была готова к столь впечатляющему действу. С музыкой, стробоскопами, ведущими. Тот же «Оскар», только без мужчин. Нет, несколько мужчин во фраках за столиками сидели — главным образом агенты, и была горстка авторов и соавторов, но подавляющее большинство составляли женщины. Я заметила Флейшмана и села так, чтобы получить возможность наблюдать за ним. Если бы он победил, я хотела дать Уэнди полный отчет об этом ужасном событии.

Он сидел за большим круглым столом с Дэном Уитерби, Касси и другими редакторами и авторами «Газель букс». Мне показалось, что одета Касси старомодно, пусть платье у нее и было с одним оголенным плечом. Полагаю, она хотела выглядеть сексуально, но платье только перекосило ее. Волосы стали еще короче, и прическа тоже ей не шла.

— Посмотри, — прошипела Андреа мне в ухо. — Прямо-таки афроальбинос.

Я рассмеялась, и в этот момент Касси повернула голову и злобно посмотрела на меня.

Я отвернулась, а Андреа выпучила глаза.

— Может, она поставила «жучка» на наш столик?

— Интересно, чего она такая надутая? — во весь голос спросила я.

Андреа фыркнула.

— Наверное, потому, что Флейшман не обменялся с ней и двумя словами после того, как они сели.

Флейшман болтал с Дэном. Оба выглядели именинниками. Естественно. Как всегда.

За одним исключением. Когда победителем объявили Риву, Флейшман несколько побледнел. Застывшую улыбку, которую он был готов растянуть до ушей, как ветром сдуло. Голова повернулась к моему столику. Ко мне. Я, само собой, сияла.

Рива схватила меня за руку.

— Пойдемте со мной! — проорала она, перекрикивая гром аплодисментов, и буквально сдернула меня со стула.

Я покачала головой.

— Иди! — И Андреа бесцеремонно вытолкала меня в проход между столиками.

Меня так порадовала победа Ривы! И не только из-за того, что проиграл Флейшман. Она была столь потрясена случившимся, что счастье заполняло огромный зал. Секунд тридцать она кричала, что никак не ожидала победы.

— Никогда! Я же обычная женщина средних лет, инспектор департамента недвижимости из Небраски!

Но потом Рива Нэш взяла себя в руки и вернулась к традиционному сценарию: поблагодарила агента, меня, «Кэндллайт букс», детей, родителей, учителей начальной школы, Луизу Мэй Эскотт, Рону Джефф, Сюзан Айзекс, Дженнифер Кристи и адвоката, который вел ее бракоразводный процесс.

Она говорила, говорила, но наконец выдохлась и, сжимая в руках статуэтку, пошатываясь, спустилась с подиума.

— Лучше бы вы утащили меня раньше, до того как я показала себя полной дурой!

— Отличное выступление, — заверила я ее.

С этого момента наш стол окутала эйфория праздника, и до конца церемонии я удостоила Флейшмана разве что взглядом. А когда все закончилось, наткнулась на него. Его стол находился на пути к двери. Касси ушла, Флейшман сидел один. Дэн отвернулся, разговаривая с какой-то авторшей.

Я остановилась. Не могла не остановиться. Такие моменты не упускают.

— Привет, незнакомец.

Он поднял на меня глаза, сухо улыбнулся:

— Привет.

— Как тебе понравилась твоя первая церемония вручения премий?

Улыбка стала глупой, даже смиренной.

— Повезет в следующий раз.

— Конечно… ты написал еще одну книгу?

Он пожал плечами:

— Работаю над заявкой…

— Позволь догадаться, о ком книга… О женщине, которую всегда обходили… ты понимаешь, в школе, в повышениях на работе, любви. Может, она произносит приветственную речь в начале учебного года?

Он пожал плечами:

— Это художественное произведение.

Внезапно в разговор влез Дэн Уитерби.

— Привет, Ребекка. Роскошное платье!

— Спасибо, Дэн.

— Я надеюсь, Джей-Эф не рассказал слишком много о сюжете своей новой книги? — Он понизил голос. — Право первой ночи принадлежит «Газель», но никогда не знаешь…

Я сразу смекнула, что к чему. Касси не понравилась заявка.

— Редакторы иногда становятся такими разборчивыми.

Дэн рассмеялся.

— Тебе всегда удается рассмешить меня, Бекки.

Флейшман не смеялся.

— Но мы уверены, что где-нибудь книгу возьмут. После рецензий на первую книгу… — К нему вернулся привычный оптимизм. — И у меня много других проектов.

— Да, конечно, ты же знаешь формулу. Творческое воображение, плюс решимость автора добиться своего, плюс время.

— Плюс я продолжаю работу над пьесой.

Эта пьеса. Господи! Он казался мне таким жалким, что я едва его не пожалела. Едва.

— Здорово. Я бы не хотела думать, что ты спекся.

Флейшман в недоумении моргнул. Я похлопала его по плечу и ушла.

— Я тебе скоро позвоню! — смеясь, крикнул мне вслед Дэн.

Направляясь в бар, где меня ждали коллеги и несколько писательниц, я вдруг подумала о Люке. Он сказал правду. Успех действительно оказался лучшей местью.

Эпилог

Тем же летом я нашла еще один повод надеть роскошное платье от Миссони. Книгу «Создавая себя» купили, и Люк пригласил Сильвию, Бернадину и меня отпраздновать это событие.

Обед прошел великолепно. Сильвия заказала вино и немного опьянела — да и, в конце концов, имела право. Впервые я видела ее вне квартиры. Во французском бистро, которое выбрал Люк, старушка выглядела еще более хрупкой, чем всегда, и я подумала, а не последний ли это ее званый обед. Скорее всего она тоже задавалась этим вопросом.

Я и сама опьянела, с готовностью поддержав многочисленные тосты Сильвии. Она благодарила и меня, и Люка, и Бернадину. Я, разумеется, с удовольствием выслушивала похвалы, но считала себя обязанной ей куда в большей степени, о чем и сказала.

— Эта книга спасла мне жизнь.

— Ерунда! — отмахнулась Сильвия, но тут же спросила: — Как?

— Я ходила кругами. А работа над книгой, знакомство с вашей жизнью наглядно показали мне, что расстраиваюсь я исключительно из-за пустяков.

Сильвия отпрянула.

— Думаешь, в молодости меня не волновали пустяки? И своими действиями я не превращала себя в посмешище? — Она рассмеялась. — Видишь, ты меня совсем не знаешь!

— Напишите продолжение, — пошутил Люк.

Бернадина откинулась на спинку стула и рассмеялась.

— Она права, Ребекка. Видела бы ты ее в тот вечер, когда мы добрались до папиной мятной водки!

Сильвия зыркнула на нее, потом вновь посмотрела на меня.

— Поверь мне, когда пишешь историю своей жизни в девяносто четыре года, то не останавливаешься на мелких эпизодах… Хочется сосредоточиться на ушедших друзьях, родственниках, любимых мужчинах. Все остальное ты должна лишь пережить, чтобы добраться до главного. Та же история, если ты живешь во время войны или…

Я улыбнулась:

— Или попадаешь на новое место работы.

Не то чтобы это было драмой, но я понимала, к чему она клонит.

После обеда Люк отправил Сильвию и Бернадину домой на такси. Мы направились к станции подземки. Моя квартира находилась в нескольких кварталах. Люк взял меня за руку.

Я этого не ожидала.

— Знаешь…

Я искоса глянула на него:

— Что?

— Я практически закончил работать на Сильвию. Думаю, Лэнгли теперь заставят вернуть ей остальные деньги.

— Я знаю… Сильвия мне говорила. Здорово.

— До этого момента я полагал, что конфликт…

Я прищурилась:

— Конфликт?

— Дело в том…

Он замолчал. Это было так странно. За долгие месяцы нашего знакомства Люк всегда находил что сказать. И я никогда не видела, чтобы эти карие глаза так пристально смотрели на меня.

Я почувствовала, как начал подпрыгивать желудок, пытаясь вывернуться наизнанку, но попыталась прекратить безобразие. В последнее время мне удавалось с ним справиться.

— Дело в том, что ты пришла ко мне как представительница Сильвии, потом Сильвия стала моим клиентом, и ты оставалась как бы частью этой сделки, и…

Я склонила голову.

— Люк, ты хочешь сказать, что старался держаться от меня на расстоянии вытянутой руки, думая, что может возникнуть конфликт интересов?

Он кивнул, на лице отразилось облегчение.

Признаюсь, облегчение испытала и я. И он произвел на меня должное впечатление. Конечно, подобная щепетильность и соблюдение приличий остались в далеком прошлом, но ведь я провела с ним не такой уж и плохой год.

Я шумно сглотнула слюну, не доверяя потоку восторга, который хлынул в кровь.

— А теперь…

— Теперь я заявляю, что конфликта интересов больше нет.

Он наклонился и прикоснулся губами к моим, осторожно. Но после первого поцелуя осторожность бесследно исчезла. Люк обнял меня прямо на улице, не обращая внимания на многочисленных прохожих.

А потом мы двинулись дальше, и я шла как по облаку, насколько это было возможно на четырехдюймовых каблуках. Прижималась к Люку, а он обнимал меня. Никогда не чувствовала себя такой счастливой, никогда так не радовалась жизни. Все исполнилось, как я и хотела. Не слишком жаркий августовский вечер, впереди долгая субботняя ночь, потом воскресенье. И мы с Люком. Вдвоем.

Просто любовный роман «Кэндллайт», только наяву.

И если бы в тот момент меня спросили, что я делала в прошлом году и половину своей жизни, я могла и не ответить. Потому что, как и сказала Сильвия, главное — это люди. Главное — любовь. А все остальное пустяки.

Я уже не могла представить себе, что эти глупые волнения и мелкие конфликты будут иметь для меня хоть какое-то значение. Я выросла. Повзрослела. Двинулась дальше.

Флейшман? Эта часть моей жизни завершилась. И слава Богу.

Я забыла, куда мы шли. Люк увлек меня сначала на Первую авеню, потом на Вторую, где находился один из театров. Сезон еще не начался, но я остановилась перед темным табло так резко, что Люка развернуло.

— В чем дело? — спросил он.

Я таращилась па афишу, протянув руку к черным буквам на белом листе бумаги, и не могла произнести ни слова.

ОТКРЫТИЕ 3 СЕНТЯБРЯ

ПРЕМЬЕРА

НОВАЯ ПЬЕСА ДЖЕКА ФЛЕЙШМАНА

«ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ»

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Крейг, Дженни — известный современный американский диетолог, предложившая свою диету в 1983 г.

2

Средний балл — характеристика успеваемости учащегося. Учитывается при приеме в университет или колледж.

3

Бад Эбботт (1895–1974) и Лу Костелло (1908–1959) — знаменитый комедийный дуэт. В кино они начали сниматься в 1930-х, но звездную славу принесли им радио и телевидение в 1940–1950 гг.

4

Маркс, Артур (1887–1964) — младший из знаменитого комедийного трио «Братья Маркс». Прозвище Харпо (Болтун) соответствовало его сценическому образу.

5

Портер, Коул (1893–1964) — композитор и автор текстов мюзиклов, ставших классикой бродвейской сцены: «Годится все», «Целуй меня, Кэт» и др.

6

Окра — тропическое стручковое растение.

7

Грант, Кэри (1904–1986) — настоящее имя — Арчибальд Александр Лич, самый романтичный из голливудских супергероев, ставший воплощением остроумия, мужественности и лоска для многих американцев 1930–1950 гг.

8

Конечно же, Сильвия сознательно меняла Жана (Jean) на Джона (John).

9

Бенефициарий (бенефициар) — лицо, которому причитаются определенные суммы или имущественные права, — скажем, наследник по завещанию или получатель возмещения по страховому полису.

10

У. Мастерс, В. Джонсон — известные сексологи, авторы многих популярных книг о сексе.

11

Коуард, Ноэль (1899–1972) — знаменитый английский драматург, актер, музыкант, писатель. Автор более пятидесяти драматических пьес и мюзиклов, многие из которых ставятся и теперь, в том числе и в России.

12

Смит, Энн Николь (р. 1967) — американская модель и телеведущая. В 1993 г. стала «Девушкой года» журнала «Плейбой». Вышла замуж за мужчину, который годился ей в дедушки, и подписала брачный контракт, согласно которому ничего не получала в случае его смерти.

13

«Великий белый путь» — одно из названий Бродвея. Своим происхождением обязано иллюминированной рекламе, плакату, установленному в 1891 г. на углу 23-й улицы и Бродвея.

14

«Зеленые акры» — популярный телевизионный сериал 1965–1971 гг. компании Си-би-эс. Всего было отснято и показано 170 серий. В 2004–2006 гг. права на трансляцию принадлежали кабельному каналу «ТВ-Ленд».

15

Уинфри, Опра (р. 1954) — ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри», уже не один десяток лет являющегося одной из самых популярных передач этого жанра.

16

Ролодекс — вращающаяся картотека барабанного типа для записей или с карманами для визиток.

17

«Штормовая погода» — песня знаменитой американской певицы Лены Хорн (р. 1917).

18

Конечно! (фр.)

19

Английское слово chance имеет много значений: случайность, случай, шанс, вероятность, удача, риск, судьба.

20

Флеботомист — специалист по кровопусканию.

21

Золофт — антидепрессант, отпускается только по рецепту врача.

22

Ландау, Мартин — американский артист театра и кино. Сыграл одну из главных ролей в комедийном триллере Альфреда Хичкока «На север через северо-запад» (1959).

23

Дей, Дорис (р. 1924) — настоящее имя Дорис фон Каппельхофф, американская певица, киноактриса. В 1968–1973 гг. вела популярную программу «Шоу Дорис Дей».

24

Как указывали многие писатели, в том числе и Роберт Шекли, от различных выдуманных им чудовищ ребенок может спрятаться очень легко — с головой забравшись под одеяло.

25

Ван Дайк, Дик (р. 1925) — известный американский актер, драматург, певец. Общенациональную известность получил благодаря популярной телевизионной программе в жанре комедии положений «Шоу Дика ван Дайка» (1961–1966).

26

Мур, Мэри Тайлер (р. 1937) — американская актриса. Успех к ней пришел в «Шоу Дика ван Дайка», где она сыграла жену главного героя. В 1970-х гг. на телевидении несколько лет шла комедийная программа «Шоу Мэри Тайлер Мур».

27

Алькатрас — знаменитый остров-тюрьма для особо опасных преступников, ныне музей, в бухте Сан-Франциско. Считалось, что сбежать оттуда невозможно.

28

Rabbit — кролик (англ.)

29

«Уэйт уочерс интернэшнл» — организация, оказывающая услуги тем, кто хочет избавиться от лишнего веса; производит низкокалорийные блюда для следящих за своим весом; проводит платные консультации, семинары, массовые мероприятия. Основана в 1963 г.

30

Печенье из двух половинок, внутри которого спрятано послание: полоска бумаги с пословицей, забавным изречением, предсказанием судьбы. Непременный атрибут китайских ресторанов в США: подается в конце трапезы.

31

Роукер, Альберт Линкольн (р. 1954) — в информационной программе «Сегодня» телекомпании Эн-би-си рассказывает о погоде.

32

«Цыганка» — фильм 1962 г. Римейк вышел на экраны в 1993 г.

33

Перкинс, Максуэлл Эвартс (1884–1947) — литературный редактор издательства «Чарлз Скрибнерс санс». Стал известен благодаря работе с такими писателями, как Скотт Фицджеральд, Эрнест Хемингуэй, Томас Вулф и др.

34

Перкинс, Энтони (1932–1992) — известный английский актер. Играл на Бродвее. В Голливуде с 1953 г.

35

Английскую литературу в широком смысле слова, т. е. книги, написанные на английском языке.

36

Фамилия Расселла (Crowe) звучит на английском точно так же, как «ворона» (crow).

37

Книги издательства «Кэндллайт букс» формата pocket-book (карманная книга).

38

«Когда Гарри встретил Салли» — романтическая комедия (1989) о том, как мужчина и женщина стараются не позволить дружеским отношениям перерасти в романтические. Действие происходит в Нью-Йорке.

39

Скорсезе, Мартин (р. 1942) — знаменитый американский режиссер.

40

KMC — «как можно скорее», от английской аббревиатуры ASAP — as soon as possible.

41

Прямой посыл к знаменитой книге Дейла Карнеги (1888–1955) «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей».

42

Чемберлен, Джордж Ричард (р. 1935) — американский актер; за роли, сыгранные в телесериалах «Шоган» (1980) и «Поющие в терновнике» (1983), получил премии «Эмми».

43

Классическая серия романов о полицейском участке написана известным американским писателем Ивэном Хантером под псевдонимом Эд Макбейн — «Полицейский участок 87».

44

Полианна — героиня одноименной детской книги (1913) Э. Портер, неисправимая оптимистка.

45

Эпизиотомия — рассечение промежности с целью облегчения родов.

46

Зигги — забавный неудачник, герой карикатур, комиксов, мультфильмов. Создан Томом Уилсоном в 1968 г.

47

О'Доннелл, Рози (р. 1962) — актриса, в 1996–2002 гг. ведущая дневной телевизионной программы «Шоу Рози О'Доннелл». Дама внушительных габаритов.

48

По определению российского писателя Виктора Пелевина, метросексуал — «персонаж, который одет как пидор, но на самом деле не пидор». Сам же термин придуман британским журналистом Марком Симпсоном для обозначения современных мужчин, имеющих ярко выраженный эстетический вкус и тратящих много времени и денег на совершенствование своего внешнего вида и образа жизни. Среди наиболее известных метросексуалов — Дэвид Бэкхем и Брэд Питт.

49

РАГ (RAG — по начальным буквам Romance Author's Guild) — гильдия писателей, работающих в жанре любовного (дамского) романа.

50

Американский сериал 1998–2002 гг., названный по имени героини.

51

Имеется в виду Жаклин Кеннеди, супруга 35-го президента США. После его убийства вышла замуж за греческого миллиардера и стала Жаклин Онассис, отсюда и Джеки О. По праву считалась одной из самых модных женщин своего времени.

52

НАЛ (NAL — аббревиатура от National American Library) — издательство, специализирующееся на книгах в мягкой обложке.

53

«Лексус» — подразделение корпорации «Тойота», которое выпускает более дорогие и, соответственно, еще более надежные автомобили.

54

Последняя миля — так называют расстояние от камеры смертника до места приведения приговора в исполнение.

55

«Бароны-разбойники» — презрительное прозвище основателей крупных промышленно-финансовых корпораций, сколотивших состояние в период первичного накопления капитала во второй половине XIX и начале XX в.

56

Частный университет, расположенный в г. Итака, штат Нью-Йорк. Основан в 1965 г.

57

Драматург Уильям Гилберт (настоящее имя Джим Броадбент) и композитор Артур Салливан (настоящее имя Алан Кордунер) в соавторстве написали много оперетт второй половины XIX в.

58

Ай-под — плейер с процессором.

59

Кроуфорд, Джоан (1908–1977) — голливудская актриса. Настоящее имя — Люсиль Лесюэр. Снялась в десятках сначала немых, а потом и звуковых фильмов.

60

Входите! (фр.).

61

Бог мой! (фр.).

62

Понимаешь? (фр.).

63

Браун, Тина (р. 1953) — англичанка, полное имя Кристина Хэмбли Браун, редактор («Нью-йоркер», 1992–1998), обозреватель, ведущая популярного ток-шоу о политике и культуре «Тема с Тиной Браун».

64

Студия — однокомнатная квартира с ванной и крошечной кухней.

65

Энчилада — блинчик из кукурузной муки с мясом, сыром и перцем. Блюдо мексиканской кухни.

66

Пожалуйста (фр.).

67

Группа поддержки — команда девушек, в задачу которой входит моральная поддержка своей команды и дирижирование поддержкой болельщиков во время паузы в игре. Ноги у девушек длинные, юбочки коротенькие, иной раз девушки в купальниках, так что выступление группы поддержки — спортивно-эротическое зрелище.

68

Баколл, Лорен (р. 1924) — настоящее имя — Бетти Джоан Перске, голливудская киноактриса.

69

Элмер Фадд — незадачливый охотник, главный враг кролика Багса Банни. Первые мультфильмы с этой парочкой появились в 1937 г.

70

ГКП — гильдия курящих писательниц.

71

«Танкерей» — известный сорт английского джина.

72

Блум, Джуди — современная популярная американская писательница. Речь идет о книге «Ты здесь, Господи. Это я, Маргарет», в которой героиня беседует с Богом обо всем — об отношениях с родителями, о школе, подругах…

73

«Мечта о мечте» — песня английского певца Френка Миллера (р. 1950).

74

Симпсон, Джессика (р. 1980) — современная американская певица и киноактриса.

75

Джэн Брейди (тоже блондинка) — героиня телесериала (1969–1974) и фильма (1995) «Семейка Брейди».

76

Джессика Макклер — полуторогодовалая девочка, в 1987 г. упавшая в заброшенную шахту в городе Мидленд, штат Техас. Операция по ее спасению длилась 58 часов.

77

Трейд-сайз — книга того же формата, что и в твердом переплете, но в мягкой обложке.

78

Ксанакс — транквилизатор.

79

«У нас есть все время мира» — саундтрек (композитор — Джон Барри) к одному из фильмов о Джеймсе Бонде в исполнении Луи Амстронга.

80

В Бронксе находится стадион «Нью-йоркских янки», одной из двух профессиональных бейсбольных команд высших лиг, базирующихся в этом мегаполисе.

81

Валиум — антидепрессант.

82

Филд. Салли (р. 1946) — киноактриса и продюсер, исполнила главную роль в фильме «Сибил» (1976).

83

Процесс слияния двух личностей в одну блестяще показан Стивеном Кингом в романа «Извлечение троих».

84

Хирш, Джадд (р. 1935) — актер театра и кино, исполнил главную роль в фильме «Обыкновенные люди» (1980), удостоенного четырех «Оскаров».

85

Сюзан, Жаклин (1921–1974) — американская писательница, одна из основательниц жанра современного романа «о богатых и знаменитых». Созданные в разгар сексуальной революции, усыпанные пикантными подробностями, а иной раз и клиническими сценами секса, ее произведения («Долина кукол», «Машина любви», «Одного раза недостаточно») изданы миллионными тиражами, переведены на многие языки мира и вызвали появление огромного числа последовательниц.

86

Алфавит-сити — ранее трущобный район в восточной части Манхэттена. Получил такое название от расположенных там А, В, С и Д-авеню. Теперь чаще называется Ист-Виллидж, но по-прежнему самый непрестижный район Манхэттена.

87

Гарсиа, Энди (р. 1956) — голливудский актер, родился на Кубе, с начала 1960-х живет в США.

88

«Конде Наст» — издательский дом, выпускающий глянцевые журналы.

89

«Альфред А. Кнопф» — одно из крупнейших издательств США, основано в 1915 г. Альфредом Абрахамом Кнопфом (1892–1915).

90

Фрэнзен, Джонатан (р. 1959) — американский писатель и эссеист.

91

Сэджак, Патрик Леонард (р. 1946) — ведущий американской телевикторины «Колесо фортуны» (российский аналог — «Поле чудес»).

92

Жан Вальжан — герой романа Виктора Гюго «Отверженные».

93

Питтс, Зазу (1894–1963) — известная голливудская актриса немого и звукового кино. Созданный ею образ раздраженной, тревожно-мнительной старой девы имитировался во многих фильмах и мультфильмах.

94

«Железный повар» — популярная телепрограмма, перекочевавшая в США из Японии.

95

«Пиллсбери» — крупнейшая в США фирма по производству муки.

96

Дерьмо! (фр.).

97

«Виски сауэр» — коктейль из виски с лимонным соком, горькой настойкой и сахаром.

98

«Том Коллинз» — коктейль из джина (или вермута) с лимоном (или лаймом), сахаром и содовой.

99

«Ребекка» — фильм Альфреда Хичкока (1940) по роману Дафны Дюморье. Речь идет о Джудит Андерсон (1898–1992), ведущей звезде Бродвея в 1920–1950 гг.

100

Чихуахуа — самая маленькая породистая собака в мире.

101

Хауди-Дуди — кукла-марионетка, с которой выступал в одноименной детской программе (1947–1960) актер и чревовещатель Буффало Боб Смит.

102

Барристер — адвокат, имеющий право выступать в высших судах.

103

Для большинства американских писателей книга, изданная в твердом переплете, — любая по счету книга, а тем более первая, — обычно запредельная мечта. Дело не только в деньгах (хотя, разумеется, вознаграждение автора увеличивается), а в престиже.

104

«Все о Еве» — американский фильм 1950 г., удостоенный шести «Оскаров». Главные роли сыграли Энн Бакстер (Ева) и Бетт Дэвис (Марго Чаннинг).

105

Мунк, Эдвард (1863–1944) — норвежский живописец. Одна из его самых известных картин — «Крик» (1893).

106

Частный четырехлетний колледж высшей ступени. Расположен в г. Суортмор, штат Пенсильвания. Основан в 1864 г.

107

Я (фр.).

Content

Лиз Айлэнд
Розовое гетто

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Эпилог

Примечания