Маша Трауб

Падшая женщина

Кладбище было старым и не таким большим, как представляла себе Вика. Почти сразу за забором начиналась если не чаща, то непролазный бурьян. Едва видимые вытоптанные тропинки вели куда-то вглубь и вправо. Она пошла по одной и уперлась в старые могилы, заросшие настолько, что не продраться. Пришлось вернуться назад и пойти по другой тропинке. И опять тупик – кусты, деревья, вьюны, сплетавшиеся выше головы.

Было нестерпимо жарко. Очень хотелось пить и побыстрее уйти отсюда. Но страх не возникал. Может, потому, что на кладбище не оказалось ни одного креста и ни одного памятника – никаких изваяний, фигур и выглядывающих из камней ликов – только мусульманские стелы, обращенные на восток, и строгие мраморные плиты.

Сначала она читала надписи и рассматривала лица, изображенные на плитах, но очень скоро ей стало казаться, что похороненные здесь люди – друг другу родственники, а надписи с фамилиями и годами жизни начали скользить перед глазами бегущей строкой. Ей уже физически было плохо: в воздухе не хватало кислорода, и она не могла глубоко вздохнуть – тут же заходилась аллергическим кашлем. Тело чесалось то ли от укусов невидимой мошки, то ли от нервной аллергии.

Вика больно зацепилась рукой за неизвестное ей растение с острыми шипами и порвала кофту. Ноги в сандалиях были расцарапаны и начали зудеть. К тому же она влезла в крапиву и видела, как открытые участки тела немедленно начинали покрываться алыми волдырями. Вика остановилась, чтобы отдышаться и успокоиться. Значит, около забора – совсем старые участки, заросшие. Там самая сухая земля, деревья с прочными изогнутыми стволами, пышущие цветом кустарники, которые закрывали камни как ковром. Левее – могилы начала прошлого века, судя по датам. Продраться можно, отбрасывая ветки, раздирая руками заросли. Значит, нужно брать правее. Вика сделала шаг и чуть не наступила на ящерицу. Здесь их было немало. Огромных, зеленых, равнодушных и юрких – Вике казалось, что она идет по живой земле, пребывающей в постоянном движении, в беготне. Ящерки, недовольные присутствием незваного гостя, зашедшего на их законную территорию, в последний момент выскакивали из-под ног и убегали в поисках покоя. Вниз она старалась не смотреть. Наверняка здесь водились и змеи.

Однажды в детстве она поймала ящерицу. Та оставила хвост и убежала. Вика с ужасом держала в ладони крошечный отросток. Ей было жалко и себя, и ящерицу. А еще ей было очень страшно – до дрожи, до обморока. Оторвать у живого существа кусок тела и держать его в руках. Она ведь совсем не хотела этого делать. Получилось случайно. Ящерка – красивая, переливчатая – сама вдруг отбросила хвост и выскользнула из руки. Вика с тех пор боялась и ящериц, и змей, и лягушек.

Она почесала ногу и пошла дальше. Оглянувшись, едва не наткнулась на торчащую ветку с ощетинившимися отростками. Еще чуть-чуть, и Вика осталась бы без глаза. Она свернула еще раз и опять стала вглядываться в надписи. Нужно было найти могилу. Ради этого она приехала.

Кладбищ она не боялась. Ей достаточно часто, в последнее время все чаще, приходилось сопровождать бабулю на похороны или панихиды. И Вика, поддерживая бабулю под локоть, не испытывала ни страха, ни отчаяния. Скорее, она была похожа на местных служащих, которые привычно приходили на рабочее место, переодевались и деловито принимались за дело – облагораживали место захоронения, высаживали цветы, принимали заказы на благоустройство, обсуждали шрифт на могильной плите. Вика прекрасно ориентировалась на кладбищах, знала, где туалет, где цветы, где мусорный контейнер.

Особенно ей нравилось кладбище, ближайшее к ним, где были похоронены подруги бабули. Здесь же упокоился и отец Вики. Она приезжала сюда два раза в год – заказывала помывку, полив цветов на лето. Быстро проходила к могиле отца, отмечала выполненную работу, ставила цветы в горшке, чтобы не вяли на камне и не создавали ощущение заброшенности, и уезжала. Полчаса. Сорок минут – максимум.

Место захоронения на этом кладбище стоило чуть ли не столько же, сколько городская квартира. Здесь можно было обрести покой или за деньги, или за большие заслуги. А еще лучше, если оба критерия совпадали. Здесь было комфортно и покойникам, и родственникам. К услугам последних был цветочный магазин, который предлагал только изысканные растения. На Пасху на полках появлялись игрушечные зайцы с яркими корзинками. На Восьмое марта неожиданно выставлялась кадка с гвоздиками, которые обычно были не в ходу – слишком простенько. Но именно в марте на гвоздики был спрос.

Вежливая, участливая и тактичная продавщица подолгу обсуждала с клиентами, как будут сочетаться желтые бархатцы с папоротником, который в последние два года неожиданно вошел в моду. Или лучше взять вереск? Да, вереск тоже очень хорошо, только сохнет быстро. Климат не подходит. Но можно попробовать. И, конечно же, восковые цветы и букеты, которые тоже предлагал магазин, отдавая дань традициям, не были похожи на те, что продавали бабушки на ближайшей автобусной остановке по цене в три раза ниже. Искусственные цветы были изготовлены в Италии, доставлены и с помощью дизайнера выставлены в витрине.

Это кладбище встречало безутешных родственников не только цветочным магазином, но и огромной парковкой с воротами изысканной ковки. И охранник заботливо приоткрывал калитку, чтобы верящие в приметы женщины, одевавшиеся для визитов на могилу в достойное серое, позволяя себе также скромный беж или глубокий малахит, не входили в распахнутые настежь ворота – плохая примета. Только через калитку.

Весной, на первые майские праздники, и поздней осенью, в ноябре, Вика сидела в удобном кресле в комфортабельном офисе по благоустройству захоронений. В компьютер давно были занесены все данные о том, какие она предпочитает цветы, к какому дню нужно помыть могилу и какого цвета гранит подсыпать. Оставалось только расписаться в документе, и можно было еще полгода не вспоминать о могиле – все будет сделано вовремя и на совесть. И могила будет ухоженной, ни одной лишней травинки не пробьется через гранитную крошку, цветы будут политы, надпись – сверкать на солнце. А если погода выдастся пасмурная, так ничего страшного – на кладбище прекрасное современное освещение. И надпись все равно будет сверкать, как под софитами.

И могилы и памятники – в полный рост, с ангелами, будут радовать взгляд чужих респектабельных родственников, которые не сядут поминать покойных прямо здесь, на погосте. Не будут проливать слез, обойдутся без крикливых всхлипов и причитаний, а чинно постоят минут пять и уйдут. И новые туфли не покроются грязью, каблук не застрянет в асфальтовой выбоине, а засохший букет роз с могилы будет выброшен предупредительными работниками, чтобы не портить общей картины.

Эти поездки на кладбище были для Вики обязанностью, пусть не очень сложной, не слишком неприятной, скорее обычной, как включение бойлера каждым летом, когда отключали горячее водоснабжение. Повернуть два черных крана и перекрыть красный. Каждый год Вика забывала про красный кран и вызывала сантехника, который за сто рублей долго и подробно объяснял ей про включение и выключение бойлера. То же самое было с могилой – Вика забывала, сколько бархатцев просила посадить в прошлом году. То ли восемь, то ли двенадцать. Но хорошо, что в компьютере все было отмечено и сохранено. И вежливая женщина говорила ей: «Не волнуйтесь, все сделаем, как прошлом году». Вика, говоря откровенно, и не волновалась. Восемь кустов бархатцев, десять – ей было все равно. Мама на могиле отца не появлялась. А бабуля, которую Вика привозила сюда «по случаю» – отпевание бывшего коллеги, например, – и вовсе не горела желанием идти на могилу к зятю. Так что Вика заказывала бархатцы для себя, для собственной совести. Малая уступка, ничтожная жертва, чтобы чувствовать себя спокойно.

Здесь все были эгоистами – и родственники, и, казалось, даже покойники. Главное, сохранить видимость респектабельности. И покойные могли быть спокойны – даже если родственники забудут дорогу, работники кладбища не позволят могиле остаться неприбранной или запущенной. Так что цена за захоронение себя вполне оправдывала – даже скрягам не приходилось переворачиваться в собственных гробах от возмущения.

А вот зачем Вика поехала на могилу к деду, в далекий поселок, туда, где никогда не бывала и о котором мало что знала, – она не могла объяснить даже себе. Ей вдруг все стало противно. Она сама себе стала противна. Ничего не чувствовала, ничего не хотела. Устала от вечно недовольной и озабоченной матери, устала от бабули, которая требовала и одновременно, буквально в одном предложении, умудрялась отвергнуть всякую заботу о себе. Вика металась между матерью и любимой бабулей, которые дольше пяти минут не могли разговаривать друг с другом без того, чтобы не поссориться, и ей приходилось работать буфером, водоразделом, плотиной, которая удерживала их любовь-ненависть. Она гасила, сглаживала их острую необходимость в общении, граничащую с ненавистью и нежеланием видеть и слышать друг друга.

Вика хотела вырваться из замкнутого круга. И вернуть себя назад. В то время, когда она все чувствовала, когда дышала, когда страдала и умирала. Ей было все равно, куда и как исчезнуть. Но даже здесь она оставалась эгоисткой. Ей нужно было уехать далеко и под предлогом, который бы удовлетворил всех. Иначе и мама, и бабуля свели бы ее с ума. Она не могла прыгнуть с парашютом, сплавиться по реке на байдарке, нырнуть под воду на опасную глубину. Она ничего не могла. Мама, слыша про такие планы дочери, закипала и говорила, что она ведет себя безответственно. Бабуля же сразу начинала жаловаться на сердце. Вика была привязана к ним канатами, потому что без нее они бы не смогли общаться. Не смогли бы обмениваться колкостями и взаимными претензиями. Да и жить без нее не смогли бы.

Поездка на могилу деда всплыла спонтанно. Чем дольше Вика об этом думала, тем больше эта идея казалась ей увлекательной. Как некий экстрим, вытаскивающий, пусть ненадолго, все эмоции, вплескивающий в кровь дозу адреналина. Вика могла уехать на другой конец страны, и ни мама, ни бабуля не могли ей этого запретить.

– Бабуль, я хочу на могилу к деду съездить, – сообщила Вика, когда уже заказала билеты и забронировала гостиницу.

– У тебя что-то случилось? – Бабуля, как всегда, читала между строк и чувствовала больше, чем было нужно даже Вике.

– Нет, все в порядке. Я же там никогда не была.

– Викуля, это будет бессмысленная поездка, – сказала бабуля, – чего бы ты ни хотела от нее получить.

– Бабуль, ты не ездишь на могилу к дедушке. Мама не ездит на могилу к папе. Я устала от вас обеих. Я хочу просто съездить.

– Нашла куда, – хмыкнула бабуля. – Если тебя интересует мое мнение, то я – против.

– Мама тоже против, – устало ответила Вика. – В кои-то веки вы сошлись во мнении.

Она улетела, поселилась в гостинице в городе и приехала в поселок, который находился в часе езды, на это кладбище. Дома у бабули она нашла одну-единственную фотографию могилы, которая, по всей видимости, была сделана в день похорон. Вика взяла ее с собой.

Могилы тесно лепились друг к другу – между ними оставался зазор шириной буквально в одну ступню. Спустя минут сорок поисков Вика уже не вглядывалась ни в надписи, ни в даты на плитах. Она убеждала себя, что сделала все возможное – ходила, искала и не нашла. Так бывает. Ведь бывает? Да, она облазила все кладбище, побывала там, куда физически могла пролезть. По некоторым тропинкам она проходила несколько раз, заблудившись и свернув назад. Но могилы дедушки не нашла. И фотография ей не помогла. Наверное, захоронение было совсем скрыто под травой, крапивой и деревьями – ведь прошло очень много лет. А возможно, могилы здесь и не было – убрали старое захоронение, заброшенное, никому не нужное, и на его месте устроили новое. Так ведь тоже бывает.

Здесь не было ни смотрителя, ни базы данных. Не было офиса по благоустройству. Даже ворот как таковых не было – обычная деревянная калитка с железным обручем, переброшенным через забор. Снял обруч и зашел.

Вика решила, что пора возвращаться. Хватит. Без толку. Все равно что искать иголку в стоге сена. В конце концов, и кладбище могло оказаться не тем – бабуля ведь назвала только поселок, а рядом с ним, по дороге, было еще одно кладбище – Вика видела из окна машины.

Она еще раз свернула с тропинки и пошла назад. И вдруг увидела даты – семидесятые, восьмидесятые годы. Одна могила, рядом вторая и еще одна. Получается, она ходила по кругу, хотя ей казалось, что она обошла все кладбище. Значит, здесь нужно искать. Вика прошла дальше, но дорога резко оборвалась – очередной тупик, непролазные заросли бурьяна. Все, она больше не может. Это бессмысленно. Можно еще два часа все так же ходить по кругу. Все-таки странное кладбище.

Она стояла и думала – возвращаться опять на тропинку или прорываться через растения. Решила пройти. Руки были уже все в царапинах. Она рванула какой-то куст и оказалась в крапиве. Молодой, ярко-зеленой, с крепкими высокими стеблями, больше похожей на деревца, чем на куст. Успела подумать, что молодая крапива жечь не будет, как тут же кожу начало саднить. Вика была в футболке с короткими рукавами, но ей казалось, что чешется все – живот, спина, плечи.

Она закрыла глаза и сделала еще два шага вперед. Земля на кладбище не была ровной. Некоторые могилы стояли как будто в низине, иные скопились на пригорке, несколько могил стояли на холмике, как на возвышении. Тут же, среди зарослей крапивы, вдруг обнаружилась полянка, на которой росли ромашки. Трава была низкой, а цветы разрослись кустами.

И здесь же, на полянке, стоял водитель, который привез Вику сюда, на кладбище. Она не расслышала, как его зовут, а переспросить было неловко. Он курил и, казалось, совершенно никуда не спешил. Стоял, смотрел вокруг и казался таким же естественным, как поляна с ромашками на кладбище.

Вика кивнула ему и пошла направо.

– Там я смотрел, – спокойно сказал мужчина.

– Надо возвращаться. Не найдем. – Вика уже внутренне сдалась.

Водитель не ответил и никак не отреагировал, продолжая курить. У него не изменилось выражение лица, он даже не посмотрел в ее сторону.

Эта его особенность – вот так застывать, глядя куда-то вперед, за линию горизонта, заворожила ее еще в городе. Наверное, поэтому она и наняла именно этого водителя, который спокойно стоял около гостиницы и, казалось, никого не ждал. И время вокруг него тоже замерло и остановилось. И он мог бы простоять так еще час или два, и ничего бы не изменилось – минуты тянулись, оставаясь незаметными для этого человека. Он не спрашивал, нужна ли ей машина, куда ехать, он вообще не обратил на нее никакого внимания. И когда Вика, отвергнув двух суетливых, улыбчивых, приглашающих, обещающих водителей, выбрала его, он нисколько не удивился.

– Мне далеко, на кладбище, – сказала Вика.

Мужчина кивнул.

– А сколько будет стоить? – спросила Вика.

Он не ответил. Просто сел за руль и завел машину.

Она покорно села, и они поехали. Неспешно, даже медленно. Вика, сидя на заднем сиденье, начала нервничать – так они и за два часа не доедут, хотя, как сказала ей бабуля, дорога займет не больше часа. Водитель никого не обгонял, никуда не спешил. Уже на окраине города он не выехал на шоссе, куда шел основной поток машин, а свернул направо и назад.

– А куда мы едем? – обеспокоенно спросила Вика.

Водитель не ответил. Просто кивнул. Мол, все в порядке.

И вместо того, чтобы занервничать еще больше, начать задавать вопросы, переживать, она расслабилась и прикрыла глаза. Пусть везет, куда везет. И будет так, как должно быть.

Они долго виляли по узким улочками, сворачивая то направо, то налево, то взбираясь на горку, то резко спускаясь вниз. Объезжали ухабины, тормозили перед детьми, которые играли в мяч прямо на дороге, и наконец остановились перед домом. Так же, без объяснений, мужчина заглушил мотор и зашел в ворота. Вику он не пригласил пойти с ним. Она немного посидела, не зная, что и думать, и решилась выйти – подышать. Под машину закатился детский мяч. Маленький мальчик прошмыгнул мимо Вики и достал игрушку.

– А кто здесь живет, ты не знаешь? – спросила она, показывая на ворота.

Мальчик не ответил и убежал.

Вика решила сделать так, как делал мужчина, – подождать. Просто подождать. И не смотреть на часы. Не волноваться. Не спешить. И только она закрыла глаза, собираясь расслабиться, как из ворот вышел мужчина в сопровождении женщины. Он опять молча сел за руль, женщина кивнула Вике и быстро села на переднее сиденье. Вике ничего не оставалось, как сесть назад.

– Здравствуйте, – обратилась она к женщине.

– Здравствуйте, – ответила та и замолчала.

Вика не знала, что спросить еще, женщина, по всей видимости жена водителя, оказалась такой же немногословной, как и ее муж.

Они опять поехали по узким улочкам, опять едва не наехали на мяч и кинувшегося под колеса мальчика – впрочем, ни мальчик, ни водитель и бровью не повели, как будто и не было никакой опасности, – и наконец выехали на шоссе. Мужчина по-прежнему ехал медленно, позволяя обогнать себя всем желающим. Но быстрее, чем ожидала Вика, они свернули с шоссе и въехали в поселок. Жена водителя тихо показывала дорогу – направо, налево, прямо. Видимо, он и взял ее, потому что она знала эту местность.

Вика уже полчаса, как мучилась. От местной воды ей нестерпимо хотелось в туалет. И пить. А еще лучше – кофе. Но она стеснялась мужчины-водителя и наконец решила обратиться к его жене.

– Простите, – она наклонилась к ней как можно ближе, – нельзя ли сначала остановиться в каком-нибудь кафе? Вон, смотрите, вывеска!

И действительно – Вика вдруг увидела надпись «Кафе» на доме, похожем скорее на сарай с окнами.

– Это не кафе, – ответила женщина и обратилась к мужу: – Направо поверни, вон на ту дорогу.

Оказалось, что они приехали на вокзал. Когда-то это была железнодорожная станция – судя по чудом сохранившейся надписи на здании и видневшимся вдалеке железнодорожным путям. Но на дверях висел огромный замок, ставни на окнах были плотно закрыты, а само оно не подавало признаков жизни. И, видимо, давно. Рядом со станцией расположился стихийный рынок. Несколько женщин сидели под зонтиками и продавали искусственные цветы, детские мячи, аккуратные связки с дровами, воду, шерстяные носки… Жена водителя и Вика вышли из машины. Вика подошла к первой женщине.

– А маленькой бутылки воды у вас нет? – спросила она.

Женщина не ответила, но удивилась. Она показала рукой на полуторалитровые бутылки.

– Нет, спасибо, мне столько не надо, – сказала Вика.

– Туда иди, – показала рукой жена водителя. Чуть дальше от станции стоял деревянный туалет – покосившаяся дверь хлопала от ветра. Вика пошла по тропинке, мимо петухов и кур, которые разгуливали здесь же. Дверь не закрывалась. Пахло так, что становилось дурно. Нужно было обладать хорошей физической формой, чтобы не упасть в выгребную яму. Но выбора не было.

Вика вышла, вытираясь влажными салфетками. Она терла руки до локтей и все равно ощущала на себе запах нечистот.

Неужели когда-то на этой заброшенной станции останавливались поезда, сюда приезжали люди, ждали, встречали, прощались. Когда-то здесь работал магазин, а на площади перед главным зданием стояли машины и автобусы. Вдоль перрона были высажены голубые аккуратные елочки, от которых не осталось даже пеньков – лишь квадрат земли, выложенный по периметру камнями, как оградой. Вика слышала и читала о заброшенных деревнях, поселках, но никогда не видела, как это бывает на самом деле. Сейчас она смотрела на здание, выстроенное в причудливом, некогда прогрессивном стиле – с башенками, стеной, напоминавшей кремлевскую, – и удивлялась тому, что дома тоже могут умирать. Осыпаться краской – это здание в свои лучшие годы сверкало лазурью, – прогнивать и казаться холодными и промозглыми даже в жару.

Вика вернулась к машине.

Они ехали еще минут пять и наконец оказались на кладбище.

Вика думала, что и водитель, и его жена будут ждать ее в машине. Но они пошли за ней следом. Жена водителя свернула направо, Вика налево, а водитель пошел прямо. Через некоторое время Вика потеряла их из виду.

Она стояла на полянке и не знала, что делать дальше. Не чувствовала ничего, кроме досады, и уже обдумывала, как будет оправдываться перед бабулей – не смогла найти могилу. Облазила все кладбище, и безрезультатно.

– Позвони, – сказал вдруг водитель, не поворачивая головы и по-прежнему внимательно разглядывая горизонт.

Вика даже не сразу поняла, что это он ей говорит.

– У меня телефон не ловит, – ответила она, доставая последнюю модель модного телефона, совершенно бесполезного здесь. Едва они выехали из города, связь оборвалась.

– С моего позвони. – Он дал ей свой мобильный. Такой модели она никогда не видела, как никогда не видела уличного туалета с выгребной ямой. Удивительно, но телефон работал, и прекрасно. Вика набрала номер и слушала гудки так, как будто произошло чудо.

– Бабуль, это я, да, на кладбище, не могу найти могилу. Ты не помнишь, где она? – Вика говорила не так, как обычно разговаривала с бабулей. Она не хотела, чтобы та волновалась, но не могла скрыть усталости и некоторого раздражения от самой себя из-за того, что ее затея оказалась провальной. Ее раздражал даже водитель, такой спокойный и равнодушный. Да еще и молчаливый! И куда, интересно, пропала его жена? Все-таки, как женщина, она могла бы хотя бы пообщаться Викой.

– Там есть дом?! – закричала в трубку бабуля. Она всегда кричала, когда разговаривала по телефону, хотя слышала прекрасно, но была убеждена, что по телефону нужно непременно кричать.

– Да, есть, – Вика увидела маленький домик, который тоже был заброшенным и давно нежилым, как и здание вокзала.

– Слева от дома. Налево. Одно окно дома прямо на могилу смотрит. Там есть окно? Почему ты не можешь найти? – бабуля все-таки начала нервничать. – Ты там одна?

– Нет, мне помогают, я тебе перезвоню. – Вика дала отбой и отдала телефон водителю. – Бабуля сказала, что слева от здания.

– Я слышал, – ответил он. – Там нет, я все посмотрел.

– Не знаю, что делать. Надо возвращаться, наверное, – сказала Вика. – Бабуля не хотела, чтобы я сюда приезжала. И сама не ездила. Как похоронила дедушку, так больше не приезжала. Не могла или не хотела. А я вот тоже опоздала. Наверное, могилы уже давно нет.

Слова, что бабуля не хотела приезжать на кладбище, Вика произнесла невольно, сами с языка слетели. Но вдруг она ясно осознала, что бабуля и вправду все эти годы, прошедшие после смерти деда, не хотела, именно не хотела сюда возвращаться. Да, говорила, что не может, не выдержит, умрет по дороге, но на самом деле не хотела. Вдруг это стало так очевидно, что Вика удивилась, как не додумалась до этого раньше. Бабуля так неразрывно была связана с дедом, со своим единственным мужем, и при этом так мало о нем рассказывала, что Вике и в голову не приходило, что она хранила какие-то тайны и у нее могли быть веские причины, чтобы не вспоминать о покойном супруге.

У мужчины зазвонил телефон. Он слушал и отвечал коротко «да», «нет», «хорошо».

Поговорив, аккуратно убрал телефон в карман.

– Это звонила бабуля? – спросила Вика, заранее зная ответ.

– Да, – кивнул водитель.

– И что она сказала?

– Чтобы я о вас позаботился. И отвез домой. У нее красивый голос.

– Да, это все говорят, – улыбнулась Вика.

У бабули даже в старости сохранился грудной, чуть хрипловатый низкий голос. Совсем молодой. Вика еще в детстве любила слушать, как она читает ей сказки. И слушала не ради того, чтобы узнать про дракона или принцессу, а ради бабулиного голоса. Она могла слушать что угодно, лишь бы читала бабуля. Впрочем, судя по фотографиям, бабушка в молодости была писаной красавицей. Вика даже ей завидовала и удивлялась – почему ей не передались бабулины брови, высокие скулы, густые волосы, длинные ноги. Вика была в отца – низкорослая, коренастая, ширококостная. Впрочем, по-своему милая и даже очаровательная, но все же ей было далеко до бабулиной красоты. Да и Викина мама была не так уж хороша собой. Как будто все отпущенные природой прелести достались именно бабуле, враз растратив выданную на несколько поколений красоту.

Водитель смотрел куда-то вдаль. Вика проследила за его взглядом, пытаясь разглядеть на горизонте то удивительное, что так привлекало его внимание.

– Поедем назад? – спросила она, не разглядев ничего особенного.

– Не надо спешить. Нужно подождать, – ответил водитель.

Вика непроизвольно состроила гримасу – чего ждать, кого, зачем?

И вдруг она услышала голоса. Совсем рядом. Жена водителя с кем-то разговаривала, с женщиной. Судя по всему, они стояли совсем рядом, за кустарником. Но добраться до них было невозможно – Вика побежала назад по тропинке, надеясь, что голоса не смолкнут. Она свернула левее и вдруг оказалась на участке, который до этого не видела, – чистенький, новый участок, состоящий из десятка ухоженных могил. Здесь были протоптаны аккуратные тропинки, не было сорняков, а ограды сияли свежей краской. Около одной из могил стояли девочка и мальчик. Девочке было лет десять, а мальчику на вид – лет шесть. Девочка вытирала тряпочкой скромную плиту, а мальчик носил воду из колонки. Дети посмотрели на Вику с интересом, но от работы не отвлеклись. Вика стояла и смотрела, как девочка аккуратно и ловко выжимает тряпку, и удивлялась ее спокойствию, размеренности движений.

К девочке подошла пожилая женщина и указала, где еще нужно протереть. Жена водителя помахала Вике рукой.

Бабуля была против присутствия детей на кладбище. Она была убеждена, что детям там не место. И никому не место, говоря откровенно. Бабуля терпеть не могла похороны, на которые ее звали с завидной регулярностью. Она всегда по этому поводу шутила, считая, что в свои годы имеет полное право шутить на тему смерти.

– Опять получила приглашение, – сообщала она Вике, – вынуждена отказать. На свадьбу бы пошла, но никто не зовет. Никто не женится, все только умирают.

– А кто умер?

– Лена. Соседка с третьего этажа.

– Так вы же с ней дружили столько лет. Не пойдешь?

– Не пойду. Она знала, что я не пойду. Я ее поставила в известность еще при жизни. Так что она на меня «не рассчитывает», – улыбнулась бабуля. – Не нужно все это ни ей, ни мне. Я ее и так помнить буду.

Когда умер дедушка, бабуля уехала его хоронить одна. Даже дочь, Викину мать, не взяла. Впрочем, та и не особо рвалась. У матери Вики отношения с родителями были напряженными – они общались на расстоянии, жить вместе никогда не могли. Зато Вика обожала бабулю, которая была ей и лучшей подругой, и главным советчиком. Бабуля была для Вики ближе матери. Даже сейчас, когда Вика выросла, с бабулей она разговаривала и виделась чаще, чем с мамой.

О том, что дедушка умер, Вика узнала спустя года два после его смерти и долго не могла понять, почему бабуля скрыла это от нее.

– А зачем тебе было знать? Что бы это изменило? – удивилась бабуля, когда Вика заявила, что должна знать правду.

– Но ведь он был моим дедушкой! – Вика чувствовала себя обманутой.

– И что? Он умер. Ты его хоть помнишь?

– Помню! Очень хорошо помню!

И вот здесь Вика бабулю обманула. Да и себя, наверное, тоже. Ей только казалось, что она хорошо помнила дедушку. На самом деле она помнила его по рассказам бабули. С ее слов, дедушка брал маленькую Вику на рыбалку, водил в лес собирать грибы, подарил трехколесный велосипед и большую куклу. В Викиной памяти остались велосипед и кукла, грибы в лукошке, но дедушки в воспоминаниях не было – ни его лица, ни фигуры, ни слов. Впрочем, для Вики главным человеком оставалась бабуля. Даже мама была вынужденной заменой бабули, а не наоборот. Бабуля заменила Вике всех родственников, вместе взятых, включая скоропостижно скончавшегося отца.

– Она знает, где могила, – сказала Вике жена водителя.

– Здравствуйте. – Вика поздоровалась с той самой пожилой женщиной, которая с внуками убирала могилу. По виду она была ровесницей бабули.

– Здравствуйте, – ответила женщина вполне приветливо, – вы какую могилу ищете?

– Королева Петра Борисовича.

– Да, есть здесь такой. А вы ему кто? – Женщина поставила ведро с водой, потом снова подняла его и схватила тряпку.

– Внучка.

– Внучка? – Женщина опять поставила ведро и прижала тряпку к груди.

– Да. Только я могилу дедушки не могу найти. Бабуле я только что звонила, она сказала, что от здания налево нужно идти. Но там нет. Мы здесь уже давно ходим. Уже уезжать собрались.

– Вот здесь есть проход, сюда, направо. Пойдемте со мной, покажу. Только у меня память плохая, старая я уже. Может, и не вспомню, где точно. Тут много могил. Я на кладбище часто прихожу, вот и знаю все. Почти все.

Женщина уверенно свернула на дорожку и повернула направо.

– Вот, кажется, здесь. Но точно не помню, – сказала она и показала на несколько надгробий.

Вика сразу же увидела могилу деда. Не так уж сильно она была заброшена, и плита даже сквозь деревья и вьюн была видна прекрасно. Женщина не отходила, а стояла рядом, как будто охраняя могилу от чужих.

– А бабушка ваша тоже приехала? – спросила наконец женщина.

– Бабуля? Нет. Ей тяжело ездить, – ответила Вика. – Я и за нее, и за себя приехала. А вы их знали? Моих дедушку и бабушку?

– У нас тут все друг друга знают, – смутилась женщина и суетливо начала собирать тряпки, тяпку, ведра. – Ну, мне пора. Выход найдете сами.

– Подождите! А к кому можно обратиться? Понимаете, я про деда почти совсем ничего не знаю. Может, кто-нибудь еще помнит, какой он был? Вы не знаете? Может, с кем он общался. Подскажите.

– А бабушка ваша ничего не рассказывала?

– Рассказывала. Но мне хочется узнать от людей, кто его помнит. Кто-нибудь еще жив?

– Жив, – ухмыльнулась женщина. – Захаров, Дмитрий Иванович. Жив, здоров. Работал вместе с Петром Борисовичем. Они и в школе вместе учились. За одной партой сидели.

– А где его найти? Где он живет?

– Недалеко тут – как выйдете с кладбища, до первого поворота и направо. Второй дом. Только вряд ли он вас примет. Тоже уже старый стал. И память плохая. Лучше его не беспокоить. Вы уезжайте. У нас тут не очень любят про покойных вспоминать. Ведь или хорошо, или ничего, правильно? И мне давно пора.

– А дед какой был? – спросила Вика уже вдогонку женщине. – Вы его знали, видели?

– Знала. Видела, – ответила женщина. Она явно подбирала слова и отводила взгляд. – Боевой был Петр Борисович. Работник хороший. Но больше ничего не помню. Уж извините. Пойдем мы. Уже жарко, сажать ничего нельзя сейчас, сгорит все. – Женщина заспешила назад, к внукам.

– Спасибо огромное, – поблагодарила ее Вика, хотя и была расстроена. Женщина явно знала больше, чем говорила. И память у нее была отличная. Только не захотела рассказывать.

Женщина окликнула внуков и вышла через другие ворота. Оказалось, что на кладбище можно зайти с другой стороны, с черного хода, если таковой вообще можно представить на кладбище, – неплотно задвинутые ворота, буквально в ширину человеческого тела. И сразу же – вытоптанная тропинка, ведущая к недавним захоронениям. А тем, центральным входом, через который вошла Вика, давно никто не пользовался. Бабуля Вике про этот, ближний вход ничего не рассказывала. Да и направление указала неверное. Вика стояла рядом с могилой деда и думала о том, почему бабуля отправила ее по ложному следу. Неужели надеялась, что Вика не найдет?

Вика дотронулась рукой до ограды – краска давно облезла – и ничего не почувствовала. Она не узнала деда по портрету, который был выбит на гранитной плите. Ничего знакомого, ни одной черты лица, ничего родного. Посторонний человек. Вика не почувствовала ни трепета, ни подступивших к горлу слез. Ничего не екнуло в душе, не дрогнуло сердце. Ей было даже неловко от того, что она не испытала ничего из того, что положено испытывать на кладбище, стоя рядом с могилой родного человека.

Даже на могиле отца Вика переживала больше эмоций. Чтобы чем-то занять мысли, она рассказывала ему о последних событиях. Отца Вика почти совсем не помнила – он умер, когда она была еще младенцем. Мама после этого замуж так и не вышла, посвятив себя дочери. И Вика вела с отцом, которого никогда не знала, внутренний диалог – так быстрее текло время. Иногда Вика рассказывала черной мраморной плите о себе, о работе, иногда о маме. Но в основном о бабуле. Она представляла себе выражение лица отца и то, что он мог бы сказать ей в ответ. Но здесь, на могиле дедушки, Вика не знала, что нужно делать. Не было потребности ни в разговоре, ни в каких-то внутренних обещаниях. Были только вопросы, которые вдруг возникли и на которые не было ответа.

На участке росли два огромных дерева и роскошный куст роз. Несколько тюльпанов уже отцвели, но держались из последних сил. Зато анютины глазки распустились во всей красе. Странно, но могила не казалась заброшенной, хотя Вика ожидала увидеть заросли – дедушка умер больше двадцати лет назад. Она попыталась представить себе, каким дед, этот строгий мужчина, смотревший на нее с плиты, был при жизни. Но не получалось. Неужели она зря сюда приехала? Бабуля была права – зачем ей это понадобилось? Что она может изменить или сделать? Вот даже сейчас. Что? Выкорчевать деревья? Чем? Тут пила нужна – деревья сильные, в самом соку. Рвать траву? Но у нее не было ни перчаток, ни тяпки. Мыть? Но не было даже ведра. Вика рассердилась на себя – почему она не догадалась привезти хотя бы букет цветов, чтобы положить на могилу? Хоть как-то обозначить свое присутствие. Но ей это и в голову не пришло. Как будто и вправду она на экскурсию приехала, а не на кладбище. Но цветов здесь, слава богу, предостаточно. И вьюн, опоясавший надгробную плиту, жалко вырывать. Весь в голубых колокольчиках. А вот дерево лучше было бы выкорчевать. Просто удивительно, что сама плита – чистая. Наверное, здесь не бывает грязи. Другой климат.

– А можно я еще раз позвоню? – попросила она водителя. Ее телефон по-прежнему не подавал признаков жизни.

Он кивнул, даже не удивившись.

Вика набрала номер. Бабуля как будто ждала ее звонка, ответила сразу же.

– Нашла, – сказала Вика.

– Ты там траву подергай, что ли, – сказала бабуля раздраженно.

– Тут деревья, вьюн и даже анютины глазки, представляешь? У меня ничего нет с собой – ни лопаты, ни пилы, ни даже тряпки. Я не подумала, что надо взять. А руками не вырву.

– Анютины глазки? Откуда они там? – спросила бабуля.

– Не знаю. Может, с прошлых лет остались?

– Викуля, анютины глазки – однолетние растения! Их посадили в этом году. – Бабуля была явно взволнована.

– Бабуль, тут женщина одна на кладбище была, она помогла могилу найти, говорит, что здесь друг деда живет, они вроде работали вместе.

– Как его зовут?

Бабуля говорила таким голосом, что Вика испугалась и уже пожалела о том, что позвонила. Бабуля явно была не в себе и волновалась, что с ней случалось крайне редко.

– Его зовут Дмитрий Иванович Захаров. Мне зайти к нему?

– Зачем?

– Не знаю. Просто хотела узнать, каким был дедушка. Этот Захаров живет тут рядом.

– Я знаю, где он живет, – бабуля закашлялась.

– Что с тобой? Ты не болеешь? – Вика слушала, как бабуля пытается откашляться.

– Тебя привез мужчина, с которым я разговаривала? – спросила бабуля.

– Да, а что?

– Уезжай. Сейчас же. Скажи ему, что я попросила. Он мне обещал.

– Но почему?

– Ты меня слышишь? Садись в машину и уезжай. Никуда не нужно ходить. Поняла?

– Хорошо. Только не волнуйся, пожалуйста. А что с могилой делать?

– Стояла двадцать лет и еще простоит. А Лариске скажи, чтобы цветы свои в землю больше не тыкала.

– Лариске? Какой Лариске? – спросила Вика, но бабуля уже положила трубку.

Вика отдала телефон водителю. Они вышли с кладбища через ту же калитку, что и женщина с внуками, и встали у заброшенного здания.

– Бабуля сказала, что могила из окна здания видна. А тут даже окна нет, – сказала Вика, не зная, что делать дальше. Возвращаться? Искать друга детства деда?

– Тут было окно, – сказала жена водителя, – вон там. Только его заложили кирпичом.

Вика посмотрела туда, куда показывала женщина, но ничего не увидела. Обычная кирпичная стена. Видимо, это была такая особенность местных жителей – видеть то, чего не видят другие, будь то точка на горизонте или окно в стене, которого никогда не было и не могло быть.

– Захаров Дмитрий Иванович нас уже ждет, – сказала жена водителя. – Поедем к нему?

– Как ждет? Откуда он знает? – удивилась Вика.

Жена водителя улыбнулась и пожала плечами.

– Он уже через пять минут после того, как мы сюда приехали, об этом знал.

– Бабуля сказала, чтобы я возвращалась и никуда не заходила. Мне кажется, она что-то скрывает, все эти годы скрывала и сейчас не хочет, чтобы я узнала. Не знаю, что делать.

– А что ты сама хочешь?

– Не знаю. Ничего уже не хочу. Бабуля мне мало рассказывала. Говорила, что они тут с дедушкой жили. Моя мама еще маленькая была. Но в этом поселке дедушка родился, это я точно знаю. А жили они на улице рядом с переездом. И вроде дедушка даже начальником на заводе был. Потом они уехали. И все.

– Поехали, найдем, – предложила жена водителя, – это просто. Переезд тут один.

Они сели в машину и доехали до переезда. Водитель остановился. Вика смотрела на заасфальтированную дорогу, от которой шел пар, на большие дома за высокими заборами, на пустую улицу, по которой не бегали дети и стояла такая звенящая тишина, как будто даже за заборами жизни не было. Вике не захотелось выходить из машины. Нет, все было не так, как она себе представляла. Почему-то она думала, что поселок будет маленьким, с игрушечными домиками, яркими заборами, резными ставнями и доброжелательными, приветливыми жителями. Ей казалось, что здесь должно быть шумно и весело. Она придумала себе сказочную деревушку, а попала в обычный поселок, каких много.

– Я не знаю, что делать, – сказала Вика.

Водитель поехал прямо, но очень медленно. Свернул направо, сделал крюк и вернулся почти к кладбищу.

– Он дает тебе время подумать, – сказала его жена Вике. – Ты хотела поговорить с этим Захаровым?

– Не знаю, как-то неудобно беспокоить; наверное, нет. Да, точно нет. И бабуля была против. Давайте вернемся, – ответила Вика.

Водитель резко развернулся, и уже через пять минут они были на шоссе – ехали в сторону города. Вика думала, что сначала они завезут жену, но водитель привез ее сразу к гостинице. Вика расплатилась, прибавив к сумме плату за телефонные переговоры и «ожидание», но водитель вернул ей деньги.

– Спасибо, до свидания, – сказала Вика. Она еле дошла до номера. Накатила такая усталость, что она с трудом передвигала ноги. Тело саднило от царапин. Не раздеваясь, она рухнула на кровать и уснула. Проснулась от звука громкоговорителя – на набережной реки гуляли люди, играла музыка, дети катались на каруселях. Вика сходила в душ и решила выйти проветриться. К тому же очень хотелось есть.

Она спустилась на первый этаж и за столиком в баре увидела водителя. Тот пил кофе. Вика хотела сделать вид, что не заметила его, потому что сил на разговоры уже не осталось, но потом решила, что это будет неправильно, невежливо, и подошла поздороваться. В ту же минуту к столику подошла официантка и поставила еще одну чашку кофе.

– Это мне? – удивилась Вика.

– Да, – ответила официантка, в свою очередь удивившись вопросу. – А кому же еще?

Вика села за стол и с наслаждением отпила кофе.

– Моя жена ждет вас на ужин, – сказал водитель, – она расскажет про вашего деда. Сейчас поедем.

– А вы давно здесь? Специально меня ждали? – Вика не знала, что и думать.

Водитель не ответил. Он подождал, пока она допьет кофе, и пошел к машине. Ей ничего не оставалось, как последовать за ним. Вика узнала поворот и улицу, на которой играл в мяч все тот же мальчик. И мяч опять покатился под колеса, а водитель притормозил и дождался, пока мальчик перебежит улицу.

Водитель открыл ворота и жестом пригласил Вику зайти. За столом, который стоял на улице, сидели женщины, на участке играли дети. Вику встретили как давнюю знакомую, усадили за стол и поставили тарелку.

– Я подумала, что ты проснешься и будешь голодная, – сказала жена водителя.

– Спасибо. Простите, но я даже не знаю, как вас зовут, – тихо сказала Вика.

– Наташа, – улыбнулась женщина – А я, кстати, разговаривала с этим Захаровым. Он мне сам позвонил.

– Как? Откуда он узнал ваш номер? – удивилась Вика.

– Я той женщине, с кладбища, его оставила. На всякий случай. Да это не проблема – номер узнать. Тут все, считай, знакомые. – Наташа опять улыбнулась.

– И что он сказал? – спросила Вика.

– Спрашивал, кто и зачем приезжал.

– И что вы сказали?

– Что внучка разыскивала могилу деда.

– А он правда его знал? Дружил?

– Пойдем за ворота. Это личное, – предложила Наташа, удостоверившись, что у мужа есть еда на тарелке. – Это странно, но он сказал, что с твоим дедом никогда не дружил, – продолжала Наташа, когда они стояли на улице и смотрели, как все тот же мальчик играет в мяч. – По его словам, они были однокашниками, даже работали вместе одно время, но никогда не были близкими друзьями. А еще он сказал, что Петр Борисович не был начальником, что после школы он уехал поступать в институт, потом вернулся на короткое время, был уволен и уехал после этого сразу же. Больше в поселок никогда не возвращался.

– Но это же неправда! Бабуля совсем по-другому рассказывала! – воскликнула Вика.

– Не знаю. Но Захаров намекнул, что Петра Борисовича чуть ли не с позором выгнали из поселка. Мол, деваться ему некуда было – только уезжать.

– А почему с позором? Что случилось?

– Что-то связанное с женой, то есть с твоей бабушкой.

– Что именно сказал Захаров?

– Ну, ничего особенного. Понимаешь, ему сейчас уже лет восемьдесят, если не больше. Так что и память может подводить.

– Наташа, пожалуйста, говорите. Только про память мне не рассказывайте, – попросила Вика.

– Понимаешь, Захаров тот еще уж – как на раскаленной сковородке вертелся. Намекнул, что у твоей бабушки было, как бы это сказать, недостойное поведение. Что, мол, красавица была писаная и голос волшебный, но… вроде как падшая женщина. И муж из-за нее пострадал.

– Кто? Бабуля? Какая ерунда! – засмеялась Вика.

– Я не хочу тебя обидеть и наговаривать лишнего. Но я так поняла со слов этого Захарова, что там была связь на стороне. Измена. – Наташе явно было не по себе, и она старалась подбирать слова. – А у дедушки твоего были из-за этого неприятности на работе.

– Да, интересно, мне бабуля никогда об этом не рассказывала, – сказала Вика.

– Столько лет прошло. Уже травой все поросло. Но если хочешь, мы съездим, ты встретишься с этим Захаровым.

– Если честно, не хочу. Встречаться с человеком, пусть пожилым, который такое говорит про моих близких, который назвал бабулю падшей женщиной, нет никакого желания. Врет он все. Или ему точно память отшибло. – Вика была раздражена и обижена. Почему какой-то старик смеет обижать ее бабулю и распускать о ней такие слухи? Какое он имеет на это право? Да еще сам звонить и пересказывать сплетни?

– Я тебя понимаю, – сказала Наташа, – я тоже ему не поверила. Но он настаивал, чтобы я тебе это рассказала.

– Странно все это. Наверное, бабуля была права, когда велела мне уезжать и ни с кем не встречаться. Потянешь за нить, такой змеиный клубок раскрутишь, что потом будешь жалеть.

– А что ты знаешь о своем деде? Что бабушка тебе рассказывала?

– Да почти ничего. Она не любит вспоминать прошлое. Знаете, что странно – кладбище мусульманское и деревня мусульманская. Почему мой дедушка там похоронен? Он ведь русский, бабушка тоже. И почему могила убрана? И анютины глазки растут. Бабуля говорит, что они однолетние и их специально посадили. Значит, кто-то за могилой ухаживает?

– Не знаю. Все может быть, – пожала плечами Наташа. – А что поселок мусульманский, так в этом ничего удивительного. Так сложилось. Здесь есть немецкая улица, там всегда немцы селились, есть улица староверов. А поселок этот считался мусульманским, потому что там мечеть была. Она была разрушена, а потом ее восстановили. Потом опять чуть ли не до основания снесли и опять восстановили. Но просто так твоего деда на этом кладбище бы не похоронили. Там специальное разрешение требуется или деньги нужно большие заплатить.

– Бабуля мне ничего не рассказывала. Но вы ведь уже поняли – она тоже все на память жалуется, когда ей это нужно. Она вообще не хотела, чтобы я сюда приезжала. Была против. Она столько лет забывала прошлое. Я не хочу ничего выяснять, если честно. Я ведь должна уважать ее желание. Правда?

– Не знаю. Меня бы это не остановило, если бы я хотела узнать правду, – сказала Наташа.

– А меня останавливает. Я не хочу, чтобы бабуля переживала. Мне, если честно, все равно, что там случилось.

– Тогда зачем ты приехала? – удивилась Наташа.

– Не знаю. Хотела что-то почувствовать. Прикоснуться к корням, как принято говорить. А не получилось. Сегодня на кладбище ощущала себя как посторонняя. В чужом месте. И деда не узнала совершенно. Мне даже плакать не хотелось. Понимаете? Вообще никаких эмоций. Вот только сейчас закипела – из-за этого Захарова. Зачем он врет? И зачем он вообще вам звонил, если с моим дедом был шапочно знаком? Тогда какое ему дело до меня, до могилы дедушки?

Вика заплакала. Ей стало больно за бабулю и за то, что она не может ответить Захарову, кем бы он ни был.

– Ты хочешь еще раз съездить на могилу? – спросила Наташа. – Убрать там? Я тебе помогу.

– Бабуля сказала, что могила простояла двадцать лет и еще двадцать простоит. Просила не возвращаться. Она таким голосом говорила, что мне плохо стало. Нет, я не хочу. Не буду, – сказала Вика. – Но все-таки странно, почему этот Захаров врет? Есть ведь причина?

– У каждого есть причина не говорить правду, – ответила Наташа. – Пойдем ужинать, а то ты с утра, небось, ничего не ела. Как, кстати, тебе наш город? Ты ведь раньше здесь не была?

Вика не знала, что ответить. Город, казалось, остался жить в прошлом и жил прошлым. На главной площади маршировали в колоннах старшеклассники – замерзшие дети в одинаковых коротких шортах и футболках. Из громкоговорителя доносился женский голос, который объявлял, как дети должны двигаться колоннами. Вика такие голоса не любила – высокие и пронзительные, пронизанные ультразвуковыми волнами. Дети покорно маршировали, кричали приветствия и пели песни – вовсю шла подготовка к спартакиаде, сто какой-то по счету, судя по надписям на больших плакатах.

В гостинице она заполнила карточку гостя, указав паспортные данные, семейное положение и оставив залог – вдруг разобьет стакан или сломает тумбочку. Женщина за стойкой регистрации предупредила, что гости допускаются в гостиницу только до девяти вечера и строго по предъявлении паспорта. Неулыбчивая горничная, сидящая в коридоре за огромным столом, на котором стоял стационарный телефон с проводом и круглым диском, напомнила, что Вика должна будет сдать ей белье и номер перед отъездом. На завтраке в местном ресторане – бывшей столовой – ее записали в специальную тетрадь, еще раз проверив карточку гостя, и указали столик. Вика хотела пересесть к окну, благо места было предостаточно, столы стояли пустыми, но официантка сказала «не положено» и даже испугалась такому странному желанию гостя – сидеть ведь нужно там, где указано и где накрыто. А около окна не накрыто. Неужели не понятно?

– Но ведь можно и туда скатерть постелить и салфетки поставить? – высказала предложение Вика.

– Мне скатерть лишнюю никто не выдаст! – ахнула официантка.

И Вика подчинилась, не стала спорить, мгновенно приняв правила и порядки, – предъявляла, кивала, не задавала вопросов, не возмущалась. Если бы ее поставили в колонну к школьникам и велели нести плакат – она бы покорно встала и понесла. И только бар на первом этаже, где она пила кофе, ощущался как сладкий глоток свободы.

Вечером Вика вышла на улицу перед гостиницей покурить – в помещении это делать было запрещено. Специально отошла подальше, за деревья, прячась неизвестно от кого. Она почему-то была уверена, что надо непременно отойти и спрятаться, хотя не могла объяснить, от кого ей прятаться. И если ее поймают с сигаретой, то что будет?

Там же, на улице, за березкой, стояла женщина, которая курила чуть ли не в кулак, постоянно оглядываясь. Когда она увидела Вику, то замерла и спрятала сигарету за спину. Вика узнала женщину, которая ее регистрировала при заселении.

– Здрасьте, – сказала Вика и улыбнулась.

– Нам нельзя, – стала оправдываться женщина, – там уборщицы не было? В личное дело внесут, а у меня уже два выговора.

Ей было за сорок. И она курила, скрываясь даже от уборщицы. Боялась, что та на нее донесет.

Женщина двумя жадными затяжками докурила сигарету почти до фильтра, зажевала жвачкой и побрызгалась духами.

– Я никому не скажу, – пошутила Вика, но женщина кивнула с благодарностью, как соучастнице, и побежала к гостинице.

– Простите, – окликнула ее Вика.

Женщина дернулась, как будто ей выстрелили в спину. Она повернулась очень медленно и посмотрела на Вику с ужасом, не зная, чего ожидать, и одновременно умоляя взглядом о пощаде. Такого взгляда Вика не видела никогда, и ей стало стыдно, страшно, противно и жалко себя, эту женщину, город и всех его жителей, включая детей, которых учили строиться в колонны и шагать в ногу под звуки праздничного марша.

– А здесь есть кафе рядом? – спросила Вика у женщины. В гостинице ресторан закрывался в восемь.

– За углом.

Вика докурила и пошла туда, куда указала женщина. Кафе было открыто, но народу в нем почти не было. У Вики еще с утра разболелось горло, и ей хотелось выпить чего-нибудь горячего.

– А можно мне молоко с медом? – попросила она подошедшую официантку.

– Что? – испуганно переспросила та.

– Молоко. Только горячее. И мед, – повторила заказ Вика.

– Сейчас спрошу.

Официантка ушла на кухню и долго не появлялась.

– Нельзя, – ответила она, когда наконец вернулась.

– Почему?

– Его нет в меню отдельно. Мы не знаем, как считать. Можно только с кофе. Будете с кофе?

– Нет, я не хочу кофе. Вы можете посчитать мне как с кофе, а принести только молоко? И мед? У вас есть мед?

– Есть. Но с блинчиками. Вот, в меню.

– Я не хочу блинов.

– Тогда нельзя. Не положено.

– Почему? – Вика начала злиться. – Если у вас есть молоко и мед, то почему нельзя мне их принести?

– В меню не указано. Молоко можно с кофе, а мед – с блинчиками.

– Хорошо, несите, – согласилась Вика, – только молоко все равно отдельно. И чашку обычную чайную принесите, пожалуйста.

– Вы чай будете заказывать?

– Нет. Только чашку. Пустую.

Официантка опять застыла в нерешительности.

– Нельзя? – переспросила Вика.

– Я не знаю. – Девушка чуть не плакала. Наверное, никто еще в этом кафе не делал такой сложный заказ.

В конце концов они договорились на чай и блинчики с медом. Официантка была почти счастлива. Вика готова была согласиться уже на что угодно. Как ни странно, блины оказались вкусными, и Вика с удовольствием их съела. Чай тоже был вполне приличным.

Вика оставила десять процентов чаевых.

– Вы дали лишнее, – сказала официантка, перепугавшись чуть ли не насмерть.

– Это чаевые.

– Я должна вам пятьдесят рублей двадцать копеек.

– Не нужно. Спасибо.

– Возьмите. Вот, пересчитайте.

Вика покорно пересчитала сдачу и взяла деньги. Когда она выходила из кафе, на лице официантки была написана просьба – никогда больше сюда не приходить. Девушка была измучена, испугана и еле держалась на ногах.

Вика вернулась в гостиницу, где горничная проверила у нее карточку гостя, хотя на этаже она жила одна и горничная прекрасно знала, в каком номере.

– Вы будете еще сегодня выходить? – строго спросила она.

– Нет, – ответила Вика.

– Тогда я закрываю этаж.

Что значит «закрываю этаж», Вика не знала, но решила не спрашивать.

Вика уже жалела, что приехала сюда на четыре дня. В городе не было знакомых, и по большому счету дел у нее тоже здесь никаких не было. Что ей делать еще столько времени? Менять билет и улетать домой? Или все же вернуться на могилу? А может, поступить так, как советовал водитель, – подождать?

На завтрак она съела холодный упругий омлет, сидя в пустом зале ресторана на «своем» месте – официантка проследила, чтобы Вика села куда положено. Она решила пройтись по городу и подумать – менять ей билеты или нет. Вика хотела отыскать какой-нибудь музей, чтобы хоть чем-то занять свободное время. С главной улицы она решила не сворачивать – идти прямо, чтобы не заблудиться. Современные многоэтажки соседствовали с богатыми частными домами и совсем старыми домишками. Рядом с магазином электроники сидела женщина и торговала свежей зеленью – от лотка шел резкий запах земли и травы. На главной площади сверкал на солнце огромный памятник Ленину с цветами на постаменте. Тут же, на здании городской администрации, развевался российский флаг. Вика свернула в переулок и вошла в сквер. В палатке у входа продавались сигареты и прохладительные напитки, а в двух шагах стояла тележка с мороженым, попавшая сюда из Викиного детства. Она подошла и, не удержавшись, купила пломбир в вафельном стаканчике. Мороженщица – Вике показалось, что она даже помнит ее лицо, хотя такого не могло быть, – выдала ей деревянную палочку и посоветовала есть медленно, чтобы не простудиться. Вика послушно кивнула, как всегда кивала, когда была маленькой. И, отбежав от мороженщицы, откусывала от вафельного стаканчика большими кусками, которые приходилось долго держать во рту, чтобы немного растаяли.

Она села на лавочку, впитывая эмоции, ощущения, впечатления – хотела запомнить все хорошенько, чтобы потом рассказать бабуле. Та обязательно будет ждать рассказа. Но Вика ловила себя на том, что все равно смотрит на город, на окрестности глазами неофита, иностранца, экскурсанта, не чувствующего атмосферу так, как чувствуют ее местные жители. Она замечала то, чего не замечали молодые женщины, гулявшие с колясками, водители такси, собравшиеся на крошечном пятачке под знаком «стоянка запрещена».

Вика с некоторым удивлением подошла к скульптуре явно современного периода: что-то авангардное – переплетенные ветви то ли дерева, то ли кустарника, которые росли ввысь, вероятно, олицетворяя что-то хорошее. И своими железными ветвями буквально утыкались в небольшой, даже скромный бюстик Сталина, на котором лежала забытая или потерянная детская лопатка – так кладут перчатку на скамейку или вешают зонтик на ветку дерева, чтобы хозяева могли вернуться и найти пропажу.

Вика вышла из сквера и пошла назад. По дороге ей попался ювелирный магазинчик, в который она зашла просто так, из любопытства. Решение – уезжать или оставаться – она так и не приняла. Ей хотелось уехать сегодня же, но что-то держало и останавливало.

В магазинчике, не считая продавщицы, которая небрежно, чуть ли не горстями, разбрасывала по витрине серьги и кольца, никого не было.

– Почему одна? – спросила ее продавщица, не отрываясь от дел.

– А с кем нужно? – удивилась Вика.

– С мужчиной, конечно же. Вот, смотри, какой жемчуг, – продавщица показала ей серьги, которые собиралась бросить на витрину, – очень богато смотрятся.

Серьги были красивыми, но слишком вычурными. Как говорила в таких случаях бабуля, «надеть и не встать».

Вика разглядывала украшение, когда в магазинчик зашел мужчина. Продавщица внимательно смотрела, как он переходит от одной витрины к другой, но не предложила помочь и не спросила, что он ищет. Прошло минут десять – в полной тишине. Вика покорно мерила серьги, которые ей предлагала продавщица.

– Мужчина, ну что вы так скучно ходите? – наконец не выдержала та.

– Зато молча, – ответил тот и сразу же вышел.

Вика купила серьги – длинные, украшенные камнями, – которые никогда бы в жизни не рискнула даже примерить. Но в тот момент, глядя на себя в зеркало, она показалась себе красивой. Яркой, броской, почти как бабуля. Серьги удлиняли лицо, делали его тоньше и выразительнее. Так сказала продавщица, и Вика ей поверила.

Она вышла из магазинчика, ощущая непривычную тяжесть в мочках, и пошла к гостинице, решив, что сдаст номер и сразу поедет в аэропорт. И была твердо уверена в правильности своего решения, как будто серьги стали последним пунктом ее «программы пребывания» в этом городе.

Вика дошла до гостиницы под звуки марша, доносившегося из громкоговорителя.

– Где вы ходите? Я вас давно жду. – Вчерашний водитель, муж Наташи, ждал ее около входа. Он был обеспокоен, судя по взгляду, который не был устремлен к линии горизонта.

– Здравствуйте, – ответила Вика, – а зачем вы меня ждете?

Она была рада встрече – теперь она точно знала, что поедет в аэропорт.

– Вы не видели город, – сказал водитель тоном, каким муж упрекает жену в том, что она не приготовила ужин.

– Видела. Я гуляла, – ответила Вика, – дошла до сквера.

Водитель даже не хмыкнул, а фыркнул и пошел к машине. Вика по его спине поняла, что должна следовать за ним.

Она села на заднее сиденье машины, собираясь покориться судьбе, но не выдержала.

– Простите, а как вас зовут? – спросила она.

– Давид, – ответил мужчина.

– Очень приятно. Вы не могли бы меня потом в аэропорт отвезти? Я хочу поменять билеты. Улететь пораньше.

Давид не ответил. Только посмотрел на Вику тем же взглядом, каким рассматривал горизонт, – как будто сквозь нее.

Они остановились на маленькой тихой улочке. Давид вышел и пошел к старому зданию. Вика поплелась следом. Она не решалась сказать ему, что не может ездить на заднем сиденье, – ее сразу начинает тошнить и она буквально вываливается из машины.

– Куда мы приехали? – спросила Вика, борясь с рвотным рефлексом.

– В музей, – ответил Давид.

Они зашли в крошечный темный вестибюль, где их встретила женщина. Она чем-то напоминала регистраторшу из гостиницы. Строгая, сосредоточенная, в деловом костюме, но с виноватым взглядом, как будто совершила что-то недозволенное.

– Что вы хотите? – спросила женщина. – Просто посмотреть или экскурсию?

– Экскурсию, – ответил за Вику Давид.

– Для детей или для взрослых? – уточнила женщина.

Вика огляделась – кроме них двоих, никаких детей не было. Она невольно улыбнулась, но и женщина и водитель оставались совершенно серьезными.

– Экскурсия для детей – сто рублей, для взрослых – двести пятьдесят. Вам какую? – спросила женщина.

– Детскую, – ответил Давид.

Вика уже смирилась и не спорила. Не задавала вопросов и не требовала объяснений. Бесполезно. Как просить в кафе молоко с медом.

Даже когда женщина, оказавшаяся не только кассиром, но и экскурсоводом, провела их в зал со словами: «Здравствуйте, мальчики и девочки. Дети, что вы знаете о нашем родном крае?» – Вика не начала хохотать, а насупилась и опустила глаза в пол, как делала это в детстве. Экскурсовод вела экскурсию, обращаясь к Вике и Давиду на «ты». Говорила она громко, хотя и Вика и Давид слушали не перебивая. Экскурсовод разговаривала с ними как со школьниками и в конце выдала два чупа-чупса за правильные ответы в рамках викторины «по услышанному». То, что перед ней стоят два взрослых человека, что никого, кроме них, в музее нет, женщину не смутило. Она вела детскую экскурсию за сто рублей, ни на слово не отступая от плана. Давид слушал серьезно, а Вика улыбалась и смущалась, почувствовав себя маленькой девочкой.

Они вышли из музея, и Вика, очумевшая от такой экскурсии, пошла к машине. Но Давид направился в другую сторону.

– Куда вы?

– В парк. На Аллею славы. Танк хотите посмотреть? – спросил Давид.

Вика не ответила. Она надеялась проснуться и очутиться дома. И чтобы больше не было ничего – ни этой поездки, ни кладбища, ни Давида, который фактически стал ее персональным водителем, ни его приятной и заботливой жены Наташи. Ничего. И чтобы ее тоже не было. Здесь. Она хотела к бабуле. Положить ей голову на колени и признаться, что та, как всегда, была права. Не нужно было никуда ехать. Лучше быть с ней. Лежать, и чтобы бабуля гладила по голове.

Но Вика покорно пошла за Давидом – они зашли в парк и присели на ближайшую лавочку. Вдруг она услышала грохот.

– Гром? Дождь пойдет? – удивилась Вика, глядя в небо, на котором не было ни тучки.

– Нет, это танк едет, – радостно ответил Давид. Он был возбужден, как мальчишка. И смотрел опять куда-то вдаль, разглядывая только ему видимую картину.

Вика кивнула, решив, что сошла с ума, и в ее ситуации это было самым естественным и логичным объяснением. А чего еще ждать от этого города? Здесь она узнала, что ее бабуля была падшей женщиной, что ее дедушка похоронен на мусульманском кладбище, в гостинице нельзя сидеть около окна, потому что «не положено», и курить разрешается только под березой, чтобы никто не донес не пойми куда и не пойми кому. Здесь у всех мгновенно случается амнезия, и никто не может объяснить, почему она должна слушать детскую экскурсию, песни из громкоговорителя, есть мороженое маленькими кусочками и ждать появления танка!

Но вдруг на центральной аллее действительно появился танк – обычный танк, насколько Вика могла судить. Вообще-то танки она видела только на картинках и в музеях, но ни разу на ходу. На некоторое время она даже оглохла. Никакого восторга от вида настоящей боевой техники Вика не испытала. Скорее ужас – она сидит на лавочке, а мимо нее на расстоянии вытянутой руки медленно проезжает танк. При желании она могла до него дотронуться.

Вика видела, как Давид бежит следом за танком, кричит и машет руками. В тот момент она пожалела, что доверила свою жизнь этому водителю. Разве нормальный человек будет бежать за танком? Разве в нормальном городе танк будет вот так запросто ездить по парку, если это не парад?

Оказалось, что танк – это памятник. Пусть и не с первого раза, эта махина заехала на специально выстроенную эстакаду и остановилась. Двое мужчин вылезли из кабины и обошли его кругом, проверяя работу. Рядом стояли дети, женщины – они хлопали в ладоши. Дети норовили залезть на пушку.

Подошли еще двое мужчин и стали разбирать эстакаду.

– И что теперь? – спросила Вика у водителя, который с восторгом смотрел на танк.

– Как что? Памятник будет, – ответил он.

– Памятники не ездят.

– Почему не ездят? Очень хорошо все придумали. Если нужно будет, они заведут танк и спустят его.

– Ну да, конечно, – вынуждена была согласиться Вика. – А кому памятник поставили? Почему именно танк, а не самолет?

– Красиво, – искренне восхитился Давид, – и самолет сюда не поместится.

– Отвезите меня в гостиницу, пожалуйста, – попросила Вика. – На сегодня мне впечатлений достаточно.

Давид кивнул и пошел к машине, то и дело оборачиваясь, чтобы еще раз посмотреть на сверкавший на солнце образец военной техники. Водитель довез ее до гостиницы, отсчитал сдачу, хотя Вика намеренно дала больше, и встал рядом со своей машиной, с удовлетворением и чувством выполненного долга уставившись на линию горизонта.

Вика вдруг почувствовала себя плохо – опять подкатила тошнота и слабость, ноги стали ватными. Она зашла в вестибюль, где охранник, с которым она здоровалась дважды в день, проверил у нее карточку гостя и попросил пройти через металлоискатель. Спорить бесполезно, проще согласиться.

В номере было душно. Кондиционер работал «через не могу». Вика открыла пошире окно и выглянула наружу – на набережной гуляли люди. Из громкоговорителя доносился очередной бравурный марш. Вика взяла мобильный телефон и набрала номер.

– Бабуль, это я, ты как там?

– Ты за этим позвонила? – спросила бабуля.

– Мне плохо что-то, – призналась Вика.

– Я знаю. Не нужно было тебе туда ехать. Потерпи, Викуля. Скоро вернешься домой. Я тебя жду.

Вика давно знала, что ей проще разговаривать с бабулей именно по телефону. Слушать ее завораживающий ласковый голос, слышать, как она щелкает зажигалкой, прикуривая сигарету, или отставляет кастрюлю с плиты. Этой магией телефонных разговоров она очень дорожила и боялась ее разрушить. Когда она приезжала к бабуле в гости, никаких разговоров не получалось. Они или сидели молча, или обсуждали погоду и незначительные новости. А по телефону, не видя друг друга, могли говорить обо всем. Точнее, бабуле даже не нужно было ничего рассказывать – она все чувствовала заранее и отвечала на Викины вопросы прежде, чем та успевала их задать.

– Бабуль, а что там у вас с дедушкой произошло? – спросила Вика.

– Зачем тебе это сейчас? Ничего особенно не произошло. Обычная жизнь, вот что произошло. Почему ты спрашиваешь?

– Просто так. Я чувствую, что-то случилось. Но не хочешь, не рассказывай.

– Не хочу. Нечего рассказывать.

В этот момент у Вики в номере зазвонил телефон.

– Бабуль, я тебе перезвоню, ладно? Целую.

Вика подняла трубку и услышала голос женщины с регистрации.

– Вас тут ждут, – сказала женщина.

– Кто?

– Мужчина. Просил, чтобы вы спустились. В баре сидит.

– Какой мужчина? У меня здесь нет знакомых.

Но администратор уже положила трубку. Вика нехотя встала с кровати и спустилась на лифте вниз.

За столиком в баре сидел только один мужчина – пожилой, в строгом костюме. Перед ним стояла бутылка воды. Вика нерешительно подошла к нему и спросила:

– Простите, вы меня ждете?

– Виктория? – переспросил мужчина.

– Да.

– Внучка Петра?

– Да.

– Зачем вы приезжали и спрашивали про меня? Что вам нужно?

– Я про вас не спрашивала.

– Мне звонили по вашей просьбе. Зачем? Что вы хотите?

– Я никого не просила. Мне ничего не нужно. Приехала на могилу к деду. Найти. Вот и все. А вы кто?

– Захаров Дмитрий Иванович.

– Вы друг моего дедушки? Про вас говорила женщина с кладбища!

– Лариса? Так и знал, что это она. Язык без костей!

– Да, бабуля тоже говорила про какую-то Ларису! А кто она? Расскажите. Понимаете, я дедушку совсем не помню. Просто хотела узнать, каким он был человеком.

– Интересно, почему вы не знаете о своем деде? – Мужчина был явно раздражен.

Вике он совсем не понравился. Неприятный, злой.

– Просто бабуля не любит вспоминать прошлое. А дедушка давно умер. Бабуля хотела приехать на его могилу, но она уже в возрасте, ей тяжело.

Дмитрий Иванович хмыкнул.

– Зачем вы приехали? – спросил он строго.

– Я же вам сказала – на могилу к деду. Вы можете мне что-нибудь рассказать? Вы ведь учились вместе и работали. Так сказала женщина, которая была на кладбище.

– Много лет прошло. Мы никогда не дружили. Просто были знакомы. У нас в поселке все друг друга знают. Ничего я вам рассказать не могу. Не помню.

– А бабуля? Вы знали мою бабушку?

– Видел. Красивая женщина.

– Да… – кивнула Вика, понимая, что больше ничего не услышит. И у этого Захарова случился внезапный приступ амнезии.

Дмитрий Иванович едва заметно пожал плечами – мол, а что еще ты ожидала услышать?

Вика разглядывала этого человека, сидящего напротив, и пыталась угадать, что он вспоминает, о чем думает, какие отношения связывали его с ее покойным дедом и что он так тщательно скрывает. Неужели он ровесник ее дедушки?

Здесь, в этом городе, возраст людей никогда нельзя было угадать. Это Вика заметила еще по регистраторше, которую поначалу приняла за женщину лет сорока, но позже, увидев ее под березой с сигаретой, решила, что она совсем еще молодая. Здесь еще молодые женщины выглядели значительно старше своих лет, но потом как будто замораживались, и время было над ними не властно. Годы шли, а они не менялись. И любой из них можно было дать и сорок, и пятьдесят, и семьдесят. А мужчины седели уже после тридцати.

Дмитрий Иванович, наверное, в молодости был привлекательным мужчиной. Его внешность портила раскроенная надвое верхняя губа с огромным шрамом, который не скрывали даже усы, отпущенные явно специально. По поведению, манере речи можно было сказать, что Дмитрий Иванович пользовался уважением и привык даже к некоторому почитанию. Во всяком случае, на мир он смотрел снисходительно, свысока, а Вика вызывала у него скорее чувство досады – она доставила ему беспокойство, так ненужное и излишнее в его годы. Чувствовалось, что он привык командовать и ждал, что каждое его слово будет воспринято как приказ. Но было еще что-то, чего Вика не могла объяснить словами. То ли страх, который Захаров рассчитывал увидеть в ее глазах, то ли беспрекословное повиновение ему.

– Вы из-за меня сюда приехали? – спросила Вика и сразу же поняла, что вопрос бестактен.

– Нет, у меня дела были в городе, – ответил Дмитрий Иванович резко. – Всего хорошего. И больше я прошу вас меня не беспокоить. И не нужно подсылать ко мне людей.

– Но я же никого не подсылала! – воскликнула Вика.

Дмитрий Иванович встал из-за стола, еще раз, брезгливо, как показалось Вике, посмотрел на нее и пошел к выходу. Она почувствовала, что Захаров был недоволен тем, как прошла их встреча. Чего он ожидал? Что она испугается? Будет оправдываться? Вика осталась сидеть, не зная, что и думать. Зазвонил ее мобильный.

– Да, бабуль, – ответила Вика.

– Ты где? – Бабуля была явно обеспокоена.

– В баре гостиницы. Приезжал Дмитрий Иванович, который Захаров. Не знаю зачем. Я так и не поняла. Он странный какой-то.

– И что он тебе сказал?

– Ничего. Что дедушку плохо знал, едва знаком, а ты была красавицей. Потом у него тоже случился острый приступ амнезии, как и у всех вокруг.

– Ха, а что им еще остается? – Судя по голосу, бабуля была рада. – Ну и как он выглядит?

– Нормально. Обычный пожилой мужчина. А что у него с губой?

– Это я ему губу пресс-папье разбила. – Бабуля была явно довольна и даже возбуждена.

– Как ты? За что?

– Было за что. А еще я ему однажды в ящик стола ужей подложила. Он до жути змей боялся. Представляешь, открывает ящик, а там клубок змей шевелится. Его потом еще целый месяц трясло. Он за стол старался не садиться. Секретаршу просил документы из ящиков доставать. Вздрагивал от каждого шороха. – Бабуля получала удовольствие от воспоминаний. Вике даже стало страшно. Такой она бабулю никогда не знала и не слышала. Как будто чужая.

– Бабуль, Захаров специально звонил жене водителя, который меня тут повсюду возит. Давид его зовут. Так вот жене Давида Захаров сказал, что дедушка уехал из поселка из-за тебя. Что вы сбежали. Потому что… – Вика не могла повторить бабуле то, что сказал Захаров.

– Потому что я была шлюхой? – бабуля засмеялась. – Господи, ну он совсем не изменился. Как был гадким, мерзким, трусливым и никчемным существом, так и остался. Даже фантазия лучше не стала. Сволочь. Зря я ему тогда голову не разбила!

– Бабуль, я не хотела тебя расстраивать, – сказала Вика, которая чувствовала, что бабуле тяжело дается этот разговор.

– А нечего было ворошить прошлое. Чего тебе дома не сиделось? – Бабуля, как всегда, неожиданно пришла в раздражение. Перемены настроения у нее случались часто и всегда внезапно. Вика к этому привыкла и не обращала внимания. А вот ее мать так и не могла понять, почему бабуля вдруг бросает трубку и не отвечает на звонки. И сколько бы Вика ни пыталась ей объяснить, что бабуля просто устала, что ей тяжело, больно, и она таким образом бережет нервы, мать так и не могла этого понять. Именно поэтому в последние годы их общение проходило исключительно через Вику. Она, внучка, была тем проводом, по которому доходили их слова друг до друга. И как-то менять эту ситуацию никто не собирался. И бабулю, и ее дочь все устраивало. Ну а Вику, которая разрывалась между ними, никто не спрашивал.

– Бабуль, а почему здесь все такие закрытые? Запуганные, что ли? Слово лишнее боятся сказать, – спросила Вика.

– Потому что есть что скрывать, вот и боятся.

– Но столько лет прошло… Чего сейчас-то?

– Прошло, не прошло, а я помню все, как вчера. И больно мне так же. Время еще никого не вылечило и не примирило – чушь все это. Боль никуда не уходит, и память не притупляется. Наоборот, только обиды и помнишь. Хорошее, счастливые моменты, даже спокойствие не запоминаются, а вот злость, страх, отчаяние, ненависть – они как репейник. Ты его выкорчевываешь, а он только разрастается. И мы еще живы, понимаешь? Мы те же, что были тогда.

– Бабуль, расскажи мне, что тогда случилось.

– Зачем? Ну скажи мне, зачем? Я столько лет забывала, пыталась забыть, а ты хочешь все разворошить, сковырнуть. Как траву старую на могиле.

– Бабуль, только не нервничай, пожалуйста. Если ты не хочешь, я ничего выяснять не буду. Скажи, что мне делать?

– Достопримечательности смотреть.

– Уже посмотрела. Давид, тот водитель, меня сегодня возил.

– Тогда домой возвращайся.

– Хорошо. Только скажи – а та женщина с кладбища, пожилая, Лариса, она кто? Захаров тоже про нее говорил.

– Как она выглядит?

– Не знаю. Обычно. У нее двое внуков. Мальчик и девочка.

– Надо же…

– Ну, она вроде твоя ровесница.

– Моя ровесница? – Бабуля моментально сменила гнев на милость и явно была заинтересована рассказом. – Да она на десять лет моложе!

– Значит, это была другая женщина, – ответила Вика.

– Нет, точно Лариска, больше некому. Цветы на могиле она сажала. И она действительно выглядит как я?

– Бабуль, мне кажется, она знает больше, чем говорит. И в этом она похожа на тебя. Ты тоже ничего мне не хочешь рассказывать. Только не говори, что и у тебя провалы в памяти! Все, я устала от вас от всех. Ты мне только скажи, что делать с могилой. Возвращаться? Убирать?

– Не надо. Я позвоню Лариске. Она уберет. Или уже убрала, когда ты за воротами скрылась. – Бабуля, судя по звукам, прикурила очередную сигарету. – Они теперь будут ждать, что я приеду. Ничего не меняется. Ничегошеньки.

– Бабуль, выходит, ты ее знаешь? Эту женщину? Кто она? – спросила Вика.

Но бабуля уже нажала на отбой, закончив разговор. Вика поднялась в номер и решила принять душ, чтобы хоть немного прийти в себя. Но стоило ей раздеться, как зазвонил стационарный телефон.

– Вас опять мужчина ждет в баре, – сказала регистраторша. Голос у нее был суровым и ревнивым.

– Какой мужчина? – спросила Вика, но регистраторша уже положила трубку.

Вика, совершенно опустошенная, с чувством вины за то, что доставляет регистраторше беспокойство, оделась и спустилась вниз. За столиком сидел Давид и уже привычно смотрел в окно, как будто вся окружающая жизнь его совсем не интересовала.

– Здравствуйте, – Вика села за столик, – это вы меня ждали?

– Кто сказал? – искренне удивился Давид.

– Регистраторша. Она позвонила и сказала, что вы меня ждете.

Давид улыбнулся. Вика уже начала различать оттенки его эмоций. Он умел улыбаться глазами и переживать скулами. А еще у него менялся цвет глаз. Когда они были на кладбище, у Давида глаза были серыми, а сейчас, за столом, казались зелеными. Или все дело было в освещении, удивительном свете, ярком, пронзительном, как софиты. Вика утром накрасила глаза так, как делала это всегда, и вдруг сама себе показалась блеклой, смытой. Свет требовал красок. Вика нарисовала стрелки и накрасила губы. И только тогда «проявилась», как негатив.

– Жена взяла билеты на концерт, – сказал Давид, – хотите пойти?

– Я так понимаю, выбора у меня нет? – улыбнулась Вика.

– Ну, жена сказала, чтобы я вас привез. Вам будет приятно. Это ведь лучше, чем сидеть в номере.

– Ваша жена – мудрая женщина. Скажите, а этого мужчину, Захарова, вы привезли? – вдруг спросила Вика.

– Да, – спокойно ответил Давид.

– Зачем он приехал?

Давид не ответил.

– Он очень нервничал, когда ехал. Я беспокоился. Мужчина пожилой, уважаемый. Я боялся, что с сердцем ему плохо будет, – сказал наконец он, поскольку Вика уперлась в него взглядом и ждала ответа.

– Он спросил, что мне нужно. И не поверил, что я приехала на могилу к деду. Мне он совсем не понравился. Неприятный человек.

– Не слушай, что тебе говорят. Себя слушай. Люди скажут – недорого возьмут. Разговоры – шум это все.

Вика кивнула.

– Мне кажется, они – бабуля, Захаров и даже эта Лариса с кладбища – много лет назад договорились никому ничего не рассказывать, – призналась Вика.

– Поехали на концерт. Наташа ждет. – Давид завел машину.

Концерт проходил в местном культурном центре – огромном здании из стекла, недавно отстроенном. По всем признакам – гордость города. Жена Давида ждала их на входе. Рядом с ней стоял молодой человек – красивый, высокий.

– Познакомьтесь, это мой сын, Вадим. – Наташа говорила с гордостью и смотрела на сына с такой любовью, восхищением и восторгом, как будто перед ней стоял бог, а не человек.

– Очень приятно, – сказала Вика.

– Ему уже шестнадцать, – шепнула ей Наташа.

– Очень красивый мальчик.

– Я знаю. Да. Очень красивый. И умный. Даже не верится, что у меня такой сын. Смотрю на него и сглазить боюсь. Хотя, говорят, мать не может сглазить, а я все равно боюсь.

Вика тоже ни за что бы не подумала, что у Наташи есть взрослый сын. С еще большим трудом она могла представить себе Давида в роли отца.

Вадим с отцом пошли вперед, оставив женщин поговорить.

– Так я за него волнуюсь, – призналась Наташа, – он уже совсем большой, а для меня как маленький. Вон, у него уже борода растет, я все привыкнуть никак не могу. Как дотронусь, так вздрагиваю – где мои щечки нежные, где мой мальчик? А потом одергиваю себя и радуюсь – слава богу, что вырос такой. Мужчина уже. Он ведь родился совсем больным. Думали, не выживет, умрет или инвалидом станет. Врачи ничего сделать не могли. Говорили, ждать нужно. У нас тогда с Давидом совсем все расклеилось. Не было нам с ним жизни никакой, одно мучение. И тогда мы договорились, что, когда Вадик поправится или Бог его к себе заберет, мы разведемся. Все родственники знали об этом. Помогали нам, чем могли. Свекровь моя одна верила, что и с Вадиком все хорошо будет, и у нас с Давидом наладится. Она и за Вадиком, и за мной ходила, как будто мы оба болели, в больнице меня подменяла. Она и Вадика, и меня на ноги поставила. Без нее бы я не справилась, не выдержала. Она мне судьбу сделала. Очень сильная женщина. Я не такая. Мы с Давидом тогда почти не разговаривали. Молчали все время. Не было у нас разговоров, слов всяких. Рядом были, и все. Два года жили в аду. Не знаю, как я это выдержала. Но Вадик выздоровел. Чудо случилось. И когда горе отступило, когда Вадик стал говорить, бегать, мы не развелись. Тоже молча все. Давид вообще слов не любит. Так семьей и остались. Столько прожили за эти два года, что не забудешь. И жизнь другая не нужна – лишь бы ребенок был здоров. Я ведь тогда всем богам молилась – просила забрать у меня все чувства, всю жизнь, лишь бы Вадик выздоровел. Так и получилось. Я от себя отказалась ради сына. И, знаешь, правильно сделала. Не хотела я ни другого мужа, ни другой жизни. Только пусть Вадик рядом, такой вот красавец. А Давид меня потом уже полюбил. Мне так кажется. Нежным стал, что ли. Даже не знаю, зачем я тебе все это рассказываю. Если тебе плохо, ты в монастырь в наш съезди. Там все мысли, все желания до Бога доходят быстро. Попроси, и все сбудется. Я там Вадика вымолила. И речка местная все горе уносит – вода там целебная. Руки помоешь, так вся сыпь пройдет сразу же. А если выпьешь стакан – так и кашель отступит. Я завтра Давиду скажу, он тебя отвезет. Ехать далеко, но надо. Постоишь там, все ненужное из головы уйдет, все пустое забудется. Надо туда съездить. И свечку поставь. Там мальчик работает, он читает за здравие. Такой хороший мальчик. Совсем молоденький монах. Но читает так, как никто. Вот прочтет, и все хорошо станет.

– Я не знаю, что просить, – призналась Вика, – не знаю, чего хочу.

– А ты с малого начни. Сначала. Вот, здоровья бабуле ты хочешь? Вот и попроси. Себе спокойствия хочешь? Так и скажи. Не важно, какими словами, главное, чтобы от души, от сердца.

– Я ведь не очень верующая.

– А это не важно. Кому какое дело? В тебе дело. Захочешь – поверишь. Там же никто экзамен не сдает. Всех принимают. И красиво там очень. Такие места. Ты таких никогда не видела. Речка там такого цвета – серо-голубая. Как глаза у Давида.

– Я думала, что у Давида зеленые глаза, – улыбнулась Вика.

– Да, бывают и зеленые, – рассмеялась Наташа, – и у Вадика его глаза, все время цвет меняют. Ты не думай много головой, ты делай, как душа подсказывает. Вот чего душа просит, то и делай. А правильно, неправильно – тут судей нет. Если бы кто-то знал, как правильно, то и горя бы не было. Ладно, пойдем, сейчас концерт начнется.

Наташа потянула Вику за руку.

Они заняли места. Ведущий поприветствовал зал и объявил о начале грандиозного концерта.

Четверо рабочих вывезли на сцену большой концертный рояль.

– Нет-нет, наш дорогой и всеми любимый Эдуард Прихватилов выступит чуть позже, – прошипел в микрофон ведущий, обращаясь скорее к рабочим сцены, чем к зрительному залу. Но рабочие стояли и намека не поняли.

– Сейчас выступит детский ансамбль «Аистенок»! – объявил ведущий. – Рояль увезите!

Рабочие повезли рояль за кулисы. Детки станцевали народный танец, и на сцену вновь вышел ведущий. Пока он рассказывал про то, какой сегодня знаменательный концерт, рабочие опять вывезли рояль.

– Следующим номером нашей программы выступит певец Иван Лобанов, – поприветствуем его! – воскликнул ведущий. И опять обращаясь к рабочим: – Рояль увезите! Рано! – Ведущий дернулся всем телом, как будто хотел подпрыгнуть и сделать фуэте. При этом он продолжал радостно улыбаться. Рабочие вздохнули и потолкали рояль за кулисы. Зал дружно улыбался и проводил их бурными аплодисментами. Один из рабочих даже поклонился.

На сцену вышел певец Иван Лобанов и спел арию из оперы «Евгений Онегин». Спел плохо и был явно собой недоволен. Откланялся скупо и быстро скрылся за кулисами. На сцене опять появился жизнерадостный ведущий и торжественно, перекрикивая самого себя, объявил:

– А вот сейчас выступит всеми любимый, знаменитый, талантливый человек, которого вы все знаете, – Эдуард Прихватилов! Поприветствуем его аплодисментами!

Зал в едином порыве взорвался аплодисментами. Как поняла Вика, пианист был местным героем и главной звездой города. Эдуард Прихватилов солидно, как подобает знаменитости, вышел на сцену и долго кланялся. Он кланялся сначала середине зала, потом отошел вправо и поприветствовал правую сторону партера. Точно так же он приветствовал левую сторону. После этого он отдельно поприветствовал балкон и спустился в партер, чтобы пожать руки тем, кто сидел в первом ряду.

Правда, он то и дело косился на сцену и, казалось, чего-то ждал. Собственно, ждал он того самого рояля. Видимо, ведущий забыл отключить микрофон, поэтому следующую тираду слышал весь зал:

– Куда ушли? Покурить? Быстро вернуть! У нас исполнитель на сцене! Вы хотите концерт сорвать? Когда ушли? Только что?

В зале снова заулыбались. Эдуард Прихватилов поднялся из партера на сцену, принял позу достойного ожидания и глубокомысленного сосредоточения.

– Он очень хорошо играет, – прошептала Наташа Вике, – его даже в Москву звали выступать, и за границу звали, но он здесь остался. Я его тетю знаю – в соседнем доме живет.

Наташа была очень горда столь близким знакомством со звездой.

Наконец злые рабочие даже не вкатили, а вытолкали рояль на сцену.

Эдуард кивнул им в знак благодарности и уселся за инструмент. По первым нотам Вика не смогла догадаться, произведение какого композитора он играет. Вдруг Эдуард сдернул руки и растерянно посмотрел куда-то себе под ноги. Правая педаль отвалилась и лежала рядом. Пианист встал, наклонился и с удивлением поднял педаль, как будто видел эту часть инструмента впервые в жизни.

На сцену влетел ведущий, который не шел, а пританцовывал, выделывая замысловатые па.

– Небольшая техническая неполадка? – попытался пошутить ведущий и дал «петуха».

Вслед за ним на сцену вышел сумрачный настройщик, который явно никуда не спешил. Он лег под рояль, поудобнее устроился, открыл рабочий чемоданчик и вернул педаль на место. Весь зал наблюдал за тем, как настройщик тяжело поднимается с пола, отряхивает пыль со штанин и кивает Эдуарду. Тот все это время стоял на сцене, стараясь не смотреть на инструмент, – как будто стеснялся. Настройщик ушел за кулисы, шаркая и тяжело вздыхая, ведущий вновь прокукарекал слова про «талантливого исполнителя» и улетел за кулисы. Эдуард снова сел за рояль. На сей раз педаль продержалась чуть дольше – минуты четыре. А потом опять отвалилась. Надо признать, что зрители уже не слушали музыку, они смотрели на ноги Эдуарда и только и ждали этого момента. Когда педаль с тихим стуком упала на пол, зрительный зал дружно охнул. Эдуард опять с удивлением посмотрел на свои ноги, как будто в поломке педали были виноваты его конечности. И опять встал из-за рояля и ушел в дальний угол.

Ведущий, видимо, тоже стоял за кулисами и только и ждал этого момента. И опять он вышел на сцену и начал просить зал не расходиться и потерпеть еще немного. Зал расходиться и не собирался – все с интересом следили за происходящим на сцене и всем хотелось узнать, чем кончится дело. Уже из другой кулисы появился понурый настройщик, опять он долго укладывался под роялем, надевал очки, болтавшиеся на шнурке на груди, копался в чемоданчике с инструментами.

– Долго еще? – шепотом спросил ведущий, забыв выключить микрофон.

Настройщик театрально развел руками.

– Тогда мы вновь попросим выйти на сцену нашего любимого певца, знаменитого Ивана Лобанова. Просим! – ведущий воздел руки, призывая публику к аплодисментам. Зал послушно и искренне захлопал.

Но, по всей видимости, Иван Лобанов не был готов петь «на бис» и призывов ведущего и публики не услышал.

– Иван Лобанов! – почти истерично закричал в микрофон ведущий и своим окриком заставил вздрогнуть и настройщика, и несчастного пианиста, который уже не находил себе места на сцене, с тоской поглядывая за кулисы в поисках убежища.

– Сейчас, сейчас, уже идет. В буфете был. – На сцене появилась уборщица, которая обратилась к залу громко и очень душевно. И без микрофона ее было прекрасно слышно. Зал дружно и с пониманием заулыбался. Уборщица подошла к настройщику и очень по-женски, с интересом и уважением стала смотреть, как он работает. Потом опомнилась и начала стирать пыль с крышки рояля – чего уж без дела стоять?

– Ну как там? – спросила она с беспокойством у настройщика.

Голос у нее, видимо, от природы был сильным. Говорила она спокойно, без напряжения, и ее слышали даже зрители на балконе, до которого певцу Лобанову приходилось докрикиваться.

Настройщик в отчаянии махнул рукой и опять потянулся к чемоданчику с инструментами, вытаскивая то проволоку, то веревку, то гайку – брал, рассматривал и клал обратно.

– Ох-хо-хо, – покачала головой уборщица и пошла за кулисы. Но буквально через минуту снова вышла с маленьким складным стульчиком, какие очень любят дачники. Уборщица опять улыбнулась залу и поставила стул рядом с пианистом. Эдуард Прихватилов, звезда местного масштаба, пианист, променявший столичную сцену на этот концертный зал, втиснулся в стульчик и замер, глядя куда-то в сторону и чуть вверх. Уборщица, решив, что больше от нее ничего не требуется, кивнула залу и ушла за кулисы. Зрители проводили ее аплодисментами, которые случились очень вовремя – на сцену наконец вышел певец Лобанов. Судя по виду, ему было и хорошо и плохо одновременно. Хорошо, поскольку глаза у певца сияли, с лица ушла озабоченность, уступив место отваге и куражу. Плохо, поскольку стоял на ногах Лобанов шатко и его слегка заносило вправо. Сделав полукруг по сцене, едва не сбив сидевшего на маленьком раскладном стульчике Эдуарда, Лобанов не без труда вырулил на середину сцены. Поклонился залу и встал в позу. Но музыки не дождался.

– Так пой, без музыки, – посоветовал ему настройщик, выглянув из-под рояля.

Лобанов виновато улыбнулся, не понимая, чего от него ждут. Эдуард Прихватилов смотрел на коллегу не без сочувствия.

– А что петь? – спросил почему-то у настройщика несчастный Лобанов.

– Что-нибудь душевное, – ответил настройщик.

– А я Магомаева очень люблю и Пахмутову, – сказала уборщица, которая появилась на сцене со стаканом в руке. Она принесла настройщику попить. Тот выполз из-под рояля, вытер рукой пот со лба и жадно сделал несколько глотков.

– Луч солнца золотого тьмы скрыла пелена… – запел певец.

Потом он пел уже вместе с залом. И Пахмутову, и Магомаева, и песни из советских кинофильмов, и даже «В лесу родилась елочка», пусть не по сезону, зато от всей души. Лобанов, почувствовав себя в голосе, пел с удовольствием. Зал был очень доволен, дружно подпевал. Зрители с мест заказывали следующую песню. Его принимали так, как никогда. Лобанов чувствовал, что это лучшее выступление в его жизни, и не хотел уходить со сцены, наслаждаясь неожиданным триумфом. Он был готов петь еще и еще, желая продлить ощущение творческого блаженства и профессионального счастья. В его голове уже выстроилась целая концертная программа из любимых песен, которые он никогда не отважился бы спеть с большой сцены. Как о многом он хотел спеть для этой благодарной публики, которая все чувствовала и все понимала! Лобанов уже было отважился на арию мистера Икса, а потом еще про «красоток кабаре», да еще и сплясать канкан на сцене – да, он мог! Когда-то в молодости это был его коронный номер. Пусть ради шутки, забавы, в компании друзей, но ведь мог же! И девушкам его номер очень нравился – они всегда хохотали и становились чуть более благосклонными. А Лобанов чувствовал, нет, просто знал, что публику надо смешить, развлекать. И была бы у него такая слава, что Прихватилову и не снилась. О чем еще мог подумать певец Иван Лобанов, до каких еще смелых выводов дойти, если бы его полет не прервал настройщик, оставалось только догадываться.

– Все, приладил, – сказал настройщик, вылезая из-под рояля.

Лобанов замолчал, приходя в себя, медленно и нехотя возвращаясь к действительности. Очнулся и пианист Прихватилов, до этого тихо кемаривший на стульчике, счастливый от того, что на него никто не обращает внимания. Сегодня он нарушил свой график – пропустил обязательный послеобеденный сон – и оттого чувствовал себя разбитым и в плохой исполнительской форме. В какой-то момент он даже обрадовался, что отвалилась педаль, как школьник, не выучивший урок. Да, в это сложно поверить, но Эдуард Прихватилов просто мечтал, чтобы концерт был отменен. Играть он сегодня никак не хотел. И когда педаль отвалилась, Эдуард даже подумал, что вмешалась рука судьбы. Как же он мечтал в тот момент сбежать со сцены, схватить за руку Наденьку, дочку уборщицы, которая по протекции матери работала билетершей, и сбежать с ней, такой желанной, от всех. Хотя бы для начала к ней, буквально на часок, пока мать домывает полы после концерта, чтобы прижаться к Наденькиным торчащим ключицам, поцеловать бедра и уткнуться лицом во впалый, как будто прилепленный к позвоночнику живот. И в очередной раз удивляться, восторгаться и ужасаться ее немыслимой худобе в сочетании с крепкими, требовательными, цепкими руками. Наденька его любит. Точно любит. И терпит. И он не может без нее. Поэтому и не уехал в столицу, когда звали. Ради Наденьки остался, а ведь так мечтал о столичных залах! Но как представил себе, что никогда не увидит Наденьку, не проведет пальцем по ее тонкой, будто присыпанной мукой, коже на шее, так и не смог уехать. Вот спросил бы его кто-нибудь, почему он не мог жениться на Наденьке и взять ее с собой, так несчастный Эдуард ответил бы честно – боялся. Не брачных уз, а Наденькиной силы в тонких, как жгуты, руках. Вот случилась у него такая фобия, да еще и в отношении любимой женщины, и не мог он с ней справиться. Когда Наденька заводила речь про любовь, про ожидание, которое смерти подобно, про будущее, которое туманно, намекая на свадьбу и оформление отношений, перед глазами Эдуарда тут же возникало видение. Он представлял себе, как Наденька берет его под локти, заводит руки назад, связывает на сгибах веревкой и в таком виде привязывает к железной спинке кровати, которая стояла в ее комнате, пугая Эдуарда подушками, скрипучей сеткой и ножками на колесиках. И вроде двинуться можно, а никак – потащишь за собой эту здоровенную колымагу, больше похожую на ржавый корабль, чем на ложе для утех. Иногда Эдуарду снилась эта кровать, отчего он просыпался в поту, с полным мочевым пузырем и колотящимся сердцем и мучился бессонницей уже до утра. Но не мог же он признаться Наденьке, что в этом видении и снах – причина его нежелания на ней жениться! Ну как можно о таком рассказывать? Она бы не поняла и обиделась. А это означало, что он не сможет потрогать ее лопатки, торчащие, как крылышки, маленькие, но острые, хорошо различимые под блузкой. И когда Эдуард видел эти лопатки, у него щемило сердце. Он был готов кинуться к Наденьке, обнять ее, уколоться обо все ее кости и жениться. Но стоило ему подойти, набрать воздуха, как картина с заломленными за спину руками тут же всплывала перед глазами.

Самое смешное, что Наденькина мама, уборщица, была уверена, что у ее дочери нет никакой личной жизни – она не знала уже, какими способами откормить «этот суповой набор», и без слез не могла смотреть на дочь. И к знахаркам ее водила, и по врачам таскала, и булки со сметаной в нее впихивала, только дочь все равно не толстела. Наденьку в театре прозвали Бухенвальд, но она не обижалась, потому что знала, что у нее есть ее Эдик, знаменитость, пианист. И именно из-за нее он не уехал, что бы там ни говорили сплетники. Наденька была счастлива своей связью и счастлива от того, что такая худая. Была бы с грудью и попой, не было бы у нее Эдика. И он обязательно на ней женится, непременно. Стоит только подождать и потерпеть.

Эдуард очнулся от своих мыслей и полудремы и понуро побрел к роялю. Певец Лобанов, которого немилосердно оборвали на полуфразе, сбили в полете, заткнули рот, так же понуро пошел за кулисы, унося за собой шлейф настоящей славы и той самой отдачи из зала, о которой много говорят артисты и которую он до сегодняшнего дня не чувствовал. Лобанов пошел прямиком в буфет, чтобы выпить. Сегодня ему захотелось напиться вдрызг, чтобы наутро даже не вспомнить о том, что было.

Эдуард Прихватилов сел за рояль и начал играть. Он и сам был не в духе, и зал не был настроен на серьезную музыку. Поэтому, когда злополучная педаль опять отвалилась, Эдуард, не прерываясь, отпихнул ее ногой, и ему сразу полегчало. Он доиграл пьесу легко и без усилий, удивляясь, почему это произведение требовало педали. Не нужна она здесь. Совсем не нужна. А нужна эта легкость, техника и желание добраться до конца. Зрители, казалось, тоже были благодарны ему за этот поступок. Никто даже не шелохнулся, хотя звук отлетевшей педали был слышен прекрасно. И даже когда за кулисами раздался громкий вскрик настройщика «Твою ж мать!» – никто не обратил на него никакого внимания. Эдуард, взяв последний аккорд, встал, поклонился и стал ждать выхода конферансье.

– Вы извините, – на сцене вместо ведущего появилась уборщица, – он просил передать, что у него сегодня свадьба. В смысле, тамада он там. Так что ушел. А концерт окончен.

Эдуарда и уборщицу наградили очередной порцией бурных аплодисментов, и зрители стали выходить из зала.

– У вас тут всегда так? – спросила Вика у Наташи.

– Как? – не поняла вопроса Наташа. – Вам не понравилось?

– Очень понравилось, – искренне ответила Вика.

Наташа кивнула, с любовью и гордостью глядя на своего сына, который, в свою очередь, поглядывал на молодую девушку, также пришедшую на концерт с мамой. Наташа проследила за взглядом сына и сморщила нос. Но ничего не сказала, давая Вадиму возможность любоваться стройным станом явно знакомой ему девушки. Та то и дело заправляла за ухо непокорную прядь и делала вид, что смотрит в сторону, хотя ловила взгляды Вадима и загадочно улыбалась.

Давид с Наташей и Вадимом завезли Вику в гостиницу.

– Завтра в монастырь поедете, – сказала Наташа Вике.

– Хорошо, – спорить она не стала.

– В восемь надо уже выехать. И голову прикрой чем-нибудь. Есть платок?

– Нет.

– Я так и знала. Вот, мой наденешь. – Наташа достала из сумки большой платок и вручила Вике.

– Спасибо.

Уже поздно вечером, засыпая, Вика решила, что завтра никуда не поедет. Не было ни сил, ни, если честно, желания. То ли на нее так подействовал концерт, такой же несуразный, по-своему безумный, как и «детская экскурсия» в музее, как и танк, который стал памятником. Вике было нехорошо – в душе осталась беспричинная тревога и вина перед дедом: она ведь так и не сделала того, ради чего ехала. Могилу не убрала, цветы не положила. Развлекалась, вместо того чтобы отдать дань покойному. Попросить прощения за то, что никто из близких за эти годы так и не удосужился доехать до кладбища. И сейчас, когда она оказалась здесь, даже малого не сделала. Хоть бы плиту тряпкой протерла, так нет же. Вике было стыдно перед самой собой.

Она решила отменить поездку, но когда потянулась к телефону, чтобы позвонить, поняла, что номер Давида ей и в голову не пришло записать. Незачем было – Давид или стоял под окнами гостиницы, или уже ждал ее в баре. Ничего не оставалось делать – Вика не хотела показаться невежливой и завела будильник на полвосьмого.

Утром она встала не просто с трудом, а вообще еле-еле. Почему-то дико болела голова, хотя она вечером не пила спиртное и для головной боли не было никаких причин. Но виски стянул обруч – и давил, давил. Глаза отекли и не открывались. Она достала темные очки, завернулась в Наташин платок и спустилась вниз. Давид, естественно, уже ждал ее на парковке. Вика даже позавидовала его свежести, отметив и юношескую стройность, и прямую, натянутую, как у бывшего танцора или спортсмена, спину.

– Доброе утро, – буркнула она.

– Садись, я тебе уже сзади постелил. Поспишь, – ответил Давид.

Вика благодарно кивнула, устраиваясь поудобнее, – на заднем сиденье лежали маленькая подушечка и плед. Она легла, укрылась и уснула сразу же – Давид не успел даже машину завести и вырулить со стоянки. Сколько они ехали, Вика не знала. Проснулась от того, что было очень тихо, слишком тихо. Она открыла глаза – они остановились на берегу реки. Давида в машине не было. Сколько времени он ждал, пока она проснется, Вика не знала – часы забыла в номере.

Давид смотрел вдаль. Он улыбался. Вика проследила за его взглядом и наконец поняла, что он видит там, за горизонтом. Там сходились небеса и втекали в горную реку. Там горы сверкали лазурью и теми красками, каких не бывает в природе. Там было спокойно и легко. Вика задыхалась от разреженного воздуха и запаха сероводорода, которым было пропитано все вокруг. Запах шел от речки, которая не казалась нормальной рекой – она была не серая и не голубая, не синяя и даже не коричневая. Цвет был мутный и чистый одновременно. Дна не было видно. Но на поверхности то и дело появлялись разноцветные блики – от розовых до фиолетовых. Река уходила вверх и вопреки законам природы скрывалась в горах, где тут же начиналось небо, такое же мутное и чистое одновременно, с такими же проблесками.

Вика едва могла оторвать глаз от этой красоты, которая казалась совершенно нереальной, неземной, и вдруг увидела камень, на котором сидела вроде как русалка.

– Это русалка? – уточнила она у Давида, пытаясь проморгаться, сбросить сонную дурноту и избавиться от накатившего морока.

– Да, – ответил он, – для детей поставили.

– А почему она здесь сидит? – Вика смотрела на эту скульптуру, такую же абсурдную и невозможную, как и все вокруг.

– Устала, наверное, вот и присела, – ответил Давид. Вика подумала, что он шутит, но Давид не улыбался. – Иди, я здесь постою еще. Нет, давай я тебя сфотографирую. Тут все фотографируются на память. Достопримечательность.

Давид взял ее телефон, сделал кадр и показал, что получилось.

Вика смотрела на фото и не узнавала себя в этой женщине – одетая в черное с ног до головы, в платке, надвинутым почти на брови, с ярко подведенными глазами. Свет. Здесь был совсем другой свет, который скрывал внешнее и вскрывал внутреннее. У Вики был усталый и испуганный взгляд. Потерянного, неприкаянного человека, который не знает, куда идти и, главное, зачем. И совершенно не понимает, что его ждет в конце пути.

Давид остался стоять на берегу, разглядывая горизонт, а Вика отправилась к храму. Давид рассказал ей, что монастырь – мужской, но среди посетителей она заметила только женщин, ни одного мужчины. Женщины были разного возраста – и совсем молоденькие, и старухи, которые едва передвигали ноги. Наверх вела крутая лестница с очень узкими ступеньками. Вика поднималась по ней бочком, стараясь не смотреть вниз, – лестница была каменная, скользкая, как лед, истертая годами и ногами. Но на этой лестнице дети, которых здесь тоже оказалось много, умудрялись прыгать, играть в мяч, который, видимо, был главной и самой важной игрушкой местной детворы.

Вике пришлось постоять несколько минут наверху лестницы, чтобы справиться с дыханием. И ей оставалось только удивляться тем пожилым, едва передвигающим ноги женщинам, которые шли, не останавливаясь, вперед, дальше, к маленькой церквушке. И отбрасывали руки своих молодых спутниц – за ненадобностью. Конечно, это можно было бы счесть своего рода маленьким чудом, мистикой или феноменальным по силе самовнушением, но эти женщины, немощные, больные, невидящие, сгорбленные, вдруг в конце лестницы обретали силу молодых и здоровых. Они могли идти дальше без помощи, без поддержки, могли даже бежать, как дети. Вика смотрела на них и не верила своим глазам. Впрочем, она вообще не знала, чему и кому верить. И уже не доверяла даже собственным чувствам.

Вслед за остальными она зашла в церковь – в крошечном закутке, похожем на прихожую в обычной квартире, или скобяную лавку, или раздевалку в детском саду, было шумно и тесно. Около прилавка размером с кухонный стол, на котором были выставлены иконы, крестики, свечки и, как заметила Вика, даже магнитики с видами монастыря, гудела живая очередь. Женщины расспрашивали друг друга о том, как доехали, когда отправятся назад, а ведь надо еще набрать воды из реки, той самой, целебной, с сероводородом. Но в этих разговорах и спорах было столько обычного, бытового, расхожего, как будто женщины стояли не в храме, не в монастыре, а сидели на лавочке во дворе или болтали на собственной кухне.

Вика тоже заняла очередь – не по собственной воле, она не собиралась ничего покупать, а потому, что так делали все, кто входил в церквушку, и другого способа проникнуть внутрь не было. Она хотела просто зайти и посмотреть на внутреннее убранство, на иконы, но не посмела нарушать местный порядок. Вика решила купить три свечи. Очередь двигалась очень медленно. Точнее, она почти стояла. Выдавал свечи и принимал записочки «о здравии» и «о упокоении» юноша, совсем молоденький мальчик. У него даже щетина пробивалась по-подростковому – клочками. Он то и дело краснел, быстро и горячо вступал в спор с прихожанками и так же быстро сдавался и уступал.

– Новенький он, – сказала Вике женщина, которая стояла перед ней, – только год здесь. Прошлый мальчик был лучше.

– Почему? – спросила Вика, опять же потому, что так было принято в этой очереди. Любое замечание требовало реакции. На каждую реплику отвечали все стоявшие в очереди, перебивая друг друга, добавляя детали и утверждая, что именно так было «на самом деле».

Так получилось и сейчас, хотя Вика совсем этого не желала. Ей бы прикусить язык и помолчать, но было поздно. Все, кто был в «предбаннике», развернулись к Вике и начали рассказывать о предшественнике «этого новенького», который от смущения покрылся пунцовыми пятнами.

Вика узнала, что раньше в монастыре служкой был очень хороший мальчик. Всем он нравился. Правда, считать совсем не умел. Мог продать большие свечи по цене маленьких, красные по цене обычных, посчитать сорокоуст, как обычную службу о здравии, да и имена в записочках считал «на глаз». А ведь за каждое имя – дополнительная плата. В общем, плохо у него было с цифрами. Так плохо, что всегда выходило в минус для лавочки, не в прибыль. Мог и просто так свечи отдать. И вот что удивительно – церковная лавка исправно приносила доход. Пусть не большой, но стабильный. И как ему удавалось при своей безалаберности свести расходы с доходами, оставалось загадкой. Прихожанки сами брали свечки столько, сколько нужно, никогда не стояли в очереди – юноша лишь махал рукой, мол, на выходе, потом расплатитесь. И никогда никаких заторов на входе. Точно так же прихожанки сами клали деньги на стол, сами же брали сдачу, если требовалось.

А потом этот бывший служка уехал. Говорили, что перевелся в другой монастырь, на повышение пошел. И прислали вот этого, нынешнего. А этот оказался математическим гением. Считать умел так, как некоторые песни петь – такие способности, что диву даешься. Любые числа в уме умножал, складывал. Только от Бога такой талант, не иначе. Однако в жизни с таким даром очень непросто, тяжело даже. Вот этот новенький монах сдачу всегда отсчитывает до копеечки. А когда ему состоятельные прихожане давали больше – на нужды храма и монастыря – так все равно не брал, вдогонку бежал, чтобы лишнее отдать. И всем плохо – и прихожане обижаются, и мальчик страдает. Вот и очередь образуется, и все недовольны. Неприятно вроде и на душе плохо – хотели ведь как лучше, от души, честно заработанные денежки на благое дело отдать, да еще так, чтобы скромно, чтобы никто не увидел. А монах этот, у которого еще борода не выросла, не берет – все считает и считает. И вот что странно – церковная лавка доход перестала приносить. Наоборот – одни убытки от этого счетовода. Никогда такого не было. Он уже и сам свечи стал выдавать, и имена в записочках по два раза пересчитывает, а все равно недочет. И никто не знает, почему и отчего так получается…

Вика наконец добралась до прилавка и получила три свечи. В самой церкви она быстро поставила свечи и вышла наружу – ей хотелось вернуться туда, к речке, где ее ждал Давид.

Водитель, ставший ее проводником и экскурсоводом, стоял на том же месте и, как ей показалось, даже не поменял позы. Вика подошла и встала рядом. Давид молча протянул ей пластиковую бутылку с мутной водой.

– Это тебе, целебная, я набрал тут. Нужно пить. Что хочешь можно делать, – сказал он. Вика подошла к краю реки и дотронулась до воды – несмотря на жару, вода была ледяная, так что рука сразу онемела.

– Тут всегда так, – сказал Давид. – Купаться нельзя, только креститься можно. Вон купель.

Она посмотрела туда, куда указывал Давид. Там была даже не купель, а небольшой, искусственно созданный бассейн, похожий на ванну в спа-центре. Вода там казалась теплой и ласковой. И, уж конечно, целебной, снимающей все болезни, избавляющей от всех невзгод. Вика увидела, как пожилая женщина, которую заметила еще на ступеньках, стояла на деревянном бортике в черном купальнике и вдруг, совершенно неожиданно, прыгнула в воду. Ушла с головой. И только Вика хотела закричать, позвать на помощь, как старуха вынырнула. Она улыбалась и убирала с лица намокшие волосы. Таким молодым и кокетливым жестом, что Вика опять решила, что видит настоящее чудо. Омоложение. Бабуля еще раз не без удовольствия ушла с головой под воду, вынырнула и снова нырнула. После чего сама, без посторонней помощи, вылезла на пандус и села, свесив ноги в купель. Она болтала ногами, брызгаясь, и совершенно не собиралась вставать, вытираться и переодеваться. Была бы ее воля, она бы осталась в воде, превратившись в юную и гибкую русалку. Но старуху почти насильно подняли под руки две женщины, укутали в полотенце и увели переодеваться. Та дала себя увести, но то и дело оборачивалась – туда, к купели, к реке.

– Поехали, пора уже, – сказал Давид, и Вика покорно пошла к машине. – Давай я бутылку в багажник положу, – сказал он.

Когда Давид открыл багажник, Вика увидела горшок. Обыкновенный детский горшок, какой был у нее в детском саду и дома и какие сейчас уже не производят – эмалированный, с облупившимся краем и крышкой сверху.

– Что это? – ахнула она.

– Это? – Давид удивился ее вопросу. – Горшок. Сына еще. Он когда маленький был, мы много с ним ездили. Ему нравилось на машине кататься. Мог и есть и спать в машине хоть сутками. Только в туалет не хотел ходить – ни в общий, ни в лесу под деревом. Только в горшок соглашался. Вот я и возил горшок. Вадик уже большой был, я за дерево иду, а он в горшок свои дела делает, – Давид улыбался, – вот вожу до сих пор. На память. Несколько раз давал его другим родителям. Они все понять не могли, отчего дети капризничают, а я им горшок давал, и все – дети соглашались в туалет сходить. Время быстро летит. А так откроешь багажник, увидишь горшок, и вроде как не было этих лет. Как тогда все. Только моей Наташе не рассказывай – засмеет.

– Почему засмеет? По-моему, это очень трогательно. Наташа – такая хорошая. Мне она очень нравится. И сын у вас замечательный вырос. Хорошо, когда есть семья. А у меня, кроме бабули, никого нет. Мама, конечно, еще есть, но меня бабуля вырастила. Мама все ждет, когда я замуж выйду, а я не хочу. Даже не представляю себе этого. Может, одна останусь.

– Это не тебе решать, что будет, а что нет. От человека ничего не зависит. Как Бог решит, так все будет.

– Я не верю в Бога. Ну, в смысле, не очень верю. В детстве, как всех, меня крестили, и все.

– Тогда говори – судьба. Как написано, так и сбудется.

– Почему вы в этом уверены?

Давид пожал плечами, как будто говорил о самых очевидных вещах, которые способен понять даже ребенок.

Он завел машину. Вике же совсем не хотелось уезжать. Место притягивало ее как магнит, не отпускало. Только здесь у нее впервые возникло ощущение, что река действительно унесет все невзгоды, все горести и течением принесет радость. Пусть маленькую, пусть недолгую, но очень острую, как у детей, которые продолжали играть в мяч и смеялись, когда мячик отскакивал и улетал.

– Можно я сяду вперед? – попросила Вика. – Меня на заднем сиденье укачивает.

– Почему раньше не сказала? – удивился Давид.

– Не знаю.

– Наташа тоже такая. Будет терпеть до последнего. Ни за что не признается, что плохо. А почему не сказать? Что такого? Я не пойму, что ли? Вы думаете, мужчины сами должны догадываться, да? Может, и должны.

Вика улыбнулась. Ей было хорошо и спокойно с Давидом. А еще не покидала мысль, что именно судьба или Бог свели ее именно с этим человеком, а не с каким другим.

– А как вы с Наташей познакомились? – спросила Вика, почувствовав близость и откровенность момента. Или она задала этот вопрос, потому что сидела рядом с Давидом, близко его видела. Она, казалось, наконец его рассмотрела – ему было лет пятьдесят, вряд ли больше. И пусть у него была седая голова, не с проседью, а именно седая, он не выглядел старым. Наоборот, казался молодым. Или дело было во взгляде? Наивном, радостном, живом и ожидающем – впереди, все еще впереди. И не было в нем ни усталости, свойственной возрасту, ни цинизма, приходящего с годами, ни опыта – следствия пережитых неприятностей. Вике он показался ровесником. И она спрашивала у него про жену на равных, как у давнего друга.

– Нас Вероника познакомила, – ответил Давид и улыбнулся.

– А кто это?

– Свекровь Наташи.

Вика замолчала. Она никак не могла сложить в голове то, что услышала. Давид не сказал «мама», он сказал – «свекровь Наташи», и, как такое может быть, Вика даже не могла представить. Она ведь помнила, что Наташа рассказывала ей вчера вечером – как Вадик болел, как свекровь ухаживала и за мальчиком, и за ней. Она была уверена, что Наташа говорит о матери Давида.

Вика думала, как бы тактичнее задать следующий вопрос, чтобы не попасть в глупое положение и неловким словом не обидеть, но Давид стал рассказывать сам. Говорил он спокойно. И не было в этом рассказе ни сожаления, ни упреков, ни обид, которые нет-нет да всплывают в речи, когда вспоминается прошлое.

В первый раз Наташа вышла замуж совсем девочкой, едва семнадцать исполнилось. По большой любви. Но брак оказался очень недолгим – меньше года прожили молодые вместе, десять месяцев. Наташин муж умер. Сердце остановилось. Утром он встал, поцеловал жену, пошел на кухню завтракать и умер прямо за столом. Врачи сказали, что так бывает даже у молодых и здоровых мужчин. Всякое бывает. Бог забрал. Наташа плакала на похоронах, как ребенок. Она не понимала, как не понимают маленькие дети, почему свекровь – Вероника – принесла ей черное платье, платок и увела под руки на кладбище. А потом кормила с ложечки и выхаживала – девочка, в один год ставшая женой и вдовой, совсем исхудала на нервной почве, ничего не ела, только лежала и плакала. А Вероника, похоронив единственного и любимейшего сына, не отпустила невестку к родным. У себя оставила. Настояла на этом. Наташины родители не стали вмешиваться, согласились с решением Вероники. Наташа же, в силу возраста, не стала спрашивать, почему мама не забрала ее домой и оставила, по сути, в чужом доме, у чужой женщины. Наташа была еще ребенком, за которого решения принимали взрослые.

И еще два года Вероника подбирала Наташе мужа. Не как невестке, а как родной дочери. Женихов хватало – Наташа очень красивая была, да и приданое Вероника пообещала богатое. Об этом Наташа тоже ничего не знала – ни о сватовстве, ни о деньгах, которыми свекровь решила обеспечить ее личное счастье. Наташа потихоньку стала ходить в институт – Вероника ее туда пинками выгоняла, заставляла учиться. И пока Наташа училась, покоряясь воле свекрови, Вероника одного за другим отвергала завидных женихов. И уже соседки сплетничали, что Вероника для невестки принца ищет и не найдет, совсем с ума сошла после смерти сына. Виданное ли дело – искать мужа для невестки? Да и кто она ей? Не родная кровь, не дальняя родственница. Ну, прожил с ней покойный сын недолго, детей не нажили… Отправила бы домой – пусть живет девочка, как хочет. Но Вероника разговоры пресекала, на соседок шикала, Наташу одевала и обувала как куклу, от себя ни на шаг не отпускала. И нашла для нее Давида.

Он совершенно не собирался жениться. Мама показала ему Наташину фотографию. Потом встретились в гостях. Наташа ему, конечно, нравилась – красивая девушка, скромная, только немножко не в себе после пережитого горя, но никакой любви с первого взгляда не возникло. А Наташа его вообще толком и не разглядела. Она вообще ничего вокруг не замечала. Ходила, как коза на веревочке, – куда Вероника вела, туда и шла.

– Вас заставили жениться? – спросила, не удержавшись, Вика.

– Можно сказать и так, – ответил Давид, но легко и радостно. – Мама моя с Вероникой так подружились, что проще было согласиться, чтобы отстали от меня. Женщины. Если в голову себе что-то втемяшат, уже не отступятся.

Наташа шла под венец заплаканная и с таким же потерянным взглядом, какой у нее был на кладбище. И опять Вероника одела ее в свадебное платье и повела под руку в церковь – венчаться. Потом уже в ЗАГС. Наташа не понимала, зачем ей выходить замуж за Давида, но спорить со свекровью не посмела.

После свадьбы Вероника сделала молодым царский подарок – квартиру, в которую сама отвезла Наташу.

– Она смешная была. Мне ее даже жалко было. Как будто ее в пионерский лагерь отправили, а не замуж, – сказал Давид.

– Прямо Средневековье какое-то, – ужаснулась Вика.

– Почему Средневековье?

– Ну ладно она – девочка, перепуганная, потерявшая мужа, но вы-то! Вы же ее старше! Зачем вам понадобилась эта женитьба? – ахнула Вика.

– А почему нет? Мне было уже тридцать. Мать только и мечтала меня женить – ей перед соседками, видишь ли, неудобно! – Давид опять улыбнулся. – Наташа была красивая, умная. Почему нет?

– А любовь? – Вика не заметила, что почти кричала от возмущения.

Давид не ответил. Только пожал плечами и замолчал.

– И что было потом? – спросила Вика, выдержав паузу.

– Ничего не было. Плохо жили. То есть никак. Наташа на меня смотрела как на чужого, а я и не особо старался ее завоевать. Даже Вероника признала, что брак был ошибкой. А потом Вадик родился. Дальше ты, наверное, знаешь – Наташа рассказала. Мы жили между жизнью и смертью. Два года. Когда нам сказали, что Вадик не выживет и умрет, мы с Наташей решили, что разведемся, отпустим друг друга, когда с нами не будет сына. Потом врачи сказали, что Вадик может выжить, есть надежда, и мы решили, что будем надеяться на чудо. И если сын выздоровеет, то все равно отпустим друг друга. Мы и родным об этом объявили. Они нас поняли, поддержали. Вероника тогда для нас много сделала. Так за Вадиком и Наташей ухаживала… Откуда у нее только силы брались? Наташа уже не выдерживала, а она сильная, терпеливая оказалась, но все равно сдавалась. Вероника же ее на ноги ставила. И Вадика она выходила. А когда сын пошел на поправку, выздоровел, все стало сразу ясно. И никаких сомнений не осталось. Сразу и сердце очистилось, и на своих местах все оказалось. Так, как и должно было быть. Мы за это время с Наташей полюбили друг друга. В радости не смогли, а в горести полюбили. Родными стали. Потом я своих родителей похоронил. Наташа была рядом. Можно уйти от женщины, которая родила тебе ребенка, но нельзя уйти от женщины, которая похоронила твоих родителей. Вот так и живем до сих пор.

Вика задумалась. В этих бесхитростных словах была какая-то правда, такая, до которой она никогда бы не додумалась сама.

– А Вероника? – спросила, наконец, она.

– Удивительная женщина, – искренне восхитился Давид, – прекрасно выглядит. Годы она обманула, уж не знаю как. Наташа ее очень любит. И Вадик тоже. Да и я. Ведь это она мне, можно сказать, дорогу проложила, жизнь построила. Когда Вадик только родился, Вероника говорила: «Невестка родила мне внука». Она мальчика своим считает. По крови. Она с ним через Наташу сроднилась. Потеряла сына, но обрела дочь. И дочь родила внука, ее, Вероники, продолжение.

– Почему вы называете ее Вероника? Без отчества? – удивилась Вика.

– Есть женщины, которым отчество не нужно. Достаточно имени. Вероника из таких женщин, – ответил с гордостью Давид.

Остаток пути они проделали в полном молчании. Вика думала о Наташе, о Веронике, которую никогда не видела, но уже заочно восхищалась ею. Неужели так можно? Столько выдержать? Справиться с таким горем? И добиться своего. Так себя устроить, так внутренне договориться, чтобы обрести и невестку, и внука, и зятя? Потерять единственного сына и думать о том, что делать дальше? И как можно было так угадать, так почувствовать, что Давид будет именно тем мужчиной, которого ищешь не для себя, а для молоденькой девочки, которая даже не была родной? И знать заранее, быть уверенной в том, что он окажется настолько порядочным, верным? Вот как можно это чувствовать, просчитать? По каким флюидам? Или это и вправду вера в Бога или в судьбу? Ведь Давид тоже покорился чужому выбору, тоже не стал спорить и идти наперекор, и, выходит, правильно сделал? Вика вдруг подумала, что тоже хотела бы так – чтобы за нее все решили. Чтобы Вероника нашла мужа и для нее и устроила ей судьбу. Сказала, куда идти. Но не знала, выдержала бы она то, что выдержала Наташа. Потерять любимого мужа, выйти снова замуж без любви, родить ребенка и опять столкнуться со смертью. Неужели у человека столько сил? И если это Бог, то почему он наказывает и забирает тех, кто невинен – девочку, почти ребенка, мальчика, который только стал мужчиной, младенца, едва появившегося на свет?

Они подъехали к гостинице. Попрощались без слов. Давид лишь кивнул и улыбнулся. Он занял привычное место на стоянке и стал рассматривать горизонт.

Вика не призналась ему в том, что тоже переняла эту привычку – рано утром, перед завтраком, она выходила на общий балкон и подолгу смотрела вдаль. Вид с балкона был так себе, не самым примечательный – новостройки, крыши старых домов, улица, но если взглянуть чуть выше и чуть дальше, то там открывалось небо. Разноцветное, с сияющей каждый день, будто нарисованной радугой, летящими с небывалой скоростью облаками. Вика смотрела вдаль и в этот момент ни о чем не думала – голова была пустой и ясной. Мысли не набегали одна на другую, не набрасывались, не вклинивались, а уходили куда-то далеко. Не мешали. И Вике от этого становилось хорошо и спокойно. На балконе она не чувствовала себя загнанным пони, который вынужден ходить по одним и тем же дорожкам парка, не в силах свернуть ни вправо, ни влево. Она чувствовала, что может все, что в ее силах справиться со всеми невзгодами, со всеми неприятностями, и ее жизнь только начинается. Стоит только захотеть.

Вика прошла через металлоискатель и предъявила охраннику, который до этого махнул Давиду рукой в знак приветствия, карточку гостя. Она направилась к лифту, но оглянулась. Женщина-регистраторша буравила ее взглядом. Она ее не окликнула, но, когда Вика посмотрела в ее сторону, кивнула головой в направлении бара. Вика перевела взгляд, надеясь, что ей показалось, но она увидела того, кого ждала и о ком невольно думала все это время – за одним из столов сидел Захаров Дмитрий Иванович. Он сидел очень ровно, держа спину. На нем был парадный костюм, туго затянутый галстук, белая рубашка. Вика подошла к столику и без приглашения уселась.

– Здравствуйте, – сказала она, не зная, чего ожидать.

– Вот, смотрите. – Дмитрий Иванович не удивился ее появлению. Он полез в портфель и выложил на стол старую картонную папку на тесемках.

– Что это? – спросила Вика.

– Документы. Приказ об увольнении вашего деда. Вот, смотрите, читайте. Не по собственному желанию. По статье. Со строгим выговором. За несоответствие занимаемой должности. Здесь же протокол партсобрания. И его признательные показания.

Вика смотрела на потертые, пожелтевшие листы с размашистыми подписями свидетелей, ответственных лиц, членов комиссии и едва видимыми печатями и ничего не понимала.

– И что? Зачем вы их привезли?

– Чтобы вы знали.

– Хорошо. Теперь я знаю, – кивнула Вика. – И вы хранили эти документы столько лет? Зачем?

Дмитрий Иванович не ответил. Он встал из-за стола. Аккуратно собрал документы в папку и пошел к выходу, не прощаясь.

Вика поднялась в номер и набрала номер бабули. Та долго не отвечала.

– Да, – наконец услышала она голос.

– Почему ты не отвечаешь? – спросила Вика.

– Я не знаю, что ты еще скажешь. Ничего не хочу слышать. Ни хорошего, ни плохого, – ответила бабуля.

– Я в монастыре сегодня была, – сказала Вика.

– И что, тоже поверила в эту легенду? Река все беды уносит, земля излечивает, дети рождаются, и всем наступает счастье. – Бабуля явно язвила, причем зло, чего Вика за ней не замечала раньше. Бабуля могла пошутить, но шутила всегда по-доброму, можно сказать, с нежностью.

– Да, я поверила, – призналась Вика.

– Ну и дура. Я думала, ты умнее. Они эту историю всем рассказывают. Столько лет прошло, хоть бы что-нибудь новенькое придумали.

– Мне там было хорошо. И легко.

– Конечно, легко. Уехала, проблемы все оставила и стой себе, смотри на воду. Чего сложного-то? Ты жить попробуй, а не пейзажами любоваться!

– Бабуль, там новый монах, совсем молоденький, с математическими способностями. Говорят, гений. Считает все до копейки. – Вика хотела немного развеселить бабулю, отвлечь ее.

– Викуль, ну что ты как юродивая. Когда я в твоем возрасте была, там тоже такой же служка был. А до этого мальчик, который вообще считать не умел, но лавка доход приносила. А с этим математиком – одни убытки и очереди. Ну, скажи, не так тебе рассказали?

– Все так. Слово в слово, – вынуждена была признать Вика.

– Вот поменьше слушай, а побольше думай. Зачем ты мне позвонила? Чтобы про монастырь рассказать? – Бабулю обмануть было невозможно. Она, как всегда, все чувствовала наперед.

– Нет. Опять Захаров приезжал. Только что. Привез приказ об увольнении деда и другие документы. У него целая папка. Показывал мне. Сказал, что я должна знать.

– А ты что?

– Ничего. Только удивилась. Зачем он столько лет эти бумаги хранил? Папка старая, листы пожелтевшие. Получается, что он всю жизнь обиду хранил, как эти бумаги. И вот дождался. Меня. Показал, как будто склеп вскрыл. Страшно все это. Мне его даже жалко стало.

– Не надо его жалеть, – сказала бабуля, – и не звони мне больше. Приедешь домой, тогда позвонишь. – Бабуля дала отбой.

Вика не стала перезванивать. Знала, что бесполезно – бабуля не ответит.

Вика лежала с закрытыми глазами. Мысли – о себе, бабуле, Давиде и об этом Захарове – не давали покоя. Ей снова стало тяжело. Голова была мутная, дурная, а на душе – тянущее, ноющее беспокойство. Впервые за долгое время она осталась наедине с собой – телевизор в номере работал с перебоями, она поняла это еще утром, пощелкав несколько раз все каналы, книга не увлекала, делать было совершенно нечего. Откровенничать с друзьями Вика никогда себе не позволяла, считая это излишним обременением, причем обоюдным. Близких подруг у нее не было, возможно, именно по этой причине – Вику коробило от признаний, откровений, внезапных слез, бесконечных обсуждений. Ей было неинтересно! Чужая жизнь и чужие проблемы ее не волновали. Вика не умела сострадать, сопереживать, успокаивать и уговаривать. Вот бабуля ее прекрасно понимала. Сама была такой же, не подпускала к себе слишком близко, держала на расстоянии вытянутой руки. «Не подпустишь, не получишь под дых», – говорила бабуля.

Маме звонить уж тем более было бессмысленно – она непременно начнет нервничать, требовать, чтобы дочь немедленно вернулась, и даже не дослушает до конца. Мама считала, что у Вики не может быть проблем в принципе. И уж тем более поводов для уныния или хандры. И даже поездку к дедушке на кладбище мама расценила как блажь, которую дочь могла себе позволить. Мама обязательно бы завела свою любимую песню, что Вика, мол, должна выйти замуж, жить нормальной жизнью, как все. Но что значит «нормальная жизнь», Вика не понимала. Потом мама обязательно начала бы спрашивать про бабулю, и разговор закончился бы скандалом.

Сейчас Вике очень не хватало Давида и Наташи. Ей нужны были рядом люди, такие, как они – заботливая Наташа и уверенный, сильный Давид.

Вика хотела поговорить с бабулей, как разговаривала иногда – откровенно и просто, когда та позволяла ей такое. Позволяла, но очень редко, приучая внучку к сдержанности. «Не расплескивайся», – твердила она ей с раннего детства.

Наверное, бабуля и была единственной подругой, которой можно было довериться, – мудрой, рассудительной, справедливой. Но оказалось, что и у бабули были свои секреты, своя жизнь, свои скелеты в шкафу, и она очень не хотела открывать этот шкаф, чтобы кости не посыпались из него, как плохо уложенное на полку белье.

Не выдержав одиночества в четырех стенах, Вика встала и вышла из номера. Она хотела проветриться, утомить себя прогулкой и свежим воздухом. И не думать ни о чем. Чтобы мысли не крутились, как домашний хомячок в клетке, в ярком колесике, в безумном беге на одном месте. Это ощущение – оглушающая пустота в голове, приятная и увлекающая, – появилось только сегодня, на берегу реки. И чем дальше они отдалялись от реки, тем быстрее возвращались мысли, набирая скорость, как машина, пока на трассе, на ровной дороге, не понеслись в привычном ритме.

Вика вышла из отеля, с надеждой посмотрев на стоянку, – Давида на привычном месте не было. Она пошла по набережной, не переставая удивляться причудливому пейзажу и внутреннему устройству города. Вдалеке виднелись горы, роскошные, манящие, которые вдруг уступали равнинным прогалинам, выгоревшим, пустым и жалким. Здесь текла река с островками суши, хаотично выглядывавшими из-под воды. Река наверняка была мелкой, но на другой берег был перекинут огромный каменный, явно старый мост, правая сторона которого была украшена замками. Эту традицию, неведомо откуда и когда появившуюся, донесло и сюда. Вика ухмыльнулась – неужели брак может спасти какой-то замок, даже амбарный, закрытый на два поворота ключа? Неужели в это кто-то верит? И молодожены настолько наивны, чтобы приходить сюда, с друзьями и свидетелями, находить место для своего замка, вешать его и выбрасывать ключ в воду, чтобы никакая разлучница не смогла его украсть и разрушить любовь? Ей вдруг захотелось заплакать, как в детстве, когда не находилось ответов на вопросы, когда взрослые вели себя непонятно, когда обида, детская, самая больная и тяжелая, самая памятная, но при этом легко забываемая, заполняла живот. Не сердце, не голову, а именно живот.

Вика не знала, куда идти дальше, но возвращаться в гостиницу ей очень не хотелось. На дороге стояло кафе, судя по пластмассовым стульям и не очень свежим скатертям на столах, дешевое. Она захотела пить и решила зайти. Села за угловой столик, спиной к остальным гостям, чтобы не видеть людей, избавить себя от невольной привычки рассматривать чужие лица и слушать чужие разговоры. Официант принес меню.

– Можно кофе и воду? – попросила Вика.

– Можно, – улыбнулся тот смущенно и аккуратно записал заказ в блокнотик.

Кофе был на удивление вкусным, с корицей. Вика сидела и слушала музыку. Она уже успела заметить, что на крошечной сцене стоял стул и лежала гитара. Теперь же на гитаре играл мужчина. И, надо признать, очень неплохо играл. Вика не знала, что это за мелодия, что-то удивительно знакомое. И вдруг гитарист запел. У него был мягкий, даже нежный голос, который показался ей очень знакомым. Таким же знакомым, как и песня, которую он пел. «Битлз»? Пол Маккартни?

Вика повернулась, чтобы рассмотреть музыканта. Это был Давид, хотя она и не поверила своим глазам. Да, именно Давид играл на гитаре и пел. Вика хотела его окликнуть, скорее от неожиданности, но сдержалась. Когда он допел, она похлопала – Давид поднял от гитары голову, чтобы увидеть, от кого дождался аплодисментов. Он кивнул и улыбнулся Вике. Потом спел еще песню, нежную и лиричную. И Вика опять не смогла угадать источник, хотя тысячу раз слышала этот мотив. Видимо, дело было в том, что Давид играл с вариациями, оставляя лишь намек на главную тему. Потом он аккуратно примостил гитару на стул и подсел к Вике.

– Что вы тут делаете? – спросила она.

– Пою, – ответил Давид.

– Это ваша работа?

– Нет, просто для души. Людям нравится, мне тоже, – пожал он плечами.

– А Наташа?

– Дома. Нет, она никогда не приходит меня слушать. Считает, что это так, ребячество. Дурака валяю. Все из детства никак не выйду. Наверное, она права.

– У вас очень красивый голос. Мне понравилось, как вы играете.

– Это хорошо. Я рад. А что ты тут делаешь?

– Не знаю. Не смогла сидеть в номере. Все время думаю о бабуле, об этом Захарове.

Давид не ответил.

– Послушайте, это ведь вы его назад отвезли? – спросила Вика.

– Да.

– А он вам в машине ничего не рассказывал? Ведь должен был. Как мужчина мужчине. Ну, признайтесь. Что он вам говорил?

– Ничего особенного.

– Давид, я вас очень прошу, расскажите. А то я уже не знаю, что и думать! Бабуля бросила трубку. Не хочет ничего слышать. Я волнуюсь за нее.

– Твой дедушка был уволен. А Захаров занял его должность.

– Да, я видела приказ об увольнении, только не могу понять, зачем он мне его показал. Получается, что дед уехал, можно сказать, сбежал, чуть ли не с позором, и больше никогда сюда не возвращался. Но почему тогда он здесь похоронен? И почему этот Захаров так боится? Я же видела, что он боится! Когда папку с бумагами развязывал, у него руки тряслись! Когда я сказала ему, что мне все равно, он как будто разозлился. Ничего не понимаю. Все вокруг врут и что-то скрывают. У всех вдруг отшибло память, а заодно и слух. Как обезьянки – ничего не слышу, ничего не вижу, никому ничего не скажу. Даже та женщина с кладбища. Бабуля сказала, что ее зовут Лариса. Она ведь тоже сделала вид, что не знала ни деда, ни бабулю! Почему? Она ведь к могиле очень уверенно шла. Бабуля сказала, что и анютины глазки Лариса посадила, больше некому. Вы же видели цветы. А они однолетние! И этот Захаров… не знаю, как объяснить, но у него такой вид, как будто он радуется. Все умерли, а он еще жив. Всех врагов пережил, и все от него зависит. Как он расскажет, так и было. И осталась только одна правда – его правда. Понимаете? Он может судить, выносить приговор, говорить, что захочет, о людях, которые не могут уже ни подтвердить, ни опровергнуть его слова. Это же власть. Над прошлым. Мне кажется, что ему это нравится, он прямо наслаждается своей силой.

– А я в соседнем поселке вырос. Как вырос? Дача у нас там была, – сказал Давид, – у моих родителей. Меня отец туда каждый выходные возил. Я просто ненавидел выходные. Знал, что отец меня опять на дачу повезет. Мама туда не ездила. Отец вставал рано утром, надевал белую свежую рубашку, брюки чистые, и мы ехали. А когда приезжали, отец выдавал мне лопату и отправлял копать огород. А сам уходил в гости. Возвращался только к обеду, и мы ехали домой. Я все спрашивал, зачем копать землю, если мы все равно ничего не сажаем. Но отец никогда не отвечал. По дороге он останавливался, покупал огурцы, картошку, помидоры и привозил домой, как будто с нашего огорода. Я маленький был, ничего не понимал. Только когда уже подростком стал, догадался, зачем отец туда ездил.

– У него там была другая женщина?

– Да.

– А ваша мама?

– Я ей ничего не говорил. Не мог. Молчал даже тогда, когда она расспрашивала. Отец знал, что я ничего не расскажу. А потом он перестал ездить на дачу. В один день.

– А сейчас это ваша дача?

– Нет, отец продал участок. Мама туда отказалась ездить наотрез. Наверное, она все-таки знала или догадывалась. Но я ни разу не слышал, чтобы они ругались или выясняли отношения. Мама терпела. Мне ее было жалко. Я на отца очень злился. Ну а потом родители умерли, и я в этот поселок больше не приезжал.

– Давид, а зачем вы мне это сейчас рассказали? Вы хотите сказать, что у моей бабули с дедом тоже было не все в порядке? Что этот Захаров был бабулиным любовником?

– Нет, все-таки женщины удивительно устроены, – заулыбался Давид, – сразу вы придумываете то, чего нет. Ну и фантазия у вас! Я разве сказал это? Нет. Просто рассказал историю. Я с тобой и на кладбище поехал, чтобы увидеть еще раз это место.

– И что?

– Ничего… Забор огромный. Другие люди давно живут. Ничего знакомого. Наверное, не нужно возвращаться в детство – пусть все останется так, как было. Хотя бы в памяти. Моя мама говорила, что нужно жить дальше. А прошлое только убивает и съедает изнутри. Мама всегда планы строила – на неделю, на месяц, на год. Записывала на листочке, отмечала в календаре, что нужно сделать. Съездить на базар, поздравить с днем рождения, свадьба племянницы, годовщина. Вот так и жила – от одной даты до другой. У нас было много родственников, то свадьбы, то похороны, то крестины, то именины. Для мамы это много значило. Она все записывала. На настенном календаре. Садилась после Нового года, первого или второго января, и расписывала себе целый год. Переносила из старого календаря все даты, кружочком обводила особо важные. И старые календари никогда не выбрасывала – у нас их столько скопилось. Целая семейная летопись.

– А потом?

– Когда мама умерла, календари я выбросил. Не мог на них смотреть – как ножом по сердцу. И вроде как ничего и никого не осталось. Родственники меня не очень любят, а мне и не нужна их любовь. Какие они родственники, если сегодня любят, а завтра нет?

– Почему вас не любят?

– Обиделись, наверное. Неправильно я поступил. Так они считают. Да мне все равно. Пусть что хотят думают. Тут ведь у нас не как в большом городе. Тут мелочи очень важны – кто как посмотрел, куда и с кем пошел, как что сказал… Мама очень хотела, чтобы все было так, как положено, чтобы было прилично. Даже в ущерб себе. Лишь бы никого не обидеть, лишь бы виду не показать. Даже с отцом – она ведь ни разу ни единым словом его не попрекнула. Я не такой, не умею я так.

– Я вас понимаю. У меня мама тоже хочет, чтобы все со стороны выглядело прилично. А я ее разочаровываю все время – и школу без золотой медали окончила, и в институт не в тот поступила, теперь вот замуж никак не выйду. А бабуля совсем другая. Она меня всегда поддерживала, ничего не запрещала, – Вика улыбнулась, – они с мамой даже разговаривать не могут. Через меня общаются. А я бабулю очень люблю. И завидую ей немного. Я бы так не смогла, как она.

– Никто не знает, на что способен. Пока не понадобится, не узнаешь. Ладно, пойду еще поиграю.

– А потом расскажете, что у вас с родственниками случилось?

– Подожди меня. Я провожу тебя до гостиницы, а то уже поздно совсем. По дороге расскажу. – Давид кивнул и пошел играть, хотя, кроме Вики, в кафе осталось всего двое посетителей.

До гостиницы они шли долго. Впрочем, они и не спешили, как будто оба не хотели возвращаться домой.

Давид рассказывал. Вика молчала, стараясь невольным замечанием его не прервать. Ей нравилось слушать Давида, его голос. Нравилось идти с ним рядом. Так было спокойно и хорошо, как рядом с бабулей.

В этом городке, пусть небольшом, но все же, все было штучное – одна больница, в которой лечилось все местное население, один роддом, номер один, в котором рождались дети из поколения в поколение, одна знаменитая школа. Были, конечно, еще школы, но знаменитая была одна, естественно, под номером один, почти все выпускники которой с успехом поступали в единственный в городе институт. Ну и похоронное бюро тоже было на весь городок одно. Работали в нем два родных брата – Раевские. Старший Раевский занимался камнями – возил откуда-то, чуть ли не из Карелии. Младший Раевский делал надписи разными шрифтами, статуи любого размера, портреты любой сложности и все, что ни пожелают заказчики. И именно из этого похоронного бюро покойники с почестями отправлялись на единственное городское кладбище.

Можно было, конечно, обратиться в другое похоронное бюро – в соседнем городе – и упокоиться с миром на другом кладбище, но братья Раевские оставались таким же символом города, как первая школа и первый роддом. И не только благодаря своей фамилии, которая звучала музыкой для родственников умерших, – было в этой фамилии что-то от рая, в который попадут покойные. Братья Раевские изготовили памятники нескольким важным людям города: бывшему председателю горсовета, врачу – Герою соцтруда, генералу и даже столичному олигарху, который скоропостижно скончался во цвете лет и завещал похоронить себя на малой родине. Ну, не так чтобы олигарху, но какая уже разница. И после череды таких заказов братья Раевские стали, так сказать, брендом. Памятник в их исполнении был гарантом респектабельности, славы, почета и бальзамом на душу тщеславным родным и близким умерших.

Но даже не эти заказы стали решающими в бизнесе братьев. Главным слагаемым успеха было мастерство младшего брата. Раевский-младший действительно был художником, скульптором по призванию и несомненным талантом, с этим не поспоришь. Когда он не был занят изготовлением очередного ангела с внушающим ужас размахом крыльев или не вытачивал в камне портрет покойного, как правило, сурового человека в парадном костюме, со сдвинутыми бровями, орлиным взором и тяжелым решительным подбородком, то делал скульптуры для души. Он высекал из камня лошадей с развевающимися гривами, собак с чуткими ушами, оленей, у которых на ногах была видна каждая мышца, и косуль с раз и навсегда перепуганным взглядом. Олени мирно щипали травку на участке Раевского-младшего, а косули замирали, готовые мчаться куда глаза глядят. Было у него и еще одно пристрастие – каллиграфия. Надписи на надгробиях не были похожи одна на другую. Каждый завиток был уникален и искусен. Раевский-младший ни разу не позволил себе схалтурить и повториться. Он часами сидел над эскизами, скрупулезно изучая биографию покойного, его пристрастия, хобби, пороки… Раевский-младший работал не для родственников, а для покойника. Он старался представить его живым, здоровым, в расцвете сил и угадать, какой бы шрифт ему подошел, понравился, соответствовал бы его натуре. Он даже советовался с «заказчиком», каковым считал именно покойника, – показывал ему шрифты, наброски портрета. И, возможно, даже слышал ответ. Раевский-старший давно перестал переживать за младшего брата. Если поначалу эти разговоры с душами умерших его пугали – Раевский-старший всерьез опасался за душевное здоровье младшего брата, то спустя время он перестал замечать эти странности. Работа была, заказов – более чем достаточно. Раевский-старший знал, когда младший брат «работает», и не заходил к нему в мастерскую в это время. Себе дороже. Да и зачем брату мешать? Ну, разговаривает он сам с собой, так каждый сходит с ума по-своему. Лишь бы работал. Раевский-старший не понимал, зачем так возиться с каждой надписью – все же на поток поставлено. Сиди себе и клепай даты жизни и смерти. Но не вмешивался. Ведь брат мог и отказаться от общего бизнеса. И посвятить себя оленям и косулям, о чем всегда мечтал. Идея делать памятники принадлежала Раевскому-старшему. Он и уговорил младшего брата, обещая ему, что это – временно. Только заработать денег, и дальше он сможет лепить свою фауну сколько душе угодно. Знал ведь, что брат не откажет, потому что любит, верит и не предаст.

Сам же Раевский-старший, добившись славы, создав репутацию и наладив бизнес, который не давал сбоя, с каждым годом все хуже и хуже исполнял свои обязанности. Если раньше он подбирал камни «как для себя» или, по крайней мере, для родного дяди, то потом брал то, что подешевле, задирал цену и перепродавал втридорога. Врал заказчикам, глядя прямо в глаза, не моргнув, не смутившись ни на секунду. И не только Раевский-младший, которому становилось все тяжелее работать с плохим камнем, но и заказчики стали замечать, что камень-то бросовый, не гранит, а не пойми что – рассыплется раньше, чем опустится земля на могиле. Замечали, но молчали. А почему молчали – непонятно.

Потом появилась и еще одна проблема – старший брат стал пить и задерживал заказы, не привозил камни вовремя. Раевский-младший успокаивал людей как мог. А мог он только пообещать сделать самую красивую надпись по самой низкой цене. И заказчики соглашались подождать. Ради портрета, который получится «как живой». Ради ангела на могиле, который будет парить на своих почти прозрачных крыльях.

Давид не стал ждать камня, даже ради красивой надписи. Он поехал в соседний поселок и заказал обычный камень с самой обычной надписью. Только некоторые из родственников, возмутившихся в едином порыве, сочтя этот поступок вызывающим, неприличным и даже непозволительным, признавали, что камень ничуть не хуже, чем от Раевского-старшего, и надпись не уступает мастерству Раевского-младшего. Почти не уступает. И выглядит достойно. Да и кто будет приглядываться к надписям на кладбище, если уж совсем честно говорить? Но молва разлетелась по ветру, который здесь был на удивление сильным, с порывами, пронизывающими до костей, и утихающим так же внезапно, как и появляющимся. Давида осудили по молчаливому сговору и близкие, и соседи, а Раевский-старший не здоровался с ним при встрече. Только Раевский-младший украдкой кивал, чувствуя и признавая свою вину. Давид кивал ему в ответ, давая понять, что не в обиде, что все понимает. И слова им были не нужны.

– Я с ним за одной партой сидел, – сказал Давид.

– С младшим братом? – удивилась Вика.

– Да. Он так подпись моей мамы подделывал, что никто не догадывался. И рисовал в тетрадке на уроках. Мы были друзьями.

– Тогда почему так все получилось?

Давид пожал плечами.

Они дошли до гостиницы, Вика опять предъявила карточку гостя, оставив Давида любоваться закатом. В номере она рухнула на кровать и уснула, не зная, что ее ждет завтра, но с твердым намерением позвонить бабуле и все выяснить.

Утром в столовой она не без удовольствия съела творожную запеканку со сметаной и выпила какао с пенкой – его можно было налить самостоятельно. На столе стояла огромная кастрюля. Половник болтался на ручке.

После завтрака Вика вышла на балкон и долго сидела на стуле, глядя вдаль, в небо, на горы, казавшиеся совсем близкими – только руку протяни. Она хотела просидеть так весь день. Почему-то сегодня с раннего утра на нее накатила такая усталость, такое равнодушие, что не было никаких сил спускаться вниз, куда-то ехать, идти. Вика решила вернуться в номер – почитать, посмотреть телевизор, поспать. Дождаться обратного рейса и вернуться, забыв обо всем, что произошло здесь. От вчерашней решимости разобраться в старых тайнах ничего не осталось. Навалилась только тяжесть в мышцах – не хотелось ни ходить, ни сидеть, ни стоять. Только лежать, глядя в одну точку в потолке или в страницу книги, не читая, не думая. Вика дошла до номера, но успела только разуться, как в дверь постучали.

– Вы что – не ушли? Почему? – удивленно спросила дежурная по этажу, которая держала ведро и комплект чистых полотенец.

– Не ушла, – ответила Вика.

– А как мне убирать? Мне нужно сейчас, потом еще три номера. А полотенца тебе менять или еще нормальные?

– Я не собиралась выходить. Полотенца можно не менять.

– Так пора уже. Я все-таки поменяю. А тебе нужно уйти. Мне неудобно будет.

– Хорошо, я спущусь вниз, выпью кофе. – Вика решила не спорить с дежурной.

Взяла сумку и спустилась вниз. И почти не удивилась, увидев за одним из столиков женщину с кладбища, которую бабуля называла Лариской. Вика посмотрела на улицу – Давид стоял на своем обычном месте. Видимо, он и привез сюда Ларису и ждет, чтобы отвезти ее назад. «Женщина с кладбища», как мысленно называла ее Вика, сидела и смотрела по сторонам, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Она была одета в черное, с покрытой головой.

Вика не переставала удивляться такому сочетанию даже не традиций, а ведомых только местным жителям принципов – на улицах этого города можно было увидеть женщин чуть ли не в хиджабах. Они были замотаны в платки, на ногах, несмотря на жару, – черные плотные колготки. И здесь же по набережной гуляли девушки в мини-юбках, в прозрачных футболках или сильно декольтированных платьях. И нельзя было однозначно сказать, что было более уместным. Вика засыпала под пение муэдзина – мечеть стояла рядом с гостиницей. Ее дед был похоронен на мусульманском кладбище. Но по соседству, буквально на соседней улице, стоял православный храм, куда спешили дети и женщины с яркими, украшенными по-праздничному корзинками – была Пасха, нужно было освятить куличи и яйца. В церковь при мужском монастыре приезжали помолиться женщины. А вода из речки с высоким содержанием сероводорода считалась не менее, а то и более целебной, чем святая. Здесь действовали другие законы – слухи, разговоры, репутация значили куда больше, чем то, что люди видели собственными глазами и слышали собственными ушами. Так, слова Захарова – уважаемого человека – были весомее, чем истинная история. Но закрытость, замкнутость местного мирка, куда вход посторонним был строго воспрещен, иногда давала трещину. Иначе зачем здесь сидит эта женщина, – под внешней сдержанностью и холодностью прячущая страх и волнение.

– Здравствуйте. – Вика нашла в себе силы подойти к ней, хотя первым порывом было кинуться к Давиду и попросить увезти ее куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Женщина кивнула, вмиг подобравшись, вздернув подбородок и поджав губы.

– Вы меня ждете? – спросила Вика, тут же почувствовав, что вопрос был бестактным.

– Нет, просто по делам приехала, – ответила женщина.

– Вы Лариса? Простите, не знаю вашего отчества. – Вика старалась быть вежливой.

– Можно просто по имени, меня все так называют, – ответила женщина.

– Меня Вика зовут. Очень приятно, – сказала Вика, хотя ей было страшно, неловко, но только не «приятно».

– Я – Захарова. Дмитрий Иванович – мой муж, – сказала женщина, как будто выдохнула или выплюнула признание.

– Понятно, – ответила Вика, хотя ничего не поняла. Эта женщина – жена того самого Захарова? Тогда зачем она приехала?

– Я хотела все рассказать. Лучше я, чем он, – сказала Лариса.

Вика подозвала официантку и заказала кофе. Воспользовавшись моментом, она смогла рассмотреть эту женщину. Да, она была младше бабули. Лет на десять, наверное. Сейчас это было заметно.

Официантка принесла кофе.

– Вы знали моего деда и бабулю, – сказала Вика утвердительно, поскольку Лариса молчала.

– Да, – ответила та. К кофе она не притронулась.

– Это вы сажаете анютины глазки на могилу деда.

– Да, это я. – Лариса как будто даже смутилась, что позволила себе непозволительную дерзость.

– Бабуля мне ничего не рассказывает. Говорит, что не нужно, – сделала еще одну попытку начать разговор Вика.

Женщина кивнула. Вика допила кофе, но женщина продолжала молчать.

– Наверное, я поеду, – вдруг сказала она, поднимаясь.

– Тогда зачем вы приезжали? – Вика даже рассердилась.

– Правильно, – согласилась женщина, снова присаживаясь на стул, – я приехала, чтобы рассказать.

Лариса говорила так быстро, словно боялась забыть слова. Вика чувствовала, что женщине физически плохо и слова даются ей с большим трудом, через силу. Она говорила так, как будто ее заставляли. Хотя все могло объясняться просто – дома ее ждали дела и внуки и нужно было побыстрее вернуться, чтобы никто не заметил ее отсутствия. В том, что Лариса никому не сказала, куда едет, Вика не сомневалась – женщина нервничала и то и дело оглядывалась.

– Я лежала в психбольнице, в психушке, – сказала Лариса, и Вика онемела. Совсем не такого начала она ожидала. – Меня кололи. Постоянно. Мне было все время больно. Так больно, что я до сих пор все чувствую и помню. Каждый прожитый там день. Сейчас я не могу спать – боюсь, что снова проснусь там, на той кровати, привязанная простынями, и все повторится. Могу спать только днем, в обед. Спокойнее себя чувствую. Отсыпаюсь немножко, а по ночам мучаюсь. Голова очень сильно болит. Вот, на кладбище по ночам ходила. Сначала просто по поселку бродила, а ноги меня сами на кладбище вели. Все в поселке знали, что я туда хожу, но не осуждали, даже жалели – думали, головой тронулась. Но у нас люди хорошие, только с виду такие неприветливые. А так ничего, как везде, как все. Только правило есть – из дома сора не выносить, чтобы все проблемы в его стенах оставались. Не любят у нас, когда откровенно говорят то, что думают. А женщине уж тем более нельзя. Лучше вообще виду не показывать. Нельзя чувствовать. Нужно работать, а чувствовать нельзя. А я не могу себя сдерживать. Слишком эмоциональная, наверное. У нас это считается вроде как недостатком, даже пороком. Я ж не это хотела рассказать. Да, там, на могиле Петра, твоего деда, еще два дерева росли, я их спилила. Я бы убрала, но боялась, что люди заметят и говорить начнут, сплетни опять пойдут. Вот, столько лет прошло, я уже старая, седая совсем, а все равно боюсь. Страх остался. Понимаешь, каково это – бояться убрать могилу, позаботиться о месте захоронения? – Лариса посмотрела на Вику, ожидая понимания. – Я виновата перед тобой, перед бабушкой твоей, перед Петром. Во всем виновата. Даже в память о нем не смогла страх свой пересилить. И мужа боялась… Я не хотела назад, туда, в психушку. Понимаешь? Скажи, что ты понимаешь! Но плиту видно, и надпись тоже, и портрет его, правда? Я старалась, чтобы камень был виден с дороги. А вьюн специально не стала убирать – Петя вьюны очень любил. Особенно с голубыми цветами.

– Петя? Мой дедушка? – у Вики пересохло в горле.

– Да, Петр Борисович, твой дедушка. И еще я хотела тебе сказать, чтобы ты уезжала отсюда. Боюсь я за тебя. Ты молодая, нечего тебе здесь делать. Он ведь не пожалеет.

– Кто он?

– Так Дмитрий. Захаров.

– А что он мне может сделать и за что?

Лариса не ответила.

– Скажи, а бабушка твоя как? – спросила она, заметно смутившись. Видно, давно хотела спросить, но не решалась.

– Бабуля? Ничего. Тоже хочет, чтобы я побыстрее отсюда уехала. Она не хотела, чтобы я вообще приезжала.

– Ты можешь ей мои слова передать?

– Конечно. Хотите, мы ей сейчас позвоним. Сами и скажете, – Вика достала телефон.

– Нет, не надо, я не могу, у меня сил не хватит. – Лариса уже чуть не плакала. – Лучше ты ей скажи, что я прошу прощения. Пусть она меня простит и не держит зла. Ладно?

– Хорошо. – Вика кивнула, уже не спрашивая, за что извиняется Лариса и что их связывает с бабулей. Но та вдруг начала рассказывать сама:

– Петя, твой дедушка, царствие ему небесное, он очень умный был. Пробивной. Боевой. Ничего не боялся. И очень добрый при этом. Открытый и честный. Он всегда знал, как поступить правильно, как будет по совести. В нем была такая уверенность, сила. Как будто он заранее знал, что у него все получится. Так оно и было. За что бы ни взялся, все выходило. Они вместе с Дмитрием Захаровым в одном классе учились. Дружили с детства. Но Дмитрий очень осторожный был, неуверенный. Комплексов у него было много. Наверное, поэтому и дружил с Петей, хотя не любил его. Завидовал сильно. Всю жизнь. А Петя думал, что они друзья. Петя Дмитрия всегда защищал, да он всем, кому мог, помогал. А после школы Петя уехал в Минск учиться. В институт там поступил. Вообще-то они вместе с Дмитрием уехали, но Дима провалился и вернулся сюда, в техникуме стал учиться. А Петя экзамены блестяще сдал. Кто бы сомневался?! И остался учиться. Дима за мной ухаживал еще до армии, хотя я ему сразу сказала, что не буду с ним никогда. Но Дима настырный, не мытьем, так катаньем решил своего добиться. Слухи по поселку распустил, что я его девушка и даже замуж за него согласилась пойти. Наврал всем с три короба, а мне уже никто и не верил. Поди докажи, что ничего такого и быть не могло! Но Дима письма мне из армии писал. Я ни разу не ответила, да ему хоть кол на голове теши – он себе вообразил, что я его из армии жду, замуж не выхожу.

А я ведь на самом деле Петю ждала. Любила его очень сильно. Только это мне расплата такая была – я Диму обидела отказом, а Петя на меня никакого внимания никогда не обращал. Но я надеялась, что он после учебы вернется в наш город и увидит, что я его ждала. Петя вернулся, только не один, а с женой, бабушкой твоей. Она такая красивая была, что все только о ней и говорили. Не поселковая, а городская. Одевалась по-другому, вела себя не так, как у нас. Сразу было видно, что она Пете очень подходит как жена – умная, держать себя умеет, про красоту свою все знает и знает, как ею пользоваться. И амбиции у нее были. Не стала бы такая женщина в поселке сидеть и на забор смотреть. Петя очень гордый ходил – такую жену привез! Я тогда так плакала, что все глаза выплакала. А ничего уже не поделаешь…

Петю назначили начальником, сразу заместителем директора завода. Как молодого специалиста. Он ведь еще и по комсомольской линии был лидером. Все говорили, что еще пара лет – и самым молодым директором станет. Никто не сомневался в этом. А там, глядишь, и в Москву уедет. А Дима… он ведь снизу шагал, медленно, тяжело. После армии тоже на заводе работал, выслуживался. Ну и меня под рукой держал – я в секретариате работала. Диму хоть и не очень любили, но ценили за то, что свой, местный. Дима очень хотел замом стать, и вроде все к тому и шло, если бы Петр не вернулся. Петя буквально из-под носа у Димы место увел, но не понимал этого. Да еще радовался, что с другом вместе работать будет, бок о бок. Обещал помочь ему. Диму от этого прямо воротило. Он аж зубами скрежетал, когда Петю с женой видел, так ему плохо было. Да и мне не сладко. Петя так искренне обрадовался, что я тоже на заводе работаю. Никак до него не доходило, что у нас с ним никакой дружбы не может быть. Какая там дружба, если у меня любовь еще не утихла, знобила и знобила. Ну а у Димы дружба давно в ненависть переросла. А я Петю и предупредить не могла, чтобы он с Димой осторожнее был. Сначала молчала от злости, от обиды, что он не видит, как я его люблю. Потом молчала, потому что все молчали, хотя последняя собака на заводе знала, что Дима в дураках остался. Раскатал губу, да закатывать пришлось. Да и не знала я, как с Петей поговорить – что я ему сказала бы? Он бы мне и не поверил – как может лучший друг ненавидеть? Да они же за одной партой сидели! Нет, Петя не хотел плохое в людях видеть. Только бы на меня обиделся, что слухи распускаю, сплетничаю и наговариваю почем зря на Диму. Так что я виновата в том, что потом случилось. Домолчалась…

Лариса достала из сумки платок, вытерла лицо. Вика видела, что она устала. Очень устала. Лариса отпила давно остывший кофе и посмотрела в окно. Вика тоже молчала, боясь прервать этот монолог, который мог оборваться так же неожиданно, как и начался.

– Плохо я тогда жила. С виду – все хорошо. Работала. Петю каждый день видела. Но только больно было мне от этого очень. Петя ко мне очень хорошо относился. Но женщину во мне не видел. Только помощницу преданную. А я его так ревновала! Хотя понимала, что для его жены я никто – не соперница даже. Где она и где я… Не могла я с ней тягаться. Могла только Пете помогать и радоваться, что вижу его. Диме тогда тоже пришлось несладко – ходить у Пети в подчинении. Опять у Пети все, а у Димы – кукиш с маслом. Нет, Дима зубы скалил в улыбке, как шакал последний, а укусить не мог. Силенок маловато, да и кишка тонка.

Лариса опять замолчала и посмотрела в окно. И вдруг подскочила, схватила сумку.

– Что случилось? – ахнула Вика.

– Мне пора. Давид уже в машине сидит, – испуганно сказала Лариса.

– Но вы недосказали, что было дальше! – взмолилась Вика.

– Уезжай! И не забудь бабушке передать, что я сказала, – женщина кинулась к Вике, порывисто ее обняла, поцеловала куда-то в ухо и побежала к выходу.

– А почему вы на кладбище сделали вид, что не знаете ни деда, ни бабулю? И почему про Захарова сказали, что к нему можно обратиться и он расскажет? – крикнула ей вслед Вика.

Лариса остановилась как вкопанная.

– Я же с внуками была… – ответила она.

Вика видела в окно, как Лариса села в машину к Давиду и тот буквально рванул с места. Вике тоже вдруг стало страшно не пойми с чего. Это был даже не страх, а ощущение больного, ноющего нарыва, который вот-вот должен прорваться. Она не хотела звонить бабуле, но не сдержалась. Бабуля ответила, как будто ждала ее звонка.

– Ты как там? – спросила Вика.

– Твоя мать звонила. Испортила мне настроение, – ответила недовольно бабуля. – Истеричка какая-то. Не могу с ней разговаривать. Все ей не так, всем недовольна. Как ты вообще с ней под одной крышей живешь?

– Она просто за тебя волнуется, – привычно стала успокаивать бабулю Вика.

– Не надо за меня волноваться. Пусть за себя волнуется, – огрызнулась бабуля. – Вот скажи мне, зачем она хочет поменять у меня окна? Что за новая идея? Ей заняться больше нечем? Мне не нужны новые окна! Так ей и передай. Будут нужны, я сама поменяю. И кровать ее старая мне не нужна. Она решила мебель новую купить вам в квартиру, а мне хлам свезти. Зачем? Нашла себе помойку! Это ладно. Но сейчас она заявила, что хочет положить меня на обследование! Она что – доктор? Или я слабоумная? Зачем мне обследование? Чтобы она ко мне еще с супчиками в больницу таскалась? Да ни за что! Я себя прекрасно чувствую! Если она еще раз заговорит про больницу и мое здоровье, я вообще трубку больше брать не буду!

– Бабуль, тут Лариса приезжала, – сказала Вика, чтобы сменить бесконечную и неисчерпаемую тему разговоров бабули с дочерью, Викиной матерью. Бабуля была слишком независимой, не позволяя о себе заботиться и опекать себя, а ее дочь не понимала, почему не нужна своей матери и вообще никому не нужна, даже Вике. Мать чувствовала себя одинокой и обижалась на то, что ее помощь отвергают, да еще так безапелляционно.

– И что? – Вика услышала, как бабуля идет на кухню и щелкает зажигалкой, пытаясь прикурить. Так она всегда делала, когда считала, что разговор серьезный и важный. Курение было еще одной причиной для скандалов бабули с дочерью. Викина мать была убеждена, что бабуля доведет себя до смерти, и требовала, чтобы та немедленно бросила курить, вот прямо сейчас. Бабуля курила всю жизнь, получала от этого удовольствие и отказывать себе в этом не собиралась. Бабуля говорила, что в ее возрасте вреднее бросать, чем продолжать курить. Возможно, она была и права.

– Лариса просила тебе передать, что она просит прощения, – сказала Вика.

– Дождалась. Столько лет прошло. Уж и не думала, что услышу это. А что ж она мне сама не позвонила? Ведь прекрасно знает мой номер!

– Не знаю, бабуль. Но мне показалось, что она очень искренне говорила. И еще она была очень напугана. Посоветовала мне уезжать.

– Ох, Лариска, Лариска. – Бабуля сказала, как выдохнула, уже без издевки, без раздражения и злобы.

– А правда, что она в психушке лежала? – спросила Вика.

– Правда.

– Но она ведь нормальная!

– Конечно, нормальная. Все, Викуль, я устала. Голова сегодня с утра болит – погода, наверное, меняется.

– Бабуль, какая погода? Ну почему ты мне ничего не рассказываешь? Почему Лариса приехала? За что она просит у тебя прощения? За то, что была влюблена в дедушку? За это? Ты ее просто не видела – у нее страх в глазах. Она сидеть спокойно не могла, оглядывалась. И ты знаешь, что она по ночам спать не может? На могилу деда ходит и тайно там деревья выкорчевывает, чтобы никто не заметил. Хочет, чтобы плиту было видно. Ты можешь себе это представить?

– Могу, – спокойно ответила бабуля. – Скажи, а как там ее внуки?

– Я их на кладбище только видела. Девочка очень милая. И мальчик тоже.

– Хорошо, – вздохнула бабуля и, как всегда, без предупреждения положила трубку, решив, что разговор окончен.

Вика не знала, куда деваться. Давид повез Ларису домой, так что его минимум часа полтора не будет. И что они заладили – уезжай! Конечно, она уедет. Никуда не денется.

Вика решила выйти и просто пройтись без особой цели. На набережной играла музыка, хотя было раннее утро. На пятачке, который разделял трамвайные пути, пешеходную зону и проезжую часть, стояли таксисты.

– О, ты в брюках! – поприветствовал один водитель другого. – Брюки превращаются…

– Нет! Брюки превращают мужчину в человека, – почему-то грустно ответил обладатель брюк.

Трамвайные пути неожиданно обрывались – реконструкция города не пощадила и трамваи. Они были старые, похожие на неуклюжие, мрачноватые и очень ненадежные бочонки, которые перетряхивали, перебалтывали в себе содержимое – людей, которые хватались за поручни при малейшем толчке. Из вагона легко можно было выпасть, не обладая должной сноровкой. Трамваи двигались очень медленно, будучи не в силах развить хотя бы скорость пешехода. Но до недавнего времени именно эти бочонки с людьми были главным транспортным средством города, пока провинция вслед за крупными городами не поддалась ажиотажу по перестройке, модернизации, замене, ликвидации и прочим усовершенствованиям. Трамвайные пути обрывались резко и внезапно, уступая место рытвинам и небольшим котлованам. По краям дороги были разбросаны шипы. Небольшой плакат предупреждал водителей о том, что в этой части улицы движение перекрыто. «Осторожно, шипы». Но водители такси, которые избрали себе именно здесь место для парковки, знаки и плакаты игнорировали. Они так умело объезжали шипы, что оставалось только восхищаться их мастерством. Таксисты перехватывали спешащих пассажиров прямо с трамвая, который, тяжело перекатываясь, рискуя завалиться набок, съезжал на боковую дорожку. И не было никакой силы или власти, которые могли бы остановить этот поток.

На лавочке сидели две женщины и лузгали семечки. Кулек с семечками лежал между ними на лавочке. Они набирали горсть в одну руку и сплевывали шелуху в другую с не меньшей сноровкой, чем водители, выкручивавшие спирали на шипованной дороге. Вике вдруг тоже захотелось семечек, хотя мама считала, что лузгать на улице – неприлично и вообще от семечек может быть аппендицит. Вика подошла к торговке, устроившейся рядом на двух ящиках – на одном она сидела, на другом лежали кульки, скрученные из газеты, и товар, – и невольно прислушалась к разговору. Женщины говорили громко, не стесняясь.

– Да что ты мне рассказываешь! Она – падшая женщина! – почти кричала первая. – Ей повезло, что она живет с Гошей! Он ведь святой человек! Я бы ему нимб сама приделала! Как он ее терпит! Ее – подлую и падшую!

– Значит, есть за что терпеть, – отвечала вторая.

– И ты мне рассказываешь! Вот что он в ней нашел? Я бы его и приодела, и накормила…

– Ты – не падшая…

– Да, я не такая… – Первая женщина кивнула, с грустью признавая свое поражение.

Вика пошла дальше и свернула в переулок. Там, в закутке, между цветущими кустами сирени и пышущей геранью она присела на лавочку, с восторгом вдыхая запах жареных семечек. Рядом с ней присел мужчина, прилично одетый, приятный с виду и посмотрел на Вику с надеждой на разговор.

– Здравствуйте, – поздоровалась она.

– Тесно ему здесь. Задыхается, – сказал мужчина.

– Кто? – не поняла Вика.

– Любовник, – ответил мужчина и кивнул в сторону.

– Какой любовник?

– Страстный. Очень страстный. Он любил одну женщину. Много лет. И надеялся, что она ответит ему взаимностью. А она не ответила. И он умер от горя. Нет, не от горя. От предательства. Решил, что она его предала, раз столько лет давала надежду, а потом отвергла.

Вика промолчала и отодвинулась на лавочке подальше.

– Скульптура. Вон стоит. Не видите? – продолжал мужчина. – И я не вижу. Сирень мешает. А он должен стоять на открытом месте. Тогда можно будет понять все чувства. А тут цветы мешают. И не сдвинешь – там тень от платана, а ему, любовнику, солнце нужно. Как символ надежды. Тогда у него взгляд другой будет. И в тени у него выражение лица другое. Тоска у него в глазах появляется. Видите? Вы не видите. Потому что сирень мешает. Сирень – очень хороший куст. Но его нельзя здесь сажать. Его нужно перед школой или детским садом. Чтобы дети искали счастливые цветы. Вы так делали? Все девочки верят, что если найти цветок с пятью лепестками и съесть его, то желание исполнится. У вас сбывались сиреневые желания?

– А вы кто? Скульптор? – спросила Вика.

– Почему скульптор? Я – садовник. Косилкой тут траву стригу. Просто очень переживаю за него. Только за него, остальные скульптуры мне не очень нравятся. А этот нравится. Я его понимаю. У меня тоже такая любовь была. Всю жизнь одну женщину любил. Другие женщины у меня тоже были, разные, и хорошие, и плохие. Но когда глаза закрывал, только эту вспоминал. Как глаза закрою, так она сразу передо мной. Вот я уже старый, а она мне до сих пор снится. Был бы я сейчас молодой, хотя бы сорок лет, я бы по-другому жил. С ней бы жил. Упустил я свое время и ее упустил. Сейчас уже поздно. Но я вот что думаю. Пусть у меня ноги болят, сердце болит, а голова, – мужчина постучал себя по лбу, – не подводит. И память все хранит. Вот мне какая радость – что я ее помню. Хуже, когда тело слушается, а голова уже нет. И живешь без воспоминаний. Зачем такая жизнь? Правильно? Вот я на эту скульптуру посмотрю и иду траву косить. Кошу, а она, моя любимая, как будто со мной. А ты чего, дочка, такая грустная? Как будто у тебя случилось что-то. Ты местная? Отсюда?

– Нет. На могилу к дедушке приехала. Только даже убрать ее не смогла – там трава и деревья, а я даже не знаю, что и как делать, и даже тряпку не додумалась взять. Вот и расстроилась – зачем ездила? Никакого от меня толку. И бабуля запретила мне туда возвращаться. Теперь не знаю, что делать. Там какая-то давняя история, и мне ее никто не рассказывает. Скажут «а» – и все, тут же замолкают. Вот у вас все хорошо с памятью, а я с кем ни поговорю – у всех провалы начинаются. Только из поселка, где дедушка жил и работал, его знакомые стали приезжать ко мне. Понимаете, им уже много лет. А они все тайны хранят. Скрывают то, что только они и помнят. И для них все как вчера.

– Понимаю. Только ты не смотри, что мы старые. Внутри-то ничего не меняется. Как были тогда, молодые, так и остались. Ты думаешь, я себя на семьдесят чувствую? Нет. Только удивляюсь, что ходить уже тяжело. А в голове и в сердце я молодой. И все чувствую, как раньше. И все помню, как вчера было. Ты меня не поймешь пока. Но так и есть.

Мужчина кивнул Вике и ушел за старой газонокосилкой, которая рычала, заглушая все остальные звуки. Она решила вернуться на пятачок, где стояли водители такси, и отправиться в гостиницу. Город медленно раскалялся. Погода здесь соответствовала пейзажу – такая же безумная, непоследовательная, хаотичная в своих проявлениях. Сейчас стояла жара, мокрая, влажная и изнуряющая. Но уже завтра мог пойти дождь, тропический и многодневный, заливая тротуары, погружая пешеходов по щиколотку в воду. А потом снова могло начаться испытание жаждой и засухой. Наверное, поэтому здесь мало что росло. Жалкие сельскохозяйственные посадки или сгнивали в период дождей, или засыхали на палящем солнце. Вика не смогла бы здесь жить. Она шла медленно, чувствуя, как платье липнет к ногам и от резкого сухого ветра начинает першить в горле. Еще утром она хотела взять из гостиницы бутылку с водой и опять забыла. По дороге, как назло, не попадалось ни палаток, ни кафе. Она шла дальше и, видимо, свернула не на ту улицу, оказавшись в переулке, где стояли частные дома за невысокими деревянными заборами. Переулок как будто был перенесен сюда из другого места, настолько он контрастировал с остальным городом. Он казался совсем деревенским, домашним и уютным. Даже двери в домах были приоткрыты, будто приглашали заглянуть или зайти внутрь. Вика точно знала, что не могла далеко уйти от центра, но в какой-то момент вообще не поняла, где находится. Она остановилась, чтобы оглядеться и принять решение – возвращаться назад или искать другую дорогу. И справа, буквально под носом, увидела мельницу, маленькую, игрушечную, но с упорно вращавшимися лопастями на ветру, как будто она перемалывала такую же игрушечную муку для кукольных пирожных. Рядом с мельницей были ворота, в которых стояла и курила женщина. Вика сначала почувствовала резкий запах табака, который показался ей вкусным, а потом уже увидела женщину.

– А у вас сигареты не найдется? – спросила Вика, ожидая от себя чего угодно, только не желания закурить на улице. Тем более попросить сигарету у незнакомого человека.

– Кофе хочешь? – спросила женщина громким голосом, протягивая пачку и зажигалку.

– Нет, спасибо. Пить очень хочу. От ветра, наверное, – ответила Вика, удивляясь тому, как вредная привычка сближает, заставляет разговориться и подружиться буквально с первых минут.

– Пойдем внутрь, – предложила громогласная женщина.

– Да нет, неудобно как-то, – опомнилась Вика, думая, что женщина предлагает ей войти в дом.

– Вот! Что я говорила? Ей неудобно! Миша! Ты слышишь? Ей неудобно! Всем неудобно! – закричала женщина. – Пойдем, пойдем, – она схватила Вику за руку и потащила за собой. – Тут кафе, между прочим! Миша! Ты меня слышишь? У нас посетитель! Нормальный посетитель! Миша! Я орать должна? – кричала женщина невидимому Мише. – Садись, вот, читай меню и заказывай! – заорала она в ухо уже Вике.

Вика покорно взяла меню и начала изучать. На первой странице стояло название кафе – «Мельница».

– А я думала, что та мельница просто для красоты стоит, – сказала Вика женщине, о чем тут же пожалела.

– Миша! Ты слышишь? – Женщина, видимо, совсем не умела говорить тихо или невидимый Миша воспринимал только повышенные до масштабных децибелов тона. – Твоя мельница для красоты стоит! Ты бы ее еще меньше сделал и на другую сторону улицы поставил! Никогда ты меня не слышишь! Сколько раз я просила нормальную вывеску повесить! Ну что, выбрала? – прокричала она уже Вике.

От неожиданности та отшатнулась от этой иерихонской трубы.

– Ой, прости, я говорю громко? – Женщина если и пыталась говорить тише, то у нее это не получалось.

– Немного, – призналась Вика.

– Это профессиональное. Я учительницей работала. Географию вела. Так что есть будешь?

– Ну, давайте салат «Цезарь».

– Миша! У нас есть «Цезарь»? Конечно, нет, зачем я спрашиваю? Никогда не было.

– Вот, в меню он есть.

– Да закрой ты это меню, – велела женщина таким тоном, каким учителя говорят детям «Закройте учебники, откройте тетради, пишем самостоятельную работу». Сейчас пойду, посмотрю, чем тебя накормить.

Вика решила не спорить и покориться судьбе.

– Миша! Зачем нам столько супа? Ты его сам будешь есть? – доносился из кухни голос женщины. – Чем мне девочку накормить? Ты думаешь, она суп будет?

Минут через двадцать из дома-кухни наконец появилась женщина с подносом, на котором стояли чуть ли не в три ряда тарелки. Перед Викой оказались омлет с помидорами и сыром, кофе, вода, хрустящие гренки, варенье.

– Ну вот, ешь, – женщина поставила еще одну чашку для себя и села напротив.

Вика начала есть, удивляясь тому, насколько проголодалась. Омлет оказался отличным, да и все остальное на удивление вкусным. Женщина смотрела, с каким аппетитом Вика ест, и улыбалась.

– А почему вы из школы уволились? – спросила Вика, утолив первый голод и слегка выдохнув.

– Миша! Ты слышишь? Она спрашивает, почему я из школы уволилась! – прокричала женщина. – Это очень смешная история. Только тогда мне не до смеха было. А сейчас, как вспомню, так хохотать начинаю. – В подтверждение своих слов женщина рассмеялась.

– Расскажите, – попросила Вика.

– Ты знаешь, какая у меня кличка была в школе? – будто подзадоривая Вику, спросила женщина.

– Нет.

– Ну, догадайся. – Женщина наклонилась к Вике, разложив на столе роскошную грудь.

– Не знаю, – сказала Вика, боясь обидеть хозяйку.

– Балкон! – прокричала радостно та.

Женщину звали Елена Ивановна – обычное имя, неинтересное. Никакого раздолья для фантазии школьников. К тому же Елену Ивановну ученики любили, потому что учителем она была хорошим, справедливым. На ее уроках дети сидели тихо, успеваемость была выше средней. И все было бы прекрасно, если бы не… Хотя кто знает, что было бы прекрасно, но судьба распорядилась иначе.

Дело в том, что Елене Ивановне природа подарила роскошную, прямо-таки великолепную грудь. Шестой «полный» размер. При такой роскошной груди Елена Ивановна обладала тонкой, буквально осиной талией («Как у Людмилы Гурченко», – с гордостью думала про себя она, придирчиво рассматривая фигуру в большом зеркале) и стройными ногами с тонкими лодыжками. И если бы не работа в школе, ходила бы Елена Ивановна в коротких платьях с глубоким вырезом на радость поклонникам и слушала бы завистливый шепоток женщин за своей спиной. Про свою грудь и ноги Елена Ивановна все прекрасно понимала. Всего один раз, еще будучи студенткой, она позволила себе показать ложбинку в декольте, и тут же вышла замуж. Миша увидел эту ложбинку в сумраке кинотеатра – они случайно оказались рядом – и понял, что пропал. А когда скользнул взглядом ниже, то чуть не умер – ноги соседки, лодыжки, пальчики в открытых босоножках оказались такими… Миша не находил слов «какими». Елена смотрела на экран, а он смотрел на эту красоту, чудом оказавшуюся у него буквально под носом. И поклялся себе, что когда-нибудь, нет, очень скоро, сможет к ней прикоснуться. Целый месяц, пока продолжались ухаживания, взгляд Миши не поднимался выше груди Елены. А опускался все ниже и ниже, до самых пальчиков. Когда на очередное свидание Елена пришла в закрытых туфлях, Миша жестоко страдал.

Выходя замуж, Елена боялась одного – что муж не узнает ее в закрытом белом платье. И, в принципе, она была недалека от истины – попросил бы кто-нибудь Мишу описать внешность невесты, он бы не смог. Зато фигуру и тело он успел изучить досконально, до последней родинки. Наверное, только в ЗАГСе, когда невеста откинула фату, он увидел, что у Елены – чудесные голубые глаза и ямочки на щеках. Но это было уже не важно.

На свадьбе жених вел себя, можно сказать, неприлично – с нескрываемым вожделением смотрел на невесту и просто раздевал ее взглядом. Торжество оказалось скомканным и коротким – гости, повинуясь внутреннему порыву, не стали задерживать молодых.

У Миши оказался несомненный талант, о котором Елена даже не подозревала, когда выходила замуж, – супруг прекрасно готовил и не подпускал ее к плите. А поесть Елена Ивановна любила, и даже очень, радуясь тому, что лишние килограммы откладываются там, где надо – в груди, сохраняя в бедрах и талии девичью тонкость. А Миша был на седьмом небе. Он готовил завтрак, будил Елену, усаживался к ней на кровать и кормил с ложки. Елене это не так чтобы очень нравилось, но, впрочем, с такой… э… слабостью мужа она готова была смириться.

Даже когда спустя два года наисчастливейшего брака оказалось, что роскошная грудь выдана Елене судьбой исключительно для красоты, но лишена главного предназначения – выкармливания детей, Елена с Мишей не расстались и, говоря откровенно, не очень-то и переживали. Елена Анатольевна решила, что детей ей вполне хватает на работе, а Миша, наверное, радовался, что не придется делить свое сокровище с кричащим младенцем. И по вечерам, положив голову в любимую ложбинку, спал спокойно, не в претензии к судьбе.

Проблем у Елены Ивановны было две. Во-первых, такой богатый верх уж очень сильно перетягивал хрупкий низ, и несчастная Елена Ивановна с трудом справлялась с таким дисбалансом. Ходить было тяжело, и никакие бюстгальтеры на широких лямках не могли хоть как-то помочь удержать равновесие. Если по молодости Елена порхала, держала спину ровно, а грудь высоко, с годами это стало требовать больших усилий. Второй же проблемой был дресс-код. Поскольку Елена Ивановна преподавала в старших классах, то считала необходимым прикрывать природную красоту и прятать свое богатство, вызывающее восхищение и оторопь, от шелудивых взглядов подростков. В этом умении Елене Ивановне не было равных. Никто ни разу не обернул ее достоинство в пошлость. Никто из учеников не посмел опустить взгляд ниже положенного уровня. Елена Ивановна мастерски маскировала бюст. Бантов и рюшей старательно избегала. Самостоятельно подшивала дополнительные лямки на бюстгальтере. Пуговицы на блузке застегивала до ворота. Не стояла у окна в профиль к классу. И даже когда находилась дома, в собственной квартире, всегда помнила, что она прежде всего учитель, а только потом – женщина. Не позволяла себе ходить простогрудой, не утрамбовывала богатство в обтягивающую майку, не терпела халатов и платьев без бретелек. И с осуждением смотрела на женщин, которые выходили на улицу – добежать до магазина, – разложив грудь по мягкому животу так, что было уже не разобрать, где грудь, а где живот. Но в один прекрасный день с Еленой Ивановной случилось то, чего она боялась больше всего, – красота ее погубила.

Дело было весной. Жила она в обычной пятиэтажке рядом со школой, на третьем этаже. Постиранное белье было принято развешивать во дворе, но Елена Ивановна стеснялась выставлять напоказ исподнее и предпочитала для сушки собственный балкон. Обычно белье развешивал Миша. Но в тот злополучный день Елена решила все сделать сама. Она растягивала на проволоке пододеяльник, наволочки и радовалась, что сегодня хорошая погода, скоро придет Миша и они пойдут погуляют. Осталось повесить одну наволочку, но прищепок не хватало – недостающие остались у самого края проволоки. Елена потянулась, чтобы достать прищепки, ее грудь естественным образом отреагировала, и уже через минуту учительница географии лежала на земле с вывихнутой рукой и сломанной ногой. «Скорую» вызвал ее любимый ученик Федя Лопатин, живший в соседнем подъезде. Он хотел, как лучше, – очень переживал за любимую учительницу. И позвал одноклассников, учителей, в общем, оповестил чуть ли не всю школу. Очень хороший мальчик, ответственный. Именно он бегал и кричал, что Елена Ивановна упала с балкона. Отсюда и кличка появилась. Не потому, что грудь большая, а потому, что упала. Уже врачам «Скорой» Елена Ивановна объяснила, как вешала белье, как грудь перевесила и она не удержалась. И ее рассказ тут же расползся на цитаты. Елена Ивановна восстановилась достаточно быстро и готова была вернуться к преподавательской деятельности, но в первый же день после выхода с больничного, когда она появилась в стенах родной школы, ее пригласила к себе директриса. Елена Ивановна сразу поняла, что ее преподавательская жизнь уже закончилась. Шла в кабинет директора и думала, что делать дальше. И совсем не удивилась, когда та сообщила, что она, Елена Ивановна, несомненно, всеми любимая и уважаемая, уволена. Ждала этого. Как будто падение с балкона стало рубежом – между прошлой и будущей жизнью. Директриса говорила, что вынуждена просить Елену Ивановну уйти – долгий больничный, так некстати пришедшийся на последнюю, важную четверть, когда работы невпроворот, замены не найдешь, дети сходят с ума, на носу экзамены, и спасибо учительнице биологии, которая взяла на себя замены географии. Ну и, конечно, дискредитация профессии учителя. Елена Ивановна не могла позволить себе вывалиться с балкона. Просто не имела права. И теперь, после всего случившегося, она не может преподавать географию! Ведь ее ученики, и даже ученики младших классов, а также их родители и весь педсостав благодаря Феде Лопатину смогли во всех подробностях рассмотреть главное богатство учительницы, вывалившееся из запаха домашнего платья, которое она не могла поправить по очень уважительной причине – у нее была вывихнута рука. Ученики увидели не только грудь, но и ноги – все по той же причине. Увидела эту красоту и директриса, ходившая, как старшеклассница, с ватой в лифчике, что было наистрашнейшим секретом, о котором, конечно же, знали все. Директрису никто не любил. Отбросив эмоции, Елена Ивановна решила, что была уволена по причине обычной женской зависти.

Поначалу она думала, что не сможет жить без школы. Но уже после первой недели вынужденного отпуска с удивлением отметила, что прекрасно может. И только этому рада. С неменьшим изумлением Елена заинтересовалась работой мужа – Миша, как мог, держал на плаву крошечное кафе, которое сделал из обычного частного дома, оставшегося ему в наследство после смерти родителей. Кафе не приносило дохода, но для Миши оно было всем. После Елены, естественно. И она с неменьшей радостью отбросила ненужное теперь отчество и стала Леной, женой Миши. Официанткой, администратором, закупщиком и даже поварихой, найдя успокоение и даже удовольствие в готовке. Единственное, что осталось у Лены от школьных чудесных лет, – сорванный голос, хронический ларингит и привычка говорить громко – на большую, галдящую и неугомонную аудиторию.

Вика улыбалась, и Лена продолжила рассказывать.

– Я и название придумала, Миша мельницу эту соорудил, и меню я все сама составила на разные вкусы. А ты знаешь, как кафе наше называют? «Балкон»! Так и говорят – пойдем на «Балкон»! Пятнадцать лет прошло, а не забыли! – Лена говорила с искренней гордостью. – Молодые уже, конечно, не знают, почему на «Балкон»… Вон, у нас и вправду балкончик есть, – Лена указала на крошечный, шириной с холодильник балкончик, притиснутый к окну, скорее декоративный, чем функциональный. – Но мне-то что? Лишь бы приходили люди и клиенты были. Пусть хоть как называют. Но Миша опять все испортил! Миша! Ты слышишь? Я про тебя рассказываю! Как ты все испортил! Понимаешь, он у меня очень добрый, очень порядочный, такой порядочный, что прямо как идиот. А мне что? У меня от всего этого инсульт скоро будет, – Лена говорила «и́нсульт», делая ударение на первом слоге. – У Миши друг есть школьный. В параллельных классах учились. Ну и потом тоже всегда вместе. Но странные они. Встретятся, посидят, выпьют и разойдутся. Даже вроде не разговаривают. И у друга этого мама умерла. А у нас тут похоронное бюро есть – два брата владеют, Раевские. Самое почетное вроде как – младший брат такие памятники делает, как произведение искусства. Так вот друг Мишин со всеми родственниками поругался, но другой памятник поставил, не у Раевских, и поминки у нас в кафе решил сделать, а не в ресторане. Ты знаешь, ресторан в центре есть – зал огромный, длинный. В советские времена там банкеты всегда устраивали, а сейчас свадьбы и похороны. Ну или юбилеи. Тебе нужно туда зайти посмотреть. Такого ты нигде больше не увидишь. – Лена хохотнула и закатила глаза. – Если у них свадьба, то они белые чехлы на стулья надевают и банты такие здоровенные вешают. Да еще колонны лентами перематывают. И у них там доска на колесиках есть, как школьная, – так вот на ней имена молодоженов пишут и голубей рисуют. А если поминки – то чехлы снимают и голые стулья остаются. К доске портрет покойного прикрепляют. А для юбилеев у них красные чехлы есть. Одна забота – лишь бы чехлы не перепутать. Раз такое было – на сорок дней они белые стулья поставили с бантами. Все гости в шоке. Друг Мишин не захотел этот зал, противно ему все это было, не по душе. И я его понимаю, если честно. Он у нас в кафе решил все организовать – и поминки, и девять дней, и сорок. Хотя родственники все возмущались – и камень на могилу не тот поставил, и поминки не в том месте решил справлять. А Миша очень хотел другу помочь и такой стол ему забабахал, что все обалдели. Чего только не было! Такие закуски, такое горячее, что пальчики оближешь! Миша несколько дней сам у плиты стоял! Да еще и денег с друга не взял. Только за продукты. И после этого о нас слава пошла – что у нас самые лучшие поминки и цены приемлемые. Люди-то у нас небогатые. Но пыль в глаза друг другу любят пустить. Последнее отдадут, лишь бы родственники плохо не подумали да соседи позавидовали. В общем, у нас в кафе после этих поминок сразу очередь образовалась. Не смейся. Люди заранее записывались, когда еще покойника никакого не было! Дедушка там какой-нибудь дышит на ладан, а его уже записали. – Лена захохотала. – Ты не думай. Это не цинично. Просто людей тоже понять можно… Лучше ведь заранее записаться, чем в последний момент бегать и искать. Да? А у нас и атмосфера домашняя, душевная, и еда вкусная, не то что в том ресторане – вино дешевое, закуска позавчерашняя.

Вика живо себе представила чудовищную картину, как при живой бабуле будет заказывать зал для поминок. Нет, такого она понять никак не могла.

– И что? – спросила она.

– А то, что теперь мы работаем на одних только поминках! – взяла еще на тон выше Лена. – Такая у нас специализация, прости господи. Других клиентов нет!

– Но ведь это, наверное, не плохо?

– Ты про деньги? Да какие там деньги! Нет, на жизнь хватает, но Миша же честный. Он ведь как говорит – у людей горе, на таком нельзя наживаться. Берет, только чтобы затраты окупить. Я ему говорю – ну поставь ты двойную цену на воду или на вино. И то хоть какая-то выгода. Так он только глаза на меня таращит.

– А что вам не нравится?

– Не могу я! Понимаешь? Это похороны бесконечные, как моя география. Одно и то же каждый день. Я уже сама как черная вдова стала – видишь, в чем хожу? – Лена действительно была одета в черное, чему Вика не придала особого значения. – Униформа у меня такая. Дресс-код. А я людей хочу. Улыбок. Хочу, чтобы здесь свадьбы отмечали и крестины! Площадку тут детскую поставить, качели, карусели. Чтобы визг был, мороженое. Я ведь очень детей люблю, хоть своих нет. И они меня любят. Когда на поминки притащат ребенка, так я сразу забираю. В дом увожу, чтобы не видели всех этих столов, разговоров не слышали. У меня дома в одной комнате – целая детская! Игрушки разные, карандаши цветные. Не могу больше так. А что я людям скажу? Извините, мы поминки больше не организовываем? Не скажешь так. Да и не поймут. Вот и не ходит сюда никто в обычные дни. В другие места ходят, хотя у нас лучше. Я тебе что скажу – никогда не знаешь, как жизнь повернется. Ты ее в одну сторону, а она тебя все равно в другую. И хоть тресни. – Елена долбанула ладонью по столу, как учительница, призывающая учеников к тишине.

– А друга вашего мужа не Давид зовут? – спросила Вика.

– Давид, – удивилась Лена, – а ты откуда знаешь?

– Он меня на могилу к деду возил. И вообще здесь помогает.

– Давид хороший. Его многие не понимают. Но он все сделает правильно. Он как мой Миша. Пусть себе в ущерб, но по совести. А где дедушка похоронен?

– Здесь, недалеко, в поселке. Бабуля мне о нем мало рассказывала и вообще не хотела, чтобы я ехала. А теперь ко мне в гостиницу каждый день кто-то приезжает. Но ничего не рассказывают. И советуют, чтобы я уехала. Давид, мне кажется, все знает, но тоже молчит, как воды в рот набрал.

– А кто приезжал? – Елена выглядела заинтересованной.

– Захаров, Дмитрий Иванович. Считается, что он был другом дедушки, но я в это не верю.

– А как фамилия деда?

– Королев. Петр Борисович.

– А тебя Вика зовут?

– Да, откуда вы знаете?

– Так у нас все все знают. И Захарова я знала. Машинисткой работала на заводе после института. Еще до школы. Миша! Миша! Ты представляешь? Эта девочка – Вика! Внучка Петра Борисовича! К ней в гостиницу Захаров приезжал! Ты меня слышишь? – закричала Елена так, что было слышно даже в центре города.

Ответа от Миши, конечно же, не последовало.

– Меня в тот поселок по распределению отправили после пединститута, – начала рассказывать Елена. – Но в школе местной уже был учитель географии. Мне предложили на полставки и в начальных классах. А мне деньги были нужны. Сама понимаешь – молодая, независимости хотелось. Вот я числилась в школе, а сама на завод машинисткой устроилась. Документы перепечатывала. Захаров в то время метил в заместители. Очень он хотел эту должность получить. И вроде все было уже решено. Он ходил таким барином. В нем есть то, чего я в мужиках не люблю. Очень уж собой любовался, тщеславный был. Если бы мог, так расцеловал бы себя с ног до головы. И амбиций – выше крыши. Впереди его бежали. Знаний – ноль, писал с ошибками, зато гонору – на троих хватит! Захаров был из тех, кто тихой сапой, исподтишка своего добивается. И ни перед чем не остановится. Вот бы моему Мише хоть самую малость такой жажды власти! Так нет же. Слышишь? Миша! Я говорю, у тебя амбиций нет! Так вот Захаров уже кресло директора под свой зад примерял, телефоны рукой поглаживал да стол все от окна хотел повернуть. Окно директорского кабинета прямо на кладбище выходило. Старое, мусульманское. Да ты видела, раз была там. А Захарова от этого вида просто колотило. Он всем сообщил, что, как только станет замом, стол передвинет и окно кирпичом заложит. А я, хоть и молодая была, но людей всегда чувствовала. Наверное, поэтому и с детьми мне легко было. Захарова я терпеть не могла. Слава богу, что часто не сталкивалась с ним. Так вот, пока Захаров зад свой на кресле грел, из Минска как снег на голову приехал некий Королев, Петр Борисович. Дедушка твой, значит. Я только потом узнала, что он местный. После школы поступил в институт и уехал. Отучился, женился и вернулся с женой и маленькой дочкой, твоей мамой, получается. А жена у него была красавица. Весь поселок как рот раскрыл, так и закрыть забыл.

– Это моя бабуля.

– Ну да. Бог ее совсем не обидел. И внешность дал, и мозги. Захаров к ней клинья подбивать начал, а она сразу его рассмотрела, изнутри прочитала и от ворот поворот дала. Да не просто так, а как от мухи навозной отмахнулась. Этого Захаров стерпеть совсем не мог – самолюбия у него было больше, чем тщеславия. И бабы ему никогда не отказывали. Но не потому, что такой мужик, а просто боялись. Захаров ведь злопамятный был. Доброго не помнил, а обиды все наперечет считал. Начальник не начальник, а его боялись. И вдруг эта краля городская нос поворотила, да еще так посмотрела, как будто ногой в коровью лепешку наступила. Для мужика это очень большое унижение. Она же на язык острая была. Змея ядовитая так не кусала, как она могла сказануть. И умная баба была. Знала, как мужика побольнее ударить. После этого все и покатилось. Ну вот. Дедушка твой, Петр Борисович, не просто приехал, а сразу начальником, первым замом, потому что образование высшее, репутация, комсомольский лидер, подающий надежды специалист, а у Захарова – только средняя школа да техникум, но зато с низов поднялся. Вот и рассуди, кто более достоин. Но поселковые все были за Петра Борисовича – любили его люди за легкость, искренность и честность. Только, со слов Захарова, Петр – вроде как выскочка получался. Захаров на каждом углу на него поклепы наводил. Ненавидел его лютой ненавистью. Но не получалось у Захарова ничего. От Петра Борисовича все грязные слухи отскакивали. Он ведь очень хороший был. За последнего рабочего на амбразуру грудью кидался, ничего не боялся. И не было в нем заносчивости. Мог с работягами бутыль раздавить, бабам всем комплиментов наделать без задней мысли, и все его любили. Захаров-то всегда дистанцию держал. Считал себя выше многих. А Петр Борисович и мне зарплату повысил, и относился с уважением, здоровался, улыбался. Так вот Захаров так и остался при своей должности, начальником отдела. Тоже не последний человек, но ему же все мало было. Гонор глаза застил. Зубами скрежетал, а терпел. Что еще оставалось? Дедушка-то твой в любое место мог устроиться – и в город, и в Москву, у него вся жизнь была впереди, а Захарова нигде не ждали. Только здесь, потому что свой, местный. Тогда Захаров по-другому решил действовать. Про школьную дружбу вспомнил и начал доказывать, что он Петру – лучший друг, верный помощник и соратник. Но люди видели, что пустые слова все это, да молчали. А Петр Борисович Захарова отстаивал и верил ему – как же, бывшие одноклассники, друзья детства.

Елена Ивановна замолчала. Вика тоже не знала, что сказать.

– Ну вот, – продолжала Елена, – Захаров решил отпраздновать свой день рождения. Народу назвал – весь поселок. Ну и друга своего с женой, то есть дедушку твоего с бабушкой позвал, конечно же. Она не хотела идти, а Петр Борисович сказал, что неудобно. Надо человека поздравить. Пьянка была мощная – Захаров постарался пыль в глаза пустить. Петр Борисович песни пел, на гитаре играл, тосты говорил. А потом вдруг они оба пропали – Захаров с Петром Борисовичем, которому вроде как плохо стало. Бабушка твоя еще раньше ушла, не стала сидеть. Я думаю, что Захаров ему паленую водку подлил или еще чего добавил. Все нормально с мужиком было, а потом вырубило в один момент. Упал на стол, и все. Он ведь никогда себе лишнего не позволял – норму свою знал. Ни разу его пьяным не видели. Навеселе – да, но так, чтобы ноги не мог передвигать, – никогда. Он крепкий был мужик, здоровый, высокий. Его просто так не вырубишь. Я сама тоже раньше ушла, поэтому ничего не видела. Слухи разные ходили. Вроде как Захаров домой Петра повез. В машину загрузил, а что дальше было – только со слов Захарова и известно. Мол, он довез его до дома, прямо до двери проводил и поехал назад. Только Петра Борисовича нашли утром на остановке рядом с поселком – водитель нашего рейсового автобуса его увидел. Говорил, что мужик пьяный чуть под колеса автобуса не свалился. Он остановился, хотел по морде надавать пьянчуге, а оказалось, что это Петр Борисович. Водитель узнал его, до дома и довез в результате. Это ж что ему подлить нужно было, чтобы он к утру не очухался? Точно ему Захаров что-то в водку подмешал!

Потом уже, когда Петр Борисович протрезвел, по карманам похлопал, а партбилета и удостоверения-то нет. Деньги все на месте, ключи тоже, документы только пропали. Ну, и скажи мне после этого, что это не Захаров все устроил? Петр Борисович вернулся на ту остановку, облазил все и нашел – документы в канаве валялись, заляпанные, порванные. Так вот я думаю, что Захаров их сам вытащил, в грязи извалял и выбросил куда подальше.

Петр Борисович и так без лица ходил, все себя корил за то, что напился. А тут уже и партсобрание – Захаров быстро подсуетился, организовал. Петр Борисович все признал – что напился, уснул, не помнил, как потерял партбилет, подорвал репутацию. На него смотреть страшно было. Знаешь, что удивительно? Он ведь на Захарова даже не подумал. Что друг его бросил, не прикрыл. На самом деле все хотели на тормозах спустить, а Захаров кричал громче всех про то, что за такое – только увольнять. Да еще и аморалкой под занавес припечатал, чтобы не просто уволили, а по статье. А Петр Борисович только кивал, мол, заслужил, так и нужно. Ну и выперли его, естественно, чтобы проблем меньше было. В тот же день – за несоответствие занимаемой должности. И Захарова в тот же день на том же собрании назначили первым замом – больше ведь некого было. Петра Борисовича все поддерживали. Приходили к нему всем коллективом, когда он вещи собирал. Не хотели, чтобы он уезжал. Собирались даже письмо писать коллективное, все готовы были подписи поставить в поддержку. А он сказал, что не надо. Захаров тогда бесился страшно. Его никто не поздравил с назначением. Аж зеленый ходил от зависти и ненависти. А Петр Борисович все раздал, что было в кабинете. Мне вазу подарил. Мужикам коньяк и водку, которую ему дарили, оставил. Так по-человечески все. На вокзал сбегал, цветы и конфеты купил – женщинам подарил. Я даже заплакала, так не хотела, чтобы он уходил. После этого, кстати, и уволилась. Не хотела при Захарове работать. Но многие остались. Это я – молодая, ничего не держало. Был там еще один момент. Сразу после собрания к Захарову в кабинет зашла жена Петра Борисовича, бабушка твоя. Что у них там произошло, я и не знаю, никто не знает. Только Захарову после этого «Скорую» вызывали – бабушка твоя ему губу разбила здоровенным пресс-папье. Да так, что он на всю жизнь изуродованным остался. Но это уже не по ее вине – зашили неудачно, потом шов гноился. Перешивали заново. Остался он после этого разговора изуродованный на всю жизнь. Ох, крику тогда было. Орал, как баба заполошная. А он еще и крови боялся. Там же кровища по всему кабинету хлестала. И Захаров бегал и вопил, что умирает. А бабушка твоя стояла спокойно, курила, и, кстати, она же и врачей вызвала. Для Захарова это вообще унижением стало. А я считаю, правильно она ему рот-то раскроила – на всю жизнь память оставила, чтобы гадости всякие не говорил. Только урок не впрок оказался. Захаров только озлобился. Петр Борисович после этого уехал. Никто не знал куда. Захаров оклемался и ходил, как павлин – хвост распушил, – всем говорил, что Петр Борисович больше в поселок не сунется. И жену свою, шалаву, не привезет. Про нее разное рассказывал, что, мол, сам с ней спал, и не раз. И что должность Петр Борисович через постельные заслуги жены получил. Но никто, конечно, не верил. Хотя, может, кто-то уши и грел. Но я знала, что он просто мстил. Но никто его не оборвал, рот ему не закрыл. А что поделаешь? У всех дети, семьи, свои заботы. Никто отстаивать не пошел, в бочку не лез. Мне кажется, Петр Борисович из-за этого уехал. Не потому, что должность потерял, а потому, что противно ему было. У него вроде как глаза раскрылись. Здесь, в городе, он мог получить и должность хорошую, и место, но жена его, бабушка твоя, хотела подальше уехать, чтобы даже следа не осталось в памяти. Только как сотрешь-то? Видишь, столько лет прошло, а не стирается. А я отработала положенный срок и уволилась, хотя Захаров мне предлагал остаться. Но как вспомню, как он на мои коленки глазел не стесняясь да все норовил приобнять, так плохо становится. Я сюда, в город уехала, в школу устроилась работать, за Мишу замуж вышла. И если бы не мой длинный язык, я бы тебе этого не рассказала. Есть у меня такой недостаток – сначала говорю, а потом думаю.

– Захаров приезжал ко мне в гостиницу. Показывал этот приказ об увольнении, – сказала Вика.

– Ха, да я бы на его месте тоже прискакала.

– Меня только удивляет, что только его правда осталась. А как было на самом деле, никто не помнит. И как расскажет Захаров, так вроде и было.

– Люди все помнят, не переживай. Я же помню!

– Только не рассказывают!

– А зачем?

– Не знаю.

– Много воды утекло. Все изменилось. Вон, памятник Ленину на площади только остался. Не снесут никак. Так и Захаров. Живет еще, воспоминаниями тешится да отомстить хочет.

– Кому?

– Да хоть тебе! Ты приехала, разбередила тут болячки старые да еще солью присыпала!

– Я его не боюсь. Мне он ничего не сделает.

– Конечно, не сделает. Только ты уже себе нервишки попортила, коли об этом думаешь все время. Вон, и лица на тебе нет.

– А если Захаров такой плохой и все об этом знают, почему Давид его возит?

– Давид? Он за правду. Всегда такой был. Может, хотел, чтобы ты все узнала. Он как Тимур и его команда. Бабушку через дорогу переведет, даже если бабушке того и не надо! – захохотала Елена.

– А правда, что жена Захарова в психбольнице лежала? – спросила Вика.

– Лариса? Да, правда. Несчастная женщина. Столько пережила, врагу не пожелаешь.

– Спасибо. Вы мне многое рассказали. Я хоть чуть-чуть начала понимать.

– Да я всегда была не как все. Ты знаешь, когда я за Мишу замуж вышла, еще свекровь покойная была жива. Ну и чтобы меня проверить, велела мне квартиру убрать. Генеральную уборку сделать. С потолка до пола. А в доме – ни тряпок, ни средств чистящих, ни ведра нет! Так я позвонила и вызвала уборщиц. Деньги у меня были свои. Так они мне за три часа квартиру сделали как после ремонта! Свекровь пришла и чуть в обморок не упала. Думала меня опозорить, а получилось наоборот. Потом уже ей соседки доложили, что я палец о палец не ударила, только номер накрутила – и все дела. Так весь дом хохотал от того, какая я умная, и от вида моей свекрови – она прямо перекошенная ходила, пусть земля ей будет пухом, а что сделаешь? Квартира-то сияет! Так что ты не жди, что тебе тут все так соловьями заливаться будут. Не принято это у нас. Тут в каждом доме не то что скелет в шкафу, тут целое кладбище под диваном! Давида увидишь, привет от нас передавай. Пусть заходит. Миша! Ты слышишь? Я говорю, чтобы Давид почаще заходил!

– А у вас есть его номер телефона? – вдруг спросила Вика. – Я забыла записать.

– Конечно, есть! – Елена продиктовала номер. – И ты заходи, пообедать или позавтракать!

Вика вышла из кафе с гудящей головой. Поездка сюда стала напоминать езду на машине с механической коробкой передач, на которой ездил Давид. Старая коробка, рычаг переключения скоростей – разболтанный от многолетних дерганий. Горы, серпантины, по которым страшно ездить даже опытному водителю. Справа обрыв, слева – скала. И от этого страха – предельная внимательность водителей. Ни одной аварии, вежливость, уступчивость. Не потому что принято, потому что страшно до жути. Или ты свалишься, если не уступишь, или тебя свалят. История бабули напоминала такой же серпантин – неловкое движение, и ты летишь с обрыва.

По дороге в гостиницу Вика пыталась додумать историю, рассказанную Еленой, сопоставить, склеить концы. Но ничего не получалось. Все было не то и не так.

Вдруг, поддавшись порыву, Вика набрала номер Давида.

– Давид, здравствуйте. А я была в кафе у Елены и Михаила. Они передавали вам привет и сказали, чтобы вы заходили почаще.

Давид только хмыкнул в ответ, но довольно.

– Давид, я хотела попросить… – Вика не знала, зачем позвонила, и уже пожалела об этом. Ей просто надо было услышать знакомый голос – не хотелось оставаться в одиночестве.

– Я сейчас приеду, – ответил он.

– Только я не в гостинице! – ахнула Вика.

– Я подожду, – ответил Давид и положил трубку.

Вика вздохнула и ускорила шаг.

Уже подходя к гостинице, она увидела машину Давида и Наташу, которая махала ей рукой.

– Вы уже здесь? – ахнула Вика.

– Поехали, достопримечательности тебе покажем! – Наташа улыбалась. – А то ты ведь ничего и не видела. У нас тут такие места красивые!

– Можно я переоденусь и воды возьму?

– Зачем? Уже все с собой. Садись, поехали. – Наташа уступила ей место на переднем сиденье. Видимо, Давид рассказал, что Вику укачивает.

Они выехали из города, но очень быстро свернули с основной трассы на проселочную дорогу, которая петляла, и казалось, что никуда не выведет. Вика закрыла глаза и почувствовала, как сзади ее тормошит Наташа, протягивая бутылку с водой. Вика глотнула, но легче не стало. Ее все-таки укачало. Или она задремала ненадолго, устав следить за поворотами, перед которыми не было ни единого указателя. Дорога то раздваивалась, то вдруг зияла перекрестком, но только местные жители могли здесь ориентироваться. Когда Вика открыла глаза, они снова ехали по трассе. Дорога вела вверх, как будто в гору, и так же, как бывает в горах, у Вики заложило уши. Она несколько раз сглотнула слюну, но звон не прекращался.

– У меня уши заложило, – призналась она.

– Так бывает. Мы высоко над уровнем моря, – ответила Наташа.

– Тут нет моря, – плохо соображая, ответила Вика.

– Зато у нас тут канатка есть! – сказала Наташа. – Давид, поехали канатку покажем.

Давид вдруг остановился на обочине и вышел из машины. Вика подумала, что он хочет проветриться, покурить и дать Вике возможность прийти в себя.

– Пойдем, тут у нас источник, – позвала ее Наташа.

– Святой? – из вежливости спросила Вика. Ей было плохо уже по-настоящему. То ли от дороги, то ли от ощущения, что едешь туда, не знаешь куда, и ищешь то, не знаешь что. То ли от бесконечных ухабов, выбоин, кочек и ям, которые машина Давида преодолевала покорно, громыхая детским горшком в багажнике. Была ли это усталость или не смываемое водой, не изгоняемое кофе ощущение дремоты – тяжкой, муторной, – Вика не понимала. В этом городе было невозможно выспаться. Можно было только дремать или спать урывками, следя за временем на часах, мучительно ждать рассвета. Вика, тяжело встававшая по утрам, только здесь узнала, что такое бодрствовать в пять часов, рассматривая сквозь щель в занавеске рассвет. И решила для себя, что пять утра – прекрасное время для раздумий, принятия решений, которые уже через три часа не будут иметь никакого смысла и будут с облегчением смыты утренним душем. Она уже тысячу раз пожалела о том, что позвонила Давиду. Ведь никогда не любила осмотры достопримечательностей и прекрасно знала, что никакие уникальные пещеры, удивительные виды и исторические памятники не тронут ее душу. Да, она понимала ценность и уникальность, но сердце не отзывалось. По-настоящему ей были интересны именно люди. Она могла часами сидеть на лавочке и смотреть на прохожих. Она любила вглядываться в их лица, угадывать судьбы, строить предположения, по каким делам они спешат. Ей нравилось попадать в частные дворы со своим семейным укладом, какой она сегодня видела в ресторане Лены и Михаила. Она с интересом рассматривала лейку, явно расписанную Леной, которая валялась в углу двора. Ей нравились разномастные стулья, которые стояли у столов. И столы, настоящие, деревянные, не прикрытые клеенкой или бумажными салфетками, ей тоже нравились. Вика была «тактильным визуалом». Ей нравилось рассматривать то, что она могла потрогать рукой, почувствовать пальцами. Или то, что дышало, имело душу, жизнь. Как стол или стул, который вынужден терпеть поминки, хотя покупался для детских праздников.

То же самое было с могилой дедушки – именно поэтому она хотела туда вернуться. В тот приезд она даже не зашла за ограду, что было в принципе невозможно из-за сорняков и деревьев, но дотронуться до могильной плиты она могла. Но Вика этого не сделала. Испугалась? А ведь стоило просто дотронуться, почувствовать. И тогда бы не было у нее такого щемящего разочарования от поездки, от самой себя. Надо было провести ладонью по камню и мысленно поговорить с дедушкой. Она бы все почувствовала. А сейчас, вместо того чтобы вернуться на могилу, она ехала осматривать достопримечательности, которых здесь не может быть. Ну что здесь удивительного? Или такого, чего она не видела? Ну еще один памятник, ну вид с пригорка. Музейчик какой-нибудь. И почему она никогда не может сделать так, как надо ей, а не кому-то другому? Так, как всегда делала бабуля, которой было наплевать на чувства окружающих и даже близких людей. Она этого и не скрывала. И из-за этого ругалась с Викиной мамой, которая заламывала руки и кричала, уговаривая бабулю лечь в больницу на обследование.

– Ну сделай это хотя бы ради меня!

– Вот ради тебя точно не буду, – резала бабуля по живому, зная, что дочь обидится, – могу только ради себя. А мне не надо.

Вот от этого «ради» бабулю просто воротило. Не понимала она, зачем делать ради чего-то или ради кого-то. Жить нужно ради себя, ради того, что нужно только тебе.

– Бабуля, как ты жила в советское время с таким подходом? – удивлялась Вика.

– Так же, как все. Все так жили и сейчас живут. Человек – эгоистичное создание, – отвечала бабуля.

– Отпей немного. – Вика очнулась от мыслей и взяла пластиковый стаканчик, который протягивала ей Наташа. – Это из источника. Говорят, все излечивает, исцеляет внутреннюю хворь.

– Так вроде бы река рядом с монастырем излечивает, – удивилась Вика.

– То река, а это – источник, у нас много таких мест, где вода целебная.

– А где сам источник? – спросила Вика.

– Так вон же!

Из бетонной стены, которая удерживала кусок леса, опасно нависающий над трассой, торчала ржавая труба. Рядом с трубой была поставлена картонная коробка и лежали пластиковые стаканчики, заботливо прижатые камнем от ветра. Вика понюхала воду – ничем не пахнет.

– Пей, не бойся, – улыбнулась Наташа.

– А желание надо загадывать? – пошутила Вика, но Наташа не сочла это шуткой.

– Хочешь, загадай.

У Вики не было желаний, которые она могла бы внятно и быстро сформулировать, как и не было желания пить воду неизвестного происхождения, пусть и считавшуюся целебной. Она только сделала вид, что пригубила. Давид тоже не пил воду, зато бросил несколько монет в ручеек, который тек вдоль дороги.

– Чтобы удача была на дорогах, – пояснила Наташа. – Так все делают. Традиция такая.

– А где деньги? – На дне ручейка лежало всего несколько монеток.

– Так собирают! – удивилась вопросу Наташа.

Они сели в машину и поехали дальше. Долго плутали по проселочным дорогам, взбирались наверх, спускались, резко поворачивали и как будто возвращались назад. Наконец Давид опять остановился и вышел. Вика выползла следом. Наташа начала выгружать из багажника сумки. Там оказались бутерброды, кофе в термосе.

– Пойдем, тут недалеко, – позвала она.

Они дошли до заброшенного здания с окнами, крест-накрест заколоченными досками. Само здание, видимо, было крепкое, построенное на совесть. Рядом притулилось даже не кафе и не забегаловка – несколько грязных пластиковых столов и стулья со сломанными ножками. Наташа за минуту смахнула грязь, расстелила салфетки и разложила еду.

– Когда-то это была знаменитая гостиница. Курорт наш местный, – рассказывала она, – сюда только знаменитости приезжали и начальники большие. Вон, видишь, канатка!

Вика изо всех сил вглядывалась в даль, но ничего не увидела.

– Вон же! – показывала Наташа.

Вика с трудом рассмотрела стульчики, которые раскачивались на ветру прямо над их головами. Они были похожи на сиденья на детской карусели, рассчитанные на маленьких и достаточно тщедушных детишек. Стульчики, на которых остались следы яркой жизнерадостной краски – желтой и зеленой, – болтались на хлипких, проржавевших тросах. Как можно было добровольно сесть в этот стульчик, пристегнуться символической цепью из нескольких звеньев, выглядевшей скорее как украшение для стульчика, нежели как средство безопасности, Вика понять не могла.

– А она работает? – на всякий случай уточнила она.

– Конечно. Зимой работает, – горячо заверила ее Наташа.

– И люди приезжают?

– Конечно! Вон с той горы съезжают!

Вика послушно посмотрела туда, куда указывала Наташа. Там действительно была гора, которая с середины раздваивалась и обрастала холмами.

– Тут прыгать можно, – пояснила Наташа.

Вика подумала, что прыгать можно и с девятого этажа, если рассчитываешь убиться насмерть, но с этой горы она бы даже пешком не стала спускаться, не то что на лыжах. Гора была сплошь утыкана камнями, острыми, огромными, которые угрожающе торчали, как наконечники копий, спрятавших древки где-то под землей. И вряд ли снег мог засыпать эти страшные пики.

– Раньше здесь много народу было. И зимой, и летом. Летом тут альпинисты лазают. Сейчас приезжают те, кто эти места знает и любит. Тут ведь даже Визбор был. Знаешь песню – «Лыжи у печки стоят»? Так он ее здесь написал. Прямо в этой гостинице.

– Неужели?

– Конечно!

– Что-то я про это нигде не слышала.

– Не веришь? Так только свои и знают! У наших местных, у любого спроси, подтвердят! – воскликнула Наташа.

Вика не стала спорить, тем более что ей по большому счету было все равно – здесь или в другом месте. Она жевала уже третий бутерброд, неожиданно почувствовав зверский голод. И кофе из термоса – крепкий и сладкий – показался ей удивительно вкусным.

– Тут всегда есть хочется. Воздух такой, – улыбнулась Наташа, подливая ей кофе. Вика кивнула с благодарностью.

Давид ел и пил, не отрывая взгляда от горизонта. Казалось, он даже не слышал, что рассказывает Наташа и что отвечает Вика.

Вика думала о том, что Наташа как местная жительница специально приукрашивает действительность, и могла ее понять. Но будто в подтверждение ее слов на дороге появилась пара – девушка и юноша – с огромными рюкзаками на плечах. У них были обгоревшие лица и стесанные до крови руки, замотанные грязными платками-тряпками. Парень шел впереди, девушка чуть сзади, время от времени догоняя его, чтобы заглянуть в лицо, поймать взгляд. Он смотрел сумрачно, и девушка отставала, расстроенная. Но уже через мгновение вскидывалась, прибавляла шаг, догоняла и снова заглядывала в лицо своему спутнику. Парень же увидел бутерброды и явно почувствовал запах кофе. На еду и шел. Наташа быстро выложила на салфетку несколько бутербродов и налила кофе в два стаканчика.

Парень кивнул Давиду и сел, будто сделал одолжение. Девушка смущенно улыбнулась, явно стесняясь подсаживаться к незнакомым людям. Но голод был сильнее остальных чувств, и она взяла бутерброд, откусывая маленькими кусочками, оставляя два остальных бутерброда – побольше – для своего спутника. Вика мысленно назвала эту парочку «лыжи у печки» и, рассматривая девушку, удивлялась: насколько сильной должна быть любовь, чтобы ходить вот так – немытой, дурно пахнущей, с хвостом, завязанным обрывком веревки, и ловить взгляд парня, который довел ее до такого состояния. «Вот поэтому ты до сих пор и не замужем», – сказала бы на это бабуля, если бы Вика поделилась с ней подобными мыслями.

Туристы съели бутерброды, водрузили на плечи свои неподъемные рюкзаки и двинулись дальше. Девушка смущенно улыбнулась и помахала рукой в знак благодарности, прибавляя шаг, чтобы снова заглянуть в лицо любимому, надеясь, что в сытом состоянии он станет ласковее.

– Куда они пошли? – спросила Вика у Наташи.

– Не знаю, – пожала плечами та. – Правда, тут хорошо? Я очень люблю это место. Мне тут спокойно.

– А я сплю плохо, – призналась Вика.

– Это потому что гостиница, в которой ты живешь, на месте старого кладбища стоит, – сказала Наташа, – прямо на костях поставили.

Вика от ужаса вытаращила глаза.

– А что? Как есть, так и говорю. Не мы же туда тебя поселили! Гиблое место, все об этом знают.

– Только молчат. – Вика была потрясена.

– А что ты хочешь? Чтобы на каждом углу кричали? У вас ведь в городе тоже целые районы на бывших кладбищах стоят, и ничего. Люди живут. Так и у нас.

– Я к дедушке на могилу хотела еще раз съездить. Убрать там. И Ларису повидать. – Вика решила не продолжать тему гостиницы.

– Только утром надо ехать. После обеда никто на кладбище не ездит, – серьезно ответила Наташа. – Мы сейчас поедем в одно место. Там уникальный вид. Бывшая дамба. Только заброшена давно. Там все фотографируются на память. Очень красиво. Все как на ладони. Как со спутника.

Вика закатила от ужаса глаза – ей совсем не хотелось смотреть на дамбу. Зачем ей дамба? Господи, зачем ей вообще все эти виды, заброшенные канатки, странные альпинисты? Давид, который в это время отвлекся от горизонта, чтобы подлить себе кофе, ухмыльнулся. Мол, я все понимаю, но ничего поделать не могу.

Следующий час они опять ехали в известном только Давиду направлении. Вика давно потеряла связь с реальностью, устало созерцая мелькавшие за окном дороги, то асфальтовые, то проселочные. Резко обрывающиеся роскошные леса, буквально на глазах превращающиеся в гектары выцветшей и выгоревшей пустоши, похожей на степь, где росли только кусты-колючки, стелющиеся по земле ковром, – красивые издалека и уродливые, мерзкие, если подъехать и рассмотреть их поближе. Названий растений Вика не знала. Но эти растения, цветы, кусты не привлекали, а отпугивали. Не служили кормом для животных, не радовали глаз. Над ними не кружили пчелы. При этом они обладали удивительной силой и живучестью, застилая ровным ковром каждый сантиметр земли, не давая ей дышать, питаться водой и плодоносить. Растения высасывали жизнь, не отдавая ничего взамен. Они выживали, и это было их предназначением. Вика, очумело глядя в окно на буйно цветущие ощетинившиеся колючки с мощными острыми шипами, думала, что они похожи на Захарова, который умел только выживать, брал, ничего не давая взамен. Питался чужими эмоциями, чувствами, душами, за счет которых дожил до глубокой старости. Чтобы окончательно не погрузиться в дурноту, которая подпирала уже под подбородком, сдавливая диафрагму, не давая дышать, Вика повернулась к Давиду. Наташа на заднем сиденье машины дремала.

– Долго еще ехать?

Давид пожал плечами. Он никогда не давал точного ответа на вопросы. И в этом был определенный смысл. Кто может точно сказать, сколько времени займет дорога? А если колесо проколет? Или нужно будет остановиться? Здесь Вика начала понимать, что не ты управляешь временем, заводя будильник, вставая по утрам именно в семь пятнадцать, рассчитав, что если в семь двадцать, то уже будет поздно, не успеешь собраться. Ложилась она в ноль сорок пять, каждый день, изо дня в день, неделя в неделю. И даже если пыталась уснуть раньше, ничего не получалось – привычка была сильнее желания выспаться. Здесь же, в этом городке, время управляло тобой. Ты жил, пока стоял день, с первым лучами и до заката.

Вика просыпалась от того, что сквозь старые занавески, сшитые так, что, как ни двигай, все равно не задернешь полотна на все окно, пробивался свет. Луч шириной сантиметров десять – ровно столько не хватало, чтобы занавески сошлись на середине карниза – светил прямо в лицо. И несмотря на облачность, этот луч был неизменен каждое утро. По вечерам же, с наступлением сумерек, никакие люстры и бра не создавали иллюзии продолжения дня.

Номер, в котором жила Вика, заволакивало сумраком, на небе появлялись звезды, и теперь уже сквозь щель в занавесках в окно светила полная луна – яркая, безумная, налитая. И от этого лунного потока тоже нельзя было укрыться, спрятаться и избавиться, даже повернувшись на другой бок и закрывшись с головой одеялом. Луна шарашила, пробиваясь сквозь теплое, колючее одеяло. В номере был и кондиционер, поставленный явно позже в угоду современным изнеженным туристам, но все равно профессионально устаревший. Он гудел, как трансформаторная будка, и то и дело обдавал горячим воздухом, самостоятельно переключая режимы. Вика просыпалась в поту среди ночи от невыносимой жажды и ощущения прилипшей к телу простыни. Она нажимала на все кнопки пульта, желая прохлады, но кондиционер медленно и нехотя отключался, выплевывал порцию ледяного воздуха и опять переходил на режим тепла. Промучившись две ночи, Вика отказалась от его услуг, к явному облегчению прибора, который замолк и только иногда выдавал капель, которая стучала о бортик чужого балкона, сливая то ли воду, то ли конденсат. Вике в эти ночи снилась то Лариса, замотанная в смирительную рубашку, то Захаров, который хохотал, раззявив свою заячью губу, то бабуля, которая замахивалась пресс-папье и падала как подкошенная. Снился Вике и дедушка, то есть человек, чей портрет был высечен на могильном камне. И она убегала, отмахивалась от этого человека, не желая признавать в нем родного деда, а он шел следом, тянул руки и вот-вот готов был ее схватить. Вика вскакивала с кровати, полоумно оглядываясь, не помня, где находится. И только луна, которая упрямо продиралась сквозь занавески, напоминала ей о том, что она – в гостинице. В такую последнюю безумную ночь Вика дернула занавеской и сорвала край с петель. И до утра обрела долгожданный покой, пришпилив края собственной заколкой для волос. Но на следующий день занавеска была на своем месте, а заколка немым укором лежала на убранной кровати.

Здесь люди жили так, как жили двадцать, тридцать лет назад – по старым правилам, со старыми люстрами, со старыми обидами, страстями, горестями. Время здесь не лечило, не успокаивало, не примиряло. Оно, как и чувства, не бежало, а тянулось, как заветренная сгущенка, которой повариха в гостиничной столовой поливала сырники.

– А можно без сгущенки? – попросила Вика, вспомнив о фигуре.

– Нельзя, – ответила повариха, задумчиво глядя на большую столовую ложку, с которой капала тягучая жижа, – положено со сгущенкой.

И с этим тоже оставалось только смириться, как и с тем, что тебя везут на край земли, на заброшенную дамбу, чтобы сфотографироваться на фоне уникального вида.

– Давид, а вы знаете, что Лариса, которую вы привозили, лежала в психбольнице? Это правда? – спросила вдруг Вика.

– Правда, – ответил он.

– А как она туда попала? Понимаете, я хочу к дедушке еще раз съездить, только мне страшно. Вдруг она ненормальная? Хотя с виду обычная женщина. Даже не знаю, что думать.

Давид пожал плечами, успев резко свернуть с основной дороги на проселочную, которую даже не было видно.

– Ее муж туда положил, – сказал он, когда Вика решила, что водитель, как всегда, не ответит.

– Захаров? – уточнила она.

– Да, – спокойно подтвердил Давид.

– Почему? Она была больна?

– Тогда время такое было. Или в тюрьму, или в психушку. Мой дед в тюрьме умер от туберкулеза. Его посадили только за то, что на памятник Сталину положил две гвоздики, как покойнику. Нужно было три нести, потому что вождь – «живее всех живых». В тот же день его забрали. А Ларису муж на своей машине в психушку отвез и с рук на руки сдал.

– За что? – ахнула Вика.

– За любовь, – ответил Давид.

– Любовь? – Вика решила, что ослышалась.

– Да, любовь, страсть, чувства тоже считались болезнями. Душевными. Но излечимыми. В психушке.

Все об этом знали. Захаров на Ларисе специально женился, когда Петр Борисович уже уехал. Отомстить хотел. – Давид хмыкнул и сплюнул в окно, как сплевывают накопившуюся гадкую горчащую слюну. – Как она выдержала там, я не знаю. Наверное, любовь ее держала. Все думали, что она с ума сойдет по-настоящему, но нет. Вышла, слава богу. Больная, затравленная, но живая. Ее там препаратами должны были колоть, чтобы она думать перестала и забыла, как ее зовут – Захаров так распорядился, – но врачи и медсестры ее жалели. Совсем уж не мучили. А Захаров жену раз в неделю навещал, как часы. Так только перед его приездом ее и накачивали, чтобы он видел, что она уже на человека не похожа. А в остальное время ей и гулять разрешали, и читать. Так что ты ее пожалей. Она ничего плохого не сделала и не виновата, что так все сложилось. Несчастная она. Не за себя расплатилась.

– Что? Как это? А бабуля знала? – проорала Вика.

– Знала, – ответил Давид спокойно.

– Почему вы только сейчас мне об этом рассказываете? – Вика почувствовала, как к горлу подступила тошнота и ее сейчас вырвет. – Остановите машину! Мне плохо!

– Что случилось? – на заднем сиденье машины очнулась Наташа.

– Ничего. Приехали, – ответил Давид.

Он остановил машину на каком-то обрыве, взял сигареты и вышел. Закурил и опять уставился на горизонт. Вика поняла, что расспрашивать его сейчас бессмысленно. Не услышит или не захочет услышать. Ее сильно тошнило. Уши заложило, и уже невозможно было сглотнуть. Она стояла на краю обрыва, отойдя подальше от Наташи и Давида, чтобы справиться с желудком, который выворачивало наизнанку, но сквозь дурноту не могла не отметить, что место действительно уникальное. Внизу переливалось бирюзой озеро, чистое и нетронутое. Вокруг не было ни души. Только на склоне стоял домишко, маленький, готовый сползти вниз по откосу. Рядом, под опасным углом наклона, притулилось еще одно сооружение, в котором Вика узнала туалет. Она решила спуститься.

– Ты куда? – крикнула ей Наташа.

Вика показала рукой на туалет. Наташа кивнула.

Внизу, на бревнах, сваленных в безуспешной попытке воспроизвести подобие веранды, сидели трое мужчин. На клеенке, расстеленной прямо на земле, стояли бутылки и лежала нехитрая закуска. Вика прошла мимо, стараясь не смотреть в сторону мужчин, хотя спиной чувствовала их взгляды. Вдруг из дома выбежала собака и начала заполошно лаять. Один из мужчин цыкнул на пса, и тот послушно затрусил обратно в дом. Вика дошла до туалета, в котором не было дверей. Внутри зияла дыра и летали зловонные мухи размером с майских жуков, создавая неумолкающий гудящий фон. Зато вид из туалета открывался просто потрясающий – с горы то тут, то там текли ручейки, огибая камни, преодолевая препятствия. Они то пропадали, то появлялись вновь. Их было так много, что создавалось ощущение, будто вся гора плачет и стоит мокрая, сверкая на чересчур ярком солнце. Гора была похожа на сгоревшую кожу туриста-курортника – с ровным золотым загаром на ногах и облезлыми красными плечами – такой эффект создавали кустарники, усыпанные красными, почти багровыми цветами. И чуть ниже белые прогалины воды казались кожей на груди, слезающей ошметками. Ручьи текли с горы, но не было видно, куда они впадают.

Чтобы справить естественную нужду в этой местности, нужно было обладать особенной магнитной подушкой или знать законы физики. Ни тем, ни другим Вика похвастать не могла, поэтому с ужасом осознала, что сходить в туалет не сможет – упадет. Деревянный скворечник без дверей тоже стоял под уклоном и держался на честном слове. Вика вдруг живо представила себе, как падает в выгребную яму на фоне прекрасного, поражающего воображение пейзажа, и тут же про себя решила, что это будет очень логично и даже символично. Она ехала на могилу к деду. Хотела отдать долг, ощутить теплоту, вернуть себе воспоминания и ощущение дома, родственных связей, истоков. А очутилась перед выгребной ямой, где жили люди-призраки из прошлого, до которых ей не было никакого дела, о существовании которых она и не подозревала и которые сейчас занимали все ее мысли. И эти мысли не приносили успокоения, а тормошили, выворачивали ее изнутри. Ей было больно за себя, за то, что ничего не знала, не хотела знать, не интересовалась. Было больно за бабулю, которая столько лет скрывала правду и имела на то причины. За деда, которого Вика не помнила. Значит, он был не так уж и счастлив и, возможно, прожил не ту жизнь, о которой мечтал. Ей было больно за Елену, которая вынуждена была устраивать поминки вместо крестин, за Наташу, которую насильно выдала замуж свекровь. За Давида, судьбу которого тоже решили другие люди, не спросив, хочет ли он такой жизни?

Вика, находясь в туалете, старалась не дышать. Но когда вышла, ее все-таки вырвало. Она почувствовала облегчение. И ей было наплевать, что ее видят и Наташа с Давидом, и мужчины рядом с домиком, внимательно наблюдавшие за ней. И даже собака, которая скалилась из-под двери дома, разрываясь между желанием выскочить и облаять непрошеную гостью и приказом хозяина сидеть на месте.

Она стала тяжело подниматься вверх на гору. Наташа ждала ее с бутылкой воды. Вика попросила полить ей на руки, повыше, чтобы вода стекала с локтей, но даже изведя целую бутылку, растерев водой шею и грудь, она не смыла с себя грязь и дурноту.

– Красиво здесь. – Вика должна была что-то сказать Наташе, которая чувствовала себя виноватой за то, что организовала эту поездку, за то, что Вике стало плохо. – А почему здесь никто не купается? Вода такая чистая.

– Ты что? Она же ядовитая! Здесь нельзя купаться! – охнула Наташа. – Сюда раньше отходы сливали, а что на дне водохранилища лежит, никто и не знает. Тут же место глухое, чужие не заезжают.

Вика посмотрела на сверкающее внизу водохранилище, зажатое между горами, бирюзовое, восхитительное, манящее и ядовитое. Ей хотелось окунуться в воду с головой, забыться в этой воде, кажущейся чудом природы.

– Поехали, пора домой, полчаса назад должны были выехать, – сказала Наташа и пошла к машине.

Вика уже привыкла к тому, что ни Давид, ни Наташа не носили часов, не доставали телефон, чтобы узнать время. Они ориентировались по внутренним часам, или солнцу, или бегущим облакам, бог знает… Вика устало подумала, с чего вдруг Наташа взяла именно полчаса? И почему вдруг они должны были вернуться?

Назад Давид буквально гнал машину, разгоняясь на ровных участках дороги и на опасной скорости вписываясь в поворот.

Вика думала, что сначала они завезут ее, но Давид свернул на свою улицу и высадил Наташу у дома и только потом поехал в гостиницу.

– Спасибо, Давид, за экскурсию, – сказала Вика.

– Я тоже зайду, кофе выпью, – ответил он.

Вика прошла всю процедуру входа в гостиницу – прозвенела в металлоискателе, выложила телефон и сумку на стол, предъявила карточку гостя. Давид терпеливо ждал, рассказывая охраннику, что сегодня ездили на водохранилище.

Вика кивнула Давиду на прощание и встала около лифта, бросив взгляд на бар. Ей показалось, что она обозналась, увидев за одним из столиков бабулю. «Надо было голову прикрывать. Напекло», – подумала Вика, нажимая кнопку вызова лифта.

– Викуля! – услышала она голос бабули. Вика думала, что морально готова уже ко всему – к любым посетителям, рассказам, но только не к этому!

За столиком в баре действительно сидела бабуля. Вика ею всегда восхищалась. Бабуля никогда не позволяла себя выйти из дома без укладки и маникюра. Носила туфли на каблуках, пусть низких, удобных, но все же каблуках. Любила серебро и натуральные камни, которые, впрочем, можно было принять за дорогую бижутерию. И голос, голос бабули, оставшийся молодым, нельзя было спутать ни с каким другим. Она сидела за столиком и, как всегда, курила – тонкую сигарету. Хотя больше наслаждалась процессом.

Вика на ватных ногах, все еще не веря собственным глазам, подошла к бару и плюхнулась на стул. Бабуля поморщилась.

– Викуля, аккуратнее, ты мне кофе опрокинешь! Что у тебя с лицом? Удивлена? Я тоже рада тебя видеть. Прикрой рот и прекрати пучить глаза – тебе не идет. Да, я знаю, что ты хочешь спросить – как я здесь оказалась. Меня Миша привез. Так, вижу, что тебе нужно переварить информацию. Миша, муж Лены. Из ресторана. Ты ведь с ними познакомилась? Или нет?

Бабуля посмотрела на Давида, который стоял рядом с Викиным стулом, не решаясь сесть без разрешения. Давид кивнул – мол, да, познакомилась.

– Давид, сядь уже, умоляю, у меня остеохондроз, и я не могу на тебя смотреть, задрав голову, – велела бабуля.

Давид послушно сел.

– Бабуль, как ты сюда добралась? – все еще не могла прийти в себя Вика.

– Ну, давай рассуждать логически. Поскольку моря здесь нет, а поезд, как ты знаешь, я переношу плохо, то остается только один вариант – на самолете, – ответила бабуля. – На самом деле ты хочешь спросить, зачем я прилетела?

– Ну да, – кивнула Вика.

– Ты ведь хотела еще раз съездить на могилу к деду? Вот завтра вместе и поедем. С утра. Давид, дорогой, найди нам машину получше. Лучше джип. Побольше и посолиднее. И обязательно черный, – сказала бабуля. Давид кивнул. – Ну вот и хорошо, – улыбнулась бабуля. – Викуля, иди в номер и поспи – у тебя такой вид, что просто страшно смотреть. А я с Давидом еще поговорю. Дорогой, закажи мне бокал вина красного.

– Ты знаешь Давида и Мишу? – Вика встала, собираясь двинуться к лифту.

– Конечно, – хмыкнула бабуля.

– А то, что Давид меня здесь возил, это случайность? – уточнила Вика.

– Викуля, ты же умная девочка! Ну конечно же нет! Неужели ты думаешь, я позволила бы тебе остаться здесь одной, без присмотра?

– Ты все это подстроила?

– Ну почему сразу все? Ларису я не подстраивала. Но я предполагала, что она там окажется.

– Зачем?

– Что зачем?

– Ничего. Я пойду в номер.

– Вот это правильно. Давид, я же не просила ее уматывать, только отвлечь немного. А ты ее, небось, на водохранилище повез? Понятно, почему она такая зеленая. Ладно, подойди ко мне, я тебя поцелую.

Вика послушно поднялась и подставила бабуле щеку для поцелуя.

– Иди, девочка, ни о чем не думай. Утро вечера мудренее, – улыбнулась бабуля.

Вика, оказавшись в номере, легла и тут же уснула. Думать и переваривать информацию у нее просто не было сил. Проспала она часов четырнадцать спокойным сном без сновидений. И наутро проснулась бодрая, свежая, забывшая обо всем. И даже приезд бабули показался ей сном. Только в душе она очнулась, вспомнила, что бабуля действительно приехала, что сегодня они должны ехать на кладбище и бабуле зачем-то понадобилась роскошная машина. Вика выскочила из душа как ошпаренная, хотя вода была прохладной. Быстро оделась, схватила сумку и вылетела из номера.

– Вы куда это? – спросила дежурная по этажу, которая пристраивала букет в хрустальную вазу.

– Вниз, – ответила Вика, понимая, что и вопрос и ответ звучат странно.

– Сначала в столовую надо. На завтрак, – строго сказала дежурная.

– А если я не хочу?

– Уже уплатили. И приготовили. Надо на завтрак. – Дежурная говорила с ней, как с избалованным ребенком, которому взрослые объясняют, почему нужно чистить зубы и умываться по утрам.

– Хорошо, – ответила Вика и пошла к лестнице, чтобы дежурная видела, что она идет именно в столовую, находившуюся двумя этажами ниже, а не спускается на лифте вниз. В принципе, она могла и по лестнице ходить, но тут было неписаное правило – если на выход, то на лифте, если в столовую, зажатую между вторым и третьим этажом, то принято спускаться пешком. Дежурная стояла, облокотившись о перила, как будто в ее обязанности входило следить, чтобы гости непременно позавтракали перед тем, как покинуть гостиницу.

За Викиным столом уже сидела бабуля, свежая и бодрая, в выглаженных брючках, с укладкой, тщательно накрашенная, с массивными браслетами на обеих руках. Бабуля с удовольствием ела творожную запеканку, щедро политую сгущенкой.

– Надя, два кофе принеси, пожалуйста, – крикнула бабуля официантке.

На завтраках в столовой кофе был только растворимый, из пакетиков, какао из кастрюли, зато чай предлагался разнообразный. Вика еще в первый день своего пребывания спросила, можно ли ей кофе, сделанный хотя бы в кофе-машине, на что получила категорический ответ: «Не положено, только в баре». Поэтому она ела в столовой и спускалась в бар, чтобы запить завтрак. Один раз она попросила официантку принести ей кофе из бара. Официантка пошла за администратором, которая каждое утро проверяла у Вики карточку гостя и вписывала номер в специальный журнал, та отправилась еще к кому-то, и спустя минут пятнадцать Вике сказали, что «носить из бара» не положено.

– Почему не положено? Кем? – настаивала Вика.

– Как же тяжело с вами работать, – искренне сказала администратор и с тех пор Вику недолюбливала, каждый раз ожидая от нее новой просьбы, прихоти или пожелания, которое невозможно исполнить. И Вика оправдывала самые худшие опасения – то просила запеканку без сгущенки, то масло вместо сметаны, то еще что-то. Но Вику совершенно не удивило, когда просьбу бабули услышала невидимая Надя (Вика и не знала, как зовут официантку) и буквально через мгновение на столе стояли две чашки хорошего кофе, сваренного в джезве.

– Ну, как спала? – спросила бабуля.

Вика почувствовала себя виноватой. Ведь вчера она даже не спросила, как бабуля устроилась, в каком номере разместилась, кто донес ей сумки и помог разложить вещи. Вика, как законченная эгоистка, уснула, предоставив бабуле располагаться самой.

– Бабуль, прости меня, я вчера была не в себе, – сказала Вика.

– Я тебя понимаю, – радостно ответила бабуля, – не переживай, я хорошо устроилась. Давид помог. А Наташа мне с утра уже салон организовала. Ты представляешь, сколько здесь стоит укладка? Три копейки!

– А в Москве дороже? – спросила Вика.

– Да, я забыла, что тебя это не интересует. Ладно, ешь, и поедем уже. Давид внизу ждет.

Вика послушно съела запеканку – бабуля следила, чтобы на тарелке не осталось ни кусочка, и они спустились вниз. На парковке перед гостиницей стоял огромный джип, сверкающий свежей полировкой. Он разве что не искрился и не взмывал ввысь.

– О, Давид, отличная машина, то, что я и хотела! – обрадовалась бабуля, проворно взгромоздившись на выехавшую из-под днища ступеньку и взобравшись на мягкое кожаное сиденье.

– Бабуль, а зачем нам такая машина? – удивилась Вика.

Бабуля только подмигнула Давиду и не ответила.

Они поехали в сторону поселка. Ехали молча. Бабуля смотрела в окно, Давид выключил радио, и Вика чувствовала, что сейчас не нужно задавать вопросов, которых у нее накопилось больше, чем ответов, на которые она рассчитывала.

– Останови у переезда, – велела бабуля Давиду, когда они въехали в поселок.

Тяжело, очень тяжело она вылезла из машины – Вика кинулась помогать, но бабуля остановила ее жестом. Сама. Она вышла на угол улицы, которая шла прямо за переездом, и долго там стояла. Давид тоже вышел, не заглушив мотор. Он курил, но не разглядывал, как обычно, линию горизонта, а следил за бабулей. На улице не было ни души, и бабуля стояла совсем одна – гордая, тонкая, как статуэтка, прикрывая рукой глаза от солнца. Постояв немного, бабуля вернулась в машину.

– Все, теперь на кладбище. Только с улицы заедем, не к центральному входу, а к калитке, и помедленнее поезжай, пусть рассмотрят хорошенько.

Давид кивнул и свернул на центральную улицу. Стекла в машине были тонированными, и Вика, не боясь быть замеченной, рассматривала редких прохожих. Ей казалось, что машину провожают взглядами, передавая новость об их приезде. Около калитки, которую Вика помнила с первого приезда, бабуля велела Давиду остановиться и вышла. Но уже совершенно другая – уверенная, дерзкая, легкая. На ее лице блуждала улыбка. Вика прекрасно знала эту улыбку, которая не предвещала ничего хорошего, – и в этот момент к ней лучше было не подходить. С другой стороны улицы им навстречу бежал молодой мужчина. Но добежав до бабули и едва открыв рот, собираясь что-то сказать, онемел и буквально врос в землю, остановившись под ее взглядом. Бабуля оглядела мужчину с ног до головы, закурила и с зажженной сигаретой зашла на кладбище. На ней не было платка. Она не была в черном. Напротив, бабуля сегодня щеголяла в ярко-алой блузке. Цветы она покупать и не собиралась. Мужчина остался за калиткой.

– Иди, рассказывай, – не поворачивая головы, бросила ему бабуля, и мужчина едва ли не бегом кинулся в сторону домов.

Вика молчала, не понимая, что происходит. Давид курил, следуя за бабулей, как телохранитель, с совершенно невозмутимым, но в то же время сосредоточенным видом.

Бабуля уверенным шагом, не путая тропинок, лишь отодвигая рукой ветки кустарника, шла к могиле, как будто ходила здесь каждый день. Не дойдя до надгробия, остановилась. Вика сначала не поняла, в чем причина, а потом увидела спину женщины, склонившуюся над дорожкой. Она расчищала тропинку, отодвигая камни, выпалывая сорняки, чтобы было удобно подойти к могиле. Бабуля стояла, глядя на женщину, которая, увлеченная работой, не замечала посторонних, и, казалось, собиралась с духом.

– Здравствуй, Лариса. – Бабуля подошла к женщине.

Та перепугалась не на шутку, как будто перед ней оказалось привидение или тот самый пресловутый скелет, вывалившийся из шкафа, вдруг обрел плоть и кровь. Лариса часто моргала, не веря, что перед ней стоит бабуля. И не знала, куда деть руки, испачканные в грязи.

– Да, это я, – сказала бабуля. Она сделала шаг навстречу, обняла женщину, которая обмякла на ее груди, не решаясь обнять в ответ. Руки, по локоть в налипшей грязи и траве, плетьми висели вдоль тела.

Женщина заплакала.

– Перестань, – строго сказала бабуля и потянулась за новой сигаретой. Вика поняла, что бабуля нервничает не меньше Ларисы, но держится. Давид предупредительно щелкнул зажигалкой.

– Ты мне снилась. Несколько дней подряд, – сказала Лариса. – Я чувствовала, что ты приедешь.

– А чего ты ожидала? Что я в стороне останусь, пока вы мою Викулю с ума сводите? – фыркнула бабуля.

Лариса вскинулась и прижала руки к груди.

– Нет, ты что? Я не хотела ее пугать! Не хотела! Я как узнала, что он ездил… – Лариса испуганно оглянулась. – Я успокоить хотела. Ты ведь его знаешь!

– Знаю, знаю, – ответила бабуля.

Две женщины стояли около могилы на узенькой вытоптанной тропинке, не видя и не слыша никого вокруг. Рядом с ними не было ни Вики, ни Давида, ни молодого мужчины, который вновь появился и маячил за кустами. Эти женщины были одни. Они смотрели друг на друга, протягивая друг другу руки, как близкие, но очень давно не видевшиеся то ли подруги, то ли заклятые враги.

– Деревья тут, – сказала Лариса, показывая на заросшую могилу Викиного дедушки.

– Вижу. Пусть растут, – махнула рукой бабушка. – Ты мыла, что ли?

– Я, – призналась Лариса.

– Спасибо. До сих пор с ним разговариваешь? – спросила бабуля, кивнув на могилу. Она так и не подошла ближе к ограде и лишь коротко бросила взгляд на памятник, как будто не желая сталкиваться взглядом с портретом на камне.

– Разговариваю, – сказала Лариса, по-хозяйски выдернув травинку, пробивавшуюся сквозь ограду, и смахнула с могильной плиты пыль.

– И что?

– Легче становится, – улыбнулась Лариса.

– Плохо тебе?

– Сейчас уже хорошо. Внуки со мной.

– А сын? Он здесь?

Лариса открыла было рот, собираясь ответить, но вместо слов из горла вырвался крик. Она опять начала плакать. Бабуля ее не успокаивала. Ждала, когда пройдет приступ истерики.

– Значит, сын не с тобой, – сказала наконец бабуля, когда Лариса немного утихла и только всхлипывала. – Жаль, хотела на него посмотреть. Ну что, пойдем к тебе? Чаю нальешь?

– Ко мне? – Лариса сжалась, как будто ее ударили наотмашь.

– Да, я думаю, что он уже нас ждет. – Бабуля бросила сигарету на землю и вдавила окурок поглубже.

– Не надо, пожалуйста, – Лариса чуть не кинулась на колени. Она подскочила к Вике и схватила ее за руки. – Уезжайте, не нужно, пожалуйста. – Так же, без перехода, как будто ее кто-то отбросил, она кинулась к Давиду. – Уезжайте!

– Перестань, – одернула ее бабуля, – мне давно нужно было приехать. А сейчас я уже не уеду. Пойдем.

Лариса беспомощно посмотрела на могилу, как будто искала поддержки. Как будто Петр Борисович Королев, смотрящий с могильной плиты в сторону и вдаль, мог подсказать, что ей делать.

– Может, могилу сначала уберем? – предприняла еще одну попытку Лариса.

– Не убежит могила. Ему уже все равно, – отрезала бабуля и пошла прочь. Но не к ближайшей калитке, а к основным воротам. И опять шла уверенно, как не в первый раз, сворачивая то направо, то налево, обходя могилы и ни разу не зацепившись ни за один вьюн, ни за одну колючку. Наверное, со стороны они смотрелись очень странно. Бабуля в алой блузке, вышагивающая впереди, следом за ней, буквально по пятам, следовал Давид – высокий, поджарый, готовый выполнить любую просьбу. Следом, едва передвигая ноги от жары, усталости, переживаний, обрушившихся внезапно, шла Вика. Она решила вообще ни о чем не думать, так было проще. Идти, куда ведут. Делать, что скажут. Потому что мыслей у нее не осталось. В голове плескалась мутная жижа, и сильно сосало под ложечкой, как бывает в предчувствии беды. И уже за Викой семенила Лариса, утробно вскрикивая, как приблудная кошка, в которую попали камнем, чтобы отогнать. Она хотела обогнать Вику и Давида, чтобы успеть сказать бабуле что-то важное, но на этой тропинке обойти человека, идущего впереди, было невозможно.

Вика чувствовала, как Лариса всхлипывает у нее за спиной, как тяжело дышит. Она несколько раз оборачивалась, хотела успокоить Ларису хотя бы взглядом, но та, казалось, не видела ничего вокруг – на ходу снимала фартук, судорожно вытирала им руки и лицо, потом снова руки, сбивала с тапочек налипшие грязь и глину. Приглаживала волосы, оправляла платье. Потом снова надевала фартук и снова, уже об траву, стирала грязь с обуви. Наконец они вышли через главные ворота на улицу. Бабуля опять закурила. Давид пошел подогнать машину. И Вике оставалось только удивляться тому, что бабуля, преодолев тяжелый путь, выглядит так, будто только что вышла из гостиницы. На ее закрытых туфлях на низком устойчивом каблуке не было ни следа грязи. Сама Вика с помощью Ларисы умывалась водой из бутылки, смывая грязь с рук, вытирала о траву босоножки. Она чувствовала себя насквозь грязной и мокрой.

Когда Давид подогнал машину, Лариса снова запаниковала.

– Садись, – велела ей бабуля.

– Я пешком. Тут же недалеко совсем. Вы поезжайте, а я приду.

– Садись.

На этом разговор закончился. Лариса села на переднее сиденье. Вжалась в роскошное кресло и замерла, скрючившись и судорожно вцепившись в ручку.

– Ларис, это не катафалк, – сказала ей бабуля, и та вздрогнула всем телом.

Вика, которая села сзади рядом с бабулей, смотрела на Ларису, не понимая, почему она так переживает. Бабуля же, как только оказалась в салоне, расслабилась и даже улыбнулась.

– Ты знаешь, куда ехать, – сказала она Давиду, и тот послушно свернул на дорогу.

Их опять провожали чужие взгляды – из окон, из ворот. Они ехали едва ли больше двух минут. Давид остановился. Перед воротами – огромными, высокими, но вычурными, с железной ковкой наверху, – стоял тот самый мужчина, который следил за ними на кладбище. Увидев их, он скрылся во дворе. Бабуля вылезла из машины и посмотрела на ворота.

– Какой ужас, – искренне возмутилась она. – Лариса, как можно здесь жить? У вас там ток наверху не проведен случайно?

Поверх ворот действительно тянулась проволока, неприметная издалека, но устрашающая вблизи. Участок был заложен, не выложен, а именно заложен плиткой так, что ни единая травинка не имела ни малейшего шанса пробиться к свету. Единственным живым предметом здесь казался детский мяч, который лежал около ворот. Вике стало не по себе. Она бы с удовольствием осталась в машине, но бабуля шагнула в ворота. Вика нехотя двинулась следом. Давид держался чуть в стороне, но рядом. Вместо любимой точки на горизонте он буравил взглядом спину бабули. Двери им открыл молодой мужчина.

– Я смотрю, Захаров себе нового подхалима нашел? – хмыкнула презрительно бабуля. – И сколько он ему платит? Все начальника из себя строит. Мальчиков на побегушках держит.

Мужчина выпучил глаза, но промолчал.

Дом был таким же внушительным, огромным и неприветливым, как и ворота.

Навстречу им выбежали мальчик и девочка, которых Вика уже видела на кладбище. Они кинулись к Ларисе, но, увидев посторонних, остановились на полпути. Бабуля подошла к мальчику, присела на корточки и заглянула ему в лицо. Мальчик опустил голову и с опаской смотрел на свой мяч – вдруг незнакомцы заберут любимую игрушку.

– На Петю похож, – сказала бабуля. Вика посмотрела на мальчика, но не нашла никакого сходства с портретом деда, высеченным в камне. Разве что подбородок с ямочкой… Или это не ямочка, а грязь? То ли на могильной плите, то ли на лице мальчика. Но мальчик был живой, юркий и явно бойкий. Он разглядывал Вику, Давида и бабулю без всякого страха, а с интересом. Лариса приложила руки к груди и кинулась к мальчику. Тот увернулся, выскользнул из-под ее локтя и кинулся к мячу. Девочка осталась на месте.

– Здравствуйте, – сказала она, как взрослая.

– Здравствуй, – улыбнулась ей бабуля.

Девочка не была похожа ни на Ларису, ни на брата. Совсем другое лицо. Крупной лепки, маленькие, задернутые веками глазки, узкие губки с опущенными вниз уголками, отчего девочка казалась обиженной. Был у нее и дефект, не заметный сразу, но видимый вблизи – верхняя губка как будто была раздвоена и сшита заново. Небольшой шрамик, уже побелевший, тянулся к носу.

Лариса кивнула ей, и она убежала за ворота вслед за братом.

Бабуля бросила окурок на землю и зашла внутрь дома.

– Ну, здравствуй, Дмитрий Иванович. Я смотрю, ты меня ждал.

Им навстречу встал тот самый мужчина, который приезжал в гостиницу. Старик был при параде – в костюме, в белой, тщательно отглаженной рубашке. Он улыбался, и Вику передернуло от этой улыбки. Раскроенная и плохо сшитая губа выглядела уродливо. Рот казался огромным, оголялись десны и зубы.

– Не думала, что это передается по наследству, – хмыкнула бабуля, – твоя внучка очень на тебя похожа.

– Это она упала и ударилась о камень, – тихо сказала Лариса, которая тенью встала за спиной мужа. Вика и не видела, как она прошла мимо нее и Давида.

Бабуля без приглашения прошла в комнату и села за стол. Погладила рукой скатерть. Ей было тяжело. Вика всегда чувствовала настроение бабули – она разглаживала скатерть только тогда, когда ей бывало плохо. А Викина мама всегда огрызалась – думала, что бабуля к ней придирается и попрекает тем, что скатерть недостаточно хорошо выглажена, и сразу вставала в стойку «сторожевой овчарки», как говорила бабуля.

Бабуля сидела за столом и разглаживала невидимые складки на ткани. Все остальные, казалось, застыли и не решались сделать первый шаг. Бабуля молчала.

– Дима, где сын? – спросила наконец она, и Дмитрий Иванович дернулся, скривился, как от резкой боли. Лариса всхлипнула.

– Ладно. Хватит. – Бабуля решительно дернула за край скатерти, выравнивая угол. – Зачем вы все это устроили?

– Что? – по-петушиному крикнул Дмитрий Иванович.

Бабуля сморщилась.

Вика стояла в проходе и чувствовала, что не может вдохнуть. В доме было душно до одури. Или ей это только казалось. От Дмитрия Ивановича, который стоял рядом, пахло тяжелым одеколоном, забивающим пот.

– Бабуль, давай уедем, – сказала Вика, – я не хочу ничего знать.

– Ты сама это затеяла, – ответила, не глядя на нее, бабуля, – я тебе сто раз говорила, подумай, прежде чем решишь узнать правду. Нужна ли она тебе. И зачем делаешь то, что делаешь. Ты меня никогда не слушала. В этом ты похожа на свою мать.

– Я же ничего не хотела. Только на могилу к дедушке съездить, – проблеяла Вика.

– Вот и съездила, – кивнула бабуля и ухмыльнулась.

Лариса ушла на кухню, где, судя по звуку, уронила и разбила тарелку. Дмитрий Иванович тяжело сел за стол, как хозяин, с грохотом отодвинув стул. Давид остался стоять. Вика присела на диванчик, стараясь не издавать лишних звуков. Воздух в доме звенел от спертой духоты и влажности, хотя стены не давали тепла – от камней шел холод. Пол – чисто вымытый, выскобленный до последней деревяшки, – тоже был холодным.

– Посмотри на себя, – сказала бабуля Дмитрию Ивановичу. Тот хотел подняться, но заставил себя сидеть. – Посмотри на себя в зеркало. Ты – старик. Годы прошли, а ума так и не нажил. С кем ты воюешь до сих пор? Со мной? Или с ней? – Бабуля кивнула на Вику, которая вжалась в диванчик. – Кому пытаешься отомстить? Петр давно в могиле. Все. Если бы не Лариса, могилу бы и не видно было. А тебе все мало. Не натешился? Не насладился чужой болью? До чего ты жену свою довел? За что ей такая жизнь?

– Она знает, за что, – прохрипел Дмитрий Иванович. Вика украдкой взглянула на него. Этот старик был по-настоящему страшен. Нос в красных прожилках, изуродованный рот, вздутые на шее вены и безумный взгляд, взгляд человека, сжигаемого изнутри ненавистью. Многолетней, яростной, медленно съедающей, изгоняющей, уничтожающей все остальные чувства.

– Она должна знать. Если хочет, пусть знает, – сказала бабуля, кивая на Вику, и тут же потянулась к груди, сморщилась от боли.

– Бабуля, тебе плохо? – Вика кинулась к ней.

– Конечно, плохо, – спокойно ответила та, – или ты думаешь, что мне сейчас может быть хорошо? Лариса, принеси мне водки.

Лариса вышла из кухни с графином и рюмками, и Вика заметила, что она продолжает плакать. Бабуля налила себе сама и выпила водку залпом, как лекарство.

– Я тебя понимаю, – сказала бабуля, обращаясь к Дмитрию Ивановичу, – очень хорошо понимаю. Ты столько лет придумывал легенду, в которую все поверили. Я делала то же самое. Кто теперь опровергнет твои слова? Я? Или Лариса? Ты прав. Правда никому не нужна. Но она все равно всплывет, как ни старайся, как ни придумывай. Люди начнут говорить. И скажут больше, чем мы думаем.

Дмитрий Иванович тоже налил себе водки и выпил.

– Знаешь, зачем я приехала? – спросила бабуля, наливая себе еще рюмку. Попытку Давида поухаживать она отклонила жестом.

Дмитрий Иванович хмыкнул. Эти двое разговаривали, по-прежнему не обращая внимания на остальных, сидевших в комнате. Они говорили друг с другом. Смотрели друг на друга. Пили друг с другом. И никто им не был нужен. Это был их разговор. Их история. И их счеты.

– Я хочу забрать Ларису. И ее внуков. Будут жить у меня. Хватит ей ходить по кладбищам. И детям будет лучше.

– Она никуда не поедет! – Дмитрий Иванович махнул рукой, будто отгоняя от себя бабулины слова, и уронил графин. Лариса вскинулась, подскочила и побежала за тряпкой – вытирать, убирать, приносить новое.

– Зачем она тебе? – пожала плечами бабуля. – Сейчас зачем? Сколько лет ты ей вычеркнул из жизни? Сколько лет издевался?

Дмитрий Иванович молчал. Он дышал тяжело, с трудом справляясь с отдышкой. В комнате звенела тишина. Не хватало только грома, который разрубил бы это затишье.

– Я не могу, не поеду.

Лариса, которая принесла свежую скатерть и поставила чистые рюмки и графин с водкой, сказала это спокойно. Но так, что и Дмитрий Иванович, и бабуля вздрогнули, и оба одновременно потянулись к графину. Бабуля уступила, отдернув руку. Дмитрий Иванович налил только себе. Бабуля улыбнулась, но на лице застыла гримаса. Она налила и выпила залпом. Дмитрий Иванович тоже выпил.

– Это мой дом, – сказал он, давая понять, что на его территории все будет так, как он решит, и никак иначе.

– Ты ему не нужна, – сказала бабуля, повернувшись к Ларисе. – Петр давно в могиле. И твоих трудов не оценит. Он не воскреснет, не заберет тебя. Хватит. Он не заслуживал тебя. Неужели ты так и не поняла, что он тебя бросил? Забыл, вычеркнул из жизни. И палец о палец не ударил, чтобы тебе помочь. За что ты его продолжаешь любить? Не за что! Поверь мне. Он тебя предал, давно. Сразу, как мы уехали. Предал! Если ты хочешь остаться ради могильного камня и заросшего клочка земли, то я тебя не понимаю. Ты же хотела уехать. Всю жизнь мечтала вырваться из этого ада. Я приехала за тобой.

– Нет. Не поеду, – сказала Лариса и резко мотнула головой. Вика подумала, что таким же жестом Лариса отказывалась пить лекарства в психушке, отворачиваясь к стене, сжимая губы и зубы, уворачиваясь от руки медсестры.

– Подумай о внуках, – тяжело сказала бабуля. Она уже поняла, что ничего не добьется.

– Они и его внуки тоже, – ответила Лариса.

– Я так и думала. Ведь знала, что так и будет.

Бабуля встала из-за стола и пошла к двери. Видимо, разговор был окончен. Дмитрий Иванович остался сидеть. Лариса продолжала плакать, не вытирая слез.

Во дворе, таком же холодном и мрачном, отгороженном забором, мальчик играл в мяч. Девочка сидела на стульчике и смотрела за братом.

– Подойди ко мне, – сказала мальчику бабуля, и тот покорно подошел.

Она погладила его по голове, поцеловала в макушку и улыбнулась – впервые со дня приезда, а может, и впервые за долгие годы. Вика, семенившая следом за бабулей, никогда не видела, чтобы та улыбалась и уж тем более – целовала чужих детей. Считалось, что детей бабуля не любит, а терпит. Мальчик, как ни странно, не испугался, не отшатнулся, а прильнул к бабулиному животу и прижался. Девочка смотрела букой, но не вмешивалась.

– Расти большой, – сказала бабуля мальчику и дала ему пятьсот рублей.

Мальчик вытаращил глаза от такого подарка и зыркнул в сторону сестры, которая вытянула шею, чтобы разглядеть, каким богатством овладел брат. Мальчик быстро спрятал денежку в карман. Девочка встала со своего стульчика и тоже подошла к бабуле – сдержанно, как бы делая одолжение и соблюдая приличия.

– Ты похожа на свою бабушку, – сказала ей бабуля, и Вика уставилась на девчушку – та действительно была копия Ларисы. Пока бабуля этого не сказала, Вика и не замечала такого удивительного сходства. – Дай бог тебе не повторить ее судьбу.

Бабуля вышла за ворота. Девочка осталась недовольна. Она не поняла, что сказала эта странная чужая бабушка, но то, что брату дали деньги, а ей нет – ее обидело. Девочка вздернула нос и вернулась на свой стульчик, продолжая наблюдать за братом, который бежал к воротам, придерживая рукой сокровище в кармане.

– Подгони машину, – тихо сказала бабуля Давиду. Тот кивнул и ушел.

Бабуля закурила, глядя, как Давид разворачивается и паркуется так, чтобы бабуле было удобно сесть.

– Твоя машина? – Дмитрий Иванович стоял за спиной бабули, хотя Вика не слышала, как он вышел из дома и пошел их провожать.

– Моя, – ответила бабуля, – здесь держу. На всякий случай. Вот на такой. Дома другая машина. – Она чересчур громко хлопнула дверцей, и Давид тут же рванул с места.

Вика оглянулась. Лариса махала им рукой. Она не вытирала слез, которые так и катили по щекам. Мальчик побежал вслед за машиной. Только Дмитрий Иванович и девочка стояли и смотрели вслед, не шевелясь.

– Лариса была любовницей твоего деда, – начала говорить бабуля, закурив в машине. – Никогда не думала, что это произойдет именно со мной. Я была очень красивая и очень уверенная в себе. Петя на меня дышать боялся. Любил безумно. Я ведь даже предположить не могла, что у него может быть другая женщина. Что он вообще на кого-нибудь посмотрит. Но чувствовала. Все чувствовала. Думала, что он из-за работы так переживает – новая должность, новые люди, карьера, да еще Дмитрий… Я Петю предупреждала, много раз. Говорила, что Захарову нельзя доверять. Нутро у него испорченное, гадкое. Петя меня и слушать не хотел, не верил, только сердился, что я на его друга детства наговариваю. Знаешь, говорят, что жены обо всем последними узнают, так я не верила. Только смеялась. Ну как можно не догадаться, что у мужа другая женщина появилась? Значит, жена – дура. А вышло так, что я дурой оказалась. И ведь все знали и молчали. Я ведь думала, что он даже полшага налево не ступит – тут же все узнают, расскажут, сплетни пойдут. Но люди молчали. Знали, а мне ничего не рассказали. Мужики, конечно, на стороне Пети были. Он ведь очень гордился, что так ловко жену обманывает. А женщины не хотели меня расстраивать. Сочувствовали, жалели, поэтому молчали. Я именно этого Пете простить не смогла. Что он всем рассказал, советовался, уйти ему к Ларисе или с женой остаться. Предал он меня. Знаешь, они смотрели мне в глаза, ели за моим столом и молчали. А я от своей гордыни ничего не замечала. Еще переживала, что Петя так мучается. Поддерживала его как могла. Советы давала. И в голову не могло прийти, что он из-за бабы страдает. И ты знаешь, почему еще было больно? Я ведь такая признанная красавица, умница. У меня ухажеров было – на пальцах не сосчитать. За любого могла замуж выйти. На кого покажу – тот в ЗАГС и поведет. Я Петю выбрала. За честность, доброту, порядочность. Ну и перспективы, конечно же. Чего скрывать? Вышла замуж с холодной головой. Но я его уважала, ценила. Страсти у меня особой не было, но все остальное – с избытком, как по книжке! Мы были соратниками, друзьями, у нас было общее дело, работа одна, одна связка, одно на двоих будущее, понимаешь? Мы очень подходили друг другу как пара. И вместе очень далеко бы пошли. Я Пете нужна была для карьеры. Ему льстило, что у него такая жена. Ему и была нужна такая, как я. Такую он и искал. Понимаешь, я для него трофеем стала. Патокой на мужское самолюбие. Ну и то, что не может сделать мужчина, сделает для него женщина. Без меня бы у него ничего не получилось – ведь я добилась его назначения. И на переводе из Минска тоже я настояла. Думала, он через три ступеньки перешагнет и дальше, в городе, уже легче будет. В другом качестве. Всегда лучше начинать на знакомом месте. Это была моя главная ошибка – не нужно возвращаться в прошлое. И бывших друзей не бывает, только враги.

Я многое могла для него сделать, да и делала. Разговаривала с кем надо, с женами нужных людей дружила. Когда надо было – улыбалась, когда надо – давила, угрожала. Ты ведь меня знаешь, – бабуля хмыкнула и закурила. Вика дождалась, пока она докурит и выбросит бычок щелчком в окно. – Ты знаешь, что такое настоящее предательство? Которое сносит, как пила дерево, под корень, только голый пенек остается? И больше на этом пне ничего не вырастет. Так вот я такое пережила. И это не измена. Не другая женщина. На это мне наплевать. Ерунда все это. На Лариску я зла никогда не держала. Она несчастная женщина с исковерканной психикой. А вот Петра я возненавидела. И так и не смогла его простить. Давид, давай заедем к Лене с Мишей. Хочу их увидеть, – сказала бабуля, и Давид послушно свернул на другую дорогу. – Кофе хочу, умираю. Ты не знаешь, у них там опять поминки?

Давид пожал плечами и улыбнулся.

– Лена была хорошей машинисткой. Я с ней дружила. Совсем девчонка была, молоденькая, – сказала бабуля, – но мозги – что надо. Хватило ума свою жизнь построить. И мне все эти годы помогала. Была моими руками, ногами и глазами. Здесь. Делала то, что я должна была сделать сама.

Они подъехали в кафе. Елена стояла в воротах и курила. Как и в прошлый раз, она была в черной «униформе». Увидев джип, она бросила сигарету в кусты и вся подобралась. А когда из машины вышел Давид и открыл дверцу бабуле, Елена кинулась навстречу.

– Кофе и водку, – сказала ей бабуля вместо приветствия.

Елена взмахнула руками и закричала на всю улицу: «Миша! Миша! Смотри, кто приехал!» Она обняла бабулю, стиснув ее в объятиях, и расцеловала в обе щеки. Вика даже не удивилась, что бабуля не отстранилась, как делала всегда, не признавая излишней ласки. А тоже обняла Елену и погладила ее по спине.

– Вы приехали! – продолжала кричать Елена. – Миша, она приехала! Я же говорила! А ты мне не верил!

Вика стояла поодаль, удивляясь, почему Елена так сердечно встречает жену бывшего начальника.

– Я вас так ждала! Так ведь и не поблагодарила! Вот, смотрите! Пойдемте скорее! – Елена буквально подхватила бабулю под мышки и повела в кафе. Там, за длинным столом, шли поминки. Люди сидели, ели, говорили тосты, пили не чокаясь.

– Сюда! В сад! Миша! Мы в саду сядем! – Лена перекрикивала траурные речи, не замечая, что говорит слишком громко. Да ей было и наплевать. Она улыбалась, помахала приветственно рукой безутешной вдове и провела бабулю на задний двор, где росло несколько кустов сирени и куст жасмина. Елена усадила бабулю на стул, побежала варить кофе, Давид ушел и принес еще стулья. Бабуля села, скинула с облегчением туфли и закурила.

– Ну, скажите, как вам? – Елена принесла кофейные чашки, тарелки с едой, пирожные, все, что могла вместить на поднос.

– Хорошо, – ответила бабуля.

– Правда? Вам нравится? Миша! Нравится! – крикнула она с облегчением и счастьем. – Как вы съездили? Мы волновались. Правда, Миша? Скажи, что мы волновались.

– Хорошо съездили, – бабуля отхлебнула кофе.

– Викуля, ешь пирожное, – прикрикнула Елена, – что сидишь? Ты знаешь, это ведь твоя бабушка все сделала. Денег нам на ресторан дала. А я всю жизнь себя виноватой чувствовала. Из кафе поминальную забегаловку устроила. Я же все по-другому хотела устроить! Но и так хорошо. Сижу тут по утрам в саду и радуюсь, что так хорошо. А если бы не твоя бабушка, так ничего бы и не было. Она нас тогда поддержала. Денег прислала. Я ведь не просила, ты не подумай. Даже мысли такой не было. Когда перевод получала, так не могла понять, откуда такие деньжищи! Даже не знаю, как и расплачиваться.

– Ты мне ничего не должна. – Бабуля сморщилась и опять потерла рукой под грудью. – Спасибо, что к Ларисе в больницу ездила, не забывала. А про деньги не думай. – валокординчику мне лучше накапай.

– Сейчас, сейчас, – засуетилась Лена. – Как про деньги-то не думай? Вам, небось, тоже бы пригодились! Кому когда лишний рубль мешал?

– Ты же помнишь, сколько у меня драгоценностей было! Надарили золота, – бабуля выпила валокордин, но руку от сердца не отнимала, растирала грудь, унимая боль. – Петр ведь никогда ничего не брал, а просителей у него много было. Он всегда от души помогал, бескорыстно. Но люди обижались. Хотели спасибо сказать, отблагодарить, чем могли. Вот мне и дарили – коробок этих бархатных у меня в два ряда стояло. А самый дорогой подарок знаешь, кто сделал? Захаров. Ожерелье золотое. Так вот я его первым в ломбард отнесла и тебе деньги отправила. А потом, когда про Ларису узнала, поняла, что делать. Все, что было, – заложила, продала по знакомым. До последнего кольца. Не хотела я этих денег. Их нужно было отдать. Тебе и Ларисе они нужнее были. Особенно Ларисе. Без этих денег ее в больнице за год бы в могилу свели.

– Не надо. Не вспоминайте. А то я сейчас заплачу. – Елена и вправду чуть не плакала. – Вы не волнуйтесь, она ничего не знала. И Захаров не знал. Я когда к ней приезжала, боялась, что она меня увидит – через нянечек продукты, мыло, одежду передавала. А один раз Лариса все-таки увидела, но не узнала. Мне тогда так страшно стало… Она ведь совсем молодая была. Как вспомню, как она на кровати лежала и в одну точку смотрела, так сердце заходится. Лысая совсем. Зачем они их наголо бреют? И плакала все время. Слава богу, что ее этими препаратами не пичкали и кормили нормально. Хотя она все равно худющая была, как смерть, – глаза впалые, круги черные. Я же следила, чтобы ее и на прогулки выводили, и мыли как положено, белье меняли. Ее и так жалели, без всяких денег. Все же знали и понимали. Но Захарова боялись – все равно кололи ее, чтобы он не догадался. Чтобы она только мычать могла и слюни пускать. А потом, после его визитов, она еле в себя приходила. Я же его тоже видела! Приехала не в тот день. Или он пришел не тогда, когда собирался. Я за деревом спряталась и все видела. А Лариса в туалет на улице пошла – качало ее, тело не слушалось совсем. И она в яму выгребную упала. Пока ее доставали, она кричала так, что нянечки плакали. А он стоял и ухмылялся только. Даже не помог. Только радовался, что она так страдает. Что большего унижения и быть не может. У меня ноги подкосились, я на земле сидела и никак не могла очухаться. Так ведь даже с животными не поступают! Жалеют. Господи, как его земля до сих пор носит? До таких лет дожил с грехами, которые не вымолить. И хоть бы что ему! Живет!

Лена горько заплакала.

– Да, все не так, как я хотела, – сказала бабуля, – не так. Нельзя было мне все оставлять. А что сейчас? Уже не изменишь. Жизнь прожита. Ничего не вернешь. Лариса не захотела уезжать, живет среди мертвецов, по кладбищу ходит, с Петей разговаривает. Ты – в этой черной юбке… Миша у плиты. Давид совсем седой стал…

Они еще долго сидели в саду. Поминки давно закончились, гости разошлись, и безмолвный Миша тоже сидел вместе с ними. Он ничего не говорил. Только кивал и улыбался бабуле. Он же приготовил им ужин – «чтобы не с поминочного стола», как сказала Елена. И опять улыбался, глядя, как гости едят. Давид незаметно отлучился и вернулся уже с Наташей, которая обнялась с Еленой и бабулей, поцеловала Вику. Чуть позже приехал и сын Наташи и Давида, Вадим. Давид принес еще стол и несколько стульев и взял гитару. Уже совсем стемнело, Елена зажгла свечи. И бабуля, впервые за долгие годы, сидела спокойно. Не хмурилась, никуда не торопилась. Слушала, ела, смеялась, курила, рассказывала…

Расходились уже совсем поздно. Давид завез их в гостиницу и поехал отдавать машину. Бабуля спокойно прошла через рамку – охранник кивнул и придержал дверь, а у Вики проверил карточку гостя. И только в лифте Вика увидела, что бабуля плохо себя чувствует. В неоновом свете та казалась совсем старенькой и очень-очень уставшей. Она уже с трудом держалась на ногах, ссутулилась, а красная кофта-размахайка, казавшаяся такой яркой, нарядной и роскошной при дневном свете, сейчас выглядела застиранной мятой тряпкой.

– Бабуль, а можно я к тебе? – попросила Вика.

Когда она была маленькой, то очень любила спать с бабулей. И сейчас, оказавшись в номере, Вика приняла душ и юркнула под одеяло. Пристроилась, поправила подушку. Бабуля переоделась в длинную ночную рубашку и легла рядом. Вика втиснулась поближе и подставила голову – чтобы бабуля ее погладила. Так она всегда засыпала в детстве.

– А расскажи мне историю, – попросила Вика.

Эти рассказы-разговоры тоже были их давней традицией. Бабуля рассказывала маленькой Вике разные истории-притчи, которые были то ли правдой, то ли выдумкой, что особого значения не имело. Бабулины легенды Вика очень любила. Мама настаивала, чтобы на ночь она обязательно читала художественную литературу, а Вика боялась признаться, что бабулины рассказы заменяют ей и сказки, и приключенческие романы, и детективы, и фантастику. При этом бабуля никогда не повторялась – каждый вечер Вику ждала новая история. Стоило только «задать тему».

– Про что ты хочешь историю? – спросила бабуля, гладя ее по голове.

– Про любовь, – сказала Вика.

– Хорошо, слушай. Когда-то на месте нашего поселка было две деревни – одна у реки, другая подальше. Маленькие, но зажиточные. Там земля хорошая, дорогая, богатая. Все растет, что ни посадишь. И люди всегда жили жадные, или расчетливые, если хочешь. Не было ни транжир, ни гуляк. Знали цену и труду, и деньгам. За это жителей и не любили в других селах. Или завидовали богатству. Ну, и деревни, конечно же, спорили между собой, как бывает с соседями. Кто лучше живет, кто выгоднее продал товар, кто удачнее детей женил. А потом в той деревне, что ближе к реке, пожар случился. На ровном месте. Хлев вдруг загорелся, а жара стояла, ну и одна за другой постройки стали вспыхивать, как факелы. Пока тушили, половина деревни выгорела. Только черные головешки остались. Слава богу, люди не пострадали. Жители решили, что соседи поджог устроили. Специально. Или дурной глаз наложили. Пожелали плохого от зависти. Но что было, то было. Нужно восстанавливать дома, хозяйство налаживать. Все деньги, что в заначке у старосты имелись, на это ушли, да не хватило. А у кого в долг взять? Не у кого. Только у соседей. Вроде как виновных в поджоге. Но староста пошел, подарки принес, гордость свою подальше спрятал, просил, умолял помочь. И тот, староста соседский, денег дал. Вроде как по дружбе, по доброте. А спустя полгода пришел и стал долг назад требовать. Да еще и с процентами. А ведь только жизнь стала налаживаться, только дома выстроили, хлев восстановили, поле засеяли. Все деньги в хозяйство уходили. Не из чего долг было отдавать. Староста попросил подождать. Еще полгода. Но обиду затаил. Думал, что сосед в беде помогает по-человечески. Не чужие вроде люди – на одной земле живут, огород в огород, можно сказать. Скотина на общем поле пасется. Грибы и ягоды в одном лесу собирают. Про то, что в долг, разговора ведь не было. Прошел еще год. И вроде как историю эту забыли. Но старосты все помнили. Оба в обиде остались. Один считал, что сосед его обманул – взял деньги и не отдал. А второй, что вроде как ничего и не должен – соседи ведь поджог устроили, вот и расплатились, так сказать, за причиненный ущерб.

– Бабуль, это разве про любовь? – подала голос сонная Вика.

– Про любовь позже будет. Какая любовь без денег и без трагедий? – засмеялась бабуля. – Ну вот. Так они и жили. Как раньше, можно сказать. Соседи ближайшие, а хуже врагов заклятых. И тут староста второй деревни выпил лишнего, сел на лошадь и поехал к соседу – долг забирать. Что уж на него нашло в тот вечер? В общем, поехал. А в это время маленький внук старосты пострадавшей деревни, мальчишка семилетний, стащил у деда охотничье ружье. И с друзьями пошел белок стрелять. Ну, стреляли, стреляли эти поганцы да попали в проезжавшего мимо пьяного старосту-соседа. Да так попали, что насмерть. С одной пули сбили. Вот говорят, что пьяного судьба бережет, ан нет. Не сберегла. Убил этот пострелец, прости за каламбур, старосту. Вроде как случайно, не специально, а как докажешь? Все же знали, что тот долг поехал забирать. Мальчишка перепугался, деду, конечно, не признался. Матери сказал. А та тоже решила молчать. Только бабам в деревне рассказала и свекрови. Ну, свекровь мужа тоже боялась и решила «помочь». Бабы собрались ночью, лошадь подстреленного старосты отпустили, а его тело унесли в дальнюю сторожку, что на краю деревни. Ну и на следующий день в обеих деревнях переполох начался, крики, вопли, гомон, плач нескончаемый. Лошадь домой вернулась, но уже без наездника. А где староста? Нету. Может, волки в лесу загрызли, может, где пьяный упал и умер. Да нет же, ехал за долгом, значит, соседи убили.

– Бабуль, хватит, страшная история какая-то, – не выдержала Вика.

– Подожди, дослушай, сейчас смешно будет, – пообещала бабуля, увлеченная рассказом. – Так вот, в тот вечер все жители на границе между двумя деревнями собрались. Мужики с вилами, суровые. Бабы рыдают, волосы на себе рвут. Ну и требуют старосту вернуть. Хоть живого, хоть мертвого. Тут свекровь, бабушка, значит, того внука, который старосту подстрелил, вышла вперед, как старшая, и сказала, что тело они нашли и готовы отдать хоть сейчас. Муж ее, да и все мужики, понятное дело, не в курсе. Молчат и на жен зыркают. Бабы пошли, тело завернутое принесли и отдали. Ну, с той стороны жители кинулись разворачивать покрывало, и правда – тело есть, голый мужчина, без одежды. И без головы. То есть непонятно, кто это. То ли их староста, то ли другой какой мужик. Жену старосты к телу подвели для опознания, а та тоже не узнает. То ли муж ее, то ли нет. Особых примет-то не было. Ну голый и голый. Вроде ее, а вроде и нет. Родинка вроде была на плече. А может и не было. Она ж за столько лет в браке уже и не упомнит, где там родинки были. Давно не рассматривала. Мужа, считай, голым последние лет двадцать не видела. Ну и рыдать начала, вроде как позор – мужа собственного опознать не может. А где голова, спрашивается? «Так не было головы», – ответили бабы. Так нашли. Только тело обмыли. Если вы своего старосту узнаете, так забирайте, не жалко. Но жена старосты уперлась – без головы, мол, не возьму. Не мой муж. Не староста наш. «Правильно, – ответила жена нашего старосты, – если бы у него голова была, разве бы он пьяный сел на лошадь да к нам бы поехал? Нет, конечно! Ведь какой умный мужик был!» В общем, тело похоронили на задах кладбища, как неизвестного, а старосту решили считать «пропавшим без вести». Так и вдове его легче. А вечером староста нашей деревни позвал жену, усадил за стол и допрос учинил. Он-то сразу понял, что без нее тут не обошлось. Давно с ней жил. И знал, что хитрая, как лиса. Жена созналась, что внук по белкам стрелял, да старосту и подстрелил. Внук, надо сказать, любимый, в это время сидел на печке, только нос торчал – подслушивал и уже штаны спускал. Готовился, что пороть сейчас будут. Но староста захохотал. Никому, конечно, он не рассказал про то, что внук его соседского старосту подстрелил. Одной пулей с коня сбил. Но очень внуком гордился. Ремня, правда, ему задал по первое число – чтобы ружье больше не тягал, не прикасался даже. А после этого случая, едва страсти утихли, роман случился. Раньше ведь было негласное правило – на соседских, деревенских, не заглядываться. Никто бы благословения не дал. Нельзя было молодежи даже думать в ту сторону. А тут вот любовь. Настоящая. Старший внук нашего старосты влюбился во внучку того старосты, которого пристрелили. Они давно тайно встречались. А тут такие дела, что не до их любови совсем. Ну и наш староста свадьбу разрешил. И вдова соседского старосты тоже согласие дала. Видела, что внучка страдает, сохнет от чувств. Сыграли свадьбу, и вроде как вражда прошла. Деревни объединились сами собой. Староста наш хорошо руководил, справедливо, и его соседи приняли, признали за своего. Так что деревня стала еще более зажиточной и процветающей. Такая вот история про любовь.

– Прямо Ромео и Джульетта, – засмеялась Вика. – Бабуль, а куда голова-то делась?

– Так ее свекровь нашего старосты и отрубила. Тюкнула топориком пару раз, и все.

– Какой ужас! Правда, что ли?

– Не знаю, что правда, а что нет, но если женщине надо, то она и топориком может.

– Совсем не смешно, и история мне твоя не понравилась.

– Вот и спи тогда.

Вика проснулась от того, что свет из-за занавески слепил глаза. Она не сразу поняла, где находится. Бабули рядом не было. Вика нехотя встала, зашла к себе в номер и встала под душ, вспоминая события прошлого дня и готовясь ко дню сегодняшнему. Она вышла в коридор. За столом сидела дежурная.

– Вы не видели мою бабулю? – спросила у нее Вика. – Пожилую женщину из этого номера.

– Мы не имеем права разглашать такую информацию, – сурово ответила дежурная. – Вы уходите? Номер можно убирать? И если вам не надо полотенца менять, то вы их обратно на вешалку вешайте, а не на кровать бросайте. Я что, гадать должна – менять или нет? Что за манера такая? Небось, дома полотенцами не бросаетесь где попало. Неужели сложно – повешай полотенце и иди. А никто не весит. Прошу специально – повешай, так не весят!

– Мне не надо менять, спасибо, – ответила Вика и побежала вниз по лестнице в столовую, чтобы избежать дальнейшего общения с дежурной.

В столовой бабули тоже не оказалось. Вика, как в детстве, быстро, не жуя, съела два сырника со сметаной. Ее никто не заставлял есть, никто не торопил, не следил за тем, чтобы она непременно позавтракала, но Вика заставила себя выпить теплое какао с пенкой и с тяжелым желудком вышла из столовой.

Бабуля пила кофе в баре. Не одна. Напротив нее сидел молодой мужчина, который показался Вике знакомым. Она уже по привычке посмотрела в окно – там, на стоянке, на своем обычном месте, разглядывал горизонт Давид. Ранний визитер и Давид, дежурящий на улице, не предвещали ничего хорошего. Вика направилась к бару, но ее остановил окрик администратора:

– Карточку гостя сдайте!

– Что? – не поняла Вика.

– Карточку сдайте. Номер у вас уже приняли? Дежурная проверила наличие? Нет? Почему вы номер не сдали? Вернитесь, найдите дежурную. Баром пользовались? Стаканы били? Нет? Ладно, она проверит. Потом вернетесь ко мне, сдадите карточку и залог свой получите назад. Пятьсот рублей. Галя, достань мне из сейфа пятьсот рублей! – крикнула администратор. – Но если что-то побили, то я вычту.

– А почему я должна сейчас сдавать карточку? – все еще не понимала Вика.

– Потому что у меня отчет. Вот, – она показала разлинованную тетрадь. – Вы в столовой расписались? За завтраки. Нет? Плохо. Поднимитесь в столовую и распишитесь.

– Зачем?

– Затем, что у вас нет претензий, вам были предоставлены завтраки «шведский стол», и вы их получили.

– А если я не получила? – Вика начала раздражаться. Она не понимала, что происходит и чего от нее хотят. Почему вместо того, чтобы идти к бабуле, она должна искать дежурную и расписываться «за завтраки».

– Как не получили? Вы карточку гостя в столовой предъявляли? Предъявляли. Значит, получили. – Администратор говорила строго, не предполагая возражений.

– А если бы я не завтракала, тогда что? – Вика чувствовала, что заводится совершенно понапрасну и раздувает скандал на пустом месте, что, кстати, было ей совершенно не свойственно.

– Тогда вы должны были оставить расписку, что отказываетесь от питания. Хотя завтраки вам положены по номеру. Номер у вас полулюкс, значит, питание включено. А деньги мы не вернем! – пригрозила администратор.

– Не надо мне денег! Просто я не хочу сейчас никуда идти и ничего сдавать! – выкрикнула Вика.

– Но так положено! Вы же уезжаете! – крикнула ей вдогонку администратор, но уже без злобы и раздражения, а скорее с мольбой.

– Я уезжаю? – остановилась Вика. – Хорошо, я все сделаю, но позже.

Она чуть ли не бегом кинулась к бару. Бабуля ей улыбнулась и кивнула официантке, чтобы та принесла кофе. Мужчина привстал.

– Выспалась? Позавтракала? – спросила бабуля.

– А мы сегодня уезжаем? – Вика не подставила бабуле щеку для поцелуя и осталась стоять.

– Да, Давид нас отвезет, – ласково ответила бабуля.

Вика покосилась на мужчину, который сидел с ними за одним столом. Удивительно знакомое лицо. Она его точно где-то видела. Бабуля заметила ее взгляд и сказала:

– Викуля, познакомься, это Иван.

– Очень приятно, – сказала Вика. Мужчина опять привстал и кивнул.

– Мне пора, – сказал он.

– Хорошо, – ответила бабуля, – спасибо, что приехал.

Мужчина ничего не ответил и пошел к выходу. Давид уже заводил машину.

– Кто это? – спросила Вика у бабули. – Мне кажется, я его где-то видела.

– На памятнике ты его видела. Правда, копия Петр?

Вика онемела, силясь собраться с мыслями. Петр? Ее дедушка?

– Иногда ты очень туго соображаешь, – хмыкнула бабуля. – Иван – сын Петра и Ларисы. Сводный брат твоей матери.

– Поняла, – ответила Вика, хотя совершенно ничего не поняла.

– Лариса его ко мне отправила. Вот, вещи Петины передала – статьи его, заметки, бумаги, блокноты. Она все хранила, до последнего клочка. Мы же тогда из поселка быстро уехали, чуть ли не бегом. Многое оставили. И вещи, и книги. А Лариса все собрала и сохранила. Это она не мне, тебе передала. В память о деде. Здесь даже фотографии есть. – Бабуля похлопала рукой по увесистому пакету, который лежал на стуле. – Приедем домой, разберешь. Что захочешь – оставишь.

– Бабуль, у дедушки был сын? Вот этот мужчина? А как же тогда этот Захаров? Я думала, что…

– Я тоже много чего за эти годы передумала. Столько думала, что чуть с ума не сошла, не хуже Ларисы. Я же почему Петю так и не смогла простить? Он ведь не только меня предал, он и Ларису предал. Оставил ее беременную. Бросил. Знал ведь, на какую жизнь ее обрекает. И все равно бросил. Меня выбрал, – бабуля закурила, – семья ему, видишь ли, дороже оказалась.

Бабуля рассказывала, а Вика сидела в ступоре. Пусть она не помнила деда, пусть он не был для нее так близок, как бабуля, но он оставался родным человеком, о котором она всегда помнила. И бабуля. Ее любимая бабуля, она, оказывается, столько пережила. А ведь Вика думала, что бабуля жила счастливо. И особых забот не знала. Теперь же она смотрела на бабулю совсем другими глазами. И Лариса, эта странная, случайно встретившаяся ей женщина на кладбище, оказалась ей родственницей. Иван же, которого Вика толком даже не разглядела, приходился ей тоже не чужим человеком.

– А мама знала? Про Ивана? – У Вики заложило уши и даже руки задрожали.

– Конечно, знала, – спокойно ответила бабуля. – Я хотела, чтобы они общались. Не была против. Но твоя мать наотрез отказалась. Она считала меня во всем виноватой. Отца она безумно любила. Но измены ему не простила. Так вот бывает. Твоя мать считала, что я виновата – что отца не удержала. Я пыталась с ней поговорить, но она не хотела ни разговаривать, ни слушать, ни понимать. Считала, что ее все предали – и я, и отец. Может, поэтому и свою жизнь не смогла устроить, из-за обид детских. Поэтому мы с ней и общаться до сих пор не можем нормально. Она так и не научилась прощать. И верить людям не научилась. В этом смысле она мало чем отличается от Захарова. Оба живут прошлым и не заметили, как жизнь изменилась, все изменилось. Мы постарели, дети такие, как мы тогда, внуки подрастают.

– Почему ты мне ничего не рассказывала?

– Викуля, послушай меня, девочка. Вот ты захотела про деда своего узнать. Приехала, и что? Тебе стало легче? Нет. Всем тяжело. И мне, и твоей матери, и даже Захарову. А Ларисе? Ты думаешь, Ларисе легче? Она уже все глаза выплакала. И все из-за того, что ты захотела узнать правду. А так бы я сидела на своей даче. Лариса бы цветы на могиле Пети сажала. Ну а Захаров бы радовался, что до сих пор жив.

– Бабуль, но ты же была рада увидеть Елену и Мишу, и Давида с Наташей тоже. Ты же говорила, что приехала за Ларисой! Неужели ты жалеешь об этом?

– Нет, Викуля, конечно, я рада. Но ты пойми, что я хочу тебе сказать. Личная жизнь – моя, твоего дедушки – это не музей, и ты не можешь прийти туда на экскурсию. Послушать рассказ и уйти. А через некоторое время вообще забыть о том, что услышала. Понимаешь? Мы прожили с этим, мы столько лет забывали то, что хотели забыть. И нужно уважать эти чувства. Это не экскурсия и не история, которую я рассказываю тебе на ночь. Это жизнь живых людей, близких тебе. И не нужно лезть туда без спросу.

– Но я ведь имею право знать! Меня это тоже касается! Это и моя жизнь тоже! – закричала Вика и заплакала, не сдержавшись.

– Хорошо, успокойся. Звездочка моя, не нужно плакать. Викуля, деточка. Не надо, – бабуля потянулась к ней и начала гладить по голове. Вика плакала и не могла остановиться. – То, что ты узнаешь, очень тяжело и очень больно. И мне, и тебе, и всем остальным. Всем будет больно. А я не хотела, чтобы ты плакала. Только и всего. Я хотела тебя защитить. И твоя мама тоже. Она хотела защитить себя.

– Это вы себя защищали! О себе думали! – Вика уже кричала на всю гостиницу, не замечая этого. – Вы сидели со своими обидами, и вам было наплевать на всех остальных! Лучше бы я вообще сюда не приезжала! Ты же меня обманывала! Врала мне! И мама тоже! Почему я только сейчас обо всем узнаю? А если бы я не приехала? Ты бы мне так ничего не рассказала! Почему вы все врете? Всегда врали? Зачем? Кому это нужно? Кому от этого хорошо? Мне плохо! Понимаешь? Мне плохо! Потому что я только сейчас узнаю, что у меня есть дядя, двоюродные брат и сестра, у меня есть хоть кто-то, кроме тебя и мамы! Я не одна!

– Твоя мама всю жизнь упрекала меня в том, что я ей врала, обманывала. – Бабуля начала растирать больное место под левой грудью.

– Тогда зачем ты сюда приехала? Зачем разрешила мне ехать?

– Потому что сейчас это уже не моя история. Вы – следующее поколение. И только вам решать, общаться друг с другом или оставаться чужими. Я скоро умру, и Захарову недолго осталось. А вам еще жить с этим. И я хочу, чтобы вы сами решали как.

Вика плакала. Она плакала, когда бабуля расплачивалась за кофе, собирала вещи, сдавала номер, отправляла дежурную по этажу за валерьянкой. Она плакала, когда ехала в машине Давида и когда в аэропорту стояла в очереди на регистрацию. Она плакала, когда сидела в кафе, ожидая вылета. А бабуля рассказывала. И Вика уже мысленно умоляла ее замолчать, не говорить больше ни слова. Она уже ничего не хотела знать. Не хотела переживать и свою боль, и чужую. И признавалась себе в том, что бабуля тысячу раз была права. Да, пусть бы она продолжала жить с легендой, с мифом, который сложился за столько лет. Бабуля, которая всю жизнь прожила с дедом и была счастлива. Мама, у которой непростой характер и которая не может общаться с бабулей дольше пятнадцати минут, но по-своему любит ее и нуждается в ней. И она, Вика, любимая и единственная дочка и внучка. И не нужно ни о чем думать. Не нужно плакать, переживать то, что выпало на долю другим. Вика не знала, что ей делать дальше.

Лариса работала секретарем на заводе, в личном подчинении Петра. Ему она очень нравилась – печатала быстро, грамотно. Никаких опечаток, все аккуратно, в трех экземплярах. Ходила бесшумно, помогала незаметно. Правая, самая важная и незаменимая рука. Таких секретарей еще поискать. Исполнительная, сдержанная, вежливая и, что важнее, добрая и участливая. В ней было то, чего не было в его жене, – мягкость, покорность, улыбчивость и бесхитростность. А еще – искреннее желание помочь каждому. Лариса близко принимала к сердцу каждую просьбу, каждую проблему и хотела сделать как лучше. Это качество Петр особенно ценил. И как он раньше Ларису не замечал? Ведь знакомы еще со школы!

Жену он действительно уважал и побаивался – понимал, что отхватил роскошную женщину. Сорвал ягоду с чужого поля. Жена была слишком красива, слишком умна, слишком независима. Не голова, а Дом Советов. Она всегда все знала – как правильно поступить, что сказать, с кем поговорить. Могла и помочь, но с прицелом на будущее. Не в ущерб собственным интересам, а с выгодой. При этом – идеальная жена. И хозяйка отличная, и мать – родила чудесную девочку. Не стала жертвовать семьей ради собственной карьеры, хотя могла. Тысячу раз могла – у нее перспективы были не хуже, а то и получше, чем у него. Звали и в райком работать, и в горком. Она, казалось, всех знала, всех очаровала. Ей никто не мог отказать. Она добивалась всего, чего хотела. И ведь именно она выбрала Петра – он бы к ней сам и на метр не приблизился. Но она подошла первая, улыбнулась, и он пропал.

Даже когда сыграли свадьбу, он не верил, что рядом с ним такая женщина. Не верил и ждал, что проснется и все закончится. Он хотел и мечтал о другой женщине, жене – пусть была бы дурочкой, но доброй и отзывчивой. Пусть не красавица, но милая, с ямочками на щеках. Ямочки ему всегда нравились. И пусть немного полненькая будет. Совсем чуть-чуть. Так даже уютнее. Но жена статная, подтянутая, выточенная, как из камня, статуэтка. Причем из камня и внутри, и снаружи. Не сердце, а кремень. И никакой водой этот камень не сточишь. Нет, он не мечтал о такой королеве. Но она ему все сразу объяснила – что они будут делать завтра, что через месяц. Что с ними будет через год и через пять. Да, все было расписано на ближайшую пятилетку. И Петр согласился, уступив такой красоте и таким мозгам, которыми не мог не восхищаться. И все было так, как жена распланировала, – и поездки, и ребенок, и карьера. Возвращение в свой родной поселок. Тогда, в тот момент, он перед женой преклонялся. Нет, даже не так. Он ее боготворил – за то, что дочь ему родила. И любил сильно – за такое счастье. А потом полюбил глубоко и сильно после того, как она предложила вернуться домой, к нему домой, в родной поселок, по которому он скучал. И поехала с ним. В это захолустье, по меркам большого города.

Она все правильно рассчитала. Так, что даже ему нехорошо стало – как в воду глядела. Он не считал себя дураком, совсем нет, но прекрасно понимал, что до ее мозгов недотягивает. Не было у него стратегического мышления, полета, риска, отваги и даже безрассудства. А она ничего не боялась. Вообще ничего. И никого. Только смеялась: «Если у нас не получится, то у кого тогда?» Нет, жена для него была всем. Он ею гордился, тешил самолюбие, чего уж скрывать. И плюсов находил много в своем положении женатого мужчины. К анкете не придерешься. Морально устойчив. Образцово-показательная семья. Не говоря уже о счастье – дочке. Жена оказалась верной не только сердцем – шла с ним рука об руку, помогала, поддерживала, сглаживала углы, договаривалась там, где он не мог, соломку подстилала, чтобы он не упал и не ударился. Она оказалась верной ему как женщина. Несмотря на многочисленных знакомых, покровителей и воздыхателей, край никогда не переступала. И никому не позволяла вольностей. Петя знал, что жена ему не изменит, не унизит себя интрижкой. Был в ней уверен больше, чем в себе. А вот в себе он совсем не был уверен, говоря по правде. Конечно, понимал, что от таких женщин, как его жена, не уходят. Даже налево не смотрят. Что он – совсем идиот, что ли? Такая красота под боком. И не было у него дурных мыслей, пока вдруг Ларису не разглядел. Будто заново ее увидел, узнал и уже не мог без нее. Разглядел и пропал, как когда-то с женой. Только это не Лариса его выбрала, а он ее. И полюбил – за все то, чего ему так не хватало в жене. За ямочки на щеках, за ласковый взгляд, покорность и доверие. Абсолютное. Как он скажет, так и будет. Лариса за ним кинется не раздумывая. А жена – нет, такая не кинется, пока все «за» и «против» не взвесит. И тысячу раз ситуацию со всех сторон рассмотрит, риски взвесит. И сама не бросится, и ему не даст в омут головой. Зачем? Башку расшибить? Так на это много ума не надо. А ум затем и нужен, чтобы не упасть.

А Лариса, когда чай ему приносила или сидела напротив, записывая приказы под диктовку, когда стояла рядом с ним с документами, когда обед ему прямо в кабинете накрывала, чтобы он от работы не отрывался, но все же поел, не голодал, была такой, о какой он мечтал. Тихой, неприметной, но стоит руку протянуть – и вот она, твоя. Рядом. И нет для нее никого важнее, чем он, Петр. И ради него – на все. И в омут, и к черту на рога, и про себя забыть. С Ларисой Петр чувствовал себя настоящим мужиком. Таким, который может и по столу кулаком стукнуть. Он был для нее самым умным. Самым… Ох, чего уж говорить. С ней он был мужчиной во всех смыслах. Даже когда притянул к себе и здесь же, в кабинете, на диванчике, сделал то, о чем поначалу даже мечтать не смел. И ведь не думал о ней ни секундочки, только о себе, о собственных потребностях и страстях. Такого с ним никогда не было. Чтобы женщина в его воле оказалась, подчинилась. Жена была главной даже в постели. Петр признавал ее превосходство и о себе забывал. Только для нее старался. Лишь бы она довольна была. И ловил ее взгляд, изучил выражение ее лица – до последней морщинки, появлявшейся в уголке глаза, пытаясь угадать – все ли хорошо?

А Лариса… Она его так обнимала, так прижималась, как будто была с ним единым целым. И растворялась в нем. Ради него, все для него, все, как он скажет. Призналась, что любит его давно, что никто, кроме него, ей не был нужен. Призналась, как страдала, когда он уехал в Минск, и сколько слез пролила, когда он вернулся не один, а с женой. И от этого чувства, когда тебя так любят, давно забытого, а возможно, никогда и не познанного, не прочувствованного, Петр ошалел окончательно. С ума сошел. Голову потерял. Наверное, поэтому с ним и случилось потом все это. Ведь состояние такое было – всех любить, всех обнять. И Захарова в том числе. Верил ему, как себе, жену не послушал, хотя она ему всю плешь проела – не доверяй, будь осторожным, не подставляйся, проверяй тысячу раз, даже на воду дуй, если надо. Не туда шагнешь – и все, увязнешь в болоте, никто не вытянет. Но он отмахнулся от жены и вляпался по самое не могу. По горлышко. С ручками его утянуло на дно. И жену за собой уволок. А сколько было того счастья с Ларисой? Счастья быть с ней, любить ее, ямочками любоваться… Месяц, два? Нет, целых полгода. Шесть месяцев чувствовал себя счастливым дураком, одуревшим от чувств, смелым, храбрым, море по колено. За что ни брался – все получалось. Откуда только силы находились? И на Ларису, и на жену, и на работу. Спал по четыре часа и вскакивал, как огурец-молодец. И все мог, все успевал. И дыхание, второе, третье открывалось. Ощущение, как будто внутрь воздух вкачали и ног не две, а пять, а рук – десять. Не было с ним никогда такого. Вот чтобы все! Могу! Сделаю! Живу!

Счастье было, а вот спокойствия нет. То, что раньше чувствовал, – растерял, утратил. Возвращаясь от Ларисы, испытывал боль, также неведомую прежде. И что еще хуже – вину. Перед женой и дочкой, которые его ждали. Дочка уже спала, а жена не ложилась, переживала, хотя и не спрашивала, где он, что он. Но он знал, что она волнуется.

– Работа, – говорил он ей и валился без сил на диван. А она садилась рядом и гладила его по голове. Жалела. Советовала, как нужно сделать. Все на работу списывала – и его усталость, и опустошенность, и нежелание обнять ее, поцеловать, лечь рядом, прижать. Понимала. Все чувствовала, но думала не в ту сторону. Совсем в противоположную. Переживала, что работа у него столько сил отнимает, терпела его дурное настроение по утрам, каждодневные задержки по вечерам и скупые отговорки, его раздраженность и даже резкость, которую он раньше себе в доме никогда не позволял. Она не знала, чем ему помочь. Все, что от нее зависело, – делала. Молча, с пониманием. И ужины готовила, и встречала с улыбкой. Старалась, чтобы дочка не мешала, не капризничала при нем. Ходила больная, с простудой, но не менее красивая, чем обычно – одевалась для него, держалась для него. Он все видел. Но уже не ценил. Хотя нет, ценил, и от этого злился еще больше. На нее, такую идеальную, на себя за то, что предал семью. Но, закрывая глаза, все равно думал только о том, как завтра вернется к Ларисе. Вот ночь пройдет, и он опять ее увидит. И прижмет к себе. Ямочки на щеках поцелует. А она растечется по нему всем телом, обнимет мягкими руками и в глаза заглянет преданно. Жена же требовала, чтобы он взял себя в руки, сосредоточился, был сильнее, строже и к себе, и к другим. Говорила, что сейчас сложный период, но все пройдет, все он сделает правильно, как нужно. И она в нем не сомневается. А должна была! И сомневаться, и не верить! Должна была все почувствовать. Как женщина! И даже когда разговоры пошли – доброхотов всегда хватало, – не верила и только отмахивалась. Где она и где эта Ларисочка? Нашли с кем равнять. Ничего лучше не могли придумать. А он так яростно подтверждал, что все – сплетни завистников, что сам себя ненавидел. Как будто предавал в тот момент свою любовь, свою женщину.

Ну а потом еще хуже стало – Лариса плакала все время, места себе не находила. Она тоже не могла врать, хотела к нему прилипнуть и не отпускать. Тоже ведь женщина. Говорила, что на нее стали косо смотреть, что разговоры пошли, а он только отмахивался – не обращай внимания. Ей было тяжелее, чем ему. Ее и в дирекцию вызывали, «на вид» ставили за недостойное поведение. Лариса отнекивалась, как могла, а потом плакала у него в кабинете. Да и он страдал. От того, что дочка от него отдалилась, что у жены уже терпение кончается. От самого себя страдал. Что предал. И как ни посмотри – со всех сторон подлец. И жену, которую не переставал любить, по-другому, иначе, но любил, предал. Ларису, которая не была любовницей, язык не повернется так ее назвать, любовью она была, любовью самой сильной, тоже предал. И дочку – самое большое свое счастье, самую главную женщину в своей жизни – тоже предал, обделил вниманием, недодал, недолюбил так, как должен был.

Когда вся эта история случилась – с Захаровым и потерей документов, – Петр даже облегчение почувствовал. Ведь знал, что рано или поздно все рухнет, обрушится на голову, завалит кирпичами так, что не продохнуть, только сдохнуть. И все ждал – ну когда, когда же? Со всех сторон ждал. Что жена узнает о Ларисе и скандал устроит. Этого, кстати, он больше всего боялся. Панически. Знал, что жена не будет миндальничать и в ногах валяться. Не будет просить остаться хотя бы ради дочери, семью сохранить. Не такая она. Разорвет по живому, отрежет, выбросит и забудет. Не простит предательства. Любви к другой не простит. Если бы он просто налево по пьяни сходил, она бы даже бровью не повела, виду не подала, что знает. Но чувства, прочную связь с другой женщиной, зависимость, от которой больно все внутри, как будто внутренностями прирос, нет, такого бы она не простила. Петр знал, что жена выдержит, справится, себя сломает через колено, но выживет, а он?.. Он точно нет. Знал, что не сможет без них – без своей королевы и без дочки, ради которой и жить нужно, и все стерпеть можно. Думал, что Лариса первая уйдет. В один прекрасный день скажет, что все, хватит, устала так жить, по углам встречаться, больше не может и не хочет. Или решай все, разрубай, или уходи. Тоже ведь могла и право имела. Тоже хотела жизни нормальной: чтобы семья, и дети, и он всегда рядом – не сбегает, не торопится, не прячется. Ждал и от себя, что не сможет однажды. И решит. Но никак не мог. Жену не мог потерять, и Ларису тоже не мог. Как между ними выбрать? Невозможно. Они разные, и он с ними разный. И обе ему нужны. Тут любовь, а там судьба и дочь. Вот поди и выбери между ними.

Петр и не знал, откуда беда придет. Это уже потом все сопоставил, домыслил, догадался. Картинка в голове сложилась. Тогда ведь думал, что бог его наказал – за грехи. Что судьба перестала быть милостивой и удача от него отвернулась. А оказалось, все не так. И судьба тут ни при чем. И бога не надо гневить. Все получилось так, как жена предупреждала. Все, чего она боялась, сбылось. Ведь она все чувствовала. Даже оговаривалась в шутку, что он заведет роман с секретаршей и все беды посыплются. Один неверный шаг, малость, ерунда, и все – пиши пропало. Считай, зачеркнул все, что было, все, что прожито. Так и случилось. А он тогда только смеялся. Это потом не до смеха стало.

Захаров застукал их в кабинете. Лариса даже одеться не успела. Захаров молчал долго. Только хмыкал многозначительно. Петр решил, что друг точно настоящий. Не выдал. Понял, как мужик мужика. Даже поддержал – большой палец показал, мол, молодец. На Ларису-то многие заглядывались. А он первым оказался. Понятное дело. Всегда впереди всех. И жена красотка, и любовница – что надо.

Ну а уже на партсобрании Захаров свой главный козырь и выложил – аморальное поведение товарища заместителя с секретаршей. И свидетели имеются. Он лично видел, своими глазами. Так что никаких выговоров, даже строгих, только увольнение. И по статье, чтобы впредь знал, как себя вести. Думал наперед, и неповадно было. И чтобы другие боялись.

– Бабуль, а ты когда узнала? – спросила Вика. Они уже ехали на такси домой. Вика почти не дышала.

– Тогда и узнала. На партсобрании. Как посмотрела на Ларису и на Петра в тот момент, так сразу все и поняла. Что Захаров правду говорит. Историю с документами он, конечно, подстроил, подставил Петра, а вот Ларису никто не подставлял. У них все по-настоящему было. Она черная сидела. И не за себя боялась, а за Петра. На себя ей наплевать было. Она же себя виноватой считала. Что из-за нее его уволили.

– Ты после этого Захарову губу разбила?

– Да. После этого. За подлость. И мало разбила. Надо было тогда ему голову проломить. Если бы знала, что он потом сделает… Сволочь.

– А потом что было?

– А потом мы уехали.

– И ты простила дедушку?

– Нет, не простила. Мы после этого толком и не жили вместе. Я не могла.

– Почему?

– Потому что твой дед оказался таким же, как Захаров. Предателем. Он уехал, оставив Ларису в положении. Я не знала об этом. Он знал…

– А про чувства дедушки, про его любовь ты откуда узнала? От Ларисы?

– Мне Петр все рассказал. Откровенно. Он хотел, чтобы я его поняла, чтобы пожалела. Мы же с ним не только мужем и женой были, но и друзьями. Вот он мне как другу и рассказывал, душу изливал, как ему тяжело, как больно, как он страдает. Я ни о чем не спрашивала, и подробности мне были не нужны. Но он рассказывал, не жалел меня. И про ямочки, и про то, что я жесткая слишком, и что он о такой женщине, как Лариса, мечтал.

– Тебе было больно?

– Ну а как ты думаешь? Конечно, больно. Он ведь считал, что я сильная, умная, мудрая и что я все пойму и ему помогу. Ему даже в голову не приходило, что я тоже могу страдать, плакать, переживать. Я ведь его любила. Как умела, как это понимала, но любила. Правда, плакать я не могла, не имела на это права. У меня ребенок на руках. Не могла же я ее пугать. Не было у меня возможности быть женщиной. Не могла ни тарелку разбить об его голову, ни скандал закатить, ни в истерике биться. Пока Петр страдал, я должна была выживать – на новом месте обустраиваться, работу искать. Думать, как и на что жить дальше. Петр тогда только о себе думал, о собственных чувствах. Ну а мне осталось все остальное – заботы, каждодневные хлопоты, беготня, поиски, разговоры. Дочку в садик пристраивать, самой вертеться – Петра ведь никуда не брали. Так что я начала работать и зарабатывать. Он потом меня тоже в этом винил. Что я семью не смогла удержать и сохранить, что ни слезинки не проронила… Он был прав – я тогда не была женой. Не была слабой, зависимой… Я выживала. Не до лирики мне было. Я работала, чтобы мы жить могли нормально, чтобы было что есть, во что одеться – уехали-то с двумя чемоданами. Какая любовь, какие чувства? Хлеба бы купить, колбасы да картошки. Вот и все чувства. Я думала, что он уважает меня, ценит за то, что я ему плечо подставила, ношу на себя переложила, а оказалось, что нет. Не то ему было нужно. Ему нужна была слабая женщина рядом, чтобы умела плакать, терпеть, ждать, прощать. А мне уже ничего не было нужно. Уж от него – точно. Понимаешь, как отрезало. Никаких чувств не осталось. Ни ревности, ни обиды, вообще ничего. Вот это было по-настоящему страшно и больно.

– Но он же тоже переживал. Я не верю, что он мог так просто, в один момент, бросить любимую женщину, да еще и беременную!

– Ох, Викуля, никто не знает, кто что может, а кто не может. И на что способен – тоже никто не знает, пока жизнь к стенке не приставит. Петр страдал, конечно, по-настоящему. Плохо ему было. С сердцем начались проблемы. Но он сделал свой выбор. Меня выбрал, семью. Потому что так было проще. Человек всегда ищет там, где легче, где проблем меньше. Я ему уже и работу подыскала, где он мог начать сначала. И перспективы обрисовала. Да и дочка его держала очень. Со мной он знал, что будет дальше. А там… там он должен был все решать сам, брать ответственность, выползать из этой ситуации. Понимаешь, здесь у него был шанс на новую жизнь. А там – нет. Он ведь был не без амбиций, не без тщеславия. В этом они с Захаровым очень похожи. Ему много чего хотелось. Мы же молодые совсем были. И что, вот так падать? Он выбрал там, где падать мягче, где больше шансов выжить. То есть здесь, со мной. А любовь, что любовь? Уже не было любви. Было куда более сильное чувство – вины. От любви можно избавиться, а от вины – нет. Она тебе на темечко все равно будет давить, как головой ни крути. Перед Ларисой он считал себя виноватым. Но даже преступник не может все время чувствовать себя преступником. Никакая психика такого не выдержит. Вот и Петр не выдержал. Не хотел все время с виной на душе ходить. У меня в ногах валялся, умолял простить. Даже пообещал о Ларисе забыть и никогда о той жизни не вспоминать. И ведь действительно забыл, вычеркнул в один момент. А я нет, не забыла. Не смогла. И от Петра не ожидала такого. Думала, что он хоть ребенка будет поддерживать, помогать. А он даже не знал, когда его сын родился. А я знала. Следила за Ларисиной жизнью. Деньги послала в подарок. Петру и в голову это не пришло. Нет, если бы она позвонила и попросила, он бы все сделал. Но она ни о чем не просила. Он сам и не звонил. Не додумался. Понимаешь, вот что страшно!

Они добрались до дачи, где бабуля жила последние годы. Вика ходила как сомнамбула, раскладывая вещи, ставя на плиту чайник, зажигая свет, включая батареи. А бабуля продолжала рассказывать и не могла замолчать. Она села в свое любимое кресло и застыла. Тонкая, высохшая, все еще красивая. «Антикварная бабуля» – называла ее, шутя, Вика.

Сейчас у бабули подрагивали руки – она крутила на пальце колечко, совсем тоненькое, с бриллиантом, которое никогда не снимала. Скорее из-за падавшего от окна света прическа бабули казалась пушком, стоящим дыбом; как бывает у стариков и младенцев, просвечивала нежная кожа черепа, до которой и дотронуться страшно, чтобы не повредить. Можно только легонько целовать в макушку, в родничок, в ушки, которые у бабули остались нежными, розовыми, маленькими, как у ребенка. И мочки были аккуратненькие, не оттянутые серьгами. Вика подошла к бабуле, села у ног и положила голову ей на колени. Тремор не проходил. Руки у бабули были совсем старыми. Но даже пигментные пятна, старческая гречка, обильно рассыпанная по кистям, запястьям, поднимаясь выше, до локтей, выглядела как детские веснушки, которые проявляются, рассыпаются вдруг после первых лучей солнца где ни попадя – на носу особенно. Отчего этот нос хочется целовать, чтобы чмокнуть в каждую веснушечку, в каждую родинку, которая вдруг тоже появилась там, где не было, – на спине, нарисовав вдруг идеальный рисунок Млечного Пути, или на груди – в форме Большой Медведицы. Вика поцеловала руки бабули. Сначала одну, потом вторую. Бабуля накрыла ее голову ладонями и начала гладить, как будто расчесывая волосы, разбирая по прядкам, накручивая каждую на палец и отпуская идеальный локон…

Захаров не был дураком. Возможно, ему не хватало блеска, харизмы, характера, но ненависть и зависть дали те силы, которых не дала природа. В своей мести он был изобретателен, осторожен, ловок и смел. Он четко просчитал, чего хочет, и знал, как этого достичь. Боль, которую он причинял, давала силы и вдохновение. Да, его месть была очень чувственной, нежной и глубокой, какой бывает любовь. Он бил сильно, по самому уязвимому, чувствуя, где порвется, где слабое место, где кровоточит. И знал, как ударить и в какой момент. Более того, знал и просчитывал, что принесет эта боль, и наслаждался своим всесилием, властью, набирая силу от каждого удара, забирая чужую волю, наслаждаясь. Для него это было золотое время, время его побед, время его желаний. Все получалось, что ни задумывал. Брал реванш за все прошлые обиды. Такой реванш, который бальзамом растекался по сердцу, обволакивал, питал, наполнял кровью, как внутривенное вливание. И пусть бальзам был отравленным, как наркотик, от этого Захарову становилось еще лучше. Это была эйфория, несравнимая ни с чем. Месть – сладкая, долгожданная. Ничего лучшего в жизни он не испытывал.

Лариса ему давно нравилась. Поначалу, еще после школы, ухаживал как мог – цветы дарил, конфеты. Но Лариса, хоть и покорно улыбалась, оставалась неприступна. Потом он в армию ушел, письма ей писал. Только бесполезно – она его игнорировала, отчего Захаров еще больше распалялся. А как из армии вернулся, решил по-другому действовать – слухи распустил, что Лариса вроде как с ним давно. Чтобы другим неповадно было. Рассчитывал, что Лариса уступит, деваться-то некуда, поселок небольшой, и женихами здесь не разбрасывались. Но Лариса не поддавалась. Сказала ему прямо в лицо, что лучше одна останется, чем за него пойдет. Захаров отступил, но только на время. Она ему была нужна. Чтобы взять хоть силой, заставить. А потом бросить, чтобы поняла, как это больно.

Когда они встречались случайно, Лариса всегда была доброжелательна, отчего Захаров буквально лез на стену. Он решил потерпеть, взять измором, дождаться, пока ей деваться некуда будет. Теперь уже ни о какой женитьбе он и не думал. И на других баб переключился. Никто не отказывался. Боялись, отдавались, тем более что Захаров после техникума на завод пошел работать да в начальники метил. Лариса тоже на заводе работала. Когда Захаров первую высокую должность получил, кабинет да секретаршу в придачу, то сразу Ларису себе потребовал. Уже руки потирал, как будет над ней издеваться. Но она работала хорошо, была предупредительна, вежлива. Делала вид, что ничего у них в прошлом и не было. Улыбалась даже. Захаров от этого заводился еще больше. Получалось, что не он ее мучил, а она над ним издевалась.

И только приезд Петра притупил эти чувства. Захаров решил, что его он ненавидит сильнее, чем Ларису. И нужно сначала разобраться с этим выскочкой, а потом уже заняться Ларисой. А когда застукал их в кабинете – давно ведь слышал, да не верил сплетням, – то сразу все в голове перевернулось. Как будто план кто-то свыше продиктовал – что делать, как действовать. И все сразу придумалось. Как озарение. Сначала, правда, промахнулся. С женой Петра. На подарок разорился – ожерелье золотое купил. Думал, что она, как всякая баба, на цацки падкая, клюнет. Но не на ту нарвался. Отбрила его эта красотка городская, такое ему сказала, что язык не у каждой женщины повернется сказать. Про то, что стоимость подарка компенсирует его мужские возможности. И посоветовала не подходить к ней ближе чем на метр. И добавила, что не мужик он вовсе. Ведет себя как истеричка. И в работе, и в жизни – языком мелет, а толку никакого. А ведь он ей предлагал немало – жениться. Бросить своего Петра и с ним жить. Мол, Петр все равно не ценит, что ты для него делаешь, а я на руках носить буду. А она засмеялась – где он, Захаров, и где она. Знай свое место и не рыпайся выше, чем можешь, а то штаны потеряешь от потуг.

После этого совсем темно перед глазами стало. Придумал он и то, чего не было. И слова лишние, каких не было сказано, и обиды. Додумал, домыслил и ладно бы сон потерял. От всего этого импотентом стал. Проверял, на нескольких бабах проверял – никак. И решил, что она виновата. Сглазила. Наговорила. Язык ядовитый и глаз черный, дурной. Вот и результат. Так и ходил импотентом, только слюни мог пускать. А Петр в это время и с женой, и с Ларисой. И все ему нипочем. А ведь он, Захаров, прежде чем уломать, запугивал или задаривал. По доброй воле-то никто с ним не соглашался. Это он прекрасно чувствовал.

Потом опять прокол был – уже с Ларисой. Он не стал ее задабривать, решив, что нечего размениваться на секретаршу, сразу пригрозил, что уволит и жизни в поселке не даст. Но эта тоже как дурная стала. Стояла перед ним и улыбалась. Ничего не боялась. На все была готова. Сказала, что после Петра лучше совсем одна останется. Что ей противно даже смотреть на Захарова, не то что в постель с ним ложиться. Он ей пощечину отвесил, так та даже не шелохнулась. Развернулась и ушла.

Вот тогда Захаров и придумал историю с документами. А аморалку на десерт оставил. Знал ведь, что нужен еще один козырь. Вот и молчал, готовился. И только зубами скрежетал, когда видел Ларису, сиявшую от счастья. И жену Петра, которая ходила по поселку, как будто по красной ковровой дорожке. Нарядная, неприступная, красивая до умопомрачения. Мужики аж слюной захлебывались.

Захаров, уже перед самым своим днем рождения, решил предупредить жену Петра. На концерте встретились в местном Доме культуры. Захаров про Ларису рассказал, что мол, связь у муженька с секретаршей, любовь страстная. Не будь дурой, соглашайся на мои условия. Дальше только хуже будет. И за руку взял. А она руку отдернула, как будто в грязи испачкалась, и улыбнулась брезгливо. И сказала, что только рада – муж у нее не импотент. Захаров тогда позеленел – она ж не просто так сказала, а с намеком. Наверняка, какая-то из его баб проболталась.

– Но это были еще цветочки по сравнению с тем, что Захаров потом сделал. Только первый шаг, – сказала бабуля.

– Но откуда в нем столько ненависти? Неужели только из чувства зависти? Так ведь не бывает! – воскликнула Вика, которая все еще не могла поверить, что рассказ бабули – чистая правда. – Он же не зверь, в конце концов!

– Может, и зверь, не знаю. Может, он из ненависти силы черпал. Или уже остановиться не мог. Ох, Викуля, кто знает, что там у другого человека в голове. От близких, самых родных, не знаешь, чего ждать. А тут – чужой. Твоя мама, я ведь и предположить не могла, что у нас с ней так будет, что она не захочет меня понять и хотя бы пожалеть. Думала, дочка должна быть ближе к маме, а она, видишь, только ругаться со мной может. Чего со мной ругаться? Я уже старая. А она все никак не разберется со мной, не выговорится. Если бы тебя не было, я бы вообще одна осталась. Вот так…

– Бабуль, не говори так. Мама тебя любит. Очень. Просто она другая. А я на тебя похожа.

– Нет, Викуля, ты на меня совсем не похожа. И слава богу. Не нужно быть на меня похожей. Не принесет тебе это счастья.

– Бабуль, ты прости меня. Прости, что я все это устроила! Только я ведь тоже вроде как одна. У меня тоже никого, кроме тебя, нет. И поговорить даже не с кем, пожаловаться некому. Мама не поймет, только расстроится. А мне хотелось узнать… Даже не знаю, чего я хотела. Знаешь, вот если бы рядом всегда были Давид, Наташа, Лена, мне было бы не так страшно. А когда близких нет, то страшно. Послушай, бабуль, а девочка с мальчиком получаются мне кто, если их отец – мой дядя? Племянники или двоюродные брат и сестра?

– Ох, Викуль…

– Бабуль, только я не поняла, почему Лариса замуж за этого Захарова вышла, если так его ненавидела? И сын ведь не его, получается?

– А вот это была вторая часть Марлезонского балета, которую устроил Захаров. Хотя вряд ли он мог подумать, что уж так у него все отлично сложится. Даже и мечтать о такой мести не мог. Господи, как я устала. Как будто опять все заново пережила. Тяжело это, детка. Очень тяжело. Все равно все болит. И болит, и болит…

– Бабуль, давай ляжем, ты мне потом все расскажешь, хорошо?

– Нет, не смогу потом. Не хочу. Я тебе все расскажу, и давай договоримся, больше мы к этому разговору возвращаться не будем, если ты не хочешь меня раньше времени похоронить.

– Бабуля!

Лариса стенографировала то партсобрание. Рука привычно летала по блокноту, а глаза ничего не видели от слез. Она умирала с каждой буквой, с каждой строчкой. И уже в середине собрания догадалась, что будет дальше. Знала, что Захаров не промолчит, чувствовала, к чему он клонит. Поднять глаза на Петра она боялась – так страшно, не за себя, за него – ей не было никогда. И она уже не верила, что все, что было неделю назад, случилось с ней. Тогда, вечером, когда Петр пришел к ней домой, она сказала, что ждет ребенка. И он долго лежал, положив голову ей на колени, гладил ее живот, пока еще без внешних признаков еще одной жизни, и говорил, как они будут счастливы. Она тогда и вправду была самой счастливой женщиной на свете.

– А твоя жена? – спросила Лариса.

– Она умная женщина. Она поймет меня и простит, – сказал Петр и поцеловал ее крепко, обнял и прижал. – Не волнуйся, все будет хорошо. Я никуда от тебя не денусь. Ни за что. Мы обязательно будем вместе.

– А твоя дочка? – спросила Лариса.

– Но ты же ее тоже будешь любить?

– Конечно, конечно, буду!

– Вот и хорошо.

– Ты меня любишь?

– Ну а как ты думаешь? Как я могу тебя не любить? Ты ведь моя самая родная, самая хорошая!

В тот вечер Лариса не знала, что уже буквально через неделю ее жизнь изменится и все уже решено. Не ею, не Петром, а Захаровым, который назначил дату празднования. И все покатилось с горы, как камень, валун, сорвавшийся, отколовшийся от скалы и несущийся вниз, набирая скорость.

Когда на партсобрании было принято решение об увольнении Петра Борисовича с занимаемой должности, Лариса нашла в себе силы оторваться от блокнота и посмотреть на Петра. Он смотрел в зал, туда, где в заднем ряду сидела его жена. Он искал поддержки не у Ларисы, а у нее. В эту минуту он и сделал свой выбор. Лариса видела, как жена Петра, как всегда невозмутимая и сдержанная, кивнула ему. И ему было достаточно этого кивка. Он знал, что она рядом, что поможет.

Лариса боялась, что она, узнав об измене, да еще при таких обстоятельствах – Захаров опозорил всех прилюдно, – подойдет к ней. И вжалась в свой стул, продолжая лихорадочно записывать последние слова и фразы. Это, конечно, смешно, но в тот момент Лариса боялась Петиной жены больше, чем Захарова. Она не знала, что ей сказать, как в глаза смотреть, как оправдываться. И в чем оправдываться? Ведь Петя сам Ларису выбрал, сам хотел развестись – она и не заикалась об этом. Лариса была виновата только в том, что полюбила и много лет ждала именно Петю. А еще ей очень хотелось подойти к нему, взять за руку, прижаться, принять на себя его неприятности, его позор. Пусть лучше ей будет хуже, пусть ее уволят, изгонят из поселка, лишь бы ему было легче. Но вокруг было слишком много людей. Женщины смотрели на нее осуждающе, перешептывались, но Лариса этого не замечала. Ей было все равно – пусть болтают. Только бы к Петру пробиться. Но как заставить себя встать со стула, подойти? А он? Он стоял рядом с женой, опустошенный, но не один. Она же своей красотой, непроницаемым взглядом отодвигала от него людей. Никто не подходил. Не позволял себе лишнего.

Лариса в тот момент почувствовала, что жена Петра не станет с ней выяснять отношения. Тем более прилюдно. Не было в ней в тот момент ни ревности, ни горечи, ни обиды за предательство мужа. Лариса, муж – для нее они не были врагами. А вот Захаров – враг настоящий, который одержал победу. Тогда она ему губу и разбила. За всех сразу – за себя, за мужа, за дочь. И Лариса знала, что будет дальше. Поняла, почувствовала нутром. Все, все закончилось, как ничего и не было.

Петр с семьей очень быстро уехали, хотя никто не гнал и в спину не свистел. Люди его любили и поддерживали. Но жена настояла – уезжаем, и точка. Подальше. Чтобы и следа не осталось. И никаких проводов, никаких прощаний. Уезжали с того самого вокзала. Поезд две минуты стоял – вполне достаточно, чтобы забросить два чемодана и запрыгнуть самим. И пусть увозит, пусть все останется в прошлом. А там видно будет, все наладится. Не может такого быть, чтобы не наладилось. Только не у них. Пока Захарову новые швы на губу накладывали, они уже далеко были.

Лариса думала, что ее сразу уволят, Захаров не даст ей житья. И тоже хотела вот так – сесть в поезд и уехать куда подальше. Но страшно. У Пети семья. А у нее никого. Куда она поедет? Да еще беременная. И на Петра надежды уже никакой. Где он? Что он? Даже письма не напишешь. Нет адреса. И телеграмму не пошлешь. Лариса решила ждать. Просто ждать. И не сомневалась, что Петр проявится, напишет ей сам, все расскажет про себя и скажет, как ей жить дальше. Выполнит то, что обещал – не оставит ее. Но писем не было, и новостей не было. Ни одной ниточки. Оборвал все.

Лариса от переживаний беременность переносила тяжело – токсикоз, угроза выкидыша. То больница, то снова дома, одна. И на работу ходила как прокаженная. Люди же злые. Как только живот стал заметен, так на нее все ополчились. Даже женщины не понимали, почему она ребенка решила оставить. Мало у мужика проблем, так ты ему еще одну подбросишь? Все же знали, что ребенок от Петра. Никто и не сомневался. И получается, она во всем виновата – и что из семьи увела, и что забеременела, наверняка специально, чтобы удержать да до развода довести. И сколько ни лей слез, все равно ничего не докажешь – что любовь была, что ребенка Петр тоже хотел. Ну и пальцем, конечно, показывали, куда ж без этого. И напридумывали всякого.

Тут уж без Захарова не обошлось, который масла в огонь подливал и темы для сплетен подбрасывал. Чуть ли не проститутку из Ларисы сделали. Говорили, что до этого с Захаровым пыталась сойтись, а не получилось, так на Петра перекинулась. И все – ради места получше. Чтобы поближе к начальству. А вот как все обернулось. Вот теперь и расплачивается за грехи. Сама виновата. Надо было головой думать, прежде чем с женатым мужиком связываться. Да еще при такой жене. Неужели она думала, что Петр бросит жену? Да ради чего? Ради этой жизни? С ней? Лариса против жены Петра – тьфу, никто. Он же не дурак, выбрал, где ему лучше, с кем надежнее. И молодец, что семью не стал бросать. Законная ведь жена, и ребенок в браке рожден. Ну а то, что загулял, так с кем из мужиков не случалось? Мало ли кто с кем гуляет, не на всех же жениться! Лариса соглашалась – да, все так, сама виновата. Во всем виновата. И никто, больше чем она сама себя, ее не изведет. Если бы могла, все локти себе искусала.

Единственным человеком, который ее тогда поддержал, был Захаров. Не уволил, даже премии регулярно выписывал. И по мелочам тоже помогал – то продукты принесет, то лекарства в больницу передаст. Как будто подменили человека. Спокойный стал, даже ласковый, вежливый. Работой особо не загружал. Беспокоился о самочувствии. Пораньше отпускал. Лариса даже поверила, что да, может так человек измениться. Растаяла от такой заботы. Как не растаешь? Никто же не поддержал. Никто из женщин даже пеленку старую не передал, не пожалел ее. А Захаров целый комплект для новорожденного подарил. И кроватку организовал, и деньги на стол положил. Мол, не тебе даю, а ребенку. Ребенок-то ни в чем не виноват. Зачем ему страдать? Лариса тогда заплакала и благодарила горячо. Захаров ее за это время даже пальцем не тронул как мужчина. Приходил, как будто был другом, разговаривал. Ничего лишнего не позволял. Даже жалел, сочувствовал. Ну а когда сын родился, приехал ее встречать в роддом. И все как положено – с цветами, конфетами для нянечек, на машине. И в тот же день, сразу после выписки, предложил Ларисе стать его женой. Чтобы все замолчали, разговоры прекратились. И самое главное, чтобы у ребенка отец был. Здесь, настоящий, а не тот, который не пойми где. Пообещал на себя ребенка записать, фамилию свою дать и воспитывать как родного. Еще сказал, что это не благородный поступок, а искренний. Что Ларису он давно любит, много лет, она об этом прекрасно знает, и детей он любит очень, только своих нет и, скорее всего, уже не будет. А сына всегда очень хотел.

Наверное, Лариса тогда была в послеродовой горячке – она согласилась на все. Воли своей нет, мыслей своих нет, поверишь любому. Вот она и поверила. Да и как не верить? Все-таки Захаров о ней заботился столько времени, так обхаживал, по-настоящему – с заботой, добротой, нежностью. И что ей было терять? Нечего. От Петра новостей так и не дождалась, уже и ждать перестала. Но все равно что-то внутри Ларису удерживало – она попросила Захарова потерпеть. Совсем немного, пару месяцев. Захаров кивнул. Мол, все понимаю, даже уважаю, что не с бухты-барахты решение принимаешь.

А Лариса надеялась, что Петр даст о себе знать. Ведь известно было, когда она родить должна. И она верила, что с новорожденным он ее поздравит. Но не случилось. Ни через месяц, ни через два, ни через пять. Когда сын уже ползать начал, Лариса поняла, что все. Ждать больше нечего и некого. Нет больше Петра и не будет никогда. Забыл, вычеркнул из жизни и ее, и ребенка. Даже ведь не узнал, кто родился – сын или дочка. А Захаров все это время рядом был, помогал, с сыном возился, погремушки-игрушки покупал. Она ни в чем не знала отказа. Все для нее делал. Она не просила. Он все сам, по собственной воле, отчего у Ларисы сердце щемило благодарностью. Она привыкла к Захарову, другими глазами уже на него смотрела, сын шел к нему на ручки, не боялся. И Лариса согласилась. Сыну полгода было, когда они поженились – скромно, спокойно, без лишних свидетелей. Посидели дома, отметили тихо.

И потом даже хорошо стало. Разговоры прекратились, люди приняли все как есть. Все по закону, как положено, не просто так. Захарова даже уважать стали. Не каждый мужик такой поступок может совершить. Далеко не каждый. Получается, что он и не сволочь последняя, не подлец, а мужик что надо. Сильно он себе репутацию исправил этой женитьбой. У каждого своя судьба. У Петра, значит, другая. Не место ему здесь было. И правильно, что так все получилось. И Захаров молодец. Жену себе хорошую, по душе нашел. Лариса с него пылинки сдувала. Тихая, молчаливая, заботливая – чего еще желать. И сын растет в законном браке, а не ублюдком. Женщины даже завидовали Ларисе. За что ей такое счастье – нагуляла, опозорилась, а сейчас как сыр в масле катается. И мужа-начальника отхватила. Тихуша с виду, а вон какие черти в тихом омуте водятся.

Лариса не верила, что так хорошо все сложилось. Видела сына, Ванечку, на руках у Захарова, а сердце все равно не верило. Ныло сердце. Она и вправду старалась быть хорошей женой. И хоть через силу ей это давалось, а не показывала. Главное, дом есть, у сына – отец, пусть и не родной, но все как у людей, не хуже, а даже лучше. И она готовила, убирала, молчала, слушалась. Старалась быть тише воды, чтобы Захарова лишний раз не раздражать. Или спугнуть боялась. Нет, не счастье, а спокойствие шаткое нарушить. Чувствовала, что не к добру такое затишье. Не мог Захаров так измениться. Не такой человек. Если уж она все помнила, как вчера все случилось, то уж он точно не забыл. И глядя на себя в зеркало, на свою изуродованную губу, наверняка готовил расплату. Но она и предположить не могла, какую цену ей придется за все заплатить. Так что Лариса ждала удара, была к нему готова. В церковь ходила, в монастырь ездила, прощения вымаливала, просила пожалеть, пощадить. У всех икон вымаливала, но, видно, плохо просила или грех такой был, что прощения не заслужила.

Лето стояло. Ванечка по двору бегал с сачком – бабочек ловил. Два годика только исполнилось. Уже и ложкой сам ел, и одевался. Такой мальчик самостоятельный рос. Очень умненький, не капризный. Сам себя игрой занять мог. И тут почтальонша пришла, извещение принесла. Хотела в ящик бросить, но Лариса к воротам вышла, взяла сама. А на извещении фамилия Петра – Королев. Лариса несколько раз прочла бумажку, пока поняла, что написано.

– Чего стоишь? На почту иди. Перевод тебе пришел! – сказала почтальонша. – Папаша, поди, очухался, денег прислал.

Люди, они такие, пусть и все приняли, молчали, но до поры до времени. Все помнили – от кого сын, да что родила вне брака, ничего не забыли.

– Какие деньги? Мне не надо! – Лариса перепугалась так, как никогда не боялась. – Я не просила!

– Надо, не надо, а получить придется, – обиделась почтальонша, – или мне к тебе еще раз повторное извещение нести? Так я могу и Захарову на работу отнести, если тебе не надо.

– Нет! – закричала Лариса. – Не говорите ему! Пожалуйста!

– Ладно, не буду. Мне-то какое дело? Чего разоралась-то? – Почтальонша вскинула сумку и пошла дальше. А Лариса так и застыла с бумажкой в руках. Проводила пальцем по фамилии и не знала, что делать – неужели он вспомнил, неужели решил дать о себе весточку? Только почему без обратного адреса? Как же она ему ответит?

У Ларисы началась паника. Она схватила Ваню и побежала на почту. Ей не нужны были деньги, она хотела узнать, откуда они пришли. Хоть город, хоть абонентский ящик. Да что угодно! Но на почте ей выдали деньги, заставив пересчитать, – у Ларисы перед глазами мелькали купюры, их было так много, что она сбивалась со счета. И не было обратного адреса. Ничего.

Лариса положила деньги в карман халата – выбежала ведь в чем была – и пошла домой. Деньги она зашила в наволочку и спрятала в шкаф, подальше, на нижнюю полку. Решила потом положить на сберкнижку, для Ванечки оставить. Как их тратить, она не знала. И нутром, внутренностями почувствовала, что ее спокойная жизнь закончилась. Столько времени она ждала хоть какую-то весточку от Петра, и вот теперь, когда уже и ждать перестала, смирилась с судьбой, пришла весть. Только не на радость, а на горе. И горе не заставило себя ждать.

Вечером Захаров вернулся с работы чернее тучи. Лариса поставила мужу ужин, все еще надеясь на чудо. Но чуда не произошло. Захаров узнал о переводе, что было не сложно, – наверняка почтальонша рассказала, что Ларисе, помимо мужа, еще и деньжищи достались несметные. Она думала, что Захаров ее изобьет. Но он и пальцем ее не тронул. Даже руку не поднял. Только после ужина, когда она мыла посуду, пришли двое мужчин в белых халатах.

– Забирайте, – велел Захаров.

– Куда? Кого? – ахнула Лариса, кинувшись в комнату, где спал Ванечка.

Но санитары пришли за ней – взяли ее с двух сторон и повели. Она начала отбиваться, выдергивать руки, но закричать боялась, чтобы не разбудить и не испугать сына. Ванечка плохо засыпал, все ее за руку держал, не отпускал, как будто чувствовал что-то. Она ему уже и песни спела, и по голове погладила, а он все хныкал. Вот и случилось.

– Ты пойдешь с ними, – сказал ей спокойно Захаров. – За сына не волнуйся. Вякнешь хоть слово, сама на себя пеняй. Сына вообще никогда не увидишь.

И Лариса пошла, подчинилась, решила терпеть, чего бы ей это ни стоило, и сделать все, как хочет Захаров, лишь бы Ванечку увидеть хоть когда-нибудь.

Захаров с санитарами привез ее в местную психбольницу. Это здание называлось в округе «мертвым домом». Там действительно пахло мертвечиной. А под забором всегда лежали трупы животных – сбрасывали туда с дороги раздавленных колесами машин кошек и собак. Как будто кладбище животных под забором было. Их забрасывали песком, но только сверху, на скорую руку, и из песка торчали лапы, изуродованные морды. Без особой нужды к «мертвому дому» никто не подходил, все жители пользовались обходной дорогой, пусть дальней, но спокойной. И водители местные по этой дороге не ездили – обязательно кого-нибудь собьешь, потом колеса отмывать.

– Какой у меня диагноз? – спросила Лариса у врача, который заполнял ее карту. Врач не ответил, не оторвал взгляда от неразборчивых записей.

– Что он вам велел написать? – спросила еще раз Лариса.

– Слабая воля, сильная внушаемость, – ответил врач, так и не найдя в себе сил поднять голову.

– У меня слабая воля? – захохотала Лариса. – Да, он прав. У меня слабая воля. Очень слабая. Иначе почему я его еще не убила, а жила с ним как жена? Почему? Да, у меня слабая воля. Правильный диагноз.

Она хохотала и не могла остановиться. Это была истерика. Слезы лились градом по лицу, а губы растянулись в улыбке, как в конвульсии. Неделю Лариса жила спокойно. Лежала на кровати, подтянув колени к животу, – живот болел, то ли от стресса, то ли от того, что она не могла есть. Не хотела ни еды, ни воды, ничего. Только лежать и ничего не испытывать. Чтобы уснуть, забыться хотя бы на короткое время, она представляла себе старую спрятанную в шкафу наволочку, в которую зашила деньги. Она мечтала о том, как выйдет отсюда – не будет же Захаров держать ее в «мертвом доме» всю оставшуюся жизнь, – достанет деньги и уедет с Ванечкой далеко-далеко, на первом поезде, в который успеет заскочить. И все у них будет хорошо.

Но спустя неделю к ней зашла медсестра и, стараясь не смотреть в глаза, сделала укол. И для Ларисы начался настоящий ад. Она узнала, что такое быть сумасшедшей. Тело ее не слушалось, в голове стоял звон, изо рта текла слюна. Лариса хотела закричать, но губы были чужими, и рот чужой. Она перестала различать предметы. И боль, была еще боль, которая раздирала все тело. Так больно ей не было никогда. Хотелось отрезать руку, ногу, голову, лишь бы боль прекратилась. Сквозь эту боль, стекающую по подбородку слюну, сквозь туман, застилавший глаза, она увидела перед собой Захарова, который стоял и внимательно на нее смотрел. Но Ларисе казалось, что он далеко и смотрит, как будто с потолка.

– Тебе больно? – спросил Захаров.

Лариса хотела ответить, что да, больно, хватит, прекрати эту пытку, но не смогла ничего сказать. Только замычала. И Захаров засмеялся и ушел. Лариса начала кричать, громко. Хотя это были не крики, а звериный нечленораздельный вой. Она хотела спросить, как там Ванечка, но чьи-то чужие руки привязали ее к кровати. Она дергалась, вырывалась, но было бесполезно.

Сколько прошло времени – несколько дней, недель, месяц – неизвестно, пока Лариса не догадалась, что она «на особом положении». Ее не кололи каждый день. Но каждый укол означал визит Захарова. Боли, такой, как в первый раз, уже не было, но появилось другое чувство – она больше не человек. Даже не животное. Она вообще никто. Тупое, безвольное существо, которое различает только одно лицо человека, изуродованное садистской усмешкой, которого она называла своим мужем, которому поверила и отдала самое ценное, что у нее было, – сына.

Когда ее перевели в другую палату, постелили чистое белье, выдали расческу, Лариса подумала, что скоро этот ад закончится. Захаров получил то, что хотел. Насладился и успокоился. Но все было не так. Уколы продолжались. И перед этим нянечка собирала в пакет все личные вещи и уносила в каморку. Прятала. Тогда Лариса догадалась, что дело не в Захарове. Что ей помогает Петр. Она не знала – вернулся ли он в поселок, и если вернулся, то почему к ней не пришел, не забрал ее? Или просто присылает деньги. Но как ему удается их передавать? Один раз она увидела женщину, которая передавала нянечке продукты и вещи. Но кто была та женщина? Лариса не помнила, не могла вспомнить, хотя лицо ей показалось знакомым.

Постепенно, потеряв счет времени, она перестала думать о том, что будет дальше, в будущем. Уговорила себя радоваться тому, что есть. Жива сегодня – и хорошо. Только страх стал больше, он нарастал с каждым днем. Страх уже не за Ванечку, а за себя. Вдруг отберут расческу и книгу, которую ей тайком принесла нянечка? Вдруг будут колоть чаще? Она старалась ни на что не жаловаться, ничего не спрашивать. Молчала почти все время. Ведь если молчишь и подчиняешься, есть шанс выжить. Хоть минимальный, но есть. И Лариса выживала. Как умела, как могла.

– Я виновата перед ней, – сказала бабуля, – нельзя было ее там оставлять. А деньги, которые я посылала… это так, чтобы совесть успокоить. Я не сделала для нее то, что должна была.

– А дедушка? – спросила Вика.

– Дедушка… Он забыл. Не сделал вид, а именно забыл. И ни разу не вспомнил, хотя в любой момент мог позвонить, все узнать. Петр начал жизнь заново и не хотел туда возвращаться. И сын ему был не нужен. Я ведь тоже ждала, что он уедет. Когда родился Ванечка, когда ему годик исполнился, потом два. Я ждала, что Петр соберет сумку и поедет к Ларисе. Была готова к этому. Но он даже не думал ни о каких отъездах. И о сыне не думал. Когда узнал, что Лариса вышла замуж за Захарова, для него все стало очевидно. Вышла и вышла. Все, никаких мук совести. Вот этого я ему простить не смогла.

– А он знал, что Лариса в психбольнице?

– Знал. Я ему сказала. Но он только плечами пожал. Всякое бывает. Он даже не усомнился в том, что Лариса была больна. Раз в больнице, значит, сошла с ума.

– Ну а потом? Как Лариса вышла?

– Так же, как и попала туда. Захаров положил, он и забрал. Его тогда инсульт долбанул. Видимо, испугался, что некому будет утку за ним выносить. Вот и вернул Ларису.

– А она?

– Что она? Ухаживала за ним, как за дитем малым, заботилась, выгуливала, на ноги поставила.

– Почему она его не бросила? Почему осталась с ним после всего?

– А куда ей было идти? Куда бросать? Ты можешь себе представить, что ты столько лет провела в психушке? Да ее ни на одну работу бы не взяли с такой справкой. Даже последней уборщицей. Да и сил у нее на борьбу уже не осталось. Только страх и желание выжить. После «мертвого дома» жизнь с Захаровым ей раем показалась. Она могла ходить, видеть людей, читать, есть, когда захочется. И уколы, прекратились уколы. Боль осталась и бессонница тоже, но не было уколов, а значит, она могла думать, вспоминать, испытывать чувства. Она могла дышать, двигаться. Даже мытье посуды вызывало у нее восторг. Она физически не могла больше лежать – хотелось ходить, находиться в движении, бегать. И можно было открыть окно и вдохнуть воздух. Хоть ночью, хоть днем, когда пожелаешь. Можно было выйти во двор, за ворота и пройти по улице. Можно было сходить в магазин и купить хлеба. А там были люди. И еще – рядом был Ваня, сын. А это покрепче бинтов, которыми ее привязывали к кровати. Любовь, которая сильнее боли.

Ваня так вырос, что Лариса его не узнавала. Мальчик, ее ребенок, ее сын держался букой, как чужой. Он ее совершенно не помнил, не знал. Она решила не торопить события, пусть привыкнет потихоньку. Но он был не ее, папин. Заходил в комнату, где лежал отец, садился к нему на кровать и сидел подолгу.

– Он умрет? – спросил однажды Ваня.

– Нет, что ты, конечно, не умрет! – ответила Лариса.

– Мама же умерла, – спокойно сказал мальчик.

Лариса задохнулась. Ей было так плохо, как никогда, даже в больнице. Неужели Захаров сказал Ване, что она, его родная мать, умерла? Неужели он на это способен?

– Ванечка, золотце, я твоя мама, я не умерла, ты слышишь? – тихо сказала Лариса.

– Да, папа сказал, что ты – моя мама, – ответил послушно тот.

– Я твоя настоящая мама! – Лариса хотела подойти к сыну, обнять его, прижать, но не решалась. Боялась, что он испугается и оттолкнет ее. – Я просто долго болела. А сейчас выздоровела и буду с тобой. Хорошо?

– А папа выздоровеет?

– Конечно. И папа поправится.

– А если папа умрет, у меня будет другой папа? – уточнил мальчик.

– Почему?

– Но ты же другая мама.

Лариса не знала, что сказать. Как подступиться к ребенку, который ее не чувствовал. Она была ему никем, посторонней женщиной, которая пришла на смену его настоящей маме. Что творилось у него в голове, Лариса не знала, даже предположить не могла. Могла только стоять и из последних сил сдерживать рыдания. Почему Захаров так с ней поступил, ей было все равно. Но за что он так с сыном? Неужели он и мальчику решил отомстить, как мстил ей? Ведь ребенок по крови не его. А с другой стороны, с ней, родной мамой, у мальчика нет никакой связи.

На Ванечку она не могла смотреть без слез. Он был копия Петра, одно лицо. Даже ходил так же, как отец, – уверенно, немного вскинув голову, будто бросая вызов всем на свете. Все в нем было от Петра – и глаза, и подбородок, и телосложение. Но манера говорить, тон, поведение – в этом Ваня был похож на Захарова. Не было в Ванечке отцовского блеска, безрассудности, зато обнаруживались расчетливость и осторожность от приемного отца. Лариса замечала, что Ваня – тихушник. Сделает что-то исподтишка и ждет. Затаится и смотрит, как она отреагирует. Даже жестокость Захарова передалась мальчику – животных он не любил, в птиц швырялся камнями, отрывал крылья бабочкам. Однажды Лариса застала его в саду – Ваня поймал ящерицу и оторвал ей хвост. И с улыбкой смотрел, как зажатая в ладони ящерка дергается в агонии.

– Неужели тебе ее не жалко? Зачем ты так? Ей же больно! – закричала Лариса и вырвала у него из руки ящерку.

– Отдай, она моя, – сказал Ванечка, покрепче сжимая в кулачке оторванный хвост.

– Ее надо отпустить, – строго сказала Лариса и выпустила ящерку, радуясь тому, что та смогла уползти в кусты, – у нее могут быть детки.

– Ну и что? – обиженно сказал Ванечка. – Дети будут думать, что она умерла. И я уже не маленький, не надо со мной сюсюкаться. Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь.

– Как я разговариваю? – опешила Лариса. Она видела, что мальчик обижен на нее.

– Как будто я маленький и ничего не понимаю. А я все понимаю! Ты мне не нужна. Это из-за тебя папа заболел! Если бы ты здесь не появилась, он бы не заболел.

Лариса поняла, что у Ванечки в голове сложилась обратная последовательность. Она пришла к ним, в их сложившийся мирок, со своими порядками, и папа заболел.

– Ванечка, я не виновата, что папа заболел. Он поправится, обязательно, вот увидишь. Я же здесь, чтобы вам было хорошо, чтобы папе было хорошо.

– Ты врешь, и за это тоже скоро умрешь. Моя мама врала, поэтому умерла.

– Кто тебе такое сказал?

– Папа.

– А папа тебя никогда не обманывал?

– Нет. Папа со мной как со взрослым разговаривал!

– Хорошо, пойдем обедать, – решила отступить Лариса. Доказать ребенку, которого отец заставил поверить в то, что не под силу выдержать взрослому, что она рядом, его мама, что она жила ради него, было невозможно. В этом он тоже был похож на приемного отца – если Захаров во что-то верил, то со всей упертостью, на которую был способен.

Укладывая Ванечку спать, Лариса признавалась себе, что сын вырос чужим. Не таким должен был быть ее мальчик, совсем не таким. Не было в нем ничего от нее, ни капельки. Сыном Захарова – вот кем был Ваня. И что-либо менять было уже поздно. Если бы мальчик хоть раз потянулся к ней, хотя бы во сне, невольно, ненароком, не понимая, что делает… но даже этого Лариса не дождалась. Ваня и спал как Захаров – сосредоточенно, сдвинув бровки и высунув из-под одеяла коленку, как будто для отпора неведомых врагов.

Захаров, благодаря Ларисиной заботе, пошел на поправку. Ваня радовался и ластился к нему. Лариса смирилась и со своим положением, и с тем, что в этом доме она чужая.

Когда муж окончательно встал на ноги и вернулся на работу, на нее накатила такая апатия, такая тоска, что она сама была готова вернуться в «мертвый дом», добровольно. Лариса уже не боялась, что Захаров снова ее туда отправит – насильно. Она уже ничего не боялась, ничего не ждала и не хотела. Ванечка рос, Захаров ходил на работу, она занималась хозяйством. Каждый день был похож на предыдущий – в этом ее жизнь мало отличалось от больничной.

Даже когда она разбирала шкаф и случайно наткнулась на старую, пропахшую плесенью наволочку, в ее душе ничего не перевернулось. Лариса, конечно же, сразу узнала наволочку, в которую зашила деньги. И долго сидела на кровати, поглаживая старую выцветшую ткань. Она распорола шов, и деньги высыпались ей на колени. Лариса засмеялась. В ее памяти сложилась совсем другая сумма. Ей казалось, что в этой наволочке хранятся несметные сокровища, богатство, которое позволит ей сбежать навсегда. Эта наволочка была для нее символом новой жизни, надеждой, мечтой. И когда она перебирала купюры, складывая их в стопочку, то могла только смеяться. Денег было мало. Или за это время она разучилась считать – ведь ей заново приходилось узнавать, сколько стоят молоко и хлеб. Наволочка хранила в себе разбитую вдребезги мечту, от которой остались только обесцененные банкноты. Лариса зашила деньги назад и положила наволочку подальше, на самое дно шкафа. Точно так же она научилась забывать, убирать подальше воспоминания – так, чтобы и не добраться.

И после этого, после того, как она снова спрятала наволочку вместе с собственными чувствами и мечтами, вместе с надеждами и ожиданиями, у них с Захаровым началась новая жизнь. Лариса была хорошей женой. Можно сказать, что она его даже полюбила, как жертвы влюбляются в своих мучителей. Ванечка к ней привык и стал называть мамой. Внутренне, чувствами, он по-прежнему был чужой, папин, но Лариса уже ничего и не ждала. Достаточно было слова «мама». Она заново стала общаться с соседками, разговаривать, улыбаться, стоять в очередях. Потихоньку изменила дом и участок – повесила новые занавески на кухне, посадила цветы и деревья, устроила несколько грядок, поставила крошечный парник. Лариса нашла для себя страсть – копаться в земле. Земля ее успокаивала. Когда она погружала руки в чернозем, пропалывала, высаживала, на сердце становилось легко. И цветы радовали душу и глаз. Ларисе нравилось прикасаться к деревьям, чувствовать ладонями кору. Она засушивала особенно красивые листочки, создавая свой собственный гербарий, о котором никому не рассказывала. Боялась, что Захаров отберет и запретит.

Да, страх с ней остался, но приобрел другие формы – вот как гербарий. Хотя, казалось бы, что в этом преступного? Но Лариса, точно маленькая девочка, прятала свои сокровища на нижней полке шкафа, заваливая постельным бельем. Там же, где хранились наволочка и фотография Петра, мутная, черно-белая, которую она прятала еще в больнице под матрасом. Сначала она доставала ее часто, всматривалась в уже совсем незнакомое лицо, настолько незнакомое, что приходилось себя убеждать – да, это ее Петя, отец ее ребенка, ее любимый. Но со временем даже необходимость доставать фото отпала. Она больше ничего не чувствовала. Совсем.

Она съездила и в монастырь. Так о многом хотела попросить, но когда взяла свечи, подошла к иконам, просьбы вылетели у нее из головы. Ни одной не осталось. Она поставила свечу, но даже не помолилась. Не знала, о чем. Не знала, за что просить прощения и в каких грехах каяться. Не знала, чем поделиться с Богом. Так и ушла, забыв перекреститься.

А ведь она так мечтала об этой поездке. Так ей хотелось подняться по крутым ступенькам, подышать воздухом, в котором была разлита благодать, попросить о прощении, о снисхождении, о милости. И вот как все получилось. Лариса вышла из церкви опустошенная, едва не упав с лестницы. Уехала домой, так и не обретя покоя, не отдав реке свои беды и горести, чтобы та унесла их далеко-далеко. Наверное, все дело было в том, что Лариса перестала верить в Бога. Не было у нее таких грехов, чтобы расплачиваться. И ноша, которую она несла, была ей не по силам. И терпения не хватало. Не могла она благодарить за еду, за кров, за каждый данный день. Не могла и не хотела. Не за что благодарить. Только одна добродетель осталась у нее от прошлой жизни – смирение. Только оно тоже не от любви пришло, а от желания спасти свою шкуру, животное желание, физическое, а не духовное. А души-то ведь тоже никакой не осталось. Выкипело все, как чайник, оставленный на плите. Только обугленное донышко, которое никакой тряпкой не ототрешь, как ни старайся. Проще выбросить.

Лариса знала, что ее уже не спасти никакими молитвами. Не узнает она, что такое покой. И Ванечку тоже не спасти. От родных родителей ничего не взял, а от чужого человека – считай, все. Вот и верь после этого в кровное родство. Лариса и не верила.

Ванечка повторял судьбу Захарова. Учился средне, учителя его скорее не замечали. Ваня отсиживался, отмалчивался. Затаился, как будто ждал своего часа. Способностями не блистал, но умел, если надо, отличиться – закладушничал по мелочам, доносил на друзей, унижал тех, кто был не в силах дать отпор, тех, кто слабее. Ну и пользовался своей безнаказанностью – положением отца. Вот папой Ваня очень гордился. Если чувствовал за собой вину, вскидывал голову и становился один в один Захаров – глаза как будто мутное стекло. Ну и злопамятный был, тоже в Захарова. Всех своих обидчиков помнил, даже в блокнот специальный записывал. Лариса однажды нашла этот блокнот, и ей нехорошо стало – там все было разграфлено по датам, фамилиям и проступкам. Кто что когда сказал и какое наказание ему за это полагается. Ваня, судя по записям, мечтал всех обидчиков или расстрелять, или в тюрьму посадить. Лариса уже давно не знала – ее это сын или нет. Может, Захаров и ребенка подменил, когда она в больнице была? Откуда в ее сыне столько ненависти? Нет, это не ее ребенок. Она не могла такого родить. И Ваня – не сын Петра. И, как ни странно, это потрясение, придуманная история о том, что Ваня – не ее родной ребенок, принесла Ларисе хоть относительный, но покой. Она для себя решила, что ее сын – добрый, хороший, отзывчивый мальчик – где-то живет, в другой, хорошей семье. Пусть это было кощунством – отречься от собственного ребенка, но Ларисе так было легче. Да, она не пыталась перевоспитать Ваню, не наказывала его, не была для него полноценной матерью, которая могла указать ему верную дорогу, отругать, когда надо, пожалеть, похвалить. Она не была ему матерью вовсе, говоря откровенно. Нянькой, воспитательницей, но не более. Лариса не вдохнула в него чистый воздух, не отогрела сердце, не вложила в душу мешочек, в котором были зашиты все самые лучшие качества. Не дала ему ничего из того, что должна была дать мать. Она только кормила, одевала, обстирывала и не вмешивалась. И вот получила результат. Но только не ей за это расплачиваться. Не ей, Захарову. Каждый день, каждый прожитый час Лариса ждала, что мужа постигнет кара. Пусть не божья, а человеческая. Она ждала, что по законам природы, человеческим законам, зло, которое он сотворил, к нему обязательно вернется – болезнями, хворями, трагедиями, бедами, да чем угодно. Но шли дни, недели, месяцы, годы, а он жил и ничего с ним не случалось. После того инсульта даже простуда его не брала. Как будто заговоренный стал. Лариса смотрела на себя в зеркало – голова стала совсем седая, она не красила волосы намеренно, надеясь на то, что смерть ошибется и заберет ее, как старуху, пораньше. А Захаров приобретал вес, значимость. И вот он уже стал уважаемым человеком в поселке, к которому все приходили за советом. Уходили в могилу те, кто знал его другим, молодым, те, кто помнил историю с Петром. Все они уже лежали в земле – одного за другим хоронили, а Захаров жил и даже не кашлял. Но это было позже.

А пока – Лариса не знала, зачем живет. За что ей такое наказание – жить? Она хотела умереть, но не могла наложить на себя руки. Если бы могла, если бы хватило воли, то сделала бы это еще в больнице. Так что Захаров оказался прав в диагнозе – у нее действительно слабая воля. У нее не было сил лишить себя жизни. И, возможно, в этом проявлялась вера в Бога. Лариса не хотела быть похороненной за оградой кладбища. Боялась, что будет проклята как самоубийца и не попадет в рай. А в рай она верила. Возможность убить себя и прекратить мучения у нее была и в психушке. Но Лариса боялась боли. Той, которую может причинить себе. Ей было страшно. И совсем не хотелось умирать. Жить хотелось, хоть как-то. Пусть плохо, пусть с сумасшедшими, пусть в качестве служанки и няньки, но очень хотелось жить. И умереть тогда, когда придет время. И быть похороненной и отпетой по всем правилам, по всем обрядам. И тогда там, на небесах, у нее будет другая жизнь – счастливая. А если убить себя, это значит продолжить мучения. Мало того, что на земле страдаешь, так и потом, в аду, будешь испытывать муки. Нет, Лариса не хотела так умирать. И где-то далеко, внутри, все еще была надежда – а вдруг жизнь изменится и все будет не так, как прежде. Ведь это нельзя предсказать. Она ведь не знала, что встретит и полюбит Петра и что будет с ним счастлива. Или у нее другая миссия, ради которой ее держат на земле. Может, она еще для чего-нибудь нужна?

Оказалось, что нужна.

Лариса чувствовала, все чувствовала, только не могла объяснить, что ее так тревожит. Захаров приходил с работы раздраженный, почти не разговаривал с ней. Она думала, что у него проблемы на работе, однако привыкла молчать, не докучать расспросами. Но сердце стучало. И опять началась бессонница. Ночи, которые нечем было заполнить. Лариса боялась включать свет, чтобы не потревожить Захарова, и тихонько лежала, глядя в потолок, вспоминая только что родившегося Ванечку – сладкого младенчика, больницу, Петра в тот последний день, когда она его видела… Лариса вспоминала то, что давно забыла, и беззвучно плакала. Захаров с каждым днем становился мрачнее тучи, а ей спросить, в чем причина, было не у кого. Женщины в магазине отводили глаза, побыстрее отходили от прилавка. И она знала, что даже если спросит, они все равно не ответят. И вот как-то раз она увидела женщину, лицо которой показалось ей знакомым. Она ее точно видела. Когда-то давно, в той, прошлой жизни. Женщина стояла и оглядывалась по сторонам, как будто кого-то ждала. Лариса не подошла к ней, переборов желание, которое буквально стучало в висках, – подойди, спроси. Весь вечер она вспоминала, где видела эту женщину, уже ночью вспомнила – в больнице, в «мертвом доме». Женщина приходила туда, когда Лариса там лежала. Но было еще что-то, смутное. Она видела ее еще раньше, давно, очень давно. И рядом был Петр. Это воспоминание резануло по всему телу. Да, что-то случилось с Петром. Эта женщина – знак, видение. Петр, с ним беда.

Лариса потеряла покой. Никто не скажет ей правду. Только эта женщина. И, выходя из магазина, проходя по улице, Лариса оглядывалась – вдруг та опять появится, вдруг приведет ее к Петру, вдруг передаст весточку? Но женщины не было, хотя Лариса мысленно умоляла ее появиться снова.

Ей нужно было узнать правду, какой бы горькой она ни была. Петр болеет? Он приехал и не захотел с ней увидеться? Он здесь, в поселке? Или в городе? Лариса чувствовала, что он рядом. Ее трясло, зубы стучали, как бывает от внутренней истерики, не прорывающейся наружу. Чтобы хоть как-то успокоиться, она стала крадучись выходить по вечерам. Захаров в это время раньше двух ночи домой не возвращался. Говорил, что дела и ей не стоит совать нос куда не просят. Было часов десять, начало одиннадцатого. Ванечка спал, и Лариса решила погулять. Ноги сами привели ее к старому мусульманскому кладбищу. Она с детства боялась этого кладбища. С годами страх только усилился – кладбище было видно из ее окна в «мертвом доме». Лежа на больничной койке, Лариса просила Бога только об одном – чтобы ее похоронили где угодно, только не здесь. Не через дорогу. Каждый день, глядя на кладбищенские ворота, Лариса представляла себе дальнейшую судьбу – из «мертвого дома» прямиком в сырую землю. Да, она много раз себя похоронила на этом кладбище, много раз прощалась с жизнью и переезжала туда, в заросшие кустарником могилы, в заросли крапивы, за старый забор. Она думала, что тяжелее уже не будет. Страшнее не будет, потому что дальше некуда. Оказалось, есть. И пределы страдания не ограничены. И душа, от которой осталась оболочка, тонкая, сморщенная, безжизненная, не способная наполняться радостью, любовью, светом, теплом, счастьем, все равно страдала. Иссушенные слезами глаза все равно были мокрыми. И голова зудела изнутри, разрываясь от боли.

Из калитки кладбища вышел мужчина. Лариса спряталась за дерево, потому что увидела того, кого не ожидала. Смачно сплюнув в сторону, Захаров закрыл ворота и пошел в сторону дома. Лариса побежала дворами, чтобы успеть вернуться раньше мужа. Сердце колотилось. Что Захаров делал на кладбище? Он же терпеть не мог все эти похоронные обязанности и считал, что мертвым все равно, приходит к ним кто-то или нет.

Лариса успела добежать до дома и легла в кровать, сделав вид, что спит.

А на следующий день увидела ту самую женщину – она была в черном, с повязкой на голове. Шла по дороге, одна, в сторону кладбища. Лариса пошла следом, надеясь, что женщина не исчезнет. Она дошла до кладбища и прошла через центральные ворота, которые были открыты настежь. Лариса не стала заходить, испугалась. Обошла кладбище и зашла через калитку с другой стороны. Сколько времени она простояла там, в зарослях, стараясь, чтобы ее никто не заметил, она не помнила. Не в силах больше держаться на ногах, села на землю, прямо в крапиву, не замечая ни мошек, ни пчел, ни колючек, которые облепили платье.

Петя, это был ее Петя. Она чувствовала, что он рядом, вот и не обмануло сердце. Хоронили его – могила была заранее вырыта и подготовлена. Лариса увидела и жену Петра, и ту самую женщину, за которой пошла на кладбище. И тут же вспомнила – Лена, ее звали Лена, подрабатывала на заводе машинисткой. Совсем молоденькая была, девчонка. Потом уехала в город и больше в поселок не возвращалась. Значит, это она приходила в психушку и она организовывала похороны? Но тогда почему ни разу не подошла к ней, к Ларисе? Значит, через нее Петр помогал ей? Лариса оплакивала не только Петра, но и свою жизнь. Петя умер, совсем нестарый. Значит, он болел. А она живет. Продолжает жить. И непонятно зачем.

Рядом с могилой было очень мало людей. Лариса не могла понять, почему так мало людей? Ведь Петра все любили! Никто же не знает, что он умер! А так бы наверняка пришли проститься! Или знают? Все знают, кроме нее? Значит, Захаров тоже знал и молчал? Поэтому он ходил такой раздраженный? Так, наоборот, радовался бы, что его заклятый враг умер. Или Захаров не хотел, чтобы Петр лежал на этом кладбище, но был не в силах помешать? Но почему он ей не сказал? Ведь должен был сказать. И Ване, Ване же нужно знать, что умер его родной отец! Он ведь имеет право знать!

Кладбище давно опустело – люди разошлись, разъехались, а Лариса все сидела. Дождавшись сумерек, она встала с земли и, не чувствуя ног, подошла к свежей могиле. Она рухнула на холм и обняла руками землю, распласталась, растеклась, надеясь, что сквозь земляную толщу, сквозь гроб Петр ее почувствует. Потом разложила аккуратно цветы и поправила венок, который скатился на тропинку. И, возвращаясь домой, грязная, вся в репейнике, с расцарапанными колючками руками, Лариса знала, что будет делать дальше. Приходить к Петру и разговаривать с ним. Будет о нем заботиться. Сделает все, чтобы ему было спокойно, чтобы он знал, что она его помнит и продолжает любить. И пока будут силы, хоть капля здоровья, она не бросит его могилу.

– Где ты была? – спросил Захаров, когда она пришла домой.

– У Пети на кладбище, – ответила она, снимая с себя грязную одежду. И ей было все равно – начнет муж кричать, придумает для нее еще какое-нибудь изощренное наказание или издевательство. Главное, что Петя теперь с ней. Она сможет к нему приходить. Она знает, где он.

Захаров ничего не сделал. Наверное, испугался, что Лариса может сойти с ума уже по-настоящему. Или понял, что бесполезно ей запрещать. Сейчас она не промолчит и не уступит, как обычно. И он решил позволить ей эту малость – ходить к мертвому.

Но страх въелся в нутро Ларисы слишком глубоко. Она ходила на кладбище, но не хотела, чтобы об этом узнали люди. Иногда выходила совсем поздно вечером. Иногда специально пропускала несколько дней, мысленно прося за это прощение у Петра. А еще боялась, что однажды приедет жена Петра и увидит, что за могилой ухаживают. Нет, Лариса этого не хотела. Поэтому старалась, чтобы могила выглядела заброшенной. Только каждый год сажала анютины глазки и тюльпаны, красные, с большими лепестками. Такие тюльпаны ей дарил Петр. И обрывала траву, чтобы камень был виден. Большего ей было и не нужно. Прийти, сесть рядом прямо на землю и рассказать Пете, как растет его сын, Ваня. Что она приготовила на ужин, что будет делать завтра, о чем думала, о чем переживала. Рассказывала она ему и о том, как лежала в больнице, как ей было больно, но сейчас уже все прошло. Она говорила ему, как скучает, как любит, продолжает тосковать, и эту тоску не вырвать из сердца. И спрашивала, советовалась, вглядываясь в портрет на камне, – правильно ли она поступает. Или лучше лечь рядом с ним, прямо на могилу и уже успокоиться. Умереть рядом с ним, а уж где ее потом похоронят – не важно. И Ларисе казалось, что она слышала Петра, что он ей отвечал. Не нужно умирать, живи, у тебя еще будут дела. И кто же тогда будет приходить ко мне, если не ты? Никто ведь не придет.

И Лариса слушалась, жила, ждала счастья. И дождалась. Ваня уехал в город учиться. Не без помощи отца поступил в институт и уже на первом курсе женился. Лариса видела невестку не часто – на свадьбе, на семейных праздниках. Девушка держалась отстраненно, а Лариса боялась сказать лишнее неосторожное слово, чтобы не помешать счастью сына. Ваня с женой жили в городе и в поселок без особой надобности не приезжали. Как они жили – в любви или нет, – Лариса не знала. И не спрашивала. Раз живут, значит, так решили. Но когда родилась девочка, Ляля, на самом деле Лена, внучка, Лариса как будто очнулась. Сын привозил дочку на лето, иногда отдавал даже зимой. И Лариса только радовалась.

Но настоящее счастье наступило тогда, когда у сына родился мальчик. Лариса увидела внука и едва удержалась на ногах. Внук был копией Петра, его продолжением, его кровью, его дыханием. И внешне, но что важнее – внутренне. Хороший, открытый, добрый мальчик. Обаятельный, смелый. Лариса дышать боялась на внука. Любила его безумно, так, как никого никогда не любила. И теперь ей точно было ради кого жить. Ради этого мальчика, названного в честь Захарова Димой – на этом Ваня настоял. Но Лариса называла внука Митечка. Так же красиво, как Петечка. Ее мальчик, ее надежда, ее сладость и отрада. И этого мальчика у нее точно никто не отберет. У Вани, по всей видимости, начались проблемы с женой, и Лялечку с Митечкой он все чаще привозил в поселок, отдавая на попечение бабушке. О большем Лариса и не мечтала. Ее совершенно не волновала личная жизнь сына, и она впервые в жизни почувствовала себя эгоисткой – если проблемы в семье сына помогут ей больше времени проводить с внуками, то пусть так оно и будет.

И Лариса вздохнула спокойно. Она улыбалась, сажала цветы на участке, почувствовала свободу. Она уже поняла, что никто не приедет на могилу к Петру, что только она знает туда дорогу и если захочет, то сделает так, чтобы могилу никто не нашел. Для этого нужно совсем немного – дать вьюну возможность растянуться в полную силу.

Митечка будет с ней. И она вырастит его настоящим, хорошим, добрым мальчиком, потому что Захаров не сможет ей это запретить. Внук – ее будущее, а не его. Говоря откровенно, внук Захарову вообще не родной. Так что он даже не имеет права вмешиваться. И от сознания этой свободы Лариса расцвела, и страх отступил.

Митечка рос таким, каким она и хотела. Видимо, ему передались лучшие качества покойного деда. И нежность, ранимость от нее, Ларисы. Нет, внучку она тоже любила, но по-другому. Лялечка была слишком похожей на мать, которую Лариса так и не узнала за те короткие встречи, которые случались, и, говоря откровенно, не хотела узнавать ближе. Но девочка не была злой, что оказалось самым важным для Ларисы. Она была послушной и хозяйственной. То, что девочка ревновала бабушку к брату, Ларисе не приходило в голову. Даже если бы и пришло, она ничего не могла бы с этим поделать. Ее сердце было отдано Митечке.

– Бабуль, а почему дедушку похоронили в поселке, а не здесь, у нас в городе? – спросила Вика.

– Он так хотел. Только об этом и попросил перед смертью, – ответила бабуля. – Это ведь я могла для него сделать, хотя было и не просто. Кладбище старое, пришлось заплатить, чтобы получить разрешение на захоронение. И после этого мы с твоей матерью и перестали друг друга понимать.

– Почему?

– Потому что она хотела, чтобы отца похоронили здесь. Понимаешь, она считала, что я от него избавилась, похоронив в поселке, куда ни я, ни она не собирались приезжать.

– Но ведь ты помогала Ларисе, ты не бросила их всех!

– Да, не бросила. А дед твой бросил. Он ведь не знал, что я деньги посылаю. Это было нужно мне, а не ему.

– Бабуль, а что теперь? Что мне делать?

– Теперь это уже твоя история. Я тебе все рассказала. Я скоро умру, Захаров и Лариса тоже. Твоя мама не захотела общаться с Иваном. Это был ее выбор. А ты, Митя, Лялечка – уже другое поколение. И вам решать, что будет дальше. Вы не должны оглядываться на нас. Вы родственники, кровь у вас общая. Иногда внуки оказываются мудрее стариков. Но даже если ты все это забудешь, я тебя пойму. Как поняла твою мать. И Ивана тоже. Он имел право на обиду. И твоя мама тоже. А у вас будет свой выбор. Лишь бы было не поздно… Видишь, я не успела. И еще одно. То место, где твой дедушка похоронен, – семейное захоронение. Бумаги у меня все лежат. Только я не для себя все устраивала. Для Ларисы. Пусть она будет похоронена рядом с Петей, в одной могиле. И памятник сделай общий, чтобы две фамилии на одном камне. Лариса меня переживет и Захарова переживет. Отдай документы Ивану, когда время придет, пусть он знает, где его мама должна лежать. Она имеет на это право. А меня кремируйте. Пусть только табличка в стене будет, никакой могилы. И вам проще, и мне легче.

– Бабуль…

– Я устала, очень устала… Завтра позвони своей матери, пусть приедет. Надо ей все рассказать. И окна пусть здесь меняет, если хочет. И скажи ей, что я лягу в больницу на обследование. Сердце что-то болит. Бумаги ей покажи, которые мы привезли. И там, в шкафчике, найдешь все адреса, квитанции. Пусть у вас хранятся.

Бабуля еще долго говорила, какие дела еще нужно сделать, кому позвонить, но Вика уже ничего не слышала. Она спала. Глубоким, спокойным сном без сновидений.

Content

Маша Трауб
Падшая женщина