Зуев Г.И.

Историческая хроника Морского корпуса. 1701-1925 гг.

ОТ АВТОРА

Светлой памяти офицеров Российского флота посвящается

Не здесь, а там – в порту совсем иного мира,

Которого нельзя на картах отыскать,

Сегодня, будто вновь спеша на вахту стать,

Сойдутся флотского носители мундира

С кадета-мальчика до старца-командира,

Одна семья, отец – им флот, Россия – мать;

Собравшись в круг, пойдут былое вспоминать, –

Свой Корпус, флот, моря – оттенков всех сапфира.

Игорь Автономов. Лос-Анджелес, 1971 г.

Организация регулярного Российского военно-морского флота всегда оставалась одной из главных забот Петра Великого. В минуты трудностей в делах морских остальное отступало у императора на второй план. Далеко опередив разум и понятия своих подданных, Петр I вынужден был вести борьбу с рутинностью и их упорным сопротивлением делам и помыслам по созданию в России отечественных военно-морских сил.

И он добился своего – поднял престиж России до уровня великой морской державы. Это стоило значительных денежных средств и человеческих жизней, суровых испытаний и тягот, возложенных на многострадальный русский народ.

Всеобщее изумление и панический страх охватили цивилизованную Европу, когда Россия, неожиданно для всех, превратилась в могучего лидера на просторах Балтики.

Строительство военных кораблей началось во время Северной войны. Флот строился стремительно, создавалась его инфраструктура. Первые русские корабли сразу же включались в военные действия.

История Морского кадетского корпуса – детища Петра Великого – уходит в далекое прошлое. Она неразрывно связана со становлением и развитием отечественных военно-морских сил. Обстоятельства требовали оперативной подготовки своих национальных кадров – морских офицеров и флотских специалистов для формирования и пополнения команд кораблей Балтийского флота.

Военно-морское учебное заведение стало своеобразной кузницей кадров для отечественного флота. Однако процесс его становления и развития был далеко не однозначным – в нем можно отметить не только позитивные, но и негативные тенденции.

При организации в Москве Навигацкой школы – прообраза Морского кадетского корпуса – заимствован опыт основания военно-морских учебных заведений в развитых европейских странах. Подобный вывод звучит вполне правомочно после ознакомления с текстом указа Петра I от 14 января 1701 года об учреждении Школы математических и навигацких наук. Несколько витиеватым слогом в этом историческом документе говорится, что учреждается Навигацкая школа по примеру прежде бывших греческих императоров («древле бывших грекоправославных самодержавных монархов»), ныне царствующих в Европе монархов (подразумеваются Англия, Франция, Испания и Швеция). Вышеизложенное позволяет достоверно утверждать, что русский царь – главный учредитель Навигацкой школы в Москве и составитель указа о ее основании – был достаточно подробно осведомлен о системе обучения морскому делу за границей.

Вместе с тем следует заметить, что заимствование зарубежного опыта осуществлялось императором с обязательным учетом особенностей и существенных различий в динамике развития общества в России и европейских государствах.

Нередко значение событий и фактов прошлого с течением времени подвергается основательной переоценке. Бывшие в определенный исторический период значительными и важными, они впоследствии, в контексте новых эпохальных обстоятельств, предстают в совершенно ином свете. Справедливость этого лишний раз подтверждается при обращении к истории Морского кадетского корпуса, положившего начало регулярному военно-морскому образованию в России.

Специальное морское учебное заведение привлекало внимание историков дореволюционного периода. Именно они сделали его предметом всестороннего изучения, введя в научный оборот большой комплекс архивных материалов. Историки же советского периода, как правило, касались темы Морского кадетского корпуса весьма поверхностно, и всякий раз обязательно замечали, что это учебное заведение в основном занималось подготовкой и воспитанием будущих офицеров царского флота, являющихся по своему существу «оплотом самодержавия» и рассадником антинародных реакционных идей. Заявляя об этом, авторы подобных исторических исследований, по-видимому, забывали или вынуждены были забыть о целом ряде примеров, характеризующих убеждения отдельных воспитанников корпуса. Рассматривая тезис о «реакционности» морских кадетов, уместно напомнить общеизвестные исторические факты о том, что воспитанники морского корпуса не только искренне поддерживали декабристов, но и сами хотели присоединиться к морским офицерам, выведшим на мятежную Сенатскую площадь матросов Морского гвардейского экипажа.

Как правило, советские исследователи, занимающиеся военно-учебными заведениями России, довольно часто, в силу общеизвестных обстоятельств, осторожно обходили «кадетские» сюжеты, не освещая объективно работу Морского кадетского корпуса. А между тем становление и развитие этого военно-морского учебного заведения оказало существенное влияние на всю систему образования и просвещения в стране. Вне всякого сомнения, создание Петром I в 1701 году Школы математических и навигацких наук знаменовало собой существенный уровень европеизации системы отечественного образования. Знания, которые получали воспитанники Морского корпуса в XVIII веке, были, безусловно, выше, чем в большинстве существовавших тогда учебных заведений. Корпус той поры по праву сравним с Российским университетом, тем более что в том и другом часто преподавали одни и те же профессора. По существу, он являлся высшим учебным заведением, хотя многие годы не имел такого официального статуса.

Морской корпус всегда славился своими педагогами и воспитателями. В нем работали опытные специалисты морского дела, известные профессора столичных учебных заведений и лучшие морские офицеры, прошедшие суровую школу и боевую закалку в исторических сражениях. Воспитанникам корпуса постоянно внушалась известная истина, соответствующая их будущему жизненному и служебному кредо: «Жизнь начинается не правами, а обязанностями, среди которых первой всегда значится охрана Отчизны». В основе морали морского офицера всегда главенствовало выполнение воинского долга перед Отечеством. И действительно, выпускник Морского корпуса мог придерживаться любых убеждений, но при этом всегда считал себя связанным с воинской присягой, отступление от нее расценивалось как позор и приравнивалось к проявлению трусости в бою.

Бывшие воспитанники Морского корпуса внесли огромный вклад в отечественную культуру. Причем своеобразие этого вклада следует соотнести не только со специфическими «культурными» видами деятельности, но и с культурой поведения, с сохранившимися до наших дней традициями особой флотской эстетики и этики, с теми духовными ценностями, носителями которых всегда являлись морские офицеры.

Воспитанники военно-морского учебного заведения известны не только своими ратными подвигами, но и великими открытиями. Их имена можно найти на географических картах как свидетельства весомого вклада наших соотечественников в мировую науку. Это прежде всего исследователи Северного Ледовитого океана С.Г. Малыгин, А.И. Чириков, С.И. Челюскин; участники кругосветных морских походов И.Ф. Крузенштерн и Ю.Ф. Лисянский; первооткрыватели Антарктиды Ф.Ф. Беллинсгаузен и М.П. Лазарев; гидрографы А.И. Нагаев и Г.А. Сарычев. Из стен Морского кадетского корпуса начинался путь в море С.В. Муравьева – участника экспедиции В.И. Беринга; Е.В. Путятина – героя Наваринского сражения и дипломата; В.А. Римского-Корсакова – исследователя Японского и Охотского морей. Корпус стал своеобразной колыбелью для известных деятелей русской науки и искусства. В разные периоды времени его воспитанниками были композитор Н.А. Римский-Корсаков, географ Ю.М. Шокальский, художник В.В. Верещагин, диалектолог В.И. Даль, академик-кораблестроитель А.Н. Крылов и многие другие.

По-разному складывались судьбы выпускников Морского кадетского корпуса. Одни пали смертью героев в морских сражениях, другие, поднимаясь по служебной лестнице, становились адмиралами, командующими флотами, морскими министрами. Многие из выпускников, достигнув адмиральских чинов, вновь возвращались в его стены, чтобы передать свой опыт и знания будущему поколению морских офицеров Российского флота. Во все годы существования корпуса его воспитанников объединяли горячая любовь к России, благородство, верность присяге, морским традициям и упорство в достижении цели вопреки опасностям и лишениям.

Революция, гражданская война, классовые баррикады надолго разделили соотечественников на два лагеря, погрузили в забвение и вычеркнули из нашей истории многих достойных деятелей отечественного флота, в том числе преподавателей и питомцев Морского корпуса, чья жизнь была посвящена и отдана России.

В книге, основанной на архивных материалах, исторических фактах, мемуарах выпускников, в строгой хронологической последовательности излагается история этого специального учебного заведения с момента его учреждения Петром I в 1701 году вплоть до его официального закрытия в 1925 году во французской Бизерте.

Публикация подобных исторических материалов предпринята не только ради необходимости правдивого освещения деятельности этого уникального военно-морского учебного заведения России, но и ради гражданской реабилитации его директоров, преподавателей и выпускников.

В предлагаемой книге рассказано об организации в России военно-морского образования за 225 лет существования флотских учебных учреждений: Навигацкой школы (1701-1715 гг.), Морской академии (1715-1752 гг.), Морского шляхетного кадетского корпуса (1752-1762 гг.) и Морского кадетского корпуса (1762-1925 гг.).

В книгу включены воспоминания морских офицеров – выпускников Морского корпуса разных лет, их персональные оценки организации учебного процесса, мнения о педагогах, наставниках и друзьях. Среди редких документов, опубликованных на страницах книги, следует особо отметить неизвестные широкому кругу историков материалы из сохранившихся семейных архивов бывших воспитанников Морского корпуса, любезно предоставленные для публикации наследниками морских офицеров.

История – это всегда прошлое, но без него не обрести веру в будущее. Возрождение нации – это возрождение ее культуры, а значит, ее духовных и материальных ценностей. Без изучения исторического прошлого и воспитания патриотизма в обществе на его основе, это сделать невозможно. Наш народ – это не только сто с лишним миллионов, населяющих сейчас Россию, но и миллиард наших предков, преумножавших славу великой страны. Сейчас история дает шанс нам, нашим детям и внукам снова стать патриотами своей Отчизны. Велик военный гений русского народа, ибо он основан на величайшем чувстве патриотизма и самопожертвования. Именно эту задачу успешно решало старейшее учебное заведение – Морской кадетский корпус, воспитавший в своих стенах не одно поколение офицеров Российского флота, у которого в самых сложных и критических случаях был только один сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь!»

Выпускники Морского корпуса всегда оставались на стороне своего Отечества. Для них слова «честь офицера», «воинская честь» и «присяга» – не пустой звук, а нерушимые святые принципы, от которых никогда не отступают, и именно они оставались для воспитанников старейшего военно-морского учебного заведения России путеводной нитью и жизненным убеждением.

«МАТЕМАТИЧЕСКИХ, НАВИГАЦКИХ И МОРЕХОДНЫХ ХИТРОСТНО НАУК УЧЕНИЮ БЫТЬ»

В конце XVII столетия Российское государство, наделенное несметными природными богатствами, продолжало оставаться феодальной державой, отставшей в своем экономическом развитии от ведущих стран Западной Европы. И тому были довольно веские причины. Оторванность от морей затрудняла ее торговые и культурные связи с другими странами, создавала постоянную реальную угрозу вторжения на ее территорию иноземных захватчиков. Извечные враги России – соседние прибрежные государства – это прекрасно понимали, считая, что пока страна будет лишена независимого выхода на морские просторы, она не сможет проводить самостоятельную государственную политику.

Полностью осознавал это и молодой русский царь. Главной целью своей внешнеполитической деятельности он сделал борьбу за выход к Балтийскому и Черному морям. Умело используя сложившуюся к концу 90-х годов XVII века международную обстановку и благоприятное соотношение сил, позволявшее создать антитурецкую коалицию (Россия, Польша, Австрия и Венеция), государь решил начать военные действия против Турции, а затем отвоевать исконные русские прибалтийские земли у Швеции.

В 1695 году Петр I предпринял свой первый поход на турецкую крепость Азов, которая закрывала выход русским торговым судам в Азовское море по реке Дон.

Российские сухопутные войска дважды штурмовали крепость, но добиться успеха не смогли. После нескольких кровопролитных и весьма неудачных приступов на крепостные стены Азова от огромной русской армии осталась одна треть личного состава.

27 сентября 1695 года, в ночь, осада была снята. Не зажигая огней, без шума впрягли пушки и пошли назад по левому берегу Дона. Впереди обозы – за ними – остатки войск, в тылу – два полка генерала Гордона. Шли по обледенелой земле, с неба валил снег, буйствовала вьюга. Солдаты – босые, в летних кафтанах – уныло брели по безбрежной равнине, покрытой ранним снегом. За войском постоянно следовали стаи голодных волков, наводя страх на обессиленных воинов.

С дороги Петр написал в Москву князю-кесарю: «Мин херц кениг… По возвращении от невзятого Азова с консилии господ генералов указано мне к будущей войне делать корабли, галисты[1], галеры и иные суда. В коих трудах отныне будем пребывать непрестанно. А о здешнем возвещаю, что отец ваш государев, святейший Ианикит, архиепископ прешпургский и всея Яузы и всего Кукую патриарх с холопьями своими, дал Бог, в добром здравии. Петр».

Так, без славы, окончился первый азовский поход. После сокрушительной неудачи царь лишь на короткий срок задержался в Москве и тотчас уехал в Воронеж, куда со всей России начали сгонять рабочий и ремесленный люд. По грязным осенним дорогам в город потянулись многочисленные обозы. Строились верфи, бараки для рабочих, амбары для строительных материалов. На стапелях заложили 2 корабля, 23 галеры и 4 брандера[2]. Зима выдалась лютой. Люди сотнями гибли и убегали с проклятой каторги. Их ловили, заковывали в железо. Пронизывающий до костей ветер раскачивал на виселицах тела казненных.

Чтобы не идти в Воронеж, в деревнях мужики калечились, рубили себе пальцы. Приказам Петра I противилась вся православная Русь. Пришли антихристовы времена! Возмущались крестьяне: «Волокут на новую и непонятную каторжную работу!» Ругались помещики, выплачивая деньги на строительство морских судов и выделяя для царских причуд крепостных крестьян. Поля в тот год стояли незасеянными, хлебные амбары пустовали.

Духовенство возмущенно перешептывалось: авторитет церкви ослабевал, в свои руки все теперь брали проклятые иноземцы и беспородные новорусские проходимцы.

Трудно начинался новый XVIII век. И все же, несмотря на все это, первый флот был построен. 18 июля 1696 года русская сухопутная армия и военные корабли вынудили турецкий гарнизон Азова, лишенный поддержки с моря и блокированный с суши, капитулировать.

Эта победа вывела Россию на берега Черного моря. Но для закрепления успеха требовалось создание более мощного отечественного регулярного военного флота. Считая его организацию делом государственной важности и неоднократно повторяя всем своим оппонентам, что «сие дело необходимо нужно есть государству по оной пословице: что всякий потентат, который едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а который и флот имеет, обе руки имеет», царь принудил Боярскую думу вынести историческое решение: «Морским судам быть», с этого события началась история регулярного российского флота.

Строительство флота в стране в конце XVII – начале XVIII века пошло такими темпами, что новые военные корабли вынуждены были стоять в гаванях из-за нехватки офицеров и матросов для укомплектования судовых команд. Император спешно направил посольских служивых людей за границу для вербовки в тамошних портах «добрых моряков». Одновременно целые полки отборных гвардейцев по велению Петра I срочно превращались в матросов, а рекрутский набор для нужд флота производился преимущественно в губерниях, прилежащих к морю, озерам и большим рекам. Иностранцы критически относились к энергичным действиям царя, уверенно считая, что русский солдат на сухом пути превосходен, но к морской службе малопригоден. Для подобных суждений существовали достаточно веские основания. Россия испокон веку являлась страной континентальной и никогда морских границ не имела. Русский народ не питал особой любви к морским путешествиям и опытом вождения судов, тем более военных, не обладал. Нелюбовь русских к морю была непреодолима. Однако, по твердому убеждению царя, молодому российскому флоту требовались свои национальные кадры морских офицеров и корабельных специалистов. И вот вскоре не боярским приговором, а лично государевым указом велено пятидесяти дворянским отпрыскам собираться за море, осваивать морское дело и навигацкие науки, учиться математике и кораблестроению.

В 1697 году три партии стольников отправились в Венецию, а четвертая группа молодых дворян выехала для обучения морскому делу в Лондон и Амстердам.

В домах именитых русских бояр «стон стоял и плач великий». Великое горе! Государь указал недорослям дворянским отбывать за рубеж, где, прости Господи, по-нашему и говорить-то не умеют!

Постигать там какое – то таинственное ремесло – навигацкую науку и умение водить корабли в бою. Царь повелел не возвращаться в Россию до тех пор, пока чада их не получат свидетельства о пригодности к службе морской. При этом они должны пройти практику на судах да поучаствовать в сражениях морских. И это еще не все. Пребывание недорослей в заморских краях будет проходить за собственный кошт. Кряхтели бояре, в голос выли боярыни. Но как ослушаться царя, если тот за невыполнение своего указа грозил лишить чинов и вотчин?..

Вослед молодым дворянам за рубеж отбыл и сам государь со свитой. В составе Великого посольства, возглавляемого генерал-адмиралом Ф.Я. Лефортом, боярином Ф.А. Головиным и дьяком П.В. Возницыным, Петр I находился под именем бомбардира Михайлова.

Ох и круто заворачивал самодержец всея Руси! Неспокойно было на Москве. Иноземная зараза настойчиво проникала в полусонное царство столицы. Бояре, духовенство и все православное поместное дворянство страшилось перемен, удивленно внимало, как быстро и жестко внедрялись новые планы царя Петра. Вздыхали: «Живем без страха Божия! В бездну катимся!»

Царя не узнавали даже приближенные к нему люди – зол, упрям, весь в заботах и планах. В Воронеже и на Дону быстрым темпом строились верфи. Корабли, галеры и брандеры закладывались на стапелях. Деяниям императора противилась вся Россия. В народе роптали: «Воистину, пришли антихристовы времена!»

Перед своим отъездом за границу император поручил правление государством князю Федору Юрьевичу Ромодановскому. Ему был присвоен титул Князя Кесаря и Его Величества.

Царь относился к князю как обычный подданный к государю. Из Амстердама в Москву Петр писал Великому Кесарю: «…Которы навигаторы посланы по вашему указу учиться, – розданы все по местам… Иван Головин, Плещеев, Кропоткин, Василий Волков, Верещагин, Александр Меншиков… при которых я обитаю, отданы – одни в Саардаме, другие – на Остинский двор к корабельному делу… Коншин, Скворцов, Петелин, Муханов и Сенявин пошли на корабли в разные места в матрозы; Арчилов поехал в Гаагу бомбардирству учиться… А стольники, которые прежде нас посланы сюда, выуча один компас, хотели в Москву ехать, чаяли, что все тут… но мы намерения их переменили, велели им идти в чернорабочие, на Остадтскую верфь…»

Вернувшиеся в 1699 году стольники строго экзаменовались самим царем на военном корабле, стоявшем на якоре неподалеку от Воронежской судоверфи. Результаты оказались малоутешительными – из общего числа направленных в 1697 году за рубеж детей дворянских «экзерцицию» по морским наукам выдержали только четверо. Первый опыт направления молодых дворян обучаться морскому делу за границей не дал ожидаемых результатов. Во-первых, боярские дети не владели должными знаниями математических (цифирных) наук, обязательных для освоения сложных морских дисциплин; во-вторых, не имели ни малейшего представления об иностранных языках. Кроме того, для людей с подобной общеобразовательной подготовкой срок пребывания за границей оказался явно недостаточен.

Все это окончательно убедило царя Петра в необходимости организации в России собственного специального учебного морского заведения для подготовки в его стенах национальных кадров морских офицеров и корабельных специалистов. Посетив в 1698 году Лондон, царь еще тогда приказал подобрать для будущей Навигацкой школы хорошего преподавателя математики и морских наук. Ему представили профессора Абердинского университета Генри Фархварсона, охотно принявшего предложение русского царя и согласившегося не только преподавать математику и морские науки, но и организовать новое морское учебное заведение в Москве.

Уведомляя о своем решении Князя Кесаря, Петр I с сомнением сообщал: «…Одно меня беспокоит – Фархварсон сей, как и его помощник Гвын, кои для преподавания в Навигацкой школе выписаны, ни одного слова по-русски не знают. Переводчики же наши переводить толком учебники не могут…»

Князь Кесарь, прикрыв глаза тяжелыми веками, поудобнее уселся на лавке в углу Гербовой палаты и продолжал внимательно слушать царское послание, которое монотонной скороговоркой читал ему дьяк Виниус: «Мин херц Кениг,

Брюса направляем мы в Англицкую землю, в Лондон, дабы какие ни на есть книги математические и навигацкие закупил и еще добрых учителей мореходных хитростных наук на службу к нам взял. Думаем мы указ учинить, чтобы школу навигацкую учредить в Москве. Посему боярские и дворянские дети все дни здесь по кабакам шляются, а науку знать не хотят. А быть той школе в башне, что поставили мы в честь Лаврентия Сухарева полка… И о том, мин херц, присмотри. Питер».

И вновь по кривым немощеным улицам Москвы поползли слухи. Зря, видно, подьячего, что на паперти у Спаса на Крови письма подметывал, казнили жестоко. Верно писано было: «Антихрист ныне является. Все на лицо антихристово строят, миру кончина пришла, если того антихриста не избыть добре, став с крестом ему напротив!»

Именитые люди, поглаживая окладистые бороды, поглядывали на чудное строение, возводимое на манер корабля. Дом рос буквально на глазах москвичей. Пристраивались замысловатые галереи второго яруса, выводили восточную пристройку – «нос судна» и западную – «корму». Посредине «вздорным манером» взметнулась ввысь башня-«мачта». Да не с крестом на верхушке, а с двуглавым орлом – гербом российским.

Слухи возбуждали обывателей, их фантазия, восполняя недостаток сведений о происходящих в столице событиях, оборачивалась вымыслами и преувеличениями. Кто-то напрягался, измышляя, чтобы продемонстрировать якобы свою причастность к событиям, недоступным «простому» человеку, кто-то добросовестно пересказывал услышанное в кабаке, на торжище, ибо всякому приятно хоть на несколько минут оказаться в центре внимания толпы. Молва стоустна и безлика, но в основе слухов всегда лежат пустая болтливость и некомпетентность. Комплекс строений Сухаревой башни закончили возводить в 1701 году. 14 января того же года царь подписал указ об основании в России первой светской школы, положившей начало обучению математическим наукам и их применению для навигации.

Высочайший указ об основании Школы математических и навигацких наук, составленный самим Петром I, являлся не только официальным распоряжением об основании в Москве учебного заведения по подготовке профессиональных специалистов для морского флота, но и регламентировал различные аспекты его работы. Приводим текст петровского указа, сохранив стиль и орфографию подлинника, передающие аромат той далекой и довольно суровой эпохи:

«Великий Государь, Царь и Великий Князь Петр Алексеевичу всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержец, ревнуя древле – бывшим Трекоправославным Пресветлосамодержавнейшим Монархом, премудро управляющим во всяком устремлении Государствие Самодержавия своего и иным в Европе ныне содержащихся и премудро тщательно управляемых государствий Пресветлодержавнейшим Монархом же и Речи Посполитые управителем, указал Именным Своим Великого То сударя повелением, в Государстве Богохранимыя Своея Державы Всероссийского Самодержавия: на славу Всеславного Имени Всемудрейшего Бога, и своего Богосодержимаго храбропремудрейшего царствования, во избаву же и пользу Православного Христианства, быть Математических и Навигацких, то есть мореходных, хитростно наук у сепию. Во учителях же тех наук быть Английския земли урожденным: Математической – Андрею Данилову сыну Фархварсону, Навигацкой – Степану Гвыну, да Рыцарю Грызу; и ведать те науки всяким в снабжении, управлением во Оружейной палате Боярину Феодору Алексеевичу Головину с товарищи, и тех наук ко учению усмотря избирать добровольно хотящих иных же паче и вопринуждением; и учинить неимущим во прокормление поденный корм усмотря арифметики или геометрии ежели кто сыщется отчасти искусным, по пяты алтын в день, а иным же по гривне и меньше, рассмотрев коегожда искусство учения: а для тех же наук определить двор в Кадагиеве мастерские палаты, называемой большой полотняной и об очистке того двора послать в мастерскую ггалату постельничему Гавриле Ивановичу Головину Свой Великого Государя указ, и, взяв тот двор и усмотрев всякия нужные в нем потребы, строить из доходов от оружейныя палаты.

Подлинный указ за скрепою думного дьяка Автонома Иванова».

Таким образом, первоначально в соответствии с указом Навигацкую школу предполагали основать в большой полотняной палате двора в Кадашеве, в Замоскворечье, где предписывалось сделать необходимые пристройки. Однако Андрей Данилович Фархварсон посчитал, что выделенные под учебное заведение помещения малопригодны и довольно тесны. Они действительно оказались совершенно неудобны для занятий по астрономии, да и располагались в значительном отдалении от основных государственных учреждений и канцелярий.

Английские профессора, прибыв в Москву, не зная языка, растерялись и проявили полную беспомощность при обустройстве школы и организации в ней учебного процесса. Это продолжалось до тех пор, пока за практическую организацию дела не взялся энергичный дьяк Оружейной палаты Алексей Александрович Курбатов. По его предложению и убедительным доводам Петр I 23 июня 1701 года, спустя 5 месяцев после официального основания учебного заведения, отвел школе Сухареву башню со всеми ее строениями и земельным участком. Новое здание вполне удовлетворило профессора Фархварсона. Оно располагалось на возвышенности, в «пристойном месте, где можно горизонт видеть, сделать обсерваторию и начертание и чертежи в светлых покоях». Все второе полугодие 1701 года ушло на возведение пристройки к Сухаревой башне «верхния при школе палаты» и на составление плана и расписания занятий будущих воспитанников Навигацкой школы.

Император принимал активное участие в делах организации и становления первого российского военно-морского учебного заведения. Вместе с профессором Фархварсоном Петр I составил устав Навигацкой школы и утвердил ее конкретные задачи. Безусловно, основными предметами изучения в Школе являлись морские науки, но одновременно с ними предполагалось изучать также комплекс иных предметов. Таким образом, Навигацкая школа в первые годы своего существования числилась, в силу необходимости, учебным заведением, выпускающим, кроме моряков, учителей, геодезистов, архитекторов, инженеров, артиллеристов, гражданских чиновников, писарей и «добрых мастеровых».

В архиве сохранилась записка русского царя. В ней он повелевал тогда «…детей учить: 1. арифметике; 2. геометрии; 3. приему ружья; 4. навигации; 5. артиллерии; 6. фортификации; 7. географии; 8. знанию членов корабельного гола и такелажа; 9. рисованию; 10. на произволение танцам для пастуры».

Сретенская, или Сухарева, башня построена в северо-восточной части Москвы на земляном валу, окружавшем в те времена столицу. От нее начиналась дорога в Троице-Сергиеву лавру. Ранее на этом месте располагались Сретенские городские ворота с воинской заставой. Кроме караульной, здесь же находилась мытная изба для сбора пошлин с проезжающих. По всему валу тянулись строения стрелецких слобод. Во время стрелецкого бунта на валу разместился полк Лаврения Панкратовича Сухарева. Полковник не только не участвовал в военном перевороте, но добровольно перешел на сторону юного Петра, охранял его на всем пути следования в село Преображенское и в Троицкую лавру. По имени командира преданного царю полка башня и стала называться Сухаревой.

Если верить легенде, то Петр I, одержимый идеей строительства регулярного флота, специально распорядился придать очертаниям старых Сретенских ворот и Сухаревой башни вид корабля с мачтой. Галереи второго яруса представляли собой шканцы (верхнюю палубу), восточная сторона – корабельный нос, а западная – корму. На башне установили часы с боем. В третьем ярусе башни располагались классные комнаты Навигацкой школы и «рапирный» зал, где воспитанники занимались фехтованием. В нем усатый иноземец с повадками мушкетера обучал курсантов секретам «шпажной игры». При этом он не уставал повторять им, что только шпага может помочь благополучно выйти из любого трудного положения. Занятия «рапирной наукой» в школе поощрялись, и за фехтование ученикам прибавлялось «изменение против других жалования».

Соратник Петра I Яков Брюс в верхнем ярусе Сухаревой башни, возвышающемся над уровнем реки Москвы более чем на 100 метров, оборудовал обсерваторию и наблюдал с учащимися движение небесных светил.

Знающий 14 ремесел, в числе коих самым любимым являлось токарное, царь Петр предусмотрел планами Навигацкой школы овладение ее воспитанниками рядом рукотворных профессий. На верхнем этаже Сухаревой башни специально организовали учебно-производственную мастерскую.

Посещая Школу математических и навигацких наук, присутствуя на ее уроках, Петр I всякий раз поднимался по каменной лестнице башни в токарную, чтобы полюбоваться на работу ученика «Цифирной» школы Андрея Нартова.

Посасывая глиняную трубку, царь с удовлетворением наблюдал за точными действиями 15–летнего мастера-самородка. Заготовка зажата в патроне станка. Обеими руками юноша крепко держит резец, осторожно подводит его к заготовке и ведет вдоль изделия, стараясь придать ему необходимую форму.

Сделать это было нелегко: стоило сильнее нажать или скосить резец – и вещь навсегда испорчена. Несовершенными были токарные станки в начале XVIII века.

Бывая на Сухаревке, царь непременно наведывался к Нартову. Придирчиво осматривал его работу, задавал вопросы. Сам показывал, как нужно точить. Когда в 1712 году двор переехал в Петербург, Петр не забыл о Нартове, взял к себе личным токарем.

Так начиналась карьера известного российского мастера-универсала, изобретателя-исследователя Андрея Константиновича Нартова – ученика Школы математических и навигацких наук.

С западной стороны к Сухаревской башне пристроили деревянный амфитеатр. В нем тогда хранился «маскарадный» кораблик, названный «памятником-миротворцем». В торжественных случаях, в дни великих побед русского оружия этот кораблик обычно возили по Москве с распущенными парусами и боевыми знаменами.

Первым профессором и фактическим организатором Навигацкой школы в Москве стал Генри Фархварсон. Петр I пригласил его на русскую службу как известного шотландского профессора математики Абердинского университета – именно так его представляли российские историки, изучающие деятельность Морского кадетского корпуса. На самом же деле это не соответствует действительности.

Профессор Петербургского государственного морского технического университета А.Н. Холодилин, изучив отечественные и британские архивные документы, опубликовал в газете «Андреевский флаг» (1992. № 6) статью. В ней он утверждал, что Генри Фархварсон был довольно молод, когда русский царь в 1699 году познакомился с ним в Англии. В то время он числился лишь начинающим преподавателем математики в одном из колледжей Абердина и, конечно же, едва ли мечтал о том, что когда-то станет профессором, да еще в далекой и неведомой России. Петр I, с его удивительной прозорливостью и умением оценивать людей, все же пригласил Фархварсона преподавателем математики в московскую Навигацкую школу, предложив ему, согласно контракту, жалованье в размере 100 рублей в год, хорошую бесплатную квартиру, кормовые деньги и, кроме того, 50 фунтов стерлингов за каждого ученика, под его руководством успешно окончившего курс математических наук.

Существует несколько версий написания фамилии Фархварсона как на английском, так и на русском языках. До сих пор в нашей стране она писалась как Фарварсон. И действительно, глухой звук «х» в английском языке практически не произносится. Однако не следует забывать, что кандидат на профессорскую должность был шотландцем, в их языке звук «х» всегда четко акцентируется и подчеркивается при произношении. Профессору А.Н. Холодилину удалось найти архивные документы с собственноручной подписью математика, в том числе – его четкие росписи на денежных документах. В них по-русски обозначена его фамилия – Фархварсон. Обрусевший шотландец сменил имя Генри на Александр Данилович.

Генри Фархварсон в августе 1699 года прибыл на корабле в Архангельск вместе со своими молодыми учениками Стефаном Гвином, 15–летним юношей, и 17-летним Ричардом Грисом. Первый до самой своей смерти в 1720 году успешно сотрудничал с А.Д. Фархварсоном, а Ричард Грис решил вернуться в Англию. По дороге на родину в январе 1709 года его убили разбойники на Нарвском почтовом тракте.

Числясь учителем математики, Фархварсон преподавал в Навигацкой школе также навигацию и геодезию. Подготовленные им в Москве специалисты работали впоследствии не только штурманами, но и геодезистами.

Кроме преподавания профессор много времени и внимания уделял методической работе в учебном заведении, являлся автором учебной литературы и пособий. До наших дней в архивах сохранились его авторские рукописи и методические материалы по навигации. При его прямом участии составлена «Генеральная карта Каспийского моря». Им написана книга по геометрии – «Эвклидовы элементы» и «Книжица о сочинении и описании сектора шкал». Английский историк В. Райен обнаружил в Британском музее рукописный учебник кораблевождения, составленный А.Д. Фархварсоном в 1703 году. Обнаруженная рукопись является одним из первых учебников по морской дисциплине в русской истории.

Являясь прекрасным методистом и педагогом, профессор Фархварсон подготовил многих специалистов, в коих так нуждались тогда Россия и ее военно-морской флот. До 1715 года он выпустил 50 первых русских навигаторов, часть из которых прошла практическую стажировку в Англии.

Согласно именному Государеву указу Навигацкой школе следовало состоять в ведении Оружейной палаты, у боярина Ф.А. Головина, одного из приближенных царя Петра. Вначале его деятельность, главным образом, всецело посвящалась флоту. Он нанимал иностранцев на русскую службу, обеспечивал и контролировал строительство морских судов, был назначен начальником вновь образованного Воинского морского приказа. Если Оружейная палата была в 1547-1711 годах центральным учреждением Российского государства, ведавшим изготовлением, закупкой и хранением оружия, то Воинский морской приказ являлся организацией, в ведении которой по распоряжению Петра I находились все дела по комплектованию личного состава флота. В 1699 году, после смерти Франца Лефорта, Головин назначается генерал-адмиралом и становится первым российским кавалером ордена Александра Невского.

14 января 1701 года высочайшим указом царя Петра об основании Школы математических и навигацких наук генерал-адмирала Головина назначили ее государственным попечителем. Правда, в силу своей занятости он часто перепоручал обязанности по руководетву учебным заведением энергичному и опытному дьяку Оружейной палаты А.А. Курбатову. Он-то и посоветовал Петру I привлечь к преподаванию в школе молодого талантливого русского математика Леонтия Филипповича Магницкого.

Русский математик и педагог Магницкий родился 9 июня 1669 года в Осташковской слободе Тверской губернии. Самостоятельно изучив грамоту, способный юноша воспитывался в ИосифоВолоколамском монастыре, чей настоятель, оценив его незаурядный талант и тягу к знаниям, определил отрока на учение в Московскую славяно-греко-латинскую академию. Изучив там в совершенстве латинский и греческий, а вне академии, по собственной инициативе также немецкий, голландский и итальянский языки, Леонтий Магницкий, самостоятельно овладел математическими науками в объеме, далеко превосходящем уровень элементарных арифметических землемерных и астрономических познаний. После встречи и беседы с русским самородком Петр I, также не раздумывая, назначил его преподавателем арифметики, геометрии и тригонометрии школы математических и навигацких наук. В 1715 году Магницкий стал ее непосредственным руководителем и заведующим учебной частью. Все годы жизни талантливого русского педагога и ученого отданы трудам в Навигацкой школе.

Государь всегда доброжелательно и особенно милостиво относился к Магницкому, почитая его глубокие познания и всестороннюю образованность. По отзыву одного из современников, профессор Навигацкой школы слыл «сущим христианином, добросовестным человеком, в нем же лести не было». Царь пожаловал Магницкого деревнями, приказал выстроить ему в Москве дом и даже благословил образом. За энциклопедические знания и природный талант император называл Леонтия Филипповича «магнитом» и впредь приказал ему писаться Магницким. Однако, высоко оценивая ум и талант русского профессора, Петр I установил ему жалованье значительно меньшего размера, чем иноземным преподавателям.

Леонтий Магницкий является автором первых отечественных учебных пособий, математических и мореходных таблиц. Всемирно известный труд ученого «Арифметика», изданный в Москве в 1703 году, огромным для того времени тиражом (2400 экземпляров), содержал пространное изложение «числительной науки», важнейшие для практического приложения разделы элементарной алгебры, арифметики и алгебры к геометрии, понятия о вычислении тригонометрических таблиц и о тригонометрических вычислениях. Книга содержала необходимые морякам начальные сведения по астрономии, геодезии и навигации. «Арифметика» Магницкого вызвала интерес к математическим наукам у будущего академика М.В. Ломоносова, писавшего впоследствии о книге талантливого отечественного педагога: «Арифметика сия для меня явилась „вратами учености“». Среди воспитанников Леонтия Филипповича Магницкого известны такие выдающиеся питомцы Навигацкой школы, как Н.Ф. Головин – будущий президент Адмиралтейств-коллегии, И.К. Кириллов – обер-секретарь Сената, прославленные геодезисты И.М. Евреинов и Ф.Ф. Лужин, первыми выполнившие натурные съемки местности районов Камчатки и Курильских островов, С.Г. Малыгин, Д.Л. Овцын и С.И. Челюскин – участники 2-й Камчатской экспедиции, капитан-командор А.И. Чириков, астроном А.Д. Красильников, ученый-географ и картограф Ф.И. Соймонов и многие другие.

Классы Навигацкой школы во главе с ее руководителем Леонтием Магницким продолжали успешно работать и после того, когда в октябре 1717 года по велению Петра I в Петербурге организовали Морскую академию. Л.Ф. Магницкий умер на 71 году жизни в Москве. Погребен он в церкви Гребенской Богоматери, что за Никольскими воротами. На углу Лубянской площади и Мясницкой улицы и по сей день находится надгробный камень, на котором сыном этого выдающегося деятеля флота и отечественной науки высечена следующая надпись: «В вечную память Леонтию Филипповичу Магницкому, первому в России математики учителю, здесь погребенному мужу любви к ближнему нелицемерной, благодаря ревностного жития чистого, смирения глубочайшего, великодушия постоянного, нрава тишайшего, разума зрелого, обхождения честного, прямодушия любителя, подчиненным отцу любезному, обид от неприятелей терпеливейшему, по всем приятнейшему и всяких обид, страстей и злых дел силами чуждающемуся… Наукам изучился дивным и неудобовероятным способом… именованный прозванием Магницкий и учинил российскому благородному юношеству, учителем математики, в котором звании ревностно, верно, честно, всепрележно и беспорочно служа и пожив в мире 70 лет, 4 месяца и 10 дней 1739 года октября 19 дня, оставя добродетельным своим житьем пример оставшим по нем, благочестно скончался».

Согласно царскому указу, в Навигацкую школу «велено было принимать детей дворянских, дьячих, подьячих, из домов боярских и других чинов, от 12 до 17 лет». Указ состоялся. Школу открыли и… поступило в нее всего 4 человека. Темные слухи и злая обывательская молва сделали свое дело. Родовитые Солнцевы-Засекины, Хилковы и Урусовы не пожелали пускать своих чад в новую светскую школу. Царский указ оскорблял старые боярские роды, ибо велено детей дворянских посадить за один стол с детьми подьячих, дьячих, церковнослужителей, посадских, дворовых, солдатских и отроков других недостойных чинов. Придумали – отдать любимое чадо в руки ненавистных иностранцев, в товарищество к холопам, в светскую школу, где за «шалость» «дитя» могли принародно высечь. Тогда и в 18 лет дворянин почитался еще «неразумным младенцем», получившим вполне достаточное для дворянина образование у сельского дьячка, которого недоросль, как наставника, и в грош не ставил. Словом, опять антихрист в ход пошел, недаром люди говорят: «мерзостен Богу, кто учит геометрию».

Суров во гневе был Петр Алексеевич – государь российский. Загремели новые указы, угрожавшие ослушникам «потерянием чести и живота», на всех городских воротах, в больших селах вывесили списки не явившихся на смотр, а всякому сообщившему об уклонившемся от призыва в учение обещалось все имение виновного. Сверх того, «для избежания потворства и личных отношений» царь разрешил доносителям являться прямо к нему, что раньше практиковалось только в доносах о важных государственных делах и о неправом решении суда.

С опаскою и оглядкою потянулись дворянские недоросли вместе с разночинцами и холопскими детьми в Морскую школу, в «проклятую» Сухареву башню к иноземцам на обучение. Уже в 1702 году в Навигацкую школу приняли 200 человек.

Генерал-адмиралу Ф.А. Головину профессор Фархварсон докладывал, что в школу набран полный комплект «учеников – охотников всяких чинов, из коих 180 человек учатся арифметике, 10 человек учат алгебру и готовы совершенно в геометрию». После сведений о числе и качестве учебных инструментов, необходимых школе, в рапорте сообщалось, что «нынешние люди из всяких чинов и пожиточные, узнав этой науки сладость, отдают в школу детей своих; другие же взрослые недоросли, рейторские дети и молодые из приказов, приходят с охотою не малою учиться».

Через несколько лет «комплект» учащихся Навигацкой школы увеличили до 500 человек. В классах учебного заведения на школьных скамьях сидели рядом потомки Рюрика и дети простолюдинов и постигали морское дело.

Бюджет Школы математических и навигацких наук, составлявший 22 459 рублей, 6 алтын и 5 денег, содержал расходные статьи на жалованье учителям, кормовые деньги учащимся, на школьные расходы и на содержание за границей учеников, успешно окончивших полный курс учебного заведения.

Ученики Навигацкой школы обеспечивались форменной одеждой, довольно дорогой и более «роскошной», чем форма учащихся других военных школ. Так, полный комплект форменной одежды воспитанника школы обходился казне в начале XVIII столетия в 14 рублей 25 копеек, в то время как комплект обмундирования одного ученика Артиллерийской школы, пошитой из сермяжного сукна, стоил всего 1 рубль 35 копеек.

Школьная программа предусматривала обучение воспитанников арифметике, геометрии, тригонометрии, навигации плоской, навигации меркаторской, сферике, астрономии, математической географии и ведению шканечного журнала под названием «диурнал». Некоторым ученикам, из тех, кто оказался поспособнее, преподавалась еще и геодезия.

По словам современников, в Навигацкой школе англичане не всегда добросовестно и старательно относились к своим обязанностям, во всяком случае в первое время существования учебного заведения. «Учат чиновно; в тех случаях, когда англичане загуляют или по своему обыкновению по часто и по долгу проспят, тогда учит Магницкий, который все время находится в школе и всегда старается не только ученикам охоту привить к учению, но и к доброму поведению». «А Грыз и Гвын, хотя и навигаторами написаны, до Леонтия науками не дошли». Английские преподаватели недолюбливали Магницкого, «видя в школах его управление, и он, Магницкий, видя неудовольствие англичан, просил освободить его от школы, на что согласия не последовало и приказано было о всех случаях, бывающих в школе, до приезда Ф.А. Головина доносить в Оружейную палату, куда, усмотрев заботу Магницкого о порядке, призывали англичан и уговаривали не ссориться с Магницким».

Преподавание в Навигацкой школе организовали так: ученики, «познавшие» арифметику, после экзамена у Магницкого переводились в следующий класс – в класс «Геометрия», затем в «Тригонометрию» и т. д. От Магницкого воспитанники школы переходили к англичанам, они также вели обучение по классам-предметам: «Плоская навигация», «Навигация меркаторская» и так далее. По завершении курса обучения преподаватели подавали в Оружейную палату списки «готовых к практике».

Неграмотных, разумеется, первоначально обучали читать и писать. Поэтому класс «Русской грамоты» получил название «Русская школа», по аналогии с классом арифметики, называвшимся «Цифирною школою».

Занятия чтением шли общепринятым для Руси порядком. Они начинались с освоения азбуки, продолжались Часословом, Псалтырем и заканчивались «гражданскою печатью». Степень успеха каждого воспитанника в освоении премудрости чтения обычно соразмерялась с числом заученных им книжных страниц.

Воспитанники низших сословий, разночинцы, изучившие грамоту и арифметику, обычно этим заканчивали свое учение и трудоустраивались писарями на должностях в Адмиралтейство, помощниками к архитекторам, аптекарям и тому подобные должности. Дети же дворян («шляхетские») из Русской и Цифирной школ переводились в высшие классы Навигацкой школы для дальнейшего обучения. Большинство учащихся этой подгруппы оканчивало школу за пять-шесть лет. Однако среди них числились и такие, кто в каждом классе сидел по два-три года и выпускался из Навигацкой школы после 10-11-летнего пребывания в ней.

Ученикам петровского времени обучение давалось непросто, ибо сама система преподавания являлась довольно громоздкой, в полном смысле схоластической, включавшей новый, особый и не всегда понятный научный русский язык. Часто оказывалось, что значительную долю времени при изучении того или иного предмета занимало заучивание совершенно бесполезных и бессмысленных пустых наукоподобных определений и фраз. В первые годы существования школы к этому еще обычно добавлялось плохое знание учителями-англичанами русского языка. Их лекции и объяснения зачастую бывали малопонятными не только учащимся, но и чиновному люду.

Спрашивает, например, профессор Магницкий:

– Что есть арифметика?

Ученик должен бойко ответить:

– Арифметика, или числительница, есть художество честное, независтное и всем удобопонятное, многополезнейшее и многохвальнейшее, от древнейших же и новейших, в разные времена являвшихся изряднейших арифметиков, изобретенное и изложенное.

– Коликогуба есть арифметика практика?

– Есть сугуба. 1. Арифметика Полетика, или гражданская.

1. Арифметика Логистика, не ко гражданству токма, но и к движению небесных кругов принадлежащая и т. д.

В соседнем классе учеников опрашивает англичанин Грыз:

– Что есть навигация плоская и в каких местах, обретающихся на земле, употребляется она?

Необходимо было четко зазубрить ответ:

– Ни что же ино именуется навигация плоская, но токмо кораблеплавание прямолинейное на плоской суперфиции моря, и употребляется оное от всех нынешних навклеров в бытность их близ экватора, зело преизрядно и правильно; а в наших европейских государствах в дальних путешествиях по морю заподлинно на оное надеяться невозможно, потому что сие кораблеплавание в употреблении своем разумеет полусуперфицию земную быти плоским квадратом, а не шаровидным корпусом…

И так далее, в том же духе, в ключе той же наукообразной терминологии.

Указом Петра I в 1710 году задачи Навигацкой школы значительно расширили. С этого периода она стала дополнительно готовить преподавателей для открывшихся в России военных (артиллерийской и инженерной) и «цифирных» школ. Этим же указом устанавливались новые нормы кормовых денег для выплаты учащимся Навигацкой школы. Правда, денежное пособие выплачивалось лишь только беднейшим ученикам, за которыми не числилось крестьянских дворов. В начале этому контингенту воспитанников платили 3 копейки в день, а затем, в зависимости от успехов в учебе, при переходе в высшие классы кормовые деньги увеличивались до 10-12 копеек в день. На получаемые кормовые деньги некоторые беднейшие ученики ухитрялись содержать не только самих себя, но и своих родителей, справлять свадьбы и даже, накопив изрядные суммы, покупать дома. Однако, наряду с выплатой кормовых денег, в школе существовало наказание в виде вычетов определенных сумм из жалованья «за леность и нерадивость». Таких воспитанников Школы математических и навигацких наук, особенно тех, кто «засиделся» в классах, часто ждало и более суровое наказание: их, как правило, списывали в солдаты или матросы. Обычно всем ученикам периодически проводили так называемые смотры. Их проводил генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин, назначенный царем после смерти в 1706 году Ф.А. Головина заведовать делами Навигацкой школы.

Ф.М. Апраксин, сподвижник Петра Великого, русский государственный и военно-морской деятель, много сделавший для становления и развития отечественного флота, являлся тогда главным начальником Адмиралтейского приказа, а в 1717 году назначается царем первым президентом Адмиралтейств-коллегии.

Резолюции генерал-адмирала по результатам смотра оставались всегда лаконичными и суровыми для ленивых и нерадивых воспитанников: «В солдаты», «В матрозы», «В артиллерию». Иногда смотры в школе проводил сам царь. В архиве сохранились собственноручные пометки императора в списках детей знатных особ: крестами, кругами, двумя крестами – таким образом Петр I обозначал, кто куда назначен.

Приговор государственных лиц, проводящих смотр воспитанникам Навигацкой школы, являлся всегда окончательным и выполнялся неукоснительно, несмотря на попытки некоторых родовитых и знатных фамилий выручить из беды «несмышленое чадо».

Правда, бывало, что царь изменял свое решение и отменял наказание. Об одном подобном случае до нас дошел следующий анекдот. После очередного смотра воспитанников школы царь за нарушение дисциплины и неуспеваемость отчислил из учебного заведения нескольких отпрысков знатных фамилий, приказав определить их в черные работы на строительстве объектов Петербурга. В числе наказанных царем учащихся значились и два племянника самого графа Федора Матвеевича Апраксина, генерал-адмирала и президента Адмиралтейств-коллегии. Он же в то время числился попечителем Навигацкой школы, ближайшим другом царя и его родственником (младшая сестра Апраксина – Марфа Матвеевна – была замужем за царем Федором Алексеевичем). Приватная беседа Апраксина с царем в Москве не изменила принятого решения. Виновников этапировали в новую столицу и приставили к работам по забиванию свай под пеньковые амбары на Мойке. Тогда генерал-адмирал решил все же выручить своих недорослей и добиться прощения виновникам довольно оригинальным способом. Он прибыл в Петербург, узнал, когда Петр I должен посетить Коломну и осмотреть площадку, где возводились амбары для хранения пеньки. Взору царя, прибывшему на строительство, открылась необычная картина: у котлована, где рабочие забивали сваи под фундамент, на водруженном шесте висел парадный мундир графа Апраксина с многочисленными орденами и его Андреевская лента. Сам же легендарный генерал-адмирал, раздетый до пояса, усердно забивал огромные сваи под фундамент строения вместе с наказанными недорослями. Очевидцы вспоминали, что царь Петр крайне удивился увиденному и вынужден был принародно сделать замечание своему любимцу и родственнику:

– Федор Матвеич, ты адмирал и кавалер, зачем же вбиваешь сваи, позоришь себя и награды свои?

– Государь, – якобы отвечал Апраксин, – здесь бьют сваи мои племянники и внучата, а я что за человек? Какое я имею в роде преимущество? Кавалерии и мундиру бесчестие я не принес, вон они висят на шесте!

Говорят, что «военная операция» генерал-адмирала удалась, царь понимал юмор, любил находчивых людей и простил виновных.

Воспитанники Школы математических и навигацких наук всегда хорошо обеспечивались учебными пособиями. Каждому под расписку выдавалась «Арифметика» Магницкого, включавшая под своим названием геометрию и тригонометрию, астрономию и навигацию. Воспитанник получал также экземпляр плохого перевода на русский язык записок профессора Фархварсона по навигации, таблицу логарифмов, изданную специально для Навигацкой школы в 1703 году церковной типографией в Москве. Задачи в классе решались на «распилованных» каменных столах (аспидных досках) «каменными перьями» (грифелями). Комплект учебных инструментов учащегося обычно содержал «шкилы» (координатные и навигационно-логарифмические линейки), «радиусы» (градштоки[3] – приборы для определения высот светил), «секторы» и полуторафунтовые «квадранты[4]» (угломеры – очень точные приборы для определения широт и долгот). Выдавались также «ноктурналы» (приборы для определения времени по звездам «Урзы малой» и «Урзы большой» (Малой и Большой медведицы)), готовальни и циркули.

Обеспечение воспитанников школы учебниками считалось бы вполне достаточным, если не учитывать плохой перевод некоторых из них. Ряд учебников содержал настолько плохой перевод основного текста, что его смысл оставался загадкой даже для самых усердных и хорошо успевающих учащихся. Посудите сами и попробуйте разобраться в описании погони за неприятельским кораблем: «Посмотрите прилежно при восхождении солнца, невозможно ли единого тамо корабля получить, с тем восточным ветром (един парус един парус) близко при нас так лежит он лавсерт телюверт збак боордс – галсен, которой лежит южно через штром, я вижу его здесь около низости, как есть он от нас посади его при компасе прямо зюйде веста. Слушай искусной человек к руеру, пусть падет фока и гроте зеель и примчи бакбордс галсен сюды, вытолкни фоор и гроот марзиил, пусть падет ваш безанс, учреди гроот и фоор марзиил, опусти ваше блинде… Стереги хорошо у руера, так прямо так, наш корабль бежит зело скоро через воду, и мы набегаем его жестоко…»

Каково было малограмотным курсантам первого набора постигать азы морской науки? Разве можно, прочитав подобную абракадабру, что-либо понять, а затем принять единственно правильное решение для преследования вражеского корабля? Вероятно, недаром после зубрежки таких переводных опусов у воспитанников вполне естественно возникали мысли о дезертирстве из школы или о скорейшем переводе в солдаты или матросы. Правда, к чести куратора учебного заведения графа Ф.А. Головина, да и самого императора, эти изъяны в обучении своевременно заметили и ликвидировали. В классах школы появились пособия и книги, изданные на русском языке сначала в Амстердаме, а затем в России.

Во время пребывания Петра I в Голландии издатель Тессинг предложил организовать в Амстердаме русскую типографию. Царь дал согласие и распорядился направлять готовую печатную продукцию в Россию. У Тессинга в то время работал талантливый белорусский студент Коневский, организовавший впоследствии свою собственную русскую типографию, где печатались неплохие переводы морских учебников, книг по математике, истории, географии и архитектуре. Первыми двумя книгами, напечатанными в типографии Коневского в Амстердаме в 1699 году на русском языке, были ученая монография «Введение во всякую историю» и «Краткое введение в арифметику». В 1701 году на русском языке вышло сочинение Авраама де-Графа. Работа включала таблицы логарифмов с арабскими цифрами, склонений солнца и меридиальных часей. В предисловии к книге ее переводчик Коневский писал, что «это первая на русском языке книга, учащая морскому плаванию вкратце и совершенно, рядовым чином. А баче: Математика, Космография, Геометрия и География неумолкоша. Здесь всяк обрящет ищущей премудрости, много зело полезная».

Действительно, в книге в популярной форме автор излагал взгляды о точках и кругах, «воображаемых на небе», о компасе, о румбах, морских картах, об определении широты по солнцу и звездам, о течении моря и других важных вещах, которые обязан был знать мореплаватель.

В 1703 году в Москве Оружейная палата специально для Школы математических и навигацких наук издала первый тираж учебника «Арифметика, сиречь наука числительная, с разных диалектов на Славянский язык переведенная, учителем математики Леонтием Магницким». Эта компиляция, составленная по греческим, латинским, немецким и ранее переведенным на славянские языки источникам, являлась по своей сути первой отечественной математической энциклопедией. Интересна выгравированная виньетка первого листа книги, выражающая основную идею автора учебника: в середине храма, над которым четко выписано имя Божие, сидит женщина в короне с ключом в руке – это Арифметика. К ее трону ведут пять ступеней: счисление, сложение, вычитание, умножение и деление. Портик храма с надписями на его сторонах – «тщанием» и «учением» – поддерживается столбами: геометрией, стереометрией, астрономией, оптикой, навигацией (меркаторской), географией и архитектурой. Внизу виньетки выведена четкая надпись: «Арифметика что деет, на столпах все имеет». Книга включала два раздела. Первый содержал сведения об Арифметике-Полетике. В нем изложены сведения, имеющие практическое значение для любого гражданина России, купца и воина. Второй раздел учебника, названный автором Арифметика-Логистика, обобщал знания и сведения, необходимые для профессионального труда землемера и мореплавателя. Магницкий специально уведомлял об этом читателя: «Узрев яко в том есть плод многъ, внесох из морских книг, что возмог».

В учебнике излагались самые современные для той поры сведения по теории и практике арифметики, геометрии и тригонометрии. Книга содержала огромное число практических примеров и полезных задач. По разделу навигации автором рассмотрены не только ее главные задачи, но и приведены примеры ее практического использования. В главе по астрономии Магницкий приводит оригинальные способы и методику определения широты и долготы местонахождения корабля, толкует о природе и значении приливов и отливов. Известно, что автору первого отечественного учебника за его труды по изданию книги со 2 февраля 1701 года по 1 января 1702 года высочайшим указом выдавали кормовые деньги по 5 алтын на день. Арифметика Магницкого выдержала несколько изданий и долго еще была полезным руководством для школяров России.

Книги, учебные пособия и инструменты, выдаваемые на руки воспитанникам, обязательно забирались у них при выпуске из Навигацкой школы. Однако некоторые ученики настолько «привыкали» к казенным вещам, что изымать их приходилось нередко силой. Администрации не всегда это удавалось сделать – силы бывали неравными. Несмотря на утвержденный царем возрастной ценз для приема в школу, в нее нередко зачислялись довольно взрослые люди. Так, в 1708 году Навигацкая школа пополнилась многочисленной группой рослых гвардейцев Воронежского драгунского полка – богатырями – сержантами, подпрапорщиками, каптенармусами [5] и рядовыми. Бедный профессор Магницкий неоднократно жаловался в Оружейную палату и в Морское ведомство на то, что «отбирать инструмент» (пособия) приходилось «у них на поле, с великою их противностью, что были они зело пьяны и здорны».

Учреждая Навигацкую школу, Петр I по опыту зарубежных военно-морских учебных заведений надеялся, что она станет очагом культурной жизни российского общества. В 1701 году по его приказу специально выписали из Данцига группу актеров. Немецкие артисты в зале Сухаревой башни совместно с воспитанниками школы ставили спектакли и «светские комедии». На премьерах спектаклей нередко присутствовал и сам царь. Постановки смешанной театральной труппы пользовались в Москве большим успехом. Воспитанники-актеры театральной студии Навигацкой школы иногда позволяли себе в присутствии императора невинные розыгрыши. Однажды, обещая представить публике невиданное и неслыханное зрелище, они собрали в зале множество именитых зрителей, и вместо разрекламированного представления перед началом спектакля водрузили на авансцене плакат с надписью: «Первое апреля». Возмущенной публике, присутствовавшей в зале, царь в утешение пояснил, что это лишь «веселая театральная вольность».

Часть воспитанников Школы математических и навигацких наук жили в здании школы, часть – в наемных для них квартирах. Надзор за поведением и нравственностью учащихся граф Ф.М. Апраксин возложил на Л.Ф. Магницкого. Однако начиная с 1711 года, когда численность курсантов школы приблизилась к пяти сотням, в помощь профессору для наблюдения за школярами было велено выбрать, из учеников же, «десятских добрых людей, и всякому из них смотреть в своей десятке или отделении, чтобы школьники не пьянствовали и от школы самовольно не отлучались, драк ни с кем и обид никому не чинили».

За всякого рода провинности и нарушения дисциплины в школе применялись довольно тяжкие наказания и крупные денежные штрафы. Инструкция предписывала «учиться не леностно; а которые обучаться будут лениво и другие всякие предерзости чинить, таких наказывать: бить батогами; а которые явятся в разбое и буянстве, и в других важных воровствах, таких отдавать к гражданскому суду, куда надлежит». Правда, учитывая юный возраст школяров, батоги заменялись иногда розгами или кошками К Один из историков прошлого столетия замечает по этому поводу: «Выносить нещадные наказания, нельзя отрицать, было больно, но отнюдь не стыдно, потому что могли сечь и учителей». Этот факт являлся некоторым утешением для провинившихся воспитанников.

Таким образом, любовь к овладению знаниями прививалась поркой. Слова «бить» и «учить» всякий недоросль, попавший в Навигацкую школу, воспринимал тогда как синонимы.

Осенью ежедневно в учебное заведение привозили столько заготовленных розог, что школу можно было скорее принять за предприятие по изготовлению плетеных корзин и изделий из лозы. Тонкие, гибкие ивовые прутья складывались в просторном подвальном помещении Сухаревой башни, прозванном курсантами «крюйт-камерой[6]». В ней же происходили ежедневные экзекуции. Правый угол подвала разделялся перегородками на небольшие штрафные камеры, где отсчитывали часы и дни посаженные под замок. Секли за малейшую провинность, а более всего – за нежелание учиться.

За неявку на занятия, или, как тогда говорили, «неты», на курсанта накладывались большие денежные штрафы, взыскиваемые с виновных очень строго. В случае неуплаты брали у провинившегося его «холопей» и били на правеже по ногам до тех пор, пока владелец холопа не найдет денег для уплаты за свой прогул и не выручит таким образом своего раба.

В случаях отсутствия у прогульщика крепостных брали на правеж его самого и били, пока родные не вносили штраф или товарищи не складывались и не платили за него требуемой штрафной суммы. Законы и нравы того далекого времени были грубы и жестоки.

Занятия в Навигацкой школе зимой начинались в седьмом часу, а весной и летом – в шестом. После завтрака и общей молитвы воспитанники расходились по классам, садились по своим местам «со всяким почтением и всевозможною учтивостью, без всяких конфузий, не досадуя друг другу». Почтение и учтивость также вбивались в учеников проверенными старинными методами. В каждом классе обязательно присутствовал дюжий дядька – солдат, коему было велено самим царем «иметь хлыст в руках, а буде кто из учеников станет бесчинствовать, оным хлыстом бить не смотря какой бы ученик фамилии ни был, под жестоким наказанием, кто поманит», то есть будет потворствовать.

Одной из последующих своих инструкций Оружейная палата обязала педагогов Навигацкой школы являться на уроки вовремя и обучать «всему, что к их чину принадлежит, со всяким прилежанием и лучшим результативнейшим образом», при этом «ничего с учеников не брать, не прямым ниже посторонним образом, под штрафтом вчетверо оное возвратить». В случаях если педагог все-таки соблазнялся взяткой и бывал в этом двукратно уличен, то подвергался «телесному наказанию».

По первоначальному замыслу Петра I Навигацкая школа должна была являться учебным заведением, дающим общее специальное теоретическое образование его воспитанникам в преддверии второго, заключительного этапа подготовки отечественных морских специалистов – плавания на иностранных морских судах.

«Готовые к практике» курсанты по аттестациям учителей Школы математических и навигацких наук посылались за море, вначале в Англию и Голландию, а позже, с 1712 года – расписывались по кораблям Балтийского флота. Направление курсантов «за море» для практики на военно-морских иностранных кораблях царь одобрил словами: «Сие доброе дело».

Выпускники Навигацкой школы, направленные за границу, именовались «навигаторами», впрочем, как и учащиеся, окончившие полный курс морских наук школы и зачисленные служить сразу же на корабли Балтийского флота или оставленные при учебном заведении в качестве помощников учителей.

Кроме того, часть выпускников Навигацкой школы рассылалась повсюду, где требовалось срочно заполнить имеющиеся вакансии. Кроме флота выпускники-дворяне назначались на инженерные должности в войска, служили в артиллерии, в гвардейском Преображенском полку бомбардирами, кондукторами у генерал-квартирмейстеров, помощниками архитекторов и т. д.

В 1706 году из московской Навигацкой школы за границу направили 30 человек, завершивших обучение и готовых к практике, в 1707 году – 22 человека, а в 1709 году – 28 человек. Кроме того, завершать свое морское образование отправились за рубеж выпускники, уже зачисленные подштурманами на военные корабли Балтийского флота. В общей сложности в тот период за границу прибыли 144 русских навигатора.

Указом Петра I руководителем зарубежной морской практики навигаторов назначили князя Ивана Львова. В инструкции, приложенной к императорскому указу, значилось, что «…над ними комиссара князя Львова для надсмотра и определить, чтобы от февраля до октября всегда были в море, а прочие пять месяцев в учении навигации и прочих».

Прибывших за границу навигаторов князь Львов определял волонтерами на английские и голландские военные корабли. Первая партия навигаторов плавала беспрерывно в течение 6-9 лет. Они получили не только прекрасную морскую практику, но и положительные аттестации известнейших командиров военных судов. По возвращении на родину все навигаторы с успехом сдали экзамен самому Петру I, причем наиболее успевшие в освоении морских наук сразу же получили из рук императора «патенты» на чины подпоручика или поручика флота. Остальных из первой волны навигаторов зачислили на флот шкиперами, боцманматами или подштурманами, и лишь позже они получили офицерские чины.

Между прочим, именно после экзамена, проведенного царем у первой партии московских навигаторов, вернувшихся из-за границы, началась блестящая карьера знаменитого адмирала отечественного флота Калмыкова. Эта необычная для России начала XVIII века история, демонстрирующая великую мудрость и справедливость Петра I при решении государственных дел, передавалась русскими морскими офицерами из поколения в поколение.

Историк И.В. Преображенский в своих морских рассказах приводит описание действительного события, имевшего место на царском экзамене навигаторов: «Между множеством разосланных монархом в чужие края молодых россиян для изучения разного рода наук находился один из достаточных калужских дворян из фамилии Спафариев. Отец дал ему слугу из калмыков, человека умного, способного, весьма верного. Калмык никогда почти не отлучался от своего господина и воспользовался преподаваемым ему учением, особенно по морской науке, к чему по преимуществу и назначен был его господин. Спафариев же, напротив, или не имея способностей и усердия, или по старинным предубеждениям, как дворянин достаточный, считая для себя такого рода науку низкою и излишнею, ни в чем не преуспел, как ни напоминал ему о том калмык. По прошествии назначенных для учения лет возвратился с прочими в Россию и Спафариев и должен был выдержать экзамен в присутствии самого монарха в Адмиралтейской коллегии. Калмык пожелал быть при испытании, чтобы иметь возможность выводить из замешательства своего господина напоминаниями ему, что должно отвечать на вопросы…

Итак, прежде, нежели дошла очередь до Спафариева, калмык, для напоминания ему нужного, употреблял те секунды, в которые монарх, ходивший по палате, оборачивался к ним спиною. Государь, однако, это приметил, спросил калмыка, зачем он здесь?

– Я, всемилостивейший Государь, принял смелость войти сюда со своим господином для поправления его в случае замешательства в ответах.

– Да разве ты что разумеешь?

– Я, Ваше Величество, будучи неотлучно при моем господине, старался воспользоваться преподаваемым ему наставлением.

Монарх, удивясь этому, стал сам расспрашивать калмыка по части морских познаний и, к великому удовольствию, нашел его весьма сведущим в них. После сего таким же образом монарх начал испытывать его господина и нашел, что насколько слуга был знающ, настолько тот несведущ. Какие же учинил решения правосудных государь? Калмыку не только пожаловал вольность, но и чин мичмана во флоте, а господина его повелел записать матросом и отдать в команду ему, чтобы он постарался научить его тому, что сам знает. Калмык этот в 1723 году был уже капитаном, в 1729 году контр-адмирал Калмыков командовал арьергардом эскадры Балтийского флота».

Навигаторы, отправленные «за море» в 1711 году, плавали мало, всего одну или две кампании, и потому по возвращении в Москву через 2-3 года большинство из них экзамена не выдержало. По распоряжению Петра I их зачислили в матросы и лишь через несколько лет успешного практического плавания на русских военных кораблях и повторного экзамена им присвоили офицерские чины.

Тяжко приходилось руководителю зарубежной морской практики навигаторов князю Ивану Львову. Ведь первоначально его направили «за море» лишь для наблюдения за поведением племянника знаменитого генерал-адмирала графа Ф.М. Апраксина – Александра Петровича Апраксина. Однако вскоре упомянутым выше указом царя на Львова возложили функции руководителя морской практикой всех приезжающих за рубеж навигаторов. Организационно выполнять миссию князю было довольно сложно, так как он даже не получил полагавшегося для подобной работы официального дипломатического статуса при английском и голландском королевских дворах. Небольшая группа молодых русских дворян из знаменитых родов и богатых семейств доставляла больному и раздражительному старику огромные неприятности, приводившие его в отчаяние. Князь постоянно жаловался на них в донесениях графу Ф.М. Апраксину и самому императору.

О заграничной жизни отпрысков древнейших дворянских фамилий в официальных документах сохранилось много любопытных историй и анекдотов. Юнцы вели беспробудно пьяную жизнь, а их шалости приводили к серьезным уголовно наказуемым нарушениям. Прокутив все деньги, они нагло донимали князя Ивана бесцеремонными требованиями оплаты своих огромных заграничных долгов. Князю Львову не раз приходилось выкупать этих недорослей из долговой тюрьмы.

Подобные жалобы на группу загулявших навигаторов направлял в Россию и официальный посланник в Лондоне граф Литта. Он неоднократно сообщал, что родовитые недоросли «научились пить и тратить деньги и их хотят уже сажать в тюрьмы за долги». Дипломат убедительно просил не присылать более таковых господ в Англию, так как навигаторы постоянно должают и ведут разгульную жизнь. «Тщился я ублажить, – пишет Литта, – англичанина, которому один из московских навигаторов глаз вышиб, но он 500 фунтов стерлингов запросил». В другом донесении князь Иван Львов сообщал в Россию: «Изсушили они (навигаторы. – Примеч. авт.) не только кровь, но уже самое сердце мне, от вас (от морского начальства. – Примеч. авт.) ни на что никакого решения и указов не имею! Я бы рад, чтобы меня они там убили до смерти, нежели бы такое мне злострадание иметь и несносные тягости…»

О секретаре Сенявине, находившемся при навигаторах в Лондоне, Львов в своем рапорте доносил, что «…он теперь укрывается и дело свое покинул, хотят убить до смерти!… Хотя бы вы изволили прислать 50 000 фунтов, я чаю, мало будет на английских навигаторов».

Безусловно, нервы и здоровье князю Львову портила лишь небольшая «элитная» группа навигаторов, попавших из России в Лондон, с его соблазнами и роскошью. Большая же часть выпускников Навигацкой школы, по отзывам князя Львова, ответственно занималась своим делом, успешно овладевала практическими навыками на военных английских кораблях и получила прекрасные аттестации от морских капитанов, высоко оценивших знания и способности молодых русских моряков. Именно эта группа навигаторов впоследствии достигла высоких морских чинов и принесла отечеству и его флоту огромную пользу. Из их числа вышли сын учителя Петра Великого – Никиты Зотова (князя Папы) – контр-адмирал Конан Зотов, Николай Федорович Головин – адмирал и президент Адмиралтейств-коллегии, князь Михаил Михайлович Голицин – генерал-адмирал, Федор Иванович Соймонов – известный гидрограф и писатель, адмиралы Белосельский, Калмыков, Лопухин, Дмитриев-Мамонов, Шереметев и многие другие.

Князь Львов, писавший отчаянные донесения в Россию, сумел все же эффективно и четко выполнить возложенные на него обязанности по руководству морской практикой навигаторов. Его опыт и умение позволили обеспечить курсантам за границей необходимые условия обучения и проживания и благополучно завершить тяжелую морскую практику на иностранных военных кораблях. Впоследствии князь обратился к российскому императору с довольно обоснованным советом об экономической и деловой целесообразности проведения последующей морской практики навигаторов на отечественных военных кораблях под руководством опытных российских офицеров. Одобрив разумные доводы князя, Петр I все же признал их преждевременными. Это деловое предложение реализовали значительно позже, после успехов, достигнутых русским флотом в Северной войне.

В период своего основания Навигацкая школа в Москве находилась в ведении Оружейной палаты. Куратором первого военно-морского учебного заведения являлся тогда боярин Ф.А. Головин «с товарищи». После его смерти в 1706 году учебное заведение передали в ведение Приказа Морского флота и его руководителя генерал-адмирала графа Ф.М. Апраксина. В 1712 году «главный надзор» за школой осуществляла Адмиралтейская канцелярия Адмиралтейств-коллегии. После перевода Школы математических и навигацких наук в Морское ведомство ее стали опекать и контролировать люди, сведущие в делах флота.

Навигацкая школа за период своего 15–летнего существования, вынеся на себе всю тяжесть нового дела, стала своеобразной колыбелью российского флота, выпустив из своих стен первых отечественных морских офицеров и специалистов. Благодаря активной работе педагогов и воспитателей этого учебного заведения полностью отпала необходимость в найме на корабли Балтийского флота дорогостоящих иностранных моряков и специалистов. Создание Навигацкой школы, кроме того, позволило разрушить предрассудки и вековые убеждения о вреде заморской науки. Первая светская школа способствовала распространению в стране просвещения. Из нее вышли первые учителя грамоты и «цифири», заполнившие вакансии во вновь открытых губернских учебных заведениях.

Благодаря трудам подготовленных в стенах школы геодезистов Россия обрела свои географические карты. Их труды впоследствии легли в основу работы по составлению первого атласа Российской империи, изданного воспитанником Навигацкой школы, обер-секретарем Сената И.К. Кирилловым.

Безусловно, деятельность этого учебного заведения не исключала досадных ошибок и недостатков, но историческое значение Школы математических и навигацких наук на Сухаревке неоспоримо.

Кроме того, не следует забывать, что учебное заведение существовало в те темные времена, когда люди искренне верили в пса с рогами – антихриста, а про научные книги говорили и писали: «Если кто спросит – знаешь ли ты философию, ты ему скажи: греческих древностей не учил, красноречивых астрономов не читал, философии никогда в глаза не видел, учу же книги священного закона, которые могли бы мою грешную душу спасти перед Богом».

Необходимо также помнить, что первое военно-морское училище работало в Москве, преодолевая невежество и дремучую отсталость русских обывателей, когда знатные фамилии и боярские роды особенно отрицательно относились к его деятельности. В тесном семейном кругу за крепкими дубовыми воротами в те времена на все лады доставалось «немецкому барабанщику», царю Петру, задумавшему новое дело «для Бога мерзностное». Из уст в уста передавался в те времена по Москве вещий сон царицы Марфы про Петра-антихриста и утверждение сторожа при Сухаревой башне про «книгу черную», которую 12 духов стерегут, и про диковинный дым над домом графа Брюсова, и про трубы «диавольские», сквозь кои немецкие колдуны днем и ночью смотрят в небо. Вспоминали с сожалением о недавнем добром времени, когда самого боярина Матвеева не пожалели: не будь чернокнижником, не читай лечебников с аптекарскими знаками; не зря и «аглицкого иноверца» чуть на плаху не отправили за «долбицу», оказавшуюся таблицею логарифмов, а теперь?.. Бояре крестились набожно и молились усердно о спасении от надвигающейся гибели, от царства антихриста.

В 1715 году, после Гангутской победы, в Петербурге открылась Морская академия, и Навигацкая школа в Москве превратилась постепенно в «приуготовительное училище».

Петр I решил перевести морское учебное заведение в район дислокации Балтийского флота, поближе к морю. В новую столицу – Петербург – из Навигацкой школы перевели профессора Фархварсона и его помощника Гвына. В московской Школе математических и навигацких наук директором стал профессор Леонтий Магницкий, в помощь ему прикрепили несколько молодых преподавателей из выпускников, окончивших с отличием полный курс Навигацкой школы.

Кроме учителей указом императора в августе 1715 года предписывалось перевести к 1 октября из Москвы в Санкт-Петербург всех учеников старших классов. В Навигацкой школе остались лишь учащиеся начальных классов. Профессор Магницкий со своими помощниками продолжал обучать их арифметике, геометрии и тригонометрии. Численность учащихся московской школы еще некоторое время составляла 500 человек, однако вскоре она резко уменьшилась до 150 воспитанников.

Школу математических и навигацких наук расформировали в 1752 году, после учреждения в Петербурге Морского шляхетного кадетского корпуса.

Здание Сухаревой башни с годами ветшало, все в нем приходило в упадок. Однако по-прежнему из поколения в поколение тгередавали москвичи легенды об этом странном, стоявшем на высоком холме особняке, об его огромных часах, чей циферблат был виден издалека. Обыватели истово крестились, слушая рассказы стариков о том, что в Сухаревой башне «колдун Брюс» делал золото из свинца и что-де именно в ее тайниках по сей день хранится «книга черная», написанная самим дьяволом. Сотни разных легенд, одна нелепее другой.

В верхних ярусах башни московские умельцы впоследствии разместили огромные цистерны, вошедшие в систему старинного водопровода, снабжавшего Москву водой.

По воскресеньям около старой Сухаревой башни кипел торг, туда, как на праздник, шла вся Москва, и подмосковные крестьяне и заезжий провинциал.

Против роскошного дворца Шереметевской больницы вырастали сотни палаток, раскинутых за ночь только на один день. От раннего рассвета до потемок шумело здесь великое торжище.

Сюда в старину москвичи ходили разыскивать украденные у них вещи, и небезуспешно, потому что исстари Сухаревка слыла местом сбыта краденого.

После войны 1812 года, как только стали возвращаться в Москву жители и начали разыскивать свое разграбленное имущество, генерал-губернатор граф Ф.В. Ростопчин издал приказ, узаконивший положение о том, что «все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто в данный момент ими владеет, и что всякий владелец может их продавать, но только один раз в неделю, в воскресенье, в одном только месте, а именно на площади против Сухаревой башни». И в первое же воскресенье горы награбленного имущества запрудили старинную площадь, и хлынула Москва на этот невиданный рынок, прозванный народом Сухаревкой.

«Сухаревка стала особым миром, никогда более не повторяемым» – так писал о ней знаменитый московский летописец, писатель, знаток России и Москвы, Владимир Алексеевич Гиляровский.

Печальна судьба исторического памятника – Сухаревой башни, где в начале XVIII века размещалось первое военно-морское училище России – Навигацкая школа.

Историки Рой Медведев и Петр Хмельницкий – авторы брошюры «Лазарь Каганович» – отмечают, что в июне 1931 года на пленуме ЦК ВКП(б) нарком Каганович сделал доклад, сыгравший, по-видимому, ключевую роль в судьбе Москвы и советской архитектуры в целом. Предполагалось сделать Москву своеобразной «лабораторией» строительства и «образцовым» городом. Сносились старые жилые здания и многочисленные культовые строения. В 1932 году в Кремле снесли Вознесенский и Чудов (XIV век) монастыри, Николаевский дворец и храм Спаса на Бору (XII век), на улице Фрунзе в том же году была уничтожили церковь Святого Николая Чудотворца, построенная в 1682 году «по прошению стремянного полка стрельцов».

На городском совещании архитекторов Каганович цинично заявил: «…ведь характерно, что не обходится дело ни с одной завалящей церквушкой, чтобы не был написан протест по этому поводу».

Осенью 1934 года решилась судьба Сухаревой башни. Из Сочи на имя Кагановича последовала телеграмма от Сталина и Ворошилова: «Мы изучили вопрос о Сухаревой башне и пришли к тому, что ее надо обязательно снести. Предлагаем снести Сухареву башню и расширить движение. Архитекторы, возражающие против сноса – слепы и бесперспективны. Сталин, Ворошилов».

Через день последовал услужливый и циничный отклик Лазаря Кагановича: «…Я дал задание архитекторам представить проект ее перестройки (арки), чтобы облегчить движение… Теперь бы я попросил разрешить мне немного выждать, чтобы получить от них проект. Так как он, конечно, не удовлетворит нас, то мы им объявим, что Сухареву башню ломаем. Если вы считаете, что не надо ждать, то я, конечно, организую это дело быстрее, т. е. сейчас, не дожидаясь их проекта».

Архитекторы еще трудились в надежде спасти исторический памятник – «Колыбель русского флота», – а шустрым Лазарем Кагановичем все уже решено.

Когда разборка Сухаревой башни началась, ведущие архитекторы страны и общественность отправили отчаянное письмо Сталину. Вождь спокойно ответил: «Лично считаю это решение правильным, полагая, что советские люди сумеют создать более величественные и достопамятные образцы архитектурного творчества, чем Сухарева башня».

«УКАЗУЮ ОСНОВАТЬ НА АДМИРАЛТЕЙСКОМ ОСТРОВУ МОРСКУЮ АКАДЕМИЮ»

Северная война продолжалась. Планами кампании 1713 года предусматривалось занятие русскими войсками всей южной части Финляндии вплоть до г. Або (Турку). Завоеванная территория могла стать важным стратегическим плацдармом для высадки войск в Швецию. Осуществлению этого проекта император придавал исключительное значение. «Ежели дойдем летом до Абова, то шведская шея мягче гнуться станет», – писал он генерал-адмиралу Ф. М Апраксину.

В августе того же года Або сдался на милость победителя, в течение осени и зимы русские войска овладели населенным пунктом Ваза и целым рядом других важных городов на восточном берегу Ботнического залива. Шведские войска потерпели сокрушительное поражение, а их остатки были отброшены далеко на север Финляндии. Виктория знатная. Разбили шведов – первое в Европе войско. Теперь русское командование получило возможность перенести наступление на вражескую территорию. Однако для этого требовалось перебросить в Або гребной флот, не сумевший в 1713 году пробиться из-за сильного противодействия шведской эскадры, стоявшей у полуострова Гангут (Ханко).

Весной 1714 года русский флот возобновил активные военные действия, к июню достиг Гангутского полуострова, но вновь был остановлен кораблями шведов.

Создалось чрезвычайно сложное положение. Русские не имели достаточных сил, чтобы вступить в бой с мощным неприятельским флотом. Операция по прорыву на запад 99 скампавей [7] с пятнадцатитысячным десантом находилась на грани провала.

Прибывший к месту сосредоточения русского гребного флота царь Петр, ознакомившись с создавшейся оперативной обстановкой, разработал остроумный и смелый план военной операции – перетащить через самую узкую часть Гангутского полуострова на западную сторону несколько скампавей с гвардейцами и завязать активный бой в тылу неприятеля. Дезориентированные шведы, по мнению императора, должны будут срочно отвлечь часть королевского флота от мыса Гангут и таким образом создадут благоприятные условия для прорыва основных сил русских. Уловка Петра I удалась блестяще. Шведская эскадра оказалась раздробленной и вынуждена была драться на два фронта.

Гангутское сражение произошло 25-27 июля 1714 года и закончилось первой блестящей победой отечественного регулярного флота. Команды шведских судов, не выдержав стремительной абордажной схватки, одна за другой сдавались в плен. Восхищаясь действиями русских моряков в этом бою, Петр I отмечал: «Воистину нельзя описать мужество российских войск как начальных, так и рядовых, понеже абордирование так жестоко чинено, что от неприятельских пушек несколько солдат не ядрами и картечами, но духом пороховым от пушек разорваны».

Победа при Гангуте показала превосходство русского военно-морского искусства и имела огромное военно-политическое значение. Инициатива боевых действий на Балтике полностью перешла к русскому флоту.

Вскоре после виктории, одержанной при Гангуте, российский император принял решение сконцентрировать подготовку морских офицеров и корабельных специалистов в новой столице – Санкт-Петербурге, у моря, где тогда располагалась основная военная база русского флота.

В конце 1714 – начале 1715 года последовали указы Петра I об учреждении в столице «на Адмиралтейском острову» Морской академии. Одновременно император утвердил официальные циркуляры, регламентирующие ее деятельность.

Для того времени это являлось серьезным нововведением для россиян. В начале Северной войны в Школе математических и навигацких наук давали лишь более или менее специальные знания, причем в очень сжатом виде, с тем чтобы уложиться в темп развития регулярного отечественного флота и хода боевых действий. Обстоятельства тогда требовали оперативной подготовки морских офицеров. При этом упор в основном делался на изучение сугубо прикладных наук, в то время как гуманитарным предметам практически не уделялось должного внимания.

Теперь же, в дни великих побед русского оружия, в преддверии победоносного завершения затянувшейся изнурительной Северной войны, царя Петра не устраивали вчерашние специалисты. В государственных интересах требовался иной уровень их подготовки. В 1714 году стало очевидным, что система военно-морского образования в стране нуждается в коренном усовершенствовании. Подробно изучив опыт работы военно-морских кадетских корпусов Франции, Англии и Дании, Петр I разработал детальный проект основания в столице военно-морского учебного заведения нового типа, которое, однако, по своей сути и задачам не являлось автоматическим повторением зарубежной практики. Прежде всего, император учел, во всех деталях, значительный опыт работы Навигацкой школы, специфические особенности и различия в динамике развития общества в России и в интересующих его приморских европейских государствах.

В завершающем периоде русско-шведской войны обстановка в Петербурге нормализовалась, и примерно с 1715 года в город начинают переводиться все военные училища. Столица быстро становится центром светского просвещения, подготовки моряков, артиллеристов, инженеров, архитекторов, медиков, учителей и служащих.

Заложенное в Санкт-Петербурге в 1704 году Адмиралтейство быстро разрасталось. Вокруг него строились управленческие конторы, мастерские, амбары и склады. Здесь же селились мастеровые и разночинный люд, причастный к морскому делу. На набережной Невы, неподалеку от Адмиралтейства и Главного штаба, возводились дома для крупных морских начальников: «великого адмиралтейца» генерал-адмирала графа Ф.М. Апраксина, адмирала К.И. Крюйса, соратника Петра I – кораблестроителя и видного политического деятеля А.В. Кикина и др.

Служебные строения и жилые дома Морского ведомства занимали в то время довольно значительную территорию, ограниченную Невой и Фонтанкой. В первой половине XVIII века район Петербурга, принадлежавший Морскому приказу, назывался Адмиралтейским островом.

Мысль об организации в новой столице Морской академии не могла не возникнуть как у царя, так и у его ближайших соратников, участвовавших в строительстве и укреплении отечественного регулярного флота. Недосягаемость Петербурга для шведов после Гангутской победы давала полную возможность реализовать эту важную государственную идею.

26 мая 1714 года царь Петр, находясь в плавании на корабле «Екатерина», лично написал капитан-поручику Григорию Григорьевичу Скорнякову-Писареву: «Господин капитан-поручик! Понеже господин адмирал граф Апраксин писал, дабы выслали в Питербург с Москвы из Навигацкой школы учеников, которые выучили геометрию, 20 человек, и когда оные в Питербург приедут, тогда прими и учи артиллерии, а заранее о том донеси князю Александру Даниловичу Меншикову, дабы он велел к приезду их сделать в Питербурге в удобном месте избы, где их учить». Распоряжение царя является официальным документом, свидетельствующим о переводе части воспитанников московской Школы математических и навигацких наук в новую столицу.

В 1715 году император собственноручно утвердил подробную «Инструкцию к Уставу Морской академии в Санкт-Петербурге», в деталях регламентировавший строгий распорядок учебы и жизни воспитанников на новом месте. «Низшее» Навигацкое училище еще некоторое время продолжало пребывать в Москве, а в новой столице торжественно открыли Морскую академию – военно-учебное заведение совершенно иного типа.

Академия была рассчитана на 300 учащихся из числа представителей привилегированных сословий. 20 декабря 1715 года император издал указ, предписывавший: «Которые есть в России знатных особ дети, тех всех от 10 лет и выше выслать в школу Санкт-Петербургскую, а в чужие края не посылать, и чтоб оные недоросли высланы были нынешнею зимою». «Школою Петербургскою», упомянутой в царском указе, являлась недавно открытая в новой столице Морская академия.

Разработанные и утвержденные царем проект и инструкция военно-морского учебного заведения, как уже упоминалось, во многом учитывали опыт работы французских морских кадетских училищ Марселя, Тулона и Бреста. Петру I учебные программы этих морских училищ понравились, прежде всего, за разумное сочетание в них утилитарных прикладных специальных наук с гуманитарными дисциплинами. Именно подобная система подготовки морских офицеров импонировала императору, и, естественно, ее принципы фигурировали в основе учебного процесса в классах Морской академии. Впервые система отечественного военно-морского образования предусматривала специальную программу подготовки офицеров флота и одновременно закладывала основы приобщения молодых людей к истокам национальной и мировой культуры.

Теперь кроме военного обязательного раздела, предусмотренного Адмиралтейским регламентом (изучение навигации, артиллерии, фортификации и пр.), учебная программа содержала общеобразовательные предметы. В Морской академии курсантам на выбор предлагалось изучить в совершенстве один из семи иностранных языков: английский, французский, немецкий, шведский, датский, итальянский или латинский. В новом морском учебном заведении в обязательном порядке преподавались также политика, геральдика, генеалогия, история, литература, юриспруденция, гражданские законы и архитектура. Особую группу учебных предметов в академии представляли «шляхетные искусства»: фехтование, верховая езда, танцы.

Создание в Петербурге Морской академии знаменовало собой существенный уровень европеизации отечественной специальной системы образования. Однако справедливости ради заметим, что пройдет еще немало лет, прежде чем военно-морское учебное заведение действительно станет очагом культурной жизни столицы и российского общества.

По сравнению с прошлыми годами комплектование академии прошло довольно быстро, «без особых принуждений» со стороны царя. Чиновник польского посольства и автор «Краткого описания Петербурга» X. В. Вебер утверждал, «что во всем пространстве Российского Государства не было ни одной знатной фамилии, которая бы не представляла в Морской академии сына или ближайшего родственника».

Размещалась Морская академия в непосредственной близости от Адмиралтейства, в доме бывшего единомышленника Петра I, кораблестроителя и государственного деятеля А.В. Кикина, необоснованно арестованного по делу царевича Алексея и казненного.

Здание находилось «на набережной линии» Невы, на месте нынешнего Зимнего дворца, на углу, обращенном к Адмиралтейству и Главному штабу. Дом был, по-видимому, небольшой (описания его не сохранилось), так что к нему пришлось срочно пристроить несколько мазанок. Неподалеку от него располагались хоромы командующего российским флотом, генерал-адмирала Ф.М. Апраксина.

Набережная Невы на участке от Адмиралтейства до «почтового дома» (впоследствии на его месте возвели Мраморный дворец) в то время усиленно укреплялась. В болотистую почву забивали бесконечное число свай, закидывали фашинник, землю, щебень. Участок обсаживали вывезенными из Гамбурга липами. Против Адмиралтейства специально отгородили часть заливного луга для выпаса коров и овец адмиралов Апраксина и Крюйса.

На первых порах работы Морской академии ощущалась едва ли не полная неподготовленность ее к началу занятий. В первую очередь существовали многочисленные проблемы с обживанием неприспособленного для учебных целей дома Кикина. Строение нуждалось в капитальной перепланировке и ремонте. Для этого требовалось не только время, но и значительные финансовые средства, постоянно отсутствовавшие у дирекции академии.

Не менее важной проблемой в тот период являлся недостаток необходимого числа опытных преподавателей для проведения полноценных занятий в объеме высочайше утвержденной учебной программы.

Из Москвы в Морскую академию перевели профессоров А.Д. Фархварсона и Стефана Гвина. Им на первых порах приходилось вести занятия по нескольким учебным дисциплинам. Правда, вскоре в помощь профессорам – англичанам из Школы математических и навигацких наук срочно откомандировали 8 навигаторов, успешно окончивших полный курс обучения в Москве. Позже по распоряжению Адмиралтейств-коллегии профессор Фархварсон подготовил из пяти бывших выпускников Навигацкой школы преподавателей навигации и астрономии, занявших соответствующие вакантные места в новом учебном заведении.

Педагоги-профессора, являвшиеся по своему положению руководителями отдельных предметных курсов Морской академии, стали официально именоваться «мастерами», а их помощники – выпускники Навигацкой школы – «подмастерьями». Следует особо отметить, что преподавателей, желавших занять вакансии в штате Морской академии, в начале XVIII века недоставало главным образом из-за довольно низкого жалованья и проблем с жильем. Тогда при приеме на работу преподавателей в Академию конкурсы или аттестации не устраивались. Обычно принимали всех, кто хотел работать. Неудивительно, что в первые годы существования Морской академии в Петербурге уровень подготовки воспитанников был не очень высоким.

Артиллерии в академии обучал капитан-поручик лейб-гвардии Преображенского полка Г.Г. Скорняков-Писарев, ас 1719 года этот предмет стал вести бомбардир-сержант Иван Невский, получавший за свой труд, кроме полковой дачи, 2 рубля в месяц. Искусство фехтования воспитанникам преподавал иностранец Гейман, чье жалованье составляло 550 рублей в год (более чем в 20 раз по сравнению с русским коллегой-бомбардиром).

Для обучения учащихся Морской академии «фронту» со дня основания учебного заведения к нему специально прикомандировали гвардии поручика Бестужева, гвардии прапорщика Ковтырева и двух сержантов лейб-гвардии Семеновского полка.

Изучение «корабельной архитектуры» для воспитанников организовали непосредственно в Адмиралтействе – на его стапелях, где строились сказочно красивые корабли того времени, с четкими, изящными линиями корпуса, множеством парусов, с богато украшенной резьбой кормой и декоративным ростром. Каждый чудо-красавец здесь же вооружался пушками различных калибров и конструкций. В классах размещенной в Адмиралтействе школы учащиеся приветствовали Филиппа Петровича Пальчикова – первого отечественного кораблестроителя, получившего в России законченное инженерное образование и по окончании Морской академии назначенного императором руководителем «модель-каморой», в которой хранились модели, чертежи и описания построенных судов. Но «модель-камора» являлась не только своеобразным хранилищем (архивом), но и местом, где создавались проекты и чертежи будущих военных судов. По существу, здесь тогда находилось первое отечественное конструкторское бюро судостроительной промышленности.

Петр I, принимавший экзамен у выпускника Морской академии, высоко оценил талант и знания Ф.П. Пальчикова и поручил ему готовить в Адмиралтействе стапели для закладки военных кораблей. Кроме того, император возложил на него все работы по ремонту судов Балтийского флота. Талантливый кораблестроитель разработал оригинальные методы ремонта судов в зимнее время, что позволило проводить работы круглогодично.

Личный состав Морской академии обязательно присутствовал в Адмиралтействе на торжественном построении по случаю спуска на воду каждого военного корабля. Строй воспитанников Морской академии располагался рядом с построениями Преображенского и Семеновского гвардейских полков. На Неве обычно выстраивались корабли Балтийского флота, расцвеченные флагами. На флагштоке Адмиралтейства в этот день поднимали три флага: государственный, адмиралтейский и императорский штандарт. Корабль торжественно сходил на воду под орудийный салют и ружейные залпы почетного караула. По принятому обычаю Петр I лично вручал строителю корабля на серебряном блюде по три «царских» рубля за каждую пушку, установленную на спускаемом военном судне.

Администрации и официальным государственным попечителям Морской академии не удалось сразу полностью укомплектовать ее «знатных особ детьми». Официальные сведения, относящиеся к работе учебного заведения за 1717 год, свидетельствуют, что некоторые его ученики были «наги и босы», «кормились вольною работой», а иногда даже «побирались, волочась между дворами». Безусловно, эта категория воспитанников академии не принадлежала к ученикам из богатых и знатных семей. Выпускник Навигацкой школы, а впоследствии обер-секретарь Сената Иван Кириллович Кириллов в своем трактате «Цветущее состояние Всероссийского государства…» приводит интересные официальные данные о социальном составе воспитанников Морской академии за 1727 год. Оказывается, в то время в ней еще продолжали числиться не только воспитанники «из шляхетства», но и из разночинцев. В столичном военно-морском учебном заведении тогда существовало несколько подразделений: арифметическое, геометрическое, меркаторское, астрономическое и геодезическое. Арифметике в 1727 году «обучалось 20 детей шляхетства и 17 разночинцев»; геометрии и тригонометрии – «39 шляхтичей»; плоской навигации – «55 знатных особ детей и 28 разночинцев»; астрономии – «4 шляхетных воспитанника»; геодезии – «24 шляхтича и 7 разночинцев» и т. д. Таким образом, общее число «шляхетных воспитанников» уже в первые годы существования Морской академии значительно превышало численность учеников-разночинцев.

Петр I верил, что Морская академия станет идеальной школой подготовки отечественных морских офицеров новой формации. Особенно часто царь посещал именно это военно-учебное заведение, находившееся неподалеку от Адмиралтейства, где ему нередко приходилось бывать.

На Адмиралтейском дворе продолжались еще строительные работы: возводили валы, прокладывали каналы, заменяли деревянные сооружения на каменные и переделывали «шпиц». С помощью Ивана Шпака, Ивана Сухого и других русских мастеровых голландский мастер Герман Ван Болес возвел башню, украшенную деревянными колоннами с резными капителями. Шпиль обили железом и на самом верху, на «яблоке», укрепили кораблик с парусами.

Слесарь Герасим Иванов и капрал Пимен Куликов установили на башне Адмиралтейства часы.

Француз Обри де ла Мотре, посетив в 1726 году Адмиралтейство, писал: «Это большой корпус или комплекс великолепных и регулярных зданий… В нем есть большой и хорошо вымощенный двор. Этот двор окружен рвами, очень глубокими и полными воды, а также прочным валом и защищен добрым бруствером. Все Адмиралтейство тоже окружено таким валом и рвом, и пройти в него можно только по подъемным мостам. В упомянутом дворе имеются два деревянных склада для хранения древесины, якорей и всего прочего, относящегося к строительству и оснащению кораблей; рядом расположен арсенал для оружия».

В здании Адмиралтейства проходили заседания Адмиралтейств-коллегии, ее президентом в те годы был сподвижник императора Федор Матвеевич Апраксин. Генерал-адмирал, государственный деятель, он стал первым, кто организовал и возглавил морскую Коллегию, решавшую ответственные и важные вопросы. На заседаниях Адмиралтейств-коллегии и в ее канцелярии Петр I появлялся обычно по утрам. Просматривал бумаги, отдавал распоряжения, выслушивал рапорты и проекты высочайших указов.

По дороге во дворец император обязательно заходил в Морскую академию и всякий раз, заметив неполадки, развал в работе, скудность и бедность академии, сердился, «учинял следствие», но, занятый войной, поглощавшей огромные средства, он не мог всюду поспеть и за всем уследить.

В 20-х годах XVIII века Морская академия, находившаяся тогда в ведении Адмиралтейств-коллегии, оказалась в крайне тяжелом положении. Из-за недостатка денег пришлось приостановить строительно-ремонтные работы в ее здании, задерживалась выплата жалованья преподавателям и воспитанникам.

10 июля 1724 года Петр I посетил Морскую академию и заметил среди ее воспитанников очень плохо одетых курсантов. На вопрос о причине подобного царь получил ответ, что жалованье курсантам выдается в неполном размере, да и то не деньгами, а товарами. Кроме бедно одетых учеников царь обратил внимание на то, что «в ученье учеников не весьма много». Выяснилось, что 85 воспитанников академии «за босотою и неимением дневного пропитания» не ходили на занятия по три, четыре и даже пять месяцев. Некоторые из учеников «за скудностию содержания» убегали и записывались в солдаты или же сообща отказывались от учения.

На нужды академии вначале отпускалась лишь половина суммы, ранее расходуемой на московскую Школу математических и навигацких наук. Но даже эти мизерные финансовые средства поступали в новое учебное заведение крайне неисправно. После личного вмешательства императора финансирование Морской академии несколько увеличилось и стало регулярным.

Учебное заведение всегда крайне нуждалось в деньгах, необходимых не только на жалованье преподавателям и содержание воспитанников, но и на приобретение учебного оборудования, учебников и методических пособий. Особенно значительные денежные средства расходовались на ремонтно-строительные работы по приспособлению бывшего жилого строения под учебное заведение. Верхний этаж дома Кикина не имел печей, их установку из-за отсутствия средств даже к зиме 1717 года так и не удалось завершить.

Первым директором Морской академии стал француз барон Сент-Иллер, приглашенный Петром I на русскую службу и представивший прекрасные рекомендации и аттестации от известных морских деятелей Франции. Согласно заключенному с ним контракту, Сент-Иллер получал довольно высокое жалованье, кормовые деньги и бесплатную квартиру. Высочайшим указом ему сразу же присвоили чин генерал-лейтенанта. Позже, в откровенном разговоре с генерал-адмиралом Ф.М. Апраксиным первый директор Морской академии поведал ему, что он «отечество свое, пожитки и чины принужден был оставить за дело, касающееся до чести» (вероятно, бежал от наказания за дуэль, которая во Франции тогда строго преследовалась).

Барон Сент-Иллер не оправдал возложенных на него надежд. Он оказался плохим организатором, в дела Морской академии не входил и ими практически не занимался. Директор постоянно со всеми конфликтовал и не только ссорился, но и дрался с преподавателями и воспитанниками. При вздорном характере и плохом знании дела он всегда обижался, когда ему на это указывали. Француз непрестанно жаловался графу Апраксину и императору на то, что его якобы «регулярно незаслуженно оскорбляют и притесняют, несмотря на его чин, завистливые и некомпетентные в морских делах люди», к коим он причислил даже светлейшего князя А. Д Меншикова – губернатора Санкт-Петербурга Прознав про это, Александр Данилович довольно откровенно высказал барону в приватной беседе свое мнение о его персоне и в заключение в довольно неделикатной форме заявил, что впредь будет учить французского барона не словами, а палкой, заставляя таким образом честно и добросовестно выполнять свои служебные обязанности.

Зная, что Морская академия является детищем царя Петра, Сент-Иллер при беседе с ним раскритиковал структуру и действующую программу учебного заведения и самоуверенно предложил императору свои услуги в осуществлении полной реконструкции и реорганизации академии при условии выплаты ему фантастической денежной суммы. Беспрецедентное поведение иноземца и его не имеющая границ наглость и бестактность вызвали искреннее недоумение и негодование генерал-адмирала Ф.М. Апраксина и естественное возмущение Петра I.

Кроме того, предприимчивый барон, вместо того чтобы заниматься делами академии, постоянно надоедал царю, направляя на высочайшее имя многочисленные «выгодные для России» авантюрные коммерческие прожекты. На одном из подобных его опу сов разгневанный царь предложил графу Апраксину: «Спросить француза, чтобы подлинно объявил» хочет ли он свое дело делать без хитростных выше описанных запросов.

И буде будет, чтобы делал, буде нет, то чтобы отдал взятое жалованье и убирался из сей земли».

Очередная ссора барона СентИллера с графом А.А. Матвеевым – государственным инспектором московского и петербургского военноморских учебных заведений, переполнила чашу терпения русского императора, который вынужден был принять решение о его увольнении с должности директора. Из Амстердама, где в феврале 1717 года находился Петр I, в Санкт-Петербург на имя графа Ф.М. Апраксина пришел высочайший указ: «Академиею ведать Матвееву, а барона С. Гилера, для его прихотей, отпустите; ибо мы надеемся на его место сыскать здесь другого».

Федор Матвеевич Апраксин вызвал к себе барона Сент-Иллера и, вручив ему указ императора об отставке, приказал покинуть пределы России.

Указ дрожал в руке незадачливого директора Морской академии, он всматривался в трудные для его понимания русские слова, подпись царя, силясь уразуметь, собрать свои мысли. Стыд! Позор! Проработал чуть больше года и бесславно выдворяют из страны! Этот русский царь – властный, грубый, страшный… Что делать? Надо что-то делать, искать защиты. Но у кого?

Пересилив свою гордыню, французский барон обратился к людям, которых он еще совсем недавно открыто презирал и оскорблял – у них он решил искать защиты и покровительства.

1 марта 1717 года бывший директор Морской академии барон Сент-Иллер передал письмо сподвижнику Петра I графу Андрею Артамоновичу Матвееву, в коем он с извинением просил мира и помощи (приводится с сохранением орфографии и пунктуации):

«Мой государь!

Известился я, что Его Царское Величество, наш Высокодержавный государь, известным есть о ссоре, как сказывается, которая есть между Вашим Сиятельством и мною. Я прихожу к Вам всепокорно просить, чтоб оную прекратить, и меня допустить ко изследованию моих обязательств, – наконец, чтобы мы могли иметь славу возставить Академию в одном порядке, из чего бы Его Величество могло получить прибыль, как оная предложена была.

В том разсуждении я хочу Ваше Сиятельство гораздо обнадежить, что я прихожу ему пожелать все те озлобления учиненные мне, и забвению предать, понеже через те наговоры, которые Ваше Сиятельство учинили Его Светлости, Пресветлейшему моему Государю Князю Меншикову, который мне угрожал палками бить, чтоб научить жить народ французской – сказывал он.

Вагие Сиятельство неизвестно, что таких потчиваний не чинят шляхтичу, в содержании нашей Европы; и еще меньше того такой особе, которая имеет честь быть в характере в генеральном управлении Академии Цесарской.

Забвению предадим, покорно прошу вас, все те безсовества и случимся в согласии добро служить нашему Высокодержавному Государю и пресечем единомышленно все при случае жалобы.

Вагие Сиятельство может быть обнадежено, что я буду иметь всегда к Вам весь респект, и все почитание, должное Вашему характеру».

Нет, забвению «прихоти» барона Сент-Иллера не предали. Ответа на свое письмо он так и не дождался. Через несколько дней крытый возок с незадачливым французом миновал последнюю русскую заставу на Нарвском почтовом тракте. За тусклым слюдяным окошком экипажа промелькнули проселки, холмы, осиновые, березовые перелески и пустынные поля государства Российского. Резвые лошади, похрапывая, размашисто били копытами по укатанной снежной дороге, увозя из непонятной России первого директора Морской академии.

С «легкой руки» французского барона Сент-Иллера в Морской академии директора подолгу не задерживались. Как правило, это были опытные российские моряки, при первой государственной необходимости их направляли на самые ответственные участки работы по руководству и командованию регулярными военно-морскими силами России.

После графа А.А. Матвеева, назначенного в 1719 году сенатором и президентом Юстиц-коллегии, академию возглавил, уже упоминавшийся выше, полковник и бомбардир-капитан Г.Г. Скорняков-Писарев, уступивший 21 апреля 1728 года директорский пост родственнику Петра I князю А.Л. Нарышкину.

В последующие годы Морской академией непродолжительное время руководили выдающиеся морские офицеры, имеющие богатый опыт службы на флоте: вице-адмирал Д. Вильстер, П.К. Пушкин, В.А. Мятлев, В.М. Арсеньев, В.А. Урусов, А.И. Нагаев, А.И. Чириков, А.Л. Афросимов и Ф.М. Селиванов. Все они в рамках непродолжительного периода времени успели сделать немало полезных дел для становления и развития главного военно-морского учебного заведения России и оставили о себе память как талантливые воспитатели, подготовившие отличных морских офицеров для русского флота.

В организационном и строевом отношении воспитанники Морской академии разделялись на 6 бригад (отделений по 50 человек в каждом). Бригадами командовали строевые офицеры, назначавшиеся из гвардейских полков. Помимо бригад в академии имелся отдельный класс геодезистов численностью 30 человек. Кстати, выпускники именно этого класса – первые русские геодезисты, много потрудившиеся впоследствии над съемкой территории России. В 1745 году Академией наук был издан первый географический атлас государства Российского. Определение широт производилось с помощью полуторафунтового квадранта (его образец бережно хранился в музее Морского кадетского корпуса) настолько точно, что по сравнению с приборами определения широт конструкции XIX века ошибки первых русских геодезистов находились в пределах от полутора до десяти минут, а погрешности долгот – около одного градуса.

В Морской академии соблюдались довольно четкое распределение учебных занятий, военный порядок и строгая дисциплина. Воспитанники должны были жить в здании академии, им запрещалось жениться ранее 25 лет. Также как и в Навигацкой школе, ежедневные занятия в Морской академии начинались зимой и осенью в седьмом, а весной и летом – в шестом часу. Изучив какой-либо предмет, воспитанник после экзамена переводился в следующий класс. Для изучения кораблестроения учащиеся Морской академии посещали Адмиралтейство, где на стапелях в то время строились военные суда разных типов и классов.

С 15 июля по 15 августа занятия в Морской академии прекращались, и каждый воспитанник имел право на летний отпуск. С него обязательно бралась подписка о явке в срок по окончании отпуска. Всякий раз, отправляя учащихся на летние каникулы, воспитатели строго напоминали им о суровом наказании в случае несвоевременного возвращения в академию.

В действующей инструкции академии в обязанности дежурного офицера вменялось наблюдение за порядком, «чтобы в академии не было пьянства, божбы, ниже Богохуления». Побеги из Морской академии считались тогда делом обыкновенным, несмотря на то что пойманных дезертиров судили военным судом. Уставом учебного заведения предусматривалось: «Бежавших сыскивать, писать в губернии, и движимое имение их отписывать на Великого Государя; а которы сысканы будут, тем учинить наказание и, собрав поручные записи, оставлять по-прежнему в ученье…»

В те суровые времена буйство, пирушки, попойки и драки на шпагах являлись среди воспитанников обычными «молодеческими» проступками. Наказания за них принимались как само собой разумеющееся. Нередко к нарушителям внутреннего распорядка применялось одно из стандартных наказаний: «Сечь по два дни нещадно батогами или, по молодости лет, вместо кнута наказывать кошками». За преступления более сложные (гражданских или военных законов) виновных прогоняли сквозь строй матросов, «вооруженных» шпицрутенами, после чего оставляли столь сурово наказанных воспитанников продолжать свое обучение в Морской академии.

При директоре Морской академии А.Л. Нарышкине воспитанники стали регулярно ходить в учебные плавания на судах Балтийской эскадры, а для изучения корабельной архитектуры кроме практических занятий на стапелях Адмиралтейства они по чертежам изготовляли реальные модели военных кораблей. Тогда же в Академии организовали наконец амбулаторию и открыли академическую типографию.

Двоюродный брат и любимец Петра Великого капитан III ранга Александр Львович Нарышкин без особых трудов убедил императора в ее необходимости. 2 января 1721 года высочайшим указом при Морской академии учреждена оборудованная всем необходимым типография. Ее разместили в помещениях мазанки, пристроенной к дому Кикина. В 1727 году в работе типографии Морской академии занято уже 16 человек. Издания типографии имели сугубо ведомственный характер. Здесь печатали морские регламенты, инструкции, копии указов, рассылаемых в морские порты, учебные пособия для учащихся Морской академии, книги морской тематики и атласы.

В 1722 году в типографии напечатали первый русский учебник механики – «Наука статистическая, или механика», написанный преподавателем Морской академии и видным деятелем петровской эпохи Григорием Григорьевичем Скорняковым-Писаревым. Учебник знакомил воспитанников с устройством и применением простых машин, являлся практическим руководством и справочным пособием для выпускников академии.

В академической типографии издали также труды бывшего воспитанника Навигацкой школы, известного мореплавателя и гидрографа Федора Ивановича Соймонова. В 1731 году здесь напечатали составленный им первый атлас и лоцию Каспийского моря. В 1738 году академическая типография выпустила в свет составленный Соймоновым атлас и лоцию Балтийского моря под названием «Светильник морской», а в 1739 году – его учебник по штурманскому делу «Экстракт штурманского искусства из наук принадлежащих к мореплаванию, сочиненный в вопросах и ответах для пользы и безопасности мореплавателей».

В 1748 и 1753 годах типография Морской академии издала фундаментальное руководство по навигации, написанное бывшим ее воспитанником и крупным ученым адмиралом Семеном Ивановичем Мордвиновым. Руководство называлось «Книга полного собрания о навигацйи».

В 1753 году, после упразднения Морской академии, типографию перевели в здание учрежденного императрицей Елизаветой Петровной Морского кадетского корпуса на Васильевский остров.

Кроме классных занятий воспитанники Морской академии были постоянно загружены значительным объемом практических заданий и поручений на многочисленных флотских объектах морской столицы, на ее верфях и различных боевых постах. Учащиеся своими глазами видели, как строились и вооружались военные корабли и галеры, как они уходили в плавание и с триумфом после сражений вновь возвращались в столицу. Все это позволяло воспитанникам академии не только активно изучать морское дело, но и становиться истинными патриотами своей отчизны и ее регулярных военно-морских сил.

В 1716 году указом Петра I в России учреждается воинское звание гардемарин, присваиваемое выпускникам морской академии, зачисленным в гардемаринскую роту.

Семен Иванович Мордвинов, выпускник Морской академии и будущий адмирал российского флота, вспоминал, что «после окончания Академии в январе 1716 года осматривал нас государь в доме графа Ф.М. Апраксина и я быв написан в числе сорока человек во флот, послан с ними в Ревель. Здесь определен я на корабль „Архангел Михаил“, гардемарином, и с того времени восприняли гардемарины начало».

После опубликования высочайшего указа в официальных государственных документах наряду со старым стало фигурировать и видоизмененное наименование столичного военно-морского учебного заведения – «Академия морской гвардии». Из повседневного лексикона тогда же изъяли присваиваемое ранее выпускникам Навигацкой школы и Морской академии звание навигатор и официально утвердили новое воинское звание гардемарин, заимствованное Петром I из Франции, где так называли молодых людей знатных фамилий, готовившихся стать морскими офицерами. В переводе с французского слово обозначает «морской страж» или «морской гвардеец».

Гардемаринская рота стояла особняком от основного состава воспитанников Морской академии. Зачисленные в ее состав гардемарины должны были регулярно пополнять ряды командного состава, тогда как остальные выпускники учебного заведения чаще всего занимали вакантные должности офицеров морской артиллерии и иных корабельных специалистов.

Каждый гардемарин, зачисленный в роту, принимал присягу: «Я… обещаюсь всемогущим Богом верно служить Его Величеству Петру Великому, Императору Самодержцу Всероссийскому и Его наследникам со всею ревностью, по крайней силе своей, не щадя живота и имения…»

Любопытно, что воинское звание гардемарин, учрежденное в России Петром I, просуществовало более двухста лет (до 1918 года). При этом первоначально оно было всего лишь переходным от выпускника Морской академии к званию мичмана, которое до 1732 года в России не являлось офицерским чином и приравнивалось к должности унтер-офицера.

Летом гардемарины проходили службу на военных кораблях, постигая практику морского дела, выполняя последовательно обязанности матросов, комендоров и морских солдат; обучались «корабельному правлению, вели журналы мореплавания и производили обсервации» (определение места корабля).

Согласно инструкции, обучение гардемарин на кораблях производилось в следующем порядке: первый час – изучение штурманского дела под руководством корабельного штурмана; второй час – теория и практика артиллерии под руководством артиллерийского офицера; третий час – изучение морского дела, управление парусами под руководством шкипера, боцмана; четвертый час – солдатское обучение с мушкетом.

Во время плавания гардемарины обязаны были работать на мачтах, парусах, а в бою находиться при орудиях и служить как солдаты.

Зимой гардемарины продолжали теоретическое обучение в Петербурге, Кронштадте или в каком-либо ином порту, куда в конце навигации приходил корабль. Они в обязательном порядке заучивали основные положения Морского устава Петра I, имевшего на тот исторический период главенствующее значение «в регламентации корабельной службы и подготовке будущих офицеров флота». Проводя зиму в столице, гардемарины наравне с другими воспитанниками учились в академии, но только в отдельных классах. Те же, кого зима заставала в иных портах, состояли под неусыпным надзором морского офицера, назначенного специально по приказу главного командира порта. Офицер строго наблюдал как за «порядочным образом жизни» гардемарин, так и за их обучением теоретическим наукам. Для учебных занятий гардемаринам в каждом порту отводилась особая комната и назначались преподаватели из числа наиболее опытных морских офицеров.

В российском «Портовом регламенте» имелась отдельная глава, посвященная правилам содержания гардемарин в порту. В частности, в ней указывалось, что «гардемарины, будучи в порту, должны собираться во все дни поутру, летом в шестом, а зимою в седьмом часу, в определенное место для краткой молитвы, которая положена поутру и ввечеру на кораблях. А по отправлению молитвы должны итить в палату, определенную для их обучения, где мастеры их будут учить. А именно: в понедельник рисовать поутру два часа, пополудни артиллерийскому делу два часа. Во вторник по утру инженерской два часа, пополудни навигацкой два часа. В среду имеют ходить в палату, где корабельные мастеры и иные искусные офицеры будут им по правилам толковать строение кораблей и пропорции всех частей в корабле, поутру два часа и пополудни два часа. Экзерциции солдатской в месяц два дни, в те дни, которые они в другие науки не ходят, а стрельбою из ружья и из пушек во все те дни, как учат матрозов, пушкарей и солдат. Сие обучение гардемаринам тем, которые вышеописанных наук в школе уже обучились. А которые не учились или не совершенно обучились, тех во время бытия их на земли отсылать в школы и обучать».

Портовый регламент предписывал также регулярно занимать гардемарин такелажной работой и быть при «валянье» (кренговании [8]) кораблей, если он случится в порту. Прикомандированный к гардемаринам морской офицер был обязан ежемесячно направлять главному командиру порта персональные ведомости об успеваемости и сведения о поведении своих подопечных. Регламент требовал, чтобы командир порта, оценив способности каждого гардемарина и выявив какие-либо склонности и таланты к наукам, создавал необходимые условия для их совершенствования.

На кораблях, согласно боевому расписанию, гардемарины сразу же включались в команды орудийных расчетов, а в плавании вместе с матросами практиковались в постановке парусов и управлении кораблем. Особое внимание уделялось практике штурманской работы. Штурманскому делу гардемарины обучались в море, непосредственно на рабочем месте корабельного штурмана. Обучение гардемарин искусству кораблевождения поручалось непосредственно командиру корабля (капитану) или его помощнику (капитан-лейтенанту).

Первый официальный комплект гардемаринской роты император утвердил 27 мая 1718 года. Его численность тогда составила 300 выпускников Академии морской гвардии. Позже, в 1724 году, Петр I установил число гардемарин в 200 человек, а в 1729 году Адмиралтейств-коллегия сократила их численность до 144 человек.

С самого начала гардемарин разделили на старших и младших. По старшинству в списке роты, в зависимости от индивидуальных способностей и успехов в учебе, происходило начисление им денежного довольствия и назначение на высвободившиеся мичманские должности.

Содержать гардемарин Петр I повелел «противу гвардии солдат», и жалованье выплачивать ста старшим гардемаринам по 16 рублей, а двумстам младшим – по 12 рублей в год. По условиям своего содержания и обеспечения рота гардемарин приравнивалась к элитарным гвардейским полкам: Преображенскому и Семеновскому.

Чтобы лучше понять материальное положение зачисленных на военную службу гардемарин, целесообразно привести цены на основные продукты питания в Петербурге в тот период времени (по сравнению с остальной Россией они тогда считались очень высокими; меры веса приводим в килограммах, а стоимость продуктов – в копейках).

В 1715-1716 годах 1 кг муки крупчатой стоил 5 копеек, 1 кг масла коровьего – около 8 копеек, 1 кг говядины – около 5 копеек, 1 кг сала, свинины, ветчины – 7-8 копеек, 1 кг лучшей рыбы (осетрины) – около 10 копеек, 1 кг семги – 12-13 копеек, 1 кг судака, щуки – 3-4 копейки, 1 кг сельди – около 2 копеек. Таким образом, сопоставив денежное содержание гардемарин и цены на основные продукты питания, можно предположить, что при регулярном и своевременном получении ими денежного довольствия они не должны были испытывать особой нужды.

В строевом отношении гардемаринская рота являлась копией гвардейской со всеми присущими ей воинскими должностями и чинами. Кроме рядовых гардемарин в роте числились гардемарины-сержанты, каптенармусы, фурьеры и капралы. Обычно унтер-офицерские чины присваивались гардемаринам «с наиболее хорошей успеваемостью и нравственностью».

Кроме каптенармуса, ответственного за хранение ротных вещей и гардемаринской амуниции, все остальные гардемарины, включая унтер-офицеров, активно участвовали во всех служебных ротных мероприятиях и регулярно ходили в плавания наравне с командами морских судов, к которым они были приписаны.

Обучение гардемарин «воинским экзерцициям» проводилось офицерами лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков. Начиная с 1741 года гвардейцев заменили морские офицеры. В полном соответствии с адмиралтейским регламентом для обучения гардемарин воинским строевым дисциплинам к этой работе специально прикомандировывались «один гвардейский капитан, один лейтенант и два унтер-лейтенанта из лейб-гвардии».

С 1716 по 1728 год гардемаринской ротой командовал гвардии капитан Козинцев с группой гвардейских офицеров: капитан-поручиком Захарьиным, подпоручиками Пасынковым и Стерлеговым. В 1731 году ротой командовал уже флотский офицер лейтенант Борис Загряжский, зачисленный в гардемаринскую роту еще в 1728 году в чине унтер-лейтенанта «для обучения гардемарин экзерциции и наукам, которые он знал». До этого же момента офицер служил в Морской академии подмастерьем на курсе геодезии. В 1731 году унтер-лейтенанта от флота Загряжского «за прилежное обучение гардемарин» пожаловали чином поручика и назначили командиром гардемаринской роты, для чего Адмиралтейств-коллегия специально просила Сенат сделать морскому офицеру это назначение в порядке исключения. В официальном прошении Сенату указывалось, что «хотя по регламенту и положены в гардемаринской роте гвардейские офицеры, токмо оных за незнанием навигацких наук при той роте быть невозможно и полезнее заменить их флотскими офицерами, по должности своей знающими морскую науку и фронтовую службу, и такие офицеры ныне при флоте имеются».

В 1746 году, согласно именному указу, командором гардемаринской роты назначили капитана флота Ф.М. Селиванова, исполнявшего тогда обязанности директора Морской академии. При нем значительно пополнили и усилили преподавательский состав академии и гардемаринской роты. В те времена учебное заведение гордилось своими опытными педагогами. В нем работали А.И. Нагаев, А.И. Чириков, С.Г. Малыгин и многие другие известные морские офицеры – выпускники Навигацкой школы. Все они имели богатый опыт службы на флоте, являлись прекрасными специалистами своего дела, хорошо знали все тонкости педагогической работы и оставили о себе память как выдающиеся воспитатели, подготовившие целую плеяду морских офицеров.

Воспитанники Морской академии и гардемаринской роты, как, впрочем, и все остальные чины Морского ведомства, по сравнению с военными других родов войск длительное время не имели строго узаконенной формы одежды и выбирали ее по своему усмотрению и вкусу. Ко всему этому следует добавить, что даже обер-офицеры флота не имели тогда одинаковых форменных военных мундиров и всегда пестро и довольно необычно выглядели на официальных приемах и церемониях. В связи с этим распоряжением Адмиралтейств-коллегии было строго указано морским офицерам на службу и в караулы «являться в мундирах, а не в партикулярных своих кафтанах». Еще несколько лет флотские офицеры, унтер-офицеры, шкиперы, баталеры и другие лица Морского ведомства, не имея узаконенного образца военной формы, продолжали по-прежнему носить собственную повседневную одежду разнообразных фасонов и расцветки. При этом иные выглядели «весьма непристойно и приличности никакой не имели». Случалось так, что из-за неимения на складе сукна или подкладки одного цвета офицеры шили мундиры не из зеленого сукна, а из красного, голубого и иных цветов.

После учреждения при академии гардемаринской роты ее воспитанники также не обеспечивались форменной одеждой. Временно приказом директора им разрешалось оставаться в матросской одежде, которую каждый гардемарин получил на корабле, к коему он был приписан. Поэтому первые годы гардемарины по своей форменной одежде ничем не отличались от матросов регулярного флота. В деле генерал-адмирала Апраксина сохранилась справка об обмундировании нижних чинов флота. В ней, в частности, отмечалось: «Повелено давать морского флота матросам с 1 апреля 1711 года мундира: по паре бострогов со штанами канифасных, из серых сукон тож число, по паре башмаков с пряжки, по паре чулков, по две рубахи с порты, по шапке или шляпе в два года. В батальоны по кафтану и по камзолу с штанами в три года».

Только 20 мая 1723 года высочайшим указом гардемаринам предписано иметь особую форму одежды, «во всем сходную с лейб-гвардией Преображенским полком, то есть: кафтаны темно-зеленые, у кафтанов воротники и обшлага, и также камзолы и штаны красные, а шинели василькового цвета». Правда, форменная одежда гардемарин все же несколько отличалась от обмундирования солдат Преображенского полка: преображенцы носили красные чулки, а гардемарины имели чулки белого цвета.

Позднее, в 1728 году, Адмиралтейств-коллегия распорядилась пошить гардемаринам «для образца» кафтан василькового цвета с красным воротником и обшлагами вкупе со штанами из красного сукна. Гардемаринам-сержантам предлагалось «обложить кафтан позументом по полам, кругом клапанов, по воротнику, обшлагам и на фалдах». Рядовым гардемаринам предусматривалась отделка галунами только воротника и обшлагов. Однако представленный коллегии образец новой форменной одежды для гардемарин по целому ряду причин не утвердили, и они по-прежнему продолжали в обязательном порядке носить форменную одежду, «во всем сходную» с таковой в лейб-гвардии Преображенском полку. Эта форма одежды просуществовала вплоть до ликвидации Морской академии.

Гардемарины имели шпаги с золочеными эфесами, ружья и амуницию, «бывшую, однако, в большой неисправности и лежавшую без управления».

Получение военной формы всегда являлось впечатляющим событием для воспитанников Морской академии, зачисленных в гардемаринскую роту. Вот что писал в своих воспоминаниях бывший гардемарин С.Ф. Огородников: «Я должен был, не без сожаления, снять с себя свой домашний излюбленный костюм и белье и облечься во все казенное, начиная с обуви до форменного галстука включительно. Подгонка моего нового костюма прошла быстро. Скоро я очутился в однобортной с белыми металлическими пуговицами куртке темно-зеленого сукна, с бархатным стоячим воротником, без красных суконных погон (их дали уже после), и в широких брюках без карманов, так, что носовой платок я должен был иметь в левом рукаве куртки».

Форменную одежду гардемарины были обязаны содержать в чистоте и выглядеть в ней опрятно. Категорически запрещалось продавать обмундирование. По этому поводу в петровском Морском уставе 1720 года даже имелась специальная статья следующего содержания: «Если кто свой мундир, ружье проиграет, продаст или в заклад отдаст, оный имеет в первый и другой раз жестоко наказан, а в третий расстрелян или на галеру сослан быть. А тот, который у него покупает или принимает такие вещи, не токмо то, что принял или купил, безденежно таки возвратить, но втрое, сколько оное стоит, заплатить должен и сверх того на теле наказан будет».

Гардемарины состояли на действительной военной службе, и обязанности их на корабле строго определялись Морским уставом в следующих словах: «В бой как солдаты, в ходу как матросы».

Весь период навигации гардемарины проводили на военных судах в море, приобретая необходимые знания и практические навыки. Личный состав гардемаринской роты практически ни разу не собирался вместе, так как летом гардемарины всегда находились в плавании, а зимой – в различных портах на стоянках военных кораблей. Администрация же гардемаринской роты – ее командир, офицеры, педагоги, обслуга – и ротные вещи находились в столице. Штабом этого военно-морского подразделения оставалась Морская академия, в специальных классах которой обычно занимались гардемарины, «зимующие» в Петербурге или Кронштадте. В этот период они, как правило, жили неподалеку от академии у своих родственников или, за неимением таковых, на арендованных обывательских квартирах.

В соответствии с высочайшим указом от 1719 года на содержание гардемаринской роты регулярно выделялось 7282 рубля в год. Все виды довольствия для гардемарин поступали из канцелярии генерал-кригс-комиссара. Во всех учебных делах личный состав роты, в том числе ее офицеры, подчинялись директору Морской академии.

При организации гардемаринской роты Петр I вначале предусматривал принцип строгой преемственности ее комплектования. Он справедливо полагал, что рота гардемарин должна комплектоваться только из выпускников Морской академии, «которые превзошли науки» и отлично себя зарекомендовали за весь период обучения. Вначале так оно и было, все открывавшиеся в гардемаринской роте вакансии заполнялись только выпускниками академии, овладевшими основами круглой (или меркаторской) навигации, а также сферической геометрии. Но затем, во время болезни императора, этот четкий и вполне закономерный порядок формирования элитного военно-морского подразделения перестал соблюдаться. В конце 1724 года в составе роты появились гардемарины, с трудом овладевшие основным курсом геометрии, а несколько человек, занявших вакансии гардемарин, сумели овладеть лишь курсом арифметики. Через три года после смерти основателя гардемаринской роты в ее составе насчитывалось уже 70 человек, закончивших свое образование всего лишь курсом арифметики по учебнику Магницкого.

Кроме того, имели место и отдельные случаи «прямого» заполнения вакантных мест в гардемаринской роте недорослями, не обучавшимися в Морской академии, но прошедшими предварительную подготовку в домашних условиях. Как правило, это были сыновья заслуженных морских офицеров, дети, неоднократно ходившие вместе с отцами в плавания и успешно сдавшие экзамены офицерской комиссии, утвержденной главным командиром порта, по месту жительства кандидата. Отец такого недоросля обычно направлял в Адмиралтейств-коллегию прошение о зачислении сына в гардемаринскую роту, к которому прилагал подробную информацию об уровне его познаний и свидетельство, выданное офицерской комиссией о результатах проведенного экзамена. Члены коллегии иногда довольствовались поступившими в ее адрес документами и принимали решение о зачислении кандидата на вакантное место в гардемаринской роте. Но все же чаще Адмиралтейств-коллегия выносила вердикт о проведении недорослю предварительного собеседования и экзамена в Морской академии. При удачно сданном экзамене шансы такого кандидата в гардемарины значительно повышались, если он до этого успевал сделать с отцом или другим морским офицером несколько «морских кампаний». Подобный документ всегда служил хорошей рекомендацией для решения о зачислении в гардемаринскую роту.

Особой привилегией пользовались сыновья заслуженных адмиралов. Для них делалось неофициальное исключение из общих правил. За заслуги отцов для продолжения морской династии потомки обер-офицеров флота обычно зачислялись в роту без экзамена, при этом нередко им сразу же присваивался чин мичмана.

Время пребывания воспитанников в звании гардемарина было определено сроком в шесть лет и девять месяцев. Однако на практике последующее их производство в мичманы зависело не только от индивидуальных способностей кандидатов, но и от их старшинства в списке роты, числа выполненных ими «морских кампаний» и от результатов аттестации каждого гардемарина капитаном военного корабля, к которому они на этот период были приписаны. Заполняемый индивидуально аттестационный лист содержал подробные сведения о количестве проведенных гардемарином «морских кампаний», их конкретных датах, времени нахождения в море и о пунктах назначения морских вояжей. Помимо этого, командир обычно давал довольно объективную оценку знания практикантами штурманского, констапельского [9] искусства, солдатской экзерциции и матросской работы. Особое место при аттестации занимала графа оценки знания гардемарином «корабельного правления и морской практики».

Любопытны сведения из двух индивидуальных аттестаций выпускников гардемаринской роты, претендовавших на присвоение первого офицерского чина в 1725 году: 1. Гардемарин Логин Голенищев-Кутузов, приписанный к кораблю «Ревель», имел четыре «кампании» в 1721-1724 годах; в общей сложности за это время в море практикант пробыл 12 месяцев. Командир корабля высоко оценил профессиональные навыки своего подопечного в штурманской и констапельской науках, а также в деле солдатской экзерциции. Оценки навыков гардемарина по кораблевождению и морской практике оказались, по мнению командира судна, «средними». 2. Гардемарин князь Александр Юсупов, приписанный к фрегату «Святая Екатерина», за этот же период с грехом пополам провел лишь одно плавание, ибо большую часть отведенного для учебы и практики времени провел в домашнем отпуске. Известный на Балтике «морской крестник» Петра I капитан фрегата «Святая Екатерина» капитан I ранга Калмыков по всем разделам и предметам, включенным в аттестационный лист гардемарина, с негодованием начертал – «ничего не знает».

Неудивительно, что часто, вопреки положению Морского устава, утверждающего, что гардемарин ранее 7 лет службы не может быть хорошим мичманом, практиковалось как досрочное производство в следующий воинский чин, так и в более поздние сроки. Реальное пребывание в звании гардемарина зависело от целого ряда причин, но главными из них все же оставались способности кандидата и наличие свободных мичманских должностей. Поэтому в истории гардемаринской роты встречались случаи, когда вместо положенных семи лет некоторые гардемарины становились мичманами через 3-4 года, другие же задерживались в звании гардемарина по 20 лет и более.

В соответствии с положением Морского устава гардемарины должны были в течение 7 лет служить как солдаты, и лишь по прошествии этого периода после аттестации они получали право на производство в первый офицерский чин.

Подобная длительная система обучения гардемарин, соединявшая теоретические занятия с практическим изучением морского дела, дала возможность Петру I в относительно короткое время организовать качественную подготовку знающего и опытного офицерского состава флота, что в конечном счете позволило резко сократить набор иностранцев на русскую службу, а затем правительственным указом в январе 1721 года вообще прекратить их прием.

Огромное значение для формирования офицерского состава имело установление императором постоянных должностей и чинов в соответствии с выполняемыми обязанностями. Согласно утвержденной в 1722 году «Табели о рангах», все сухопутные, морские и гражданские чины были разделены на 14 рангов (сословий).

Во флоте они носили следующие названия: унтер – лейтенант, лейтенант, капитан-лейтенант, капитан III, II и I ранга, капитан-командор, шаутбенахт (контр-адмирал), вице-адмирал, адмирал, генерал-адмирал. С 1732 года новым офицерским чином стал и чин мичмана.

Главным условием служебного повышения при Петре I стали приобретенные кандидатом на чин знания, опытность и проявленные достоинства. Поэтому в петровские времена было принято, что все, независимо от происхождения, должны начинать службу от низших чинов, то есть с исполнения матросских и унтер-офицерских обязанностей.

Право производства гардемарин в офицеры принадлежало царю, совершалось его указом. При Екатерине II Адмиралтейств-коллегии разрешили присваивать воинские чины до капитана II ранга включительно. Производство обер-офицеров по-прежнему оставалось прерогативой императора. Документом, подтверждавшим воинский чин, являлся выданный офицеру «Патент».

К сожалению, следует отметить, что после смерти Петра I производство гардемарин в офицеры резко замедлилось. Положение высочайшего указа при назначении и производстве в мичманы и унтер-лейтенанты выпускников гардемаринской роты практически не выполнялось. Теперь чаще всего служебное положение и порядок получения чинов зависели не от знаний и достоинств кандидата, а от знатности рода и протекционизма. Кроме того, начиная с 1737 года производство гардемарин в офицерские чины вообще временно приостановили.

В конце 1748 года Адмиралтейств-коллегия, напоминая Сенату о своих неоднократных просьбах возобновить производство гардемарин в офицерские чины, с тревогой извещала о создавшейся на флоте критической ситуации с кадрами. Подобное положение болезненно сказывалось на продвижении по службе гардемарин, особенно из незнатных дворянских родов, без состояния и постоянного дохода. Им приходилось продолжительное время оставаться флотскими унтер-офицерами, получать небольшое жалованье, довольствоваться полуторной матросской порцией пищевого довольствия и иметь при этом лишь одно преимущество перед нижними чинами – принимать пищу не из общего котла с матросами, а из индивидуальной посуды. В портах гардемаринам приходилось подолгу жить в примитивных условиях и снимать комнаты у матросов или мастеровых. Многие из гардемарин, несмотря на способности и успехи в учебе, так и не смогли занять открывавшиеся вакантные места мичманов. История оставила нам печальный пример, когда гардемарин-ветеран Иван Трубников, прослужив в этом воинском звании 30 лет, так и не стал мичманом. В 1744 году гардемарин Трубников в возрасте 54 лет был уволен в отставку «по болезни и старости».

Продолжительная служба гардемарин в унтер-офицерских чинах, нелегкие условия выполнения ими непосредственных профессиональных обязанностей на кораблях, плохое материальное обеспечение явно дискредитировали Морскую академию и резко снизили число ее учащихся.

Морская академия и флот в то время невыигрышно смотрелись по сравнению с сухопутными учебными заведениями и армией, где проще обстояли дела с производством в офицерские чины и продвижением по служебной лестнице.

В 1732 году в столице учреждается первый сухопутный шляхетный корпус с правом производства в офицеры «не быв в солдатах, матросах и других низших чинах». Подобное право не распространялось на Морскую академию. Морская служба теперь во многом проигрывала в глазах дворянства, старавшегося определиться в сухопутную армию и ее учебные заведения. Адмиралтейств-коллегия неоднократно обращалась в Сенат с просьбами «о сравнении Морской академии с сухопутным кадетским корпусом». В документах, направленных в Сенат, указывалось на нищенское положение воспитанников академии, «которым жалованья едва достает на самую скромную пищу и которые, за неимением одежды и обуви, иногда не могут являться в классы, взирая на подобных себе, обретающихся в кадетском сухопутном корпусе кадет, которые хотя и не в таких трудных науках обстоят, но во всяком довольствии находятся, бескуражны остаются».

Размещение столичного военно-морского учебного заведения в неприспособленном и небольшом помещении (в доме Кикина) не позволяло рационально организовать в нем учебную и воспитательную работу. В 1727 году бытовые и производственные условия Морской академии еще более ухудшились после того, как в ее стенах разместили Адмиралтейств-коллегию со всеми службами и адмиралтейской аптекой. Начались бесконечные хлопоты директоров академии об увеличении помещения. Императрица Анна Иоанновна пожаловала Морской академии каменный дом, ранее принадлежавший князю Алексею Долгорукому. Здание находилось на Васильевском острове на набережной Невы, там, где позже был возведен массивный корпус Академии художеств.

Однако переезд в новое здание практически не изменил в лучшую сторону условия пребывания преподавателей и воспитанников Морской академии. Адмиралтейств-коллегия продолжала настаивать на строительстве нового здания, приспособленного к целям и задачам ведущего столичного военно-морского учебного заведения.

Положение дел постоянно ухудшалось, и 29 марта 1749 года Адмиралтейств-коллегия в составе адмиралов Захара Мишукова, графа Николая Федоровича Головина, генерал-кригс-комиссара князя Михаила Андреевича Белосельского-Белозерского, обер-цейхмейстера князя Бориса Голицына и контр-адмирала Воина Яковлевича Римского-Корсакова, обсудив на своем заседании вопрос о состоянии дел по подготовке кадров морских офицеров для отечественного флота, признала обстановку критической. В протоколе, составленном по итогам этого заседания и переданном через канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина императрице Елизавете Петровне, говорилось, что «флоты и адмиралтейства приходят в крайнее несостояние больше всего от великого недостатка в штаби обер-офицерах, которых коллегия по запретительному указу 1743 года пополнять и производить не может, и потому все офицеры, служащие долго, без всякого производства остаются обескуражены, иностранцы уходят от морской службы и детей своих в морскую службу не отдают; оставшиеся после иностранцев места, а также и другие упалые, нет надежды, чтобы могла пополнить Морская академия, ибо никто уже из русских, а наименьше из знатного дворянства детей своих в оную отдать охоты не имеют… Если бы удалось в Морскую академию вдруг набрать достаточное число учеников, тут надобно долго ожидать, пока доброго офицера получить можно, ибо не только нельзя скоро окончить науку, но и для практики надобно довольно времени…» Коллегия пришла к единодушному заключению, «что при таких обстоятельствах без скорого и сильного поправления, одним словом, весь флот и адмиралтейство в такое разорение и упадок приходят, что уже и со многим временем поправить оное весьма трудно будет».

Коллегия с тревогой утверждала, что «теперь уже весьма близкая опасность все несказанные Императора Петра Великого труды потерянными видеть».

Докладчик по морским делам князь Михаил Андреевич Белосельский-Белозерский приобщил к заключению комиссии Адмиралтейств-коллегии прошение, в котором для императрицы давалась подробная информация о крайне неблагополучном положении питомцев Петра I – гардемарин, которым «…в научении не менее 6-7 лет надлежит быть и по регламенту выучить все науки, а потом иметь вступить только в унтер-офицеры, почему паче кураж к научению и охота к службе простыть и охладеть может… А понеже служба морская есть многотрудная, охотников же к ней весьма малое число, а ежели смею донести, никакого, – академия состоит хотя из дворянства, но весьма из небогатого, почти платья и доброго пропитания не имеющего, и следовательно, в большие чины, чтобы были с добрыми квалитетами офицеры, надежды и впредь, по их воспитанию, положить невозможно. Нынешние же офицеры, кои почти все заводу Государя Императора Петра Великого (ибо во время Императрицы Анны Иоанновны Морская академия едва ли не вся переведена была и весьма в малом числе дворян осталось), ежели каким-либо образом оные от безкуражицы скоро перевестися могут, то в самом деле не без трудности кем исправлять будет морскую службу, понеже в сухопутстве офицера в 3 года доброго получить можно, а морского менее 12 лет достать невозможно».

По приказанию дочери Петра I императрицы Елизаветы Петровны Сенат и Адмиралтейств-коллегия разработали проект военно-морского учебного заведения нового типа. 15 декабря 1752 года высочайшим указом Навигацкая школа в Москве и гардемаринская рота в Санкт-Петербурге были упразднены, а Морская академия преобразована в Морской шляхетный корпус.

В период с 1717 по 1752 год из Морской академии было выпущено более 750 человек, в большинстве случаев мичманами, однако кое-кого из гардемаринов производили не только в унтер-лейтенанты, но и в лейтенанты.

За 35 лет существования Морская академия выпустила целую плеяду известных русских офицеров, чьи подвиги прославили Россию и ее флот. В классах этого военно-морского учебного заведения зародились основы знаменитых флотских традиций и морского братства.

Первыми мичманами, выпущенными из стен Морской академии, стали в 1717 году два брата Мусины-Пушкины. В 1721 году в числе выпущенных академией 86 мичманов были С.Г. Малыгин, составивший опись северных берегов Сибири; А.И. Чириков, главный помощник В.И. Беринга, открывший северо-восточный берег Америки; князь Михаил Белосельский-Белозерский – член Адмиралтейств-коллегии; А.И. Нагаев – ученый-гидрограф и директор Морского шляхетного кадетского корпуса.

Выпускниками Морской академии были также знаменитые российские адмиралы С.И. Мордвинов, В.Я. Римский-Корсаков, Г.А. Спиридов, И.Л. Голенищев-Кутузов, В.Я. Чичагов, Д.Л. Овцын, И.С. Хитрово, Я.Ф. Сухотин, генерал-адъютант А.Л. Афросимов и др. Многие выпускники Морской академии принимали участие в знаменитом Чесменском сражении – Андрей Елманов, Федот Клокачев, Степан Хметевский, Василий Лупандин, Петр Бешенцов. В этом сражении погибли капитан I ранга Федор Плещеев, капитан III ранга Василий Барш, лейтенант Михаил Рагозев, мичманы Степан Кропоткин и Михаил Рыкунов.

«ПОВЕЛЕВАЕМ ДЛЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ПОЛЬЗЫ УЧРЕДИТЬ МОРСКОЙ ШЛЯХЕТНЫЙ КАДЕТСКИЙ КОРПУС»

После смерти Петра Великого отечественный флот лишился своего основателя и вдохновителя. Строительство кораблей приостановилось. Финансовые затруднения отразились на состоянии оставленного императором огромного регулярного флота, на кораблях которого служило, в общей сложности, около 27 000 моряков. Боевые суда постепенно ветшали. В управлении флотом пошли раздоры, дисциплина и порядок стали падать. На кораблях ощущался значительный недокомплект матросов и офицеров. Морская служба потеряла свою престижность, многие офицеры стали переходить в армию, поскольку производство в чины и продвижение по службе на флоте проходили с нарушением основных принципов и законов, утвержденных его основателем. В основе кадровой политики теперь главенствовали не способности и заслуги офицера, а личные связи. Все рассыпалось, как карточный домик.

В послепетровское время дело подготовки морских офицеров пришло в упадок. Комплект воспитанников в обоих учебных заведениях (Навигацкой школе и Морской академии) снизился с 830 до 250, жалованье преподавателям и учащимся платили ничтожное, и притом еще неисправно. Лучшие учителя вынуждены были увольняться.

Этот тяжелый период в истории Морской академии продолжался довольно долго. К середине XVIII века явно назрела потребность в военно-морском учебном заведении иного типа, которое, с одной стороны, удовлетворяло бы сословные чаяния дворянства, а другой – обеспечивало бы подготовку высококвалифицированных морских офицеров.

15 декабря 1752 года высочайшим указом августейшей дочери Петра Великого, императрицы Елизаветы Петровны, учреждается «для государственной пользы Морской шляхетный кадетский корпус». Новое учебное заведение носило закрытый характер. Само название указывало на его привилегированное положение. В него принимались теперь исключительно лица дворянского происхождения. Воспитанники, которые стали именоваться кадетами (от французского cadet – «младший»), жили в помещениях Морского корпуса под надзором офицеров-воспитателей.

Директором корпуса назначили образованнейшего офицера Российского флота, капитана I ранга Алексея Ивановича Нагаева. Один из первых русских ученых-гидрографов, морской офицер происходил из небогатой дворянской семьи, чье родовое имение находилось в Московской губернии.

Окончив в 1722 году Морскую академию в чине мичмана, он, распоряжением Адмиралтейств-коллегии стал числиться преподавателем гардемаринской роты и в течение 5 лет обучал гардемарин навигации.

В 1729 году Алексей Иванович принимал участие в плавании на фрегате «Амстердам – Галей» из Кронштадта в Архангельск. Позже, находясь в служебной командировке в Астраханском порту, офицер произвел опись части Каспийского моря и руководил постройкой плоскодонных судов. В 1739 году Нагаев произвел не только промер фарватера от Петербурга к Выборгу, но и провел детальную опись Финского залива. С 1740 по 1743 год он командовал фрегатами «Кавалер» и «Меркуриус». В 1745 году возглавил работу по анализу материалов второй Камчатской экспедиции и на их основе составил первую карту Берингова моря. В начале 50-х годов на основании проведенных замеров глубин Балтийского моря Нагаев составил подробную «Лоцию» с описанием фарватеров и входов в порты Финского залива, Балтийского моря, Зунда и Скагеррака. По его предложению в Кронштадте в 1752 году впервые организовали пост систематического наблюдения за погодой и морем, прогнозировавший наводнения при западном ветре.

А.И. Нагаев, проработав в Морском шляхетном кадетского корпусе 8 лет, по существу являлся его главным организатором и ведущим педагогом-методистом.

В Морской шляхетный кадетский корпус перевели дворянских детей из Навигацкой школы, Морской академии и гардемаринской роты. Имущество и учебное оборудование упраздненных военно-морских заведений передали в распоряжение администрации Морского корпуса. Новое военно-морское учебное заведение разместили в бывшем особняке генерал-фельдмаршала Б. X. Миниха – командующего армией в русско-турецкой войне. Дом располагался на углу 12–й линии Васильевского острова и набережной Большой Невы.

Особняк Миниха по своему внешнему виду и отделке принадлежал к лучшим столичным дворцовым строениям XVIII века. С ним тогда мог соперничать лишь дворец Светлейшего князя А.Д. Меншикова, возведенный на противоположном берегу Невы. По свидетельству современников, Меншиков недолюбливал Миниха, а тот, зная об этом, вел себя всегда достаточно осторожно, стараясь ничем не спровоцировать гнев всесильного временщика.

Феерическое возвышение Миниха началось позже. Взошедший на престол Петр II назначает его главным начальником Санкт-Петербурга, Ингерманландии, Карелии и Финляндии, причем эту должность граф стал совмещать с обязанностями генерал-полицмейстера столицы.

После смерти Петра II Миних вместе с Э.И. Бироном и А.И. Остерманом входит в тройку верховных правителей России при дворе Анны Иоанновны. В знак полного доверия императрица в 1731 году назначает его президентом Военной коллегии, председателем Комиссии по исправлению военной части в России и членом Верховного тайного совета. Энергичный и честолюбивый, Миних принимается за дело. В 1732 году он уже генерал-фельдмаршал. В 1735 году – возглавляет русскую армию в войне с Турцией. Потеряв 100 000 солдат он все же наносит туркам решительное поражение при Ставучанах и очищает от них часть Крыма и всю Молдавию. Однако по мирному договору, заключенному в Белграде, почти все завоеванное пришлось вернуть. Бесславно закончившаяся война стала итогом деятельности царствования Анны Иоанновны. 17 октября 1740 года императрица скончалась, назначив преемником своего двухмесячного внучатого племянника Ивана Антоновича. Регентом при нем должна была стать его мать – Анна Леопольдовна.

Между тем удачливый фельдмаршал Бурхард Христофорович Миних обживал комнаты роскошного особняка на Васильевском острове и показывал многочисленным гостям дворцовые апартаменты.

Особняк возник в результате капитальной перестройки двух жилых домов, располагавшихся на набережной Большой Невы. Один из них, находящийся на углу набережной и 12-й линии, представлял собой «образцовые палаты», построенные из маломерного голландского кирпича в 1718-1719 годах архитектором Д. Трезини по проекту Ж. – Б. Леблона. Палаты строились на государственные средства, как «образцовый дом» для петербургских обывателей и якобы по повелению Петра I предназначались автору проекта – Трезини. Однако данное обещание выполнено не было, палаты подарили «в вечное владение» дипломату графу А.И. Остерману, заключившему выгодный для России Ништадтский мир со Швецией.

В 1732 году племянница Петра I императрица Анна Иоанновна специальным указом пожаловала Остерману «бывшие места князя Меншикова на Адмиралтейском острову по берегу Невы-реки от Исаакиевской церкви вниз по реке». Позднее на этом участке возвели здание Государственного Сената и дом графини А.Г. Лаваль. Дом же Остермана на Васильевском острове, взятый в казну, вначале решили передать основанному в те годы Сухопутному кадетскому корпусу. Однако строение оказалось неудобным для размещения в нем военного учебного заведения, и императрица пожаловала его графу Б. X. Миниху. Прикупив еще и соседний дом Ф. Матвеева, Миних начал перестройку зданий в роскошный особняк дворцового типа. Полагают, что автором его проекта являлся помощник архитектора Леблона зодчий П. Жирар.

Перестройку двух смежных строений провели весьма аккуратно, без ненужной ломки существующих стен и перебивки оконных проемов. Оба дома в семь осей по фасаду имели в центре трехосевые ризалиты, сохраненные архитектором на фасаде дворца. Значение центра зодчий подчеркнул дополнительным аттиковым этажом, прорезанным окнами, дававшими свет для главного дворцового зала. Фасад и интерьеры особняка имели богатое убранство: живописные и лепные плафоны, позолоту, печи, декорированные синей голландской плиткой.

Фельдмаршал Миних, считая себя великим полководцем, потребовал украсить внутренние и наружные стены своего дворца трофейными турецкими знаменами, пушками, оружием и фигурами пленных турок в оковах. Резные карнизы украшали фасад дома. На особом возвышении перед фронтоном красовались четыре деревянные статуи. По обеим сторонам этой живописной группы полукругом размещались трофеи фельдмаршала и вырезанные из дерева военные атрибуты.

Уже после завершения отделочных работ Миних приобрел еще один дом на смежном участке по набережной в сторону 11–й линии, принадлежавший генералу князю Баратынскому. Графу Б. X. Миниху злая судьба помешала насладиться жизнью в роскошных апартаментах дворцового комплекса на набережной Большой Невы. Счастье изменило ему.

После смерти Анны Иоанновны Миних некоторое время являлся фаворитом у регентши преемника на императорский престол. По просьбе Анны Леопольдовны он арестовал Бирона, претендовавшего на место регента. После удачного переворота Миних составил текст манифеста для регентши, возведя себя в ранг генералиссимуса и первого министра по военным и гражданским делам. Однако Анна Леопольдовна, утвердив его в должности первого министра, решительно отвергла пункт, касающийся генералиссимуса, так как это звание она предназначала своему мужу – Антону Ульриху.

Историк С.М. Соловьев справедливо отмечал, что «вся сила Миниха основывалась на расположении к нему Анны Леопольдовны… Это было чувство благодарности за освобождение от Бирона; но благодарность – чувство тяжелое, если не поддерживается другими чувствами, если нужно беспрестанно говорить самому себе: „Я должен быть расположен к этому человеку, потому что он оказал мне услугу. Если бы при этом Анна Леопольдовна постоянно внушала, что она должна держаться Миниха, как человека верного и необходимого, то, конечно, она бы и держалась его и с течением времени привыкла к нему; но тут именно близкие люди употребляли все старания, чтоб уверить правительницу в неблагонадежности и опасных замыслах фельдмаршала, знаменитого честолюбца… Что Миних даже опаснее Бирона, потому что даровитее и отважнее его».

28 января 1741 года Анна Леопольдовна по совету Остермана отставляет Миниха «от дел иностранных, как человека в этом не сведующего». Заодно все гражданские дела она передала в ведение Черкасского и Головкина.

Разгневанный Миних сгоряча подает в отставку, та охотно принимается.

Отставной фельдмаршал подумывает податься на службу к прусскому королю, но медлит, надеясь, что судьба вот-вот переменится. И она действительно переменилась. В ночь на 25 января 1741 года в результате дворцового переворота на трон взошла дочь Петра I Елизавета Петровна.

Главных сподвижников прежнего режима арестовали. Фельдмаршал Миних в списке арестованных значился первым. Его обвинили в государственной измене, происках против Елизаветы Петровны в бытность ее цесаревной, в преступлениях по должности: раздаче чинов немцам предпочтительно перед природными русскими, в жестокости и казнокрадстве (последнее не соответствовало действительности).

Судом фельдмаршала признали виновным и приговорили к смертной казни. В последнюю минуту на эшафоте Миниха помиловали: смертную казнь заменили вечной ссылкой в Сибирь. Все имущество осужденного генерал-фельдмаршала, в том числе и его роскошный дворец на набережной Невы, конфисковали и передали в казну.

В 1753 году состоялась торжественная передача бывшего дворцового особняка Миниха вместе с домом Баратынского новому учебному заведению – Морскому шляхетному кадетскому корпусу. Работы по его переделке и приспособлению к задачам военно-морского училища поручили одаренному зодчему того времени Савве Ивановичу Чевакинскому, опытному архитектору, отдавшему свой талант и силы строительству молодой Северной столицы.

Лучшим из возведенных Чевакинским сооружений присущи четкость и ясность объемных решений, изысканность силуэта, характерное для той эпохи богатство форм и праздничность декоративного убранства. Выдающимся примером подобного творчества является построенный Чевакинским Никольский морской собор с его многоярусной колокольней. Ансамбль собора вошел в сокровищницу русского зодчества как одно из высших достижений архитектуры русского барокко.

Старинный дворянский род Чевакинских упоминается в составленных в XVIII столетии списках новоторжцев – уроженцев Тверской земли. В более древнем списке, относящемся к концу XVI века, значится и «первой Чевакинской», умерший в 1584 году.

Кстати, архитектором Савва Иванович стал случайно, «по стечению обстоятельств». В начале XVIII века он с другими дворянскими недорослями обучался в московской Школе математических и навигацких наук, а в 1729 году продолжил обучение в стенах столичной Морской академии, готовя себя к карьере морского офицера. Бедственное положение военно-морского учебного заведения, отсутствие денежных средств заставляло тогда некоторых учеников «за скудностию содержания» убегать из академии или записываться в солдаты. С одной из групп таких воспитанников Чевакинский самостоятельно, без разрешения начальства покинул Морскую академию и записался в Измайловский полк писарем. В 1732 году его обнаружила Московская адмиралтейская контора и переправила на расправу в Петербург. Из беды будущего зодчего выручил архитектор И.К. Коробов, взявший талантливого отрока к себе учеником. Прошение, направленное знаменитым зодчим в Адмиралтейств-коллегию, удовлетворили. Чевакинскому посчастливилось избежать сурового наказания за самовольный уход из Морской академии.

Иван Кузьмич Коробов в то время занимал важную должность архитектора Адмиралтейств-коллегии. Императрица Анна Иоанновна, – племянница Петра I,поселилась в Петербурге неподалеку от здания Морской академии и Адмиралтейства, в бывших роскошных хоромах генерал-адмирала Ф.М. Апраксина. Неказистый рабочий вид верфи из окон ее резиденции постоянно раздражал императрицу и заставил издать специальный указ о перестройке Адмиралтейства. В 1728-1732 годах под руководством архитектора И.К. Коробова П-образные мазанковые корпуса Адмиралтейства были возведены в камне. Здание украсила новая башня. В ее четкие пропорции зодчий умело вписал величественную арку, а возведенный им тонкий позолоченный шпиль строения высотой 72 метра с золотым корабликом на вершине с той поры стал символом морской столицы. Сложная конструкция шпиля, его деревянные детали до сих пор поражают строителей своей прочностью и долголетием. Талантливыми учениками зодчего являлись С.И. Чевакинский, архитекторы Д.В. Ухтомский и А.Ф. Кокоринов.

Получив заказ на переделку дворца фельдмаршала Миниха, архитектор С.И. Чевакинский в 1753-1754 годах подготовил необходимую проектную документацию. Он предполагал перестроить два смежных дома, придав им единый фасад. Сохраняя оба ризалита дома Миниха, Савва Иванович превратил второй из них (считая от 12–й линии) в композиционный центр фасада, где формировался и главный вход в здание Морского кадетского корпуса, акцентированный высоким наружным крыльцом и балконом, поддерживаемым четырьмя фигурными колоннами.

Фасадную стену дома архитектор собирался частично переложить. Здание корпуса, по замыслу Чевакинского, должно было получить центральный ризалит и два симметричных боковых. Внутри строения намечалась значительная перепланировка помещений. Однако Сенат, изучив представленный архитектором проект, нашел его весьма дорогостоящим и не утвердил предъявленную зодчим смету расходов. Чевакинскому пришлось ограничиться малыми средствами. Экономия в итоге привела к тому, что зодчему не удалось в полной мере приспособить апартаменты особняка для рационального размещения в нем учебных и лабораторных классов Морского шляхетного кадетского корпуса. И все же, так или иначе, но строительные работы по реконструкции особняка Миниха успешно завершились и были приняты по акту заказчиком – Адмиралтейств-коллегией. С этого периода в бывших дворцовых апартаментах на долгие годы разместился Морской кадетский корпус.

В 1771 году во время пожара, уничтожившего половину строений Васильевского острова, значительно пострадал и бывший особняк Миниха. По распоряжению Адмиралтейств-коллегии учащихся и личный состав учебного заведения срочно перевели в Кронштадт, где Морской корпус находился более двух последующих десятилетий.

Дошедшее до наших дней здание Морского кадетского корпуса на Васильевском острове было восстановлено или, вернее сказать, заново возведено архитектором Ф.И. Волковым в 1796-1799 годах. Реконструкции подвергся весь квартал между 11–й и 12–й линиями. Капитальные стены старых домов Морского корпуса в процессе строительства зодчий постарался по возможности сохранить. Комплекс строений военно-морского заведения Волков умело объединил одним общим фасадом. Строительство этого объекта явилось первым удачным опытом сложной реконструкции целого городского квартала. Вместе с профессором Ф.И. Волковым в возведении Морского шляхетного кадетского корпуса активно участвовали его помощник А.А. Михайлов и «смотритель каменных дел» столичный архитектор Луиджи Руска.

В плане здание обращено своими боковыми фасадами к 11–й и 12–й линиям Васильевского острова, а главным – на набережную Большой Невы. Главный фасад, решенный в архитектурных формах русского классицизма, производит цельное впечатление благодаря хорошо найденным пропорциям и умелому выявлению объемов. Центр фасада выделен десятиколонным ионическим портиком, завершенным невысоким аттиком. Слегка выступающие вперед боковые башни-павильоны увенчаны плоскими куполами. Над центральным портиком главного фасада возвышается круглая деревянная башня, сооруженная в начале XIX столетия. Она служила для астрономических наблюдений.

Позже, в 1840-х, а затем в 1890-х годах в здании Морского корпуса были произведены значительные переделки, сказавшиеся в основном на планировке и отделке его внутренних помещений.

Штат Морского шляхетного кадетского корпуса в 1752 году предусматривал обучение 360 человек, подразделявшихся в строевом отношении на три роты по 120 воспитанников в каждой, а в учебном – на три класса. Таким образом, состав каждой из трех рот был смешанный. Строевая группа кадетского корпуса состояла из воспитанников первого класса (гардемарин) и двух кадетских – второго и третьего классов. Из общего числа воспитанников корпуса 30 человек готовили к службе морских артиллеристов и 30 – геодезистов.

Морской шляхетный кадетский корпус имел свой флаг, знамя и герб. Флаг – белый с синим Андреевским крестом, в середине – красный овал и в нем – шпага, градшток и корабельный руль. Корпусное знамя представляло собой белое полотнище с синим Андреевским крестом, в середине – двуглавый орел в оранжевом овале, окруженный золотым венком; в клювах и лапах орел держит карты четырех морей: Балтийского, Черного, Каспийского и Белого. Внизу овала, на голубой ленте – даты: 1752-1852. По углам креста – вензелевые изображения имени государя императора и золотые гербы корпуса.

Герб: черный двуглавый орел, в середине его – красный щит, окруженный голубой лентой, высочайше пожалованной на знамя корпуса; в лапах орла – два якоря.

В 1762 году в Морском шляхетном кадетском корпусе для его воспитанников ввели единую форму одежды и однотипное личное оружие – ружья, тесаки и снаряжение к ним.

Через 10 лет, в 1772 году, для воспитанников Морского корпуса учредили парадную форму.

Повседневное обмундирование воспитанников составляли сюртук из зеленого ординарного солдатского сукна с белыми обшлагами и воротником (на 2 года); белый коломянковый камзол и зеленые штаны солдатского сукна (на 1 год).

В комплект парадной формы воспитанников входили зеленый суконный кафтан с белым воротником и обшлагами, белый суконный камзол, зеленые штаны, белые штиблеты, башмаки с медными пряжками, шляпа, обшитая узким позументом, замшевые перчатки, белый холщовый галстук и манишка белого холста с батистовыми манжетами. На кафтане, камзоле и штиблетах – медные пуговицы. Чулки: зимой – шерстяные, летом – нитяные. Головы пудрили и носили косы. Воспитанники разных чинов и классов отличались друг от друга числом полосок узкого позумента, нашитых по краям воротника и обшлагов кафтана. Все воспитанники имели один ряд на воротнике, а гардемарины, кроме того, – еще один ряд на обшлагах и по петлям обшлагов. Капралы – дополнительно два ряда на обшлагах, каптенармусы и подпрапорщики – три ряда, сержанты – четыре.

Всем воспитанникам Морского шляхетного кадетского корпуса было установлено денежное довольствие – жалованье, размер которого зависел от старшинства учащихся: гардемарину полагалось 30 рублей, кадету второго класса – 24 рубля и кадету третьего класса – 18 рублей в год. При этом 2/3 жалованья обычно вычитались за форменный мундир, а 1/3 – за белье, обувь, стирку, починку мундиров и белья, а также прочие расходы.

В младшем (третьем) классе воспитанники изучали общеобразовательные предметы, во втором – навигацию и морские науки, а в первом (гардемаринском) классе заканчивалось общеморское образование учащихся кадетского корпуса, и выпускник представлялся к офицерскому чину.

В учебном заведении изучалось 28 наук, в том числе арифметика, геометрия, тригонометрия, алгебра, механика, навигация, география, артиллерия, фортификация, геральдика, история, политика, риторика, французский, датский, шведский, немецкий и английский языки (по выбору), а также морские эволюции (тактическое маневрирование), морская практика, такелажное дело, «архитектура членов и чертежей корабельных и галерных пропорций», фехтование, танцы.

Перевод воспитанников из класса в класс и производство гардемаринов в офицеры осуществлялись, как правило, на открывшиеся вакантные штатные места. Учебный день продолжался 8 часов. Постоянного расписания на весь учебный год в корпусе не существовало. Все кадеты и гардемарины Морского корпуса обязательно совершали практические плавания.

В каждую летнюю навигацию воспитанники корпуса распределялись по военным кораблям. Первое плавание всегда являлось событием для каждого кадета. Этот день запоминался на всю жизнь. Выход в море для будущего адмирала П.А. Данилова проходил на фрегате «Африка» вместе с артиллерийским кадетом Каневским. Практикой руководил капитан Перепегин. В своих записках П.А. Данилов вспоминает, что на второй день после его прибытия на фрегат эскадра вышла в море. «Мы были (то есть я и Каневский) всю кампанию, которая продолжалась шесть недель, за капитанским столом, ходили для практики до острова Сескара и благополучно возвратились в Кронштадтский рейд.

На фрегате должность моя была стоять на вахте, командир (то есть вахтенный начальник. – Примеч. авт.) был лейтенант Драхенфельс, который учил меня снастям и их употреблению и часто со мной разговаривал. Я вел журнал, подобный штурманскому, и бросал лаг для измерения пути корабля; мы часто фрегат поворачивали, и меня к тому приучали. Сначала меня укачивало и рвало, но научили меня проглотить на нитке кусок сырой ветчины и опять оный вынуть; с того времени меня более не укачивало… После депутатского смотра нас отослали в корпус, где по-прежнему начали ходить в класс…»

Проходя учебную морскую практику на кораблях Балтийского флота, кадеты Морского шляхетного корпуса не только приобщались к разносторонней флотской жизни, но и познавали непонятные для малопосвященных морские обычаи, традиции и церемонии.

Воспитанники Морского шляхетного кадетского корпуса, пребывая на кораблях, на себе испытывали силу давних морских традиций, которые не только укрепляли чувство воинского духа, но и формировали из кадетов, посвятивших себя флотской службе, людей высокой морали и дисциплины.

Каждый из практикантов убеждался, что в морской службе обычаи нередко становились законами, обязательной привычкой, необходимостью, формирующими служебные требования, образ жизни и поведение морских офицеров.

На кораблях кадеты сразу же сталкивались с морским обычаем признания превосходства правой стороны на борту судна. Правый трап – адмиралу, командиру, старшему офицеру, а всем прочим – левый. Воспитанник корпуса с удивлением узнавал, что шканцы [10] военного корабля – святое место, правые шканцы – святая святых. На шканцах запрещалось садиться и курить всем, кроме командира и флагмана. Этот обычай, освященный веками и ставший необходимостью, был даже занесен в Морской устав.

Познав обычай правой стороны, воспитанники сразу же выполняли его неукоснительно. Теперь, идя со старшим по званию, воспитанники оставались слева, а старший всегда находился справа. Кадета считали невеждой, если он, заметив идущего по палубе навстречу ему командира, не переходил на другую сторону. Невежливым было обгонять на шлюпке старшего по званию и должности. Армейских офицеров всегда удивлял обычай морских офицеров приветствовать даму снятием форменной фуражки. Будущему морскому офицеру приходилось также усваивать множество флотских боевых традиций и обычаев, рожденных особенностями службы на военном корабле. Одни из традиций достаточно серьезны и трагичны, как, например, морская традиция, следуя которой командир погибает вместе со своим кораблем.

Но вместе с тем на флоте существовало множество непонятных кадетам поверий, идущих неизвестно с каких времен. Однако их почему-то всегда придерживались и старались от них не отступать. Например, считалось, что выход в море в понедельник сулит беду. Оказывалось, что на корабле нельзя прикуривать троим от одной спички – один после этого обязательно погибнет. Нельзя свистеть на палубе – этим можно накликать шторм. Нужно поскрести мачту, если, лежа в штиле, хочешь ветра.

Было давним обычаем русских моряков при проходе траверза южного Гогландского маяка бросать Нептуну мелкую монету, как дань за благополучное дальнейшее плавание.

Старый моряк всегда оставался ярым противником убийства чаек и любой другой морской птицы, ибо свято верил, что в них переселяется душа погибшего моряка.

Практические плавания воспитанников Морского шляхетного кадетского корпуса обычно проходили в части Финского залива, называвшейся в морском обиходе Маркизовой лужей. Подобную историческую память оставил о себе морской министр маркиз де Траверсе, занимавший эту должность с 1811 по 1828 год. Маркиз запретил не только кадетам, но и всему флоту ходить в дальние плавания. В то время среди моряков бытовал анекдот с высказыванием морского министра: «В глубоком море корабли, упаси Бог, потопнуть могут – на якоре оно надежнее».

В соответствии с утвержденным Адмиралтейств-коллегией штатом учебного заведения в помощь директору Морского шляхетного кадетского корпуса утвердили должность капитана I ранга – ею заместителя по строевой части. В непосредственном подчинении этого должностного лица находились старшие офицеры – командиры рот. В каждой роте штатом предусматривалось четыре морских офицера-воспитателя, часто привлекавшихся к проведению занятий с кадетами, в том числе по иностранным языкам.

Корпусными офицерами Адмиралтейств-коллегия назначила способных и опытных деятелей флота: Петра Чаплина, Григория Андреевича Спиридова, Харитона Лаптева, описавшего северные берега Сибири, Евстафия Бестужева, Ивана Голенищева-Кутузова, Егора Прецкого, Ивана Шишкова и др.

Штат преподавателей теперь насчитывал более 40 человек. Их работой в корпусе руководил специальный профессор. Каждому преподавателю в соответствии с уставом корпуса полагалось иметь «подмастерьев». Из них впоследствии формировались опытные педагоги и методисты. При открытии Морского шляхетного кадетского корпуса в него перевели многих преподавателей Морской академии, а на оставшиеся вакантные должности в корпус подобрали учителей из других гражданских и военных учебных заведений, и даже из Академии наук.

Вакансию профессора курса математики и морских наук занял прибывший из Лондона английский ученый и педагог Ньюбери. Он вместе с русскими преподавателями Кривовым, Четвериковым и подмастерьями Расторгуевым, Бильцовым, Бухариным и Кургановым успешно проводил занятия с воспитанниками корпуса Курс фортификации и артиллерии возглавил опытный специалист, ранее слркивший в Морской академии, Василий Красильников. Русский язьпс успешно преподавали филологи Московской Славяно-греко-латинской академии. Теоретический и практический курс иностранных языков вели педагоги, специально для этого выписанные из-за границы.

Вопросы географии, генеалогии и ряда других гуманитарных предметов находились в ведении опытного немецкого педагога и исследователя Гейльмана.

Всем преподавателям, как, впрочем, и остальным штатным работникам корпуса, выделялись для проживания служебные квартиры.

Согласно штатному расписанию, в учебном заведении теперь работали медики, канцелярские чины, финансовые работники, мастеровые люди для наладки и ремонта учебных приборов и измерительных инструментов. В корпусе предусматривались собственная церковь с причтом и типография.

В первые годы существования Морского шляхетного кадетского корпуса его воспитанники, также как и их предшественники – учащиеся Морской академии, не имея собственной церкви, посещали один из соборов Морского ведомства – церковь Святого Николая Чудотворца на территории Морского полкового двора. Однако отдаленность культового здания от Морского корпуса, отсутствие в те годы надежной переправы через Большую Неву, как правило, затрудняли организацию регулярного посещения кадетами церкви в Морских слободах. Случалось, что многие воспитанники корпуса по несколько месяцев не посещали церковь. Правда, по согласованию с Адмиралтейств-коллегией директор Морского корпуса А.И. Нагаев временно нашел выход из затруднительного положения – в учебное заведение назначили священника, справлявшего регулярные богослужения непосредственно в здании учебного заведения, и лишь в особых случаях он направлял воспитанников в приходскую церковь.

15 декабря 1752 года высочайшим указом императрица Елизавета Петровна объявила о начале обустройства в Морском шляхетном кадетском корпусе собственной церкви «со священником, дьяконом, двумя церковниками и пономарем». Однако прошло около 9 лет, прежде чем в стенах учебного заведения открыли корпусную церковь. Ее торжественное освящение прошло 4 марта 1761 года, а 10 марта исполняющий обязанности директора Морского корпуса капитан I ранга Андрей Михайлович Давыдов официальным служебным рапортом информировал Адмиралтейств-коллегию: «В показанных по плану нижнего апартамента палатах поставлена церковь, освященная 4 марта в честь того же святого, что и бывшая полковая церковь, т. е. в честь Святителя и Чудотворца Николая». Известно, что иконостас, церковная утварь, иконы, лампады и паникадило в нее перенесли из ранее разобранного деревянного Николо-Богоявленского собора. Из Адмиралтейской церкви передали в дар серебряный потир, дискос, звездицу и ряд других культовых предметов. По отзывам воспитанников и морских офицеров, первая церковь Морского корпуса содержалась довольно бедно. Она располагалась в нижнем этаже корпусного здания «в малых покоях с низкими потолками».

Уже упоминалось, что после большого пожара 1771 года, опустошившего значительную часть Васильевского острова, сгорели не только все деревянные сооружения Морского шляхетного кадетского корпуса, но и его основные каменные строения. От них в тот трагический майский день остались одни обгорелые стены.

Воспитанников и преподавателей срочно перевели в Кронштадт и разместили в здании бывшего Меншиковского, или, как его тогда чаще называли, Итальянского дворца. В нем в феврале 1772 года освятили вторую корпусную церковь. Храм носил имя того же Святителя и Чудотворца Николая.

Морской кадетский корпус довольно долго дислоцировался в Кронштадте, его не торопились возвращать в Петербург, ибо, по мнению императрицы и многих руководителей военно-морских сил России, остров Котлин – наиболее подходящее место для морского учебного заведения. Кронштадт тогда являлся главной базой Балтийского флота: сюда приходили из походов военные корабли, отсюда отправлялись экипажи морских судов в дальние плавания. Здесь же размещалась ремонтная база флота, а также его основные складские сооружения. Однако рескриптом императора Павла I корпус в 1796 году вновь обосновался на старом месте в Петербурге.

В наследие от размещавшегося здесь временно Корпуса Чужестранных Единоверцев Морской кадетский корпус получил почти готовое новое помещение для церкви. Оно размещалось на третьем этаже дома, в его западном крыле. Новая церковь Морского корпуса имела два основных отделения: западное – с низкими потолками и восточное – с высоким, возвышающимся над черепичной крышей куполом, увенчанным крестом. За границами восточного отделения располагались просторный алтарь и ризница храма. Работы по проектированию и отделке церкви проходили под руководством молодого зодчего Л. Руска. Стены и своды храма расписал будущий строитель Казанского собора академик А.Н. Воронихин. Резной одноярусный иконостас изготовил столяр Буфендорф, а скульптурные детали для него вырезал из дерева И.П. Прокофьев. Новые иконы для храма написали талантливые русские живописцы И.Ф. Тупылев и М.Ф. Воинов, запрестольный образ, две иконы и плащаницу – «богомаз» Е.В. Мошков. Значительная часть церковной утвари была перевезена в новый храм из Кронштадта.

15 марта 1797 года директор Морского корпуса официальным рапортом доложил императору Павлу I о следующем: «Имею счастье всеподданнейше донести Вашему Императорскому Величеству, что вчерашнего дня в Морском шляхетном корпусе освящена церковь во имя Святого Исповедника Архиепископа Павла, коем память празднуется в день всерадостнейшего восшествия Вашего Императорского Величества на Всероссийский Престол. Освящение совершил преосвященный Иннокентий, Архиепископ Псковский, и к тому приглашены были: Главнокомандующий в городе, граф Буксгевден, члены Адмиралтейств-коллегии и начальствующие над училищами. Архимандрит Ксенофонт, законоучитель в Корпусе, сказывал по этому случаю проповедь».

В таком виде, с некоторыми небольшими ремонтными дополнениями, собственная церковь Морского корпуса просуществовала до 1917 года – дня его официального упразднения.

Морские кадеты и гардемарины первого десятилетия XX века, так же как и их предшественники, посещая корпусной храм, любовались находящимся справа от Царских дверей образом Христа Спасителя и установленным на южной двери церкви образом Архангела Михаила, поражающего дракона. Все воспитанники Морского корпуса всегда с восхищением рассматривали работу старых русских иконописцев – образ Святого Павла Исповедника у правого клироса храма.

Церковь Морского корпуса давала высокое нравственное и патриотическое воспитание будущим офицерам российского флота, учила верности присяге, прочно скрепляла воинское братство.

Позже на стенах корпусного храма укрепили памятные мраморные доски с именами выпускников учебного заведения, погибших за Родину. Черные доски – с именами моряков, убитых в сражениях; серые – с именами погибших при кораблекрушениях, при исполнении служебных обязанностей. Черные доски стали устанавливаться с 1854 года по инициативе и на средства генерал-адмирала великого князя Константина Павловича – шефа Морского корпуса.

Списки для досок составлялись на основании архивных документов, при необходимости уточнялись и дополнялись.

В церкви за клиросом постоянно хранилось первое корпусное знамя, на ленте которого золотом вышито с одной стороны: «1699

Навигацкая школа и с 1715–го Академия морской гвардии», с другой стороны: «1838 г. Морской кадетский корпус».

В храме регулярно публично поименно поминали героических моряков – выпускников Морского корпуса.

После упразднения Морской академии ее типографию со всем оборудованием и персоналом перевели на Васильевский остров, в здание Морского шляхетного кадетского корпуса. Распоряжением Адмиралтейств-коллегии корпусную типографию пополнили дополнительным штатом сотрудников и более совершенными печатными станками. После пожара 1771 года и перевода Морского корпуса в Кронштадт типография осталась и функционировала в приспособленном для нее здании.

В типографии продолжали издаваться труды русских и зарубежных ученых (Л. Эйлера, С. Разумовского, Н. Курганова, И. Шишкова и др.). Здесь публиковались руководства по высшей математике французского академика Э. Безу, научные труды члена шведской Академии наук Ф. Чапмана, профессора математики и навигации морской школы в Рошфоре Ш. Ромма.

Над переводом книги Ш. Ромма «Морское искусство», представлявшей собой подлинную энциклопедию по кораблестроению, судовождению и морской тактике, трудился молодой выпускник Морского шляхетного кадетского корпуса А.С. Шишков. Объемный труд, насчитывающий 900 страниц, напечатали и выпустили в свет с подробными пояснениями, примечаниями и деловыми комментариями переводчика.

Александр Семенович Шишков родился в семье небогатых дворян. Он не имел родственников, способных оказать ему протекцию в продвижении по службе. Воспитание юноша получил в Морском корпусе. В 1771 году 17–летнего гардемарина в числе 30 воспитанников направили в Архангельск, чтобы в составе команд трех построенных там 66-пушечных фрегатов возвратиться на них морем в Кронштадт.

Для молодого лейтенанта начались дальние плавания, трудная, но любимая флотская работа. Во время русско-шведской войны Шишков командовал фрегатом, отличился и удостоился награждения золотой шпагой с надписью «За храбрость». Однако морского офицера прославили не пушки, а перо. Несколько поколений Морского кадетского корпуса добрым словом поминали его прекрасные книги, помогавшие им осваивать трудную флотскую науку и нести службу на кораблях. Природный талант, отличное знание иностранных языков позволили морскому офицеру издать в корпусной типографии оригинальную серию книг и учебных пособий по морскому делу.

После вступления на престол генерал-адмирал и российский император Павел I в 1797 году разработал и утвердил новый Устав военно-морского флота. В него включили специальную главу «О историографе во флоте». Эту должность мог занимать офицер, знающий словесные науки, обязанный во время кампании находиться при главном морском начальнике и описывать все действия флота, а также составлять «меморию» для государя и в Адмиралтейств-коллегию.

18 февраля 1799 года на должность первого историографа флота Павел I назначил капитана I ранга А.С. Шишкова. Наряду с его новыми обязанностями, офицеру также поручалось подготовить трактат по истории отечественных военно-морских сил со времени их создания. Первой книгой историографа Шишкова, также изданной в корпусной типографии, стал капитальный труд «Список кораблям и прочим судам всего российского флота от начала заведения оного до нынешних времен». В 1800-1801 годах Александр Семенович в той же типографии издает «Собрание морских журналов или ежедневных записей, содержавших в себе плавания флотов, эскадр и судов российских, начиная с 1797 года…» В них А.С. Шишков привел и прокомментировал отчеты флотских соединений адмиралов А. Круза, М. Макарова, Е. Тета, П. Ханыкова, Б. Баратынского и Ф. Ушакова.

Высоко оценивая работу морского офицера, император поручил ему заняться разборкой всех научных материалов, поступавших в Адмиралтейств-коллегию, что, по существу, послужило началом планомерной организации литературной и научно-издательской деятельности во флоте. Эта работа по инициативе А.С. Шишкова позволила приступить к изданию регулярных «Морских записок» – прообраза известного ныне журнала «Морской сборник».

Выпускник корпуса А.С. Шишков, занимаясь вопросами филологии, яростно защищал устои русской жизни от иноземного, пагубного влияния. Он считал наиглавнейшей задачей развитие и укрепление в русском обществе патриотических чувств и был искренне убежден, что все наши беды происходят от слепого подражания чужеземным законам и обычаям. Бескомпромиссность подобного мировоззрения вдохновила его на написание в 1811 году знаменитого «Рассуждения о любви к Отечеству». Накануне войны с Наполеоном эта книга приобрела особую значимость в глазах общества и народа.

Бывший морской кадет шляхетного корпуса, морской офицер, адмирал флота Александр Семенович Шишков оставил о себе память как государственный деятель и ученый-филолог. С 1813 года и до конца своих дней он возглавлял Академию наук России, а в 1824 году, в возрасте 70 лет, адмирал руководил одновременно и Министерством народного просвещения. Занимая ответственные государственные посты, моряк не забывал и о флоте. В 1840 году в типографии Морского корпуса издается его пятитомный морской словарь, подготовлены к выпуску материалы о русско-шведской войне, участником которой был полный адмирал флота А.С. Шишков.

Признанием его дел звучат слова, начертанные на мраморном бюсте моряка в Российской академии наук – стихи А.С. Пушкина:

Сей старец дорог нам;

он блещет средь народа

Священной памятью двенадцатого года…

В корпусной типографии постоянно публиковались также сочинения и переводы Н.Г. Курганова, преподававшего в учебном заведении многие годы математику, астрономию, навигацию, фортификацию и другие специальные науки. В 1775 году вышла в свет «на кошт Курганова» книга, написанная специально для военных учебных заведений: «Универсальная арифметика» – общедоступное методическое руководство по математике. По нему обучалось несколько поколений отечественных кадровых военных, морских и гражданских специалистов.

Заведуя корпусной библиотекой, Николай Гаврилович имел возможность регулярно следить за достижениями мировой научной мысли. Он перевел и издал капитальный труд Бучера по кораблевождению – учебник, ставший основным пособием для воспитанников Морского корпуса.

Переведенные Кургановым книги каждый раз им тщательно редактировались. Из подлинников исключались устаревшие сведения, исправлялись досадные ошибки и неточности. Свои переводы Курганов дополнял не только современными данными, но составленными новыми параграфами и главами. Наряду с изданием книг по морскому делу, Курганов стал также знаменит своим «Письмовником», изданным в корпусной типографии и являющимся, по своей сути, первой русской энциклопедией литературных, исторических и естественнонаучных знаний.

А.С. Пушкин писал: «„Письмовник“ был и учебным пособием, и справочником, и приятной книгой для чтения, наставником, помощником во многих практических делах».

Многие ученики Н.Г. Курганова – боевые адмиралы, талантливые исследователи, ученые и педагоги (Ф.Ф. Ушаков, Д.Н. Сенявин, Ю.Ф. Лисянский, И.Ф. Крузенштерн, Ф.Ф. Беллинсгаузен, П.Я. Гамалея, Г.А. Сарычев, В.М. Головнин являлись постоянными авторами книжного издательства Морского корпуса. Их книги и научные труды регулярно выпускались в свет типографией этого специального учебного заведения в Санкт-Петербурге.

Вся работа по организации и становлению Морского шляхетного кадетского корпуса легла тяжким бременем в основном на плечи А.И. Нагаева. Кроме специальных вопросов постановки дела подготовки морских офицеров, разработки рациональных учебных программ и методических пособий, директора в буквальном смысле захлестывала мелочная рутинная хозяйственная работа: снабжение корпуса строительными материалами, дровами, продуктами питания, мебелью, бельем, одеждой, посудой, заключением строительных подрядов для расширения полезных площадей учебного заведения. Капитан I ранга Нагаев выдвинул обязательные требования об установлении жестких критериев для профессионального отбора в Кадетский корпус наиболее способных кандидатов. Он решительно отчислял из Морского корпуса неспособных или ленивых воспитанников, непригодных к освоению основных предметов и программ.

Его стиль и методы административной работы, как правило, не одобрялись Адмиралтейств-коллегией. Ее чиновники постоянно вмешивались во все распоряжения Нагаева, касавшиеся как хозяйственных, так и учебных дел. Часто, отстаивая то или иное принятое решение, директору корпуса приходилось конфликтовать не только с отдельными влиятельными членами коллегии, но и с ее президентом. Отношения между Нагаевым и вышестоящими организациями резко обострились. Неприязнь к независимому администратору сказывалась не только на нервах и состоянии здоровья Алексея Ивановича, но и на всей работе корпуса. Под тем или иным предлогом стало вдруг задерживаться финансирование строительных и ремонтных работ, ведшихся в учебном заведении, не производилась оплата счетов на учебное оборудование и продукты питания, постоянно задерживалось денежное довольствие преподавателям и учащимся.

Административная деятельность не нравилась Нагаеву – известному ученому и авторитетному специалисту-гидрографу с мировым признанием заслуг в этой области. Подобная работа, требующая ежедневных хозяйственных решений, мелочных споров и разборов конфликтных ситуаций, изматывала его, отвлекала от любимого дела, не позволяла завершить серьезные научные исследования. Вероятно, все 8 лет управления Морским шляхетным кадетским корпусом стали для А.И. Нагаева самым тяжелым и неприятным временем служения отечественному военно-морскому флоту.

В 1760 году капитан I ранга А.И. Нагаев сдал управление Морским корпусом капитану I ранга А.М. Давыдову, его вскоре сменил контр-адмирал Ф.С. Милославский. Адмирал энергично взялся за дело, ибо ему поручили «привести корпус в должный порядок». Федор Сергеевич, опытный моряк, разобравшись в сложившейся ситуации, составил план конкретных мероприятий, позволявших, по мнению его коллег, эффективно и в короткий срок улучшить работу учебного заведения. Однако при этом он поставил перед Адмиралтейств-коллегией единственное условие: упорядочить финансирование корпуса, ибо отпускаемые на его содержание кредиты по непонятным причинам не только необоснованно резко занижались, но и выплачивались не полностью. Педагоги увольнялись из корпуса, хозяйственная служба работала на пределе, а выпускники военно-морского училища не могли должным образом экипироваться.

Адмиралтейств-коллегия, одобрив планы нового директора, обратилась в Сенат с просьбой о повышении и упорядочении финансирования Морского корпуса. И организация материально-технического обеспечения учебного заведения стала постепенно налаживаться. Однако 24 апреля 1762 года император Петр III своим указом распорядился из трех столичных Кадетских корпусов (сухопутного, морского и артиллерийского) учредить одно военное учебное заведение под главным управлением обер-камергера, действительного тайного советника, генерал-лейтенанта, графа Ивана Ивановича Шувалова. Распоряжение царя незамедлительно выполнили, но уже через 2 месяца новая российская императрица Екатерина II, присутствуя на заседании Государственного Сената, отменила этот указ и приказала «отделить Морской шляхетный кадетский корпус от сухопутного и быть ему отдельно, на основании прежнего штата».

19 августа 1762 года Адмиралтейств-коллегия затребовала в свое ведение из сухопутного корпуса старшего из корпусных морских офицеров, капитана II ранга Ивана Логиновича Голенищева-Кутузова, со всеми служащими и воспитанниками Морского корпуса. Одновременно коллегия направила на высочайшее имя прошение о назначении в корпус нового директора, приложив к документу список возможных кандидатов (адмиралов) на эту должность.

Рассмотрев рапорт Коллегии, императрица Екатерина II начертала на нем свою резолюцию: «Капитану II ранга Голенищеву – Кутузову быть в оном корпусе впредь до указу, вместо положенного по штату капитана I ранга и помянутому Кутузову от интенданта Давыдова Морской корпус принять».

Иван Логинович Голенищев-Кутузов происходил из старинного дворянского рода. Его отец, флотский лейтенант, в 1743 году сначала определил своего 13–летнего сына в сухопутный кадетский корпус, но в том же году перевел его в Морскую академию, так как род Голенищевых-Кутузовых принадлежал к дворянам Новгородской губернии, кои по завещанию Петра I были обязаны пополнять корпус морских офицеров. В 1746 году 16-летний гардемарин И.Л. Голенищев-Кутузов производится в мичманы. Началась нелегкая морская служба на кораблях Балтийского флота. С 1761 года капитан-лейтенант Голенищев-Кутузов назначается преподавателем Морского корпуса.

Благодаря влиянию при дворе Ивану Логиновичу удалось увеличить финансирование корпуса, приумножить денежное содержание всех чинов учебного заведения и значительно увеличить численность преподавательского состава. Его стараниями в 1764 году в корпусе учредили должность главного инспектора классов, отвечающего за постановку и организацию учебного процесса. При первом инспекторе классов Г.А. Полетике впервые регламентировали объем учебных дисциплин, изучаемых в каждом полугодии. Теперь каждый учебный семестр обязательно завершался экзаменами. Регулярными стали самостоятельные занятия воспитанников учебного заведения.

Большинство инспекторов классов Морского шляхетного кадетского корпуса являлись опытными офицерами флота, эрудитами и высококультурными людьми, по десятку лет занимавшими свои посты и обеспечивавшими действенный надзор за постановкой занятий в корпусе.

Из числа классных инспекторов и руководителей учебной части некоторые впоследствии успешно занимали пост директора корпуса. Это, прежде всего, П.К. Карцов, И.Ф. Крузенштерн, А.П. Епанчин и последний инспектор классов – генерал-лейтенант флота А.М. Бригер.

В 1769 году в Морском корпусе открыли библиотеку. Инициатива ее организации принадлежит директору учебного заведения И.Л. Голенищеву-Кутузову.

В просторном зале корпуса расставили шкафы и полки. На них разместили печатные издания по разнообразным отраслям знаний. Фонд корпусной библиотеки хранил книги на русском и иностранных языках, в том числе последние переводы известных кораблестроителей и специалистов морского дела. Естественно, учитывая специфику военно-морского училища, для библиотеки в первую очередь приобретались учебники и основные методические руководства, необходимые для успешного освоения воспитанниками основных разделов программы, утвержденной Адмиралтейств-коллегией. Особой популярностью у учащихся пользовался труд профессора французского военно-морского училища П. Госта «Искусство военных флотов, или Сочинение о морской эволюции» в переводе И.Л. Голенищева-Кутузова.

В годы его правления в учебном заведении значительно повысились требования к изучению кадетами и гардемаринами таких важных учебных дисциплин, как корабельная архитектура, такелажное дело, судовождение и история мореплавания. Одновременно с этим в Морском корпусе улучшилось качество преподавания воспитанникам иностранных языков.

Известный историк отечественного флота Ф.Ф. Веселаго писал: «С назначением в Морской шляхетный кадетский корпус Ивана Логиновича Голенищева – Кутузова все приняло другой вид; вместо прежней медлительности и робких отдельных распоряжений были приняты быстрые, решительные меры – следствия единого хорошо обдуманного плана. Милости Государыни сыпались на нового начальника Корпуса. В 1763 году он был произведен в капитаны 1-го ранга; в 1764 году – в генерал-майоры и уже официально назначен директором Корпуса, генерал-интендантом флота, членом Адмиралтейств-коллегии, и – особенно лестная доверенность – определен наставником по морской части к Государю-Наследнику Павлу Петровичу…

Лишним будет говорить, что его образование, ум и деятельность соответствовали этим милостям. Иван Логинович получил превосходное воспитание, знал совершенно французский и немецкий языки и страстно любил русскую литературу. В его гостиной собирались почти все наши русские и иностранные знаменитости: ученые, литераторы и художники… Прекрасны были первые донесения Голенищева-Кутузова о состоянии Корпуса, хотя в них, может быть, несколько сильно говорилось о бывших недостатках. Так и видно в них человека пылкого, умного, который попал в любимую среду деятельности и которому счастье улыбается со всех сторон… Какая разница между утомительной, бесплодной борьбой А.И. Нагаева и успешными действиями И.Л. Голенищева-Кутузова.

Но не станем судить по одним успехам, а обратим должное внимание и на средства: у Алексея Ивановича Нагаева не было ничего, кроме собственных сил; – Голенищеву-Кутузову все благоприятствовало».

Современники полностью подтверждали характеристику, данную Ф.Ф. Веселаго директору Морского корпуса. Он действительно был широко образованным человеком, обладающим глубокими познаниями не только в морском деле, но и в истории, литературе и искусстве. Иван Логинович в совершенстве владел несколькими европейскими языками и слыл среди издателей прекрасным переводчиком. С большой любовью и вниманием он относился к своим воспитанникам, подолгу с ними беседовал и полагал, что во вверенном ему Морском корпусе постановка учебно-воспитательной работы и получение учениками морского образования должны быть результатом усвоения совокупности систематизированных знаний и практических навыков, которые впоследствии помогут офицеру флота в любой обстановке самостоятельно и успешно решать боевые задачи.

Разобравшись в причинах основных пробелов в организации учебного процесса, Иван Логинович представил в Адмиралтейств-коллегию доклад с конкретными предложениями по проведению реформы учебного заведения. В итоге Голенищеву-Кутузову удалось включить в проект обновленного Устава Морского корпуса специальный параграф, четко регламентирующий юридические права и обязанности директора, штаби обер-офицеров.

Теперь руководитель корпуса практически освобождался от мелочной опеки Адмиралтейств-коллегии и мог оперативно принимать те или иные самостоятельные решения по руководству учебным заведением без предварительного соглашения с вышестоящей инстанцией. Согласно новому Уставу, все ротные оберофицеры должны были иметь не только необходимый опыт и знания морского дела, но и ориентироваться в науках и свободно владеть одним из европейских языков. Кроме того, все офицерывоспитатели теперь проводили свою работу и в летний период времени, совершая с воспитанниками регулярные учебные плавания на кораблях или находясь с младшими кадетами в летних лагерях.

В строевом отношении кадеты и гардемарины по-прежнему подразделялись на три корпусные роты. Согласно новому Уставу, теперь каждая учебная рота имела свои персональные знамена и музыку. Первой роте вручили белое знамя с изображением государственного герба, а на желтом штофном знамени второй и третьей рот был изображен герб Морского корпуса.

При окончательном редактировании обновленного Устава Голенищеву-Кутузову впервые удалось включить специальный параграф об учреждении при Морском корпусе собственной учебной флотилии. Согласившись с мнением Ивана Логиновича, Адмиралтейств-коллегия постановила: «За весьма полезное иметь при Корпусе трехмачтовую яхту, которая могла бы ходить в море до Красной горки, в том предположении, что гардемарины, которые за малым отправлением кораблей в кампанию на берегу остаться должны, а также кадеты, обучившиеся до навигацких наук, могли, не проводя втуне летнего времени, у пристани обучаться на этой яхте, на которой, кроме тяжелой работы, должны они сами все делать и парусами управлять под командою корпусных офицеров». Яхту Адмиралтейств-коллегия обещала построить и снабдить всем необходимым за свой счет и для «тяжелых работ» укомплектовать ее командой из опытных матросов.

Внутренний распорядок Морского шляхетного кадетского корпуса строго регламентировался. Жизнь кадетов и гардемаринов была сходна с четко отлаженным механизмом, действующим по сигналу барабана. Барабанный бой заставлял их просыпаться в 6 утра и против всякого желания оставлять зимой, ежась от холода, свои далеко не мягкие, но теплые постели. Барабанная дробь укладывала их поневоле в постели в 9 часов вечера. Этот же трескучий барабанный сигнал извещал в половине первого проголодавшихся воспитанников об обеде, а в 8 часов вечера – об ужине. Подобный режим, по мнению директора и офицеров-воспитателей, приучал будущих морских офицеров к безоговорочной воинской исполнительности и дисциплине.

Занятия в Морском корпусе проходили тогда в две смены: с 7 до 11 утром и от 2 до 6 пополудни. Причем в первой половине дня воспитанники, как правило, изучали наиболее сложные науки, требующие особого напряжения и внимания (математика и некоторые морские науки). Вечером учебное расписание обычно включало «словесные науки» и некоторые морские предметы. Подобный разумный принцип составления учебного расписания в корпусе просуществовал почти до начала XX века.

Офицеры-воспитатели, в зависимости от природных способностей и прилежания своих подопечных, делили кадетов на две группы. Входящие в первую группу – «теористы» – достигали значительных высот в обучении, осваивали высшую математику, астрономию, теоретическую механику и теорию кораблестроения. Лучшие из них пользовались в среде однокурсников уважением и наделялись кличкой «зейман» (морской человек). Они впоследствии нередко становились знаменитыми флотоводцами, адмиралами, мореплавателями и первооткрывателями неизвестных территорий, островов и морей.

Вторая группа воспитанников наделялась прозвищем «астрономы», ибо они были способны овладеть лишь основами морской навигации и астрономическими сведениями, необходимыми для кораблевождения. Эта более многочисленная категория выпускников Морского корпуса обычно составляла основу отечественного флота – опытных практиков и отличных командиров боевых судов.

Кадеты, достигшие в корпусе совершеннолетия, могли сократить период обучения и раньше своих товарищей получить офицерский чин. Для этого воспитанники обычно изъявляли желание стать корабельными артиллеристами – констапелями морской артиллерии. По личным просьбам их обычно охотно переводили в особый артиллерийский класс при Морском шляхетном кадетском корпусе. Получив довольно скромные научные сведения по новой избранной ими специальности, через год они производились в офицеры морской артиллерии.

Обязательные корпусные экзамены проводились через каждые 6 месяцев обучения. Их прием теперь осуществляла специальная комиссия в составе классного инспектора, его помощника, учителей и корпусных офицеров-воспитателей.

Ежегодные выпуски из Морского корпуса становились праздником для всех и проходили торжественно. Вручение выпускникам офицерских патентов производилось на специальном заседании Адмиралтейств-коллегии. Вместе с офицерским дипломом выпускникам вручалась на экипировку денежная сумма в размере 20 рублей.

После злополучного пожара в мае 1771 года корпус перевели в Кронштадт и разместили в так называемом Итальянском дворце, помещения которого совершенно не были приспособлены для учебных целей. Комнаты и залы особняка, небольших размеров, не позволили должным образом разместить в них учебное оборудование, классные и жилые помещения. Строение требовало ремонта.

При Петре I итальянские мастера возвели для князя Меншикова большой дом с крытыми галереями и бессчетными окнами, отражавшими облачное кронштадтское небо. Дворец назвали Итальянским. Когда светлейшего князя сослали, дворец передали казне, как и все богатства, конфискованные у любимца Петра Великого.

Казенный глаз – не хозяйский глаз: Итальянский дворец действительно значительно обветшал. Ветер продувал его насквозь. Он пропах мундирным сукном и амуницией. В бывшей островной резиденции Меншикова теперь квартировало 5 рот, без малого 600 воспитанников Морского шляхетного кадетского корпуса.

Директор корпуса И.Л. Голенищев – Кутузов остался в Петербурге, обремененный многочисленными должностями и возложенными на него дополнительными государственными обязанностями. В Кронштадте военно-морским учебным заведением управляли его заместители по строевой и учебной работе: «штатный подполковник» Шубин, его заместитель «майор» Голостенов и инспектор классов Григорий Андреевич Полетика – один из образованнейших людей того времени.

Директор Морского корпуса в Кронштадте бывал крайне редко и по возвращении в Петербург пытался кое-что сделать или похлопотать о нуждах вверенного ему учебного заведения. Ему удалось вытребовать из казны довольно значительную денежную сумму на переоборудование помещений дворца в Кронштадте под учебные классы и лаборатории, на приобретение сгоревших в пожаре учебных приборов, учебников и книг. В Кронштадте вновь стал ощущаться недостаток хороших педагогических кадров. Раньше в Петербурге в Морском корпусе охотно вели занятия известные профессора столичной Академии наук и опытные педагоги других учебных заведений. После пожара маститые ученые и преподаватели не пожелали перебраться на остров Котлин.

В Кронштадте, также как и в Петербурге, воспитанники корпуса в летнюю навигацию распределялись по кораблям для морской практики. Гардемарины и старшие кадеты, в том числе и артиллерийские, совершали регулярные учебные плавания, или, как их тогда называли, «морские кампании».

В эти дни каптенармусы раздавали столовые приборы, кастеляны – белье. Кадеты выглядели именинниками. Итальянский дворец утихал. Кронштадт тоже. В так называемых губернских домах (их строили при Петре за счет губерний) пустели офицерские квартиры. Из Морского собрания, заведенного совсем недавно, больше не доносилась музыка. Гремела музыка пушечных салютов.

Практика не была прогулкой. На вахте не вздремнешь, как случалось на уроках. И не угреешься на палубе, как в спальном покое. На ходу и на якоре все зимнее, книжное оборачивалось явью. Явь поражала новизной и своей необычностью. Одни пугались будущего, другие ему радовались. Но тем и другим в море приходилось довольно тяжко.

Младшие кадеты вывозились летом в корпусной военный лагерь, расположенный неподалеку от Нарвских каменных городских ворот, в начале Петергофской першпективы (сейчас на этом месте находится Морской госпиталь). В лагере их обучали «ружейной экзерциции, пальбе и фронтовым приемам». По возвращении из лагеря в корпус оружие, боеприпасы и вся амуниция сдавались в арсенал, а воспитанники вновь приступали к занятиям.

Перевод Морского корпуса из столицы в Кронштадт значительно ухудшил не только условия проживания кадетов, но и возможности рациональной организации учебного процесса. Заметно ослабла активность, проявляемая ранее директором корпуса, находясь в Петербурге, он не мог теперь осуществлять прямого руководства и надзора за деятельностью военно-морского учебного заведения.

Дела в Морском корпусе разладились и постепенно приходили в упадок. При И.Л. Голенищеве-Кутузове нравы и поведение кадет несколько улучшились. Директор старался привить своим питомцам хорошие манеры и правила поведения. Он не поддерживал старую традицию петровских времен – выдавать гардемаринам, находящимся в учебном плавании, двойную матросскую порцию пищевого довольствия, полагая, что юношам не нужно пищи больше, чем матросам, а частое употребление порционного вина приучает их к пьянству. Иван Логинович пытался создать в корпусе и на учебных судах обстановку для культурного воспитания будущих морских офицеров. Для этого он рекомендовал предоставить гардемаринам право питаться за командирским столом. Он специально посылал из корпуса на корабли столовое серебро и скатерти, чтобы воспитанники могли чувствовать себя в комфортной и достойной обстановке.

Однако вдали от столицы корпусная жизнь проходила по довольно суровым законам, причем часто пример показывали сами офицеры. Барон Штейнгель, воспитанник Морского корпуса в Кронштадте, в своих мемуарах вспоминал, что на острове Котлин воспитание и постановка учебного дела оставляли желать много лучшего. Он рассказывает о ротном командире Бычинском, который на жалобу кадетов об отсутствии в поданной на ужин каше сливочного масла приказал позвать главного кухмистера и в присутствии воспитанников «велел бить его палками и вместе с тем мазать ему рожу тою кашею». Грубость педагогов-офицеров, естественно, порождала и жестокость среди воспитанников Морского корпуса. Порядок в ротах часто зависел не от командиров, а от старших гардемаринов. В числе спорных пунктов корпусной этики, как правило, выдвигались их претензии распоряжаться не только кадетами, но и младшими гардемаринами. Эти споры обычно решались рукопашным боем, который происходил в корпусном дворе. Дрались стенка на стенку. Корпусные поэты слагали по этому поводу оды и поэмы, прославляя «рыцарские поединки». Некоторые даже считали, что подобные суровые условия корпусной жизни воспитывали умение постоять за себя, за свое достоинство, спайку в решении общих задач.

В Морском корпусе кадеты всегда с презрением относились к тем, кто пренебрегал долгом товарищества. Абсолютно недопустимым считалось фискальство – жалобы и доносы воспитателям и педагогам. Некоторые офицеры Морского корпуса сами давали новичкам советы: «Главное, вы знайте только самого себя и никогда не пересказывайте начальству о каких-либо шалостях своих товарищей».

Правда, удержаться новичку-кадету от жалоб бывало очень трудно, ибо старшие кадеты и гардемарины довольно сурово притесняли младших. Те из новичков, кто проявлял слабость или жаловался офицерам, уважением в корпусе не пользовались. Мало того, дразнить и издеваться над такими считалось своеобразной традицией и особым развлечением.

Офицер Морского корпуса Николай Бестужев давал такой совет своему брату, идущему в первое плавание: «Не давай себя в обиду, если под силу – бей сам и отнюдь не смей мне жаловаться на обидчиков. Всего более остерегайся выносить сор из избы, иначе тебя назовут фискалом и тогда горька будет участь твоя».

И действительно, несмотря на самые жестокие наказания, начальство никогда не могло добиться иного ответа от наказуемого, кроме «не знаю». В корпусе считалось своеобразным проявлением героизма выносить самое жестокое наказание молча. Таких воспитанников называли «чугунами» и «стариками». Последнее прозвище было особенно почетно.

Однако суровое воспитание кадетов и гардемаринов, муштра и внутренние «разборки» не становились в конечном итоге причиной плохого отношения воспитанников к своему «родному гнезду». Подобное единодушие в среде морских кадетов считалось едва ли не самым главным достоинством будущих офицеров флота и формировало особую корпоративность этой категории военнослужащих. Известно, что выпускники Морского корпуса даже в эмиграции объединялись в своеобразные кают-компании и «братства», а офицеры флота в адмиральских чинах сохраняли свои старые корпусные прозвища («Корова», «Макака», «Коренной», «Рыбка» и т. д.), присвоенные им в родном учебном заведении. Не случайно в своих воспоминаниях и мемуарах, за небольшим исключением, морские офицеры всегда с мальчишеским озорством и юмором нежно вспоминали дни, проведенные в корпусе.

История сохранила для нас воспоминания воспитанников Морского шляхетного кадетского корпуса, обучавшихся в Кронштадте в разные периоды времени. Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин в своих записках-воспоминаниях приводит интересные материалы, характеризующие быт и нравы воспитанников Морского корпуса в Кронштадте. Сквозь строки мемуаров командующего Средиземноморской эскадрой так и проглядывает умная и лукавая физиономия кадета того далекого времени – кадета, описавшего не только как жилось в корпусе, но и как чувствовалось: «Это было в 1773 году в начале февраля, батюшка сам отвез меня в корпус, прямо к майору Голостенову, они скоро познакомились и скоро подгуляли. Тогда было время такое: без хмельного ничего не делалось. Распростившись меж собою, батюшка садился в сани, я целовал его руку, он, перекрестя меня, сказал: „Прости, Митюха, спущен корабль на воду, сдан Богу на руки. Пошел!“ – и вмиг из глаз сокрылся.

Корпус Морской находился тогда в Кронштадте весьма в плохом состоянии, директор жил в Петербурге и в корпусе бывал весьма редко; по нем старший был полковник, жил в Кронштадте, но вне корпуса… За ним управлял по всем частям майор Голостенов и жил в корпусе, человек средственных познаний, весьма крутого нрава и притом любил хорошо кутить, а больше выпить.

Кадет учили математическим и всем прочим касательно до мореплавания наукам очень хорошо и весьма достаточно, чтобы быть исправным морским офицером, но нравственности и присмотра за детьми не было никаких, а потому из 200 или 250 кадет ежегодно десятками выпускались в морские баталионы и артиллерию за леность и дурное поведение.

Вот и я, пользуясь таким благоприятным временем, в короткое время сделался ленивец и резвец чрезвычайный. За леность нас только стыдили, а за резвость секли розгами, о первом я и ухом не вел, а другое несколько удерживало меня, да как особого присмотра за мною не было и напоминать было некому, то сегодня высекут, а завтра опять за то же.

Три года прошло, но я все в одних и тех же классах; наконец наскучило, я стал думать, как бы поскорее выбраться на свою волю. Притворился непонятным, дело пошло на лад, и я был почти признан таковым, но, к счастью моему, был тогда в Кронштадте дядя у меня, капитан 1-го ранга Сенявин.

Узнав о намерении моем, залучил меня к себе в гости, сперва рассказал мне все мои шалости, представил их в самом пагубном для меня виде, потом говорил мне наилучшие вещи, которых я убегаю по глупости моей, а потом в заключение кликнул людей с розгами, положил меня на скамейку и высек препорядочно, прямо как родной, право, и теперь помню, вечная ему память и вечная моя ему за то благодарность. После обласкал меня по-прежнему, надарил конфектами, сам проводил меня в корпус и на прощание подтвердил решительно, чтобы я выбрал себе любое, то есть или бы учился, или каждую неделю будут мне такие же секанцы.

Возвратясь в корпус, я призадумался, уже и резвость на ум не идет, пришел в классы, выучил скоро мои уроки, память я имел хорошую, и, прибавив к тому прилежание, дело пошло изрядно.

В самое это время возвратился из похода старший брат мой родной, часто рассказывал нам в шабашное время красоты корабля и все прелести морской службы. Это сильно подействовало на меня, я принялся учиться вправду и не с большим в три года кончил науки и был готов в офицеры.

Гардемарином я сделал на море две кампании. Первая в 1778 году на корабле „Преслава“ от Кронштадта до Ревеля и обратно.

В начале 1780 года нас экзаменовали, я удостоен был из первых и лучших. 1 мая произведен в мичмана и написан на корабль „Князь Владимир“. Чины явлены нам в Адмиралтейств-коллегии в присутствии всех членов, вместе с тем дано нам каждому на экипировку жалованье вперед за полтрети, то есть 20 руб., да сукна на мундир с вычетом в год, да дядюшка Алексей Наумович подарил мне тогда же 25 руб.

Итак, я при помощи мундира и 45 руб. оделся очень исправно: у меня были шелковые чулки (это парад наш), пряжки башмачные серебряные превеликие, темляк и эполеты золотые, шляпа с широким золотым галуном. Как теперь помню, шляпа стоила мне 7 руб., у меня осталось еще достаточно денег на прожиток…»

Будущий командующий флотом Д.Н. Сенявин в своих записках, кроме майора и еще одного капитана, тоже, видать, от чарки не пятившихся, к сожалению, никого из наставников не упоминает. Оно и вправду, Голенищева-Кутузова, директора, воспитанники видели лишь мельком: образованного Ивана Логиновича обременяли в столице не только адмиралтейские заботы, но и гатчинские – он находился при наследнике Павле Петровиче, генерал-адмирале флота. Но зато все кадеты и гардемарины знали и любили Николая Гавриловича Курганова, который учил их самому важному – математике. Человек, что называется, семи пядей во лбу, он не только учил, но и сам писал и переводил с иностранных языков.

Не очень лестно отзывались о Морском шляхетном кадетском корпусе, дислоцированном в Кронштадте, и знаменитые мореплаватели Иван Федорович Крузенштерн и Юрий Федорович Лисянский, совершившие в 1806 году на парусниках «Нева» и «Надежда» первое в отечественной истории кругосветное путешествие.

Судьба капитанов обоих кораблей имела много общего. Оба окончили в 1788 году Морской корпус. Во времена отрочества и юности Крузенштерна и Лисянского обучение здесь длилось 6 лет: 3 года на кадетском курсе и еще 3 – на следующем, гардемаринском, куда кадетов переводили после сдачи специального экзамена. Изучались математика, навигация, мореходная астрономия, артиллерия, фортификация, корабельная архитектура, такелажное дело, морская тактика, английский и французский языки. Все это, казалось бы, обеспечивало будущим офицерам высокую теоретическую подготовку, а участие их в плаваниях во время летних кампаний способствовало развитию у воспитанников практических навыков. На большой модели парусного корабля кадеты обучались такелажному делу и управлению парусами.

Однако, по свидетельству целого ряда современников, порядочно читались тогда лишь математика и другие немногие науки; на все остальное особого внимания не обращалось.

«Тогдашний корпус представлял свой особенный темный мирок, подходящий к старинным бурсам, – писал известный историк русского флота Ф.Ф. Веселаго. – Все было грубо, грязно и должно было страшно неприятно поражать нежную, эстетическую натуру». Один из выпускников корпуса вспоминал, что командиры рот, «казалось, хвастались друг перед другом, кто из них бесчеловечнее и безжалостнее сечет кадет». Веселаго пишет, ссылаясь на Крузенштерна, что зимой в Кронштадте по ночам кадеты затыкали подушками рамы окон, где были разбиты стекла, и отправлялись в ближайшие склады за дровами для печки. Прилежание же и благонравие воспитанников поддерживалось преимущественно розгами. Это педагогическое «лекарство» прописывалось иногда в ужасающих размерах…

Крузенштерн и Лисянский не раз впоследствии вспоминали о тяготах учения в корпусе, но ни тот, ни другой, никогда не сетовали на судьбу, повелевшую им стать моряками.

Свято место пусто не бывает. В 1788 году Морской шляхетный кадетский корпус в Кронштадте покинули два морских офицера, которые совершили на парусниках первое в истории России кругосветное плавание. На их место в том же году в корпус был принят Василий Михайлович Головнин – будущий знаменитый мореплаватель, известный исследователь, член-корреспондент Академии наук и вице-адмирал флота. Условия содержания воспитанников в корпусе при нем оставались по-прежнему «спартанскими», а нравы в учебном заведении не отличались мягкостью.

Однокашник Василия Головнина – будущий декабрист барон Штейнгель об этом довольно выразительно свидетельствовал в своих мемуарах: «Воспитание кадет состояло в истинном тиранстве. Каждую субботу в дежурной комнате вопль не прекращался. Между кадетами замечательна была вообще грубость: кадеты пили вино, посылали за ним в кабаки и пр.; зимою в комнатах кадетских стекла были во многих выбиты, дров отпускали мало, и, чтоб избавиться от холода, кадеты по ночам лазали через заборы в адмиралтейство и оттуда крали бревна, дрова или что попадалось… Была еще одна особенность в нашем корпусе – это господство гардемаринов и особенно старших в камерах над кадетами; первые употребляли последних в услугу, как сущих своих дворовых людей: я сам бывши кадетом, подавал старшему умываться, снимал сапоги, чистил платье, перестилал постель и помыкался на посылках с записочками, иногда в зимнюю ночь босиком по галерее бежишь и не оглядываешься. Боже избави ослушаться! – прибьют до полусмерти. Зато какая радость, какое счастье, когда произведут, бывало, в гардемарины: тогда из крепостных становишься сам барином…»

Будущий вице-адмирал В.М. Головнин занимался старательно, стал гардемарином, а в 1792 году Адмиралтейств-коллегия приказала его «…выключа из корпуса, произвесть в мичманы». По числу баллов Головнин занял второе место и надев офицерский мундир, по тогдашнему обыкновению, смиренно благодарил начальство, обещая служить по долгу, чести и присяге.

В последней четверти XVIII века международное положение России оставалось довольно сложным. В 1787 году Турция начала против нее военные действия. Шведский король Густав III, пользуясь тем, что основные силы русской армии вели боевые действия на юге страны, предъявил в июле 1788 года русскому правительству ультиматум: возвратить Швеции территории Финляндии и Карелии, отошедшие к России по Ништадтскому и Абоскому договорам, разоружить русский Балтийский флот, прекратить войну против Турции и вернуть ей Крым. Екатерина II назвала этот ультиматум «образцом нелепости и горячечного бреда». Требования Густава III императрица с негодованием отвергла, однако агрессивные действия и заявления шведского короля ее все же испугали. Россия не могла вести войну на два фронта. Своим придвор ным Екатерина II с возмущением заявляла: «Этот король такой же деспот, как мой сосед султан». А Густав III и не скрывал, своих намерений и во всеуслышание заявил, что он в ближайшее время устроит пышный праздник в Петергофе, на фалысонетовом коне будет выбито имя короля-победителя, а в Зимнем дворце униженная русская царица дрожащей рукой подпишет мирные артикулы, согласно которым Балтийское море вновь станет шведским озером, а прибалтийские земли – шведскими владениями. От самоуверенных заявлений Густав III перешел к активным действиям. Не дождавшись получения ответа из Петербурга на свой ультиматум, шведские войска в июне перешли русскую границу в Финляндии. План шведскою командования предусматривал отвлечь активными действиями в Финляндии основные русские силы от Петербурга, а затем, уничтожив русский Балтийский флот, нанести внезапный удар по городу войсками, высаженными с гребных судов у Красной Горки.

Сетуя на царя Петра, что слишком «близко расположил столицу», Екатерина II приказала адмиралу Грейгу «…следовать с Божею помощью вперед, искать флота неприятельского и оный атаковать».

Финский залив стал главным театром военных действий. Годы победоносной русско-шведской войны много сделали тогда для патриотического воспитания кадетов и гардемаринов Морского шляхетного кадетского корпуса. Захваченные общим воодушевлением, воспитанники глубоко переживали, что не могут принять участие в боевых операциях русского флота. Все военные события находились в центре их внимания, они часто раньше, чем официальные реляции, сообщали жителям Кронштадта о результатах морских сражений и блистательных победах объединенного русского флота. Морской корпус был вынужден срочно заполнить старшими гардемаринами недокомплект офицеров на эскадру вице-адмирала А.И. Круза. Многим воспитанникам корпуса пришлось тогда вдоволь понюхать пороху. И уже были потери. Шведы пленили два русских фрегата, укомплектованных старшими гардемаринами Морского шляхетного кадетского корпуса.

В Кронштадте с часу на час ожидали высадки вражеского десанта. Среди защитников крепости на ее островных укреплениях находились кадеты и младшие гардемарины, вооруженные ружьями.

За военную кампанию 1788-1790 годов многие гардемарины удостоились воинских наград. За мужество и проявленный героизм боевой медалью был награжден и будущий вице-адмирал, а тогда еще гардемарин, В.И. Головнин, воевавший на линейном 66-пушечном корабле «Не тронь меня» под командой героического офицера российского флота Джеймса Гревенена.

Война со Швецией на всю жизнь осталась в памяти воспитанников как самое яркое событие юности.

Победа над шведами показала, что к концу XVIII века русский флот вновь обрел свое прежнее могущество. Положение личного состава на эскадрах значительно улучшилось. Морским офицерам и старшим гардемаринам, участвующим в боевых действиях флота, выдали годовое жалованье и призовые деньги за взятые в плен корабли противника.

24 апреля 1792 года И.Л. Голенищев-Кутузов получил личный рескрипт Екатерины II, согласно которому она пожаловала Морскому корпусу дворец в Ораниенбауме: «Иван Логинович, известно вам, что по представлениям покойного адмирала Грейга предположили Мы по тесноте и ветхости дома, где ныне помещен Морской кадетский корпус, построить в Кронштадте, на другом удобнейшем месте, новое для онаго здание. Но воспоследовавшая потом война препятствовала произвесть оное в действо. По восстановлении же желанного мира, имея в виду заслуги оказанные Нам и Отечеству питомцами Морского кадетского корпуса, везде с похвалою служившим, восхотели Мы оказать оному Корпусу особый знак Нашего благоволения и милости, пожалованием для удобнейшаго его пребывания дом Наш в городе Ораниенбауме. Вследствие чего и повелеваем вам помянутый дворец со всеми к оному принадлежащими службами… и вещами… принять в ваше ведомство. А как по нынешнему того дворца расположению недостает там к помещению классов и для стола кадетам больших зал и протчих необходимо нужных по числу кадет просторных комнат; то и поручаем вам, по соображении всех надобностей для Морского кадетского корпуса, сочинив план и смету, как новым пристройкам, так и возможным переделкам из нынешнего строения, вмещая в сие последнее все то, что годным и способным признано будет, представить Нам на апробацию. Впротчем пребываем вам всегда благосклонны».

Истории неизвестно, «сочинил» ли директор Морского корпуса Голенищев-Кутузов «план и смету» и представлялся ли проект перестройки ораниенбаумского дворца Екатерине II, но по различным причинам «помянутый дворец» со всеми к оному принадлежащими «службами и вещами» не перешел окончательно в Морское ведомство. Корпус еще 4 года функционировал в Кронштадте.

Его директор, Голенищев-Кутузов, по-прежнему пребывал в Петербурге, к делам учебного заведения заметно охладел и занимался ими мало, препоручив прямое руководство делами корпуса своим заместителям. За прошедшие 20 лет Иван Логинович постепенно превратился во влиятельного столичного вельможу, имел чин полного адмирала и звание вице-президента Адмиралтейств-коллегии. Он пользовался исключительным доверием и благорасположением императрицы, его любил наследник престола, генерал-адмирал флота Павел Петрович. Иван Логинович преподавал цесаревичу морские науки и являлся его наставником. Наследник очень гордился своим флотским званием и принимал активное участие в делах Морского корпуса. Директор военно-морского учебного заведения постоянно информировал его о проблемах корпуса, происшествиях, экзаменах, выпусках и переводах воспитанников. Павел Петрович часто бывал на занятиях, слушал лекции преподавателей. Ему особенно нравились морская тактика и корабельная архитектура. Нередко юный генерал-адмирал определял в Морской корпус сыновей бедных дворян и до их официального зачисления в комплектный штат воспитанников вносил за них на содержание деньги из своего генерал-адмиральского жалованья.

Обличенный высокими чинами и государственными обязанностями, Голенищев-Кутузов все же изредка навещал Морской корпус. Официально он продолжал еще оставаться его директором. Бывая в Кронштадте, адмирал встречался с преподавателями и воспитанниками, хлопотал о нуждах учебного заведения. Ему удалось добиться решения об увеличении расходов на содержание корпуса. К тому времени резко возросли цены на продукты питания и одежду. Средства на питание воспитанников увеличили с 8 до 12 копеек в день, а на одежду – с 32 до 36 рублей 20 копеек на каждого кадета в год. Общая же сумма ежегодного денежного финансирования Морского шляхетного кадетского корпуса стала составлять 187486 рублей в год.

Стараниями Ивана Логиновича в штат Морского корпуса дополнительно включили должности помощника инспектора классов, преподавателей морской практики, нравственной философии и права, итальянского, датского, шведского и латинского языков. Общая численность преподавательского состава в корпусе заметно увеличилась. По настоянию руководителя в Кронштадте при Морском корпусе открыли «математические классы» для наиболее способных гардемаринов и специальный геодезический класс для разночинцев. Одаренные выпускники геодезического класса впоследствии становились учителями корпуса.

Да, Иван Логинович продолжал руководить военно-морским учебным заведением, но, к сожалению, в силу разных обстоятельств и причин это уже был далеко не тот легендарный администратор, о котором раньше с такой теплотой и восторгом отзывался известный историк русского флота, член Адмиралтейств-совета Ф.Ф. Веселаго.

На четвертый день после своего официального вступления на престол император Павел I высочайшим указом объявил, что сохраняет за собой звание генерал-адмирала флота и одновременно сообщил директору Морского шляхетного кадетского корпуса И.Л. Голенищеву-Кутузову, что он, желая, «…чтобы колыбель флота – Морской корпус был близко к генерал-адмиралу», переводит его из Кронштадта в столицу.

После пожара в мае 1771 года значительная часть участка Морского корпуса на Васильевском острове (к северу от набережной Большой Невы) была роздана новым владельцам, которые построили здесь свои дома и предприятия: особняк директора Морского корпуса И.Л. Голенищева-Кутузова, деревянный дом вице-адмирала Вилима фон Дезина, сахарный завод купца Н. X. Каванаха. Значительный по размерам участок Морского корпуса на набережной Невы Екатерина II в 1793 году передала для размещения основанного ею в столице Корпуса Чужестранных Единоверцев, предназначенного для обучения православных юношей, вывезенных из Балканских государств и Греции во время первой Архипелагской экспедиции. Юноши были доставлены в Петербург с принадлежавших в то время России островов Эгейского моря.

Инициатором создания нового корпуса являлся главнокомандующий русскими военными силами в Средиземном море граф А.Г. Орлов. Директором учебного заведения императрица назначила графа А.И. Мусина-Пушкина – сенатора, президента Академии художеств и обер-прокурора Святейшего Синода.

8 декабря 1796 года Павел I приказал Голенищеву-Кутузову «…принять в свое ведомство дом Корпуса Чужестранных Единоверцев и обратить оный под Морской шляхетный корпус, который и начать переводить из Кронштадта немедленно».

Участки купца-сахарозаводчика Каванаха и адмирала Вилима фон Дезина спешно выкупили и передали в распоряжение Морского ведомства. 10 декабря более половины воспитанников вывезли из Кронштадта и разместили в помещениях, которые до этого занимали ученики Корпуса Единоверцев. Павел I в тот же день посетил Морской корпус на Васильевском острове и дал распоряжение Адмиралтейств-коллегии провести до 1797 года полную перестройку здания для нужд Кадетского корпуса.

На реставрацию бывшего дворца графа Б. X. Миниха Павел I выделил 100 000 рублей и 85 000 рублей субсидировала Адмиралтейств-коллегия. Вести строительные работы император поручил известному русскому архитектору и профессору Академии художеств Федору Ивановичу Волкову. Один из первых выпускников Академии художеств, окончив ее полный курс с золотой медалью, он стажировался в Италии и Франции. Известный русский архитектор второй половины XVIII века, яркий представитель раннего классицизма, академик Волков создал ныне существующий корпус, умело вписав в его парадный фасад полусгоревшие стены особняка графа Миниха и строения сахарного завода купца Каванаха. Известные зодчие высоко оценили работу талантливого архитектора, считая ее первым блестящим опытом по реконструкции в едином стиле русского классицизма целого городского квартала.

На боковых крыльях фасада с десятиколонным портиком ионического ордера, поставленного на выступ нижнего этажа здания, архитектор симметрично возвел на ризалитах две полусферические башни. Купол одной из них являлся потолком церкви Морского корпуса, другой нес декоративные функции. Позже, в 1831 году, по просьбе преподавателя корпуса профессора С.И. Зеленаго в центральной части, над колоннадой, на крыше строения, возвели пятиметровую металлическую башню учебной астрономической обсерватории с раздвижной стенкой для телескопа, зрительных труб и секстанов [11]. Впоследствии башню переделали в сигнальную вышку с корабельной мачтой для подъема флажных сигналов.

Завершив реставрационные фасадные работы здания, учебных и жилых помещений корпуса, Ф.И. Волков, его помощник Андрей Михайлов и каменных дел мастер Л. Руска в течение 1798-1799 годов, на месте снесенного деревянного дома на 12-й линии Васильевского острова обустроили оригинальную корпусную столовую, или, как ее тогда называли, столовый зал. Она располагалась на втором этаже строения и поддерживалась опорными колоннами из кирпича. В первом этаже размещалась кухня с механическим подъемником приготовленной пищи в столовый зал. В самом огромном зале не было ни одной колонны – редкое явление в строительной практике того времени. Подвесной потолок зала, выполненный из тонких металлических листов, покрытых белой краской, был укреплен на дубовых стропилах якорными цепями (по принципу подвесных мостов XVIII века).

Огромные бронзовые люстры со свечами давали яркий равномерный свет. Над парадным входом в столовый зал возвели верхнюю галерею (хоры), поддерживаемую красивыми колоннами. Стены столовой украшали элементы гербов Морского корпуса и барельефы военных трофеев, выполненных по рисункам архитектора Л. Руска и скульптора Солдата.

Самый большой (длина 70 метров, ширина 21 м) бесколонный зал в столице с красивым полом из наборного паркета имел прекрасное естественное освещение (15 окон, высотой 4 метра каждое).

Корпусная столовая, кроме своего прямого назначения, использовалась для проведения в ней традиционных балов, смотров корпусного караула и для тренировки воспитанников в деле управления парусами на большой модели брига «Наварин».

На земельном участке Морского шляхетного кадетского корпуса разместили пекарни и жилой флигель для офицеров и преподавателей.

Император Павел I питал особую слабость к флоту и его делам, регулярно бывал в Морском корпусе и проводил довольно строгие инспекторские проверки учебного заведения. Он опрашивал воспитанников, слушал лекции преподавателей и нередко жаловал их за хорошее знание предмета следующим чином, а за удовлетворительные ответы производил воспитанников в унтер-офицеры. Император передал корпусу свою личную коллекцию из 8 моделей полевых орудий, искусно выполненных мастерами-иностранцами.

Инспекторские проверки царственного генерал-адмирала всегда бывали неожиданными. Он мог приехать в разное время суток и внезапно появиться в учебном заведении. Однако ни разу императором не обнаружилось каких-либо недостатков или следов беспорядка. Долго в Морском корпусе вспоминали одно из очередных посещений Павла I. Со временем этот случай постепенно обрастал массой дополнительных деталей и сомнительных подробностей, став оригинальной местной легендой, передаваемой из поколения в поколение воспитанниками и офицерами корпуса.

В то время строевой частью военно-морского учебного заведения руководил в чине полковника Логин Иванович Голенищев-Кутузов – сын директора корпуса, бывший воспитанник Сухопутного кадетского корпуса, переведенный во флот и назначенный в Морской корпус. Логин Иванович являлся участником Роченсальмского сражения, проявил незаурядную храбрость и был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Часто при отсутствии отца сын, как старший по чину офицер, исполнял обязанности директора корпуса.

10 февраля 1798 года, посетив Морской корпус и обойдя все его помещения, Павел I несколько раз вслух с удовольствием повторил, что он остался весьма доволен порядком и чистотой учебного заведения. Не прошло и часу после отъезда генерал-адмирала, как директор Морского корпуса получил следующий высочайший рескрипт: «Господин главный директор Морского шляхетного кадетского корпуса г. Кутузов. В бытность Нашу сегодня в корпусе найдено все в весьма хорошем устройстве и порядке; почему изъявляем, как вам, так господину генерал-майору Кутузову, равно всем штаби обер-офицерам, Наше благоволение. Пребываем всегда к вам благосклонны».

Указанный в рескрипте генерал-майор был, по-видимому, сыном директора Логином Ивановичем Голенищевым-Кутузовым, имеющим во время посещения Павла I чин полковника. Следовательно, исходя из текста высочайшего документа, сын директора – Логин Иванович – в тот день произведен Павлом I, очарованным порядком в корпусе, в чин генерал-майора.

Однако окончательно это решение, по обычаю того времени, подтверждалось письменным императорским приказом. Мудрый отец новоиспеченного генерала считал, что полагающуюся в таких случаях официальную благодарность за царскую милость сын должен отложить до получения приказа. Но радость и нетерпение Логина Ивановича, желающего как можно быстрее облачиться в генеральский мундир, оказались настолько велики, что он упросил отца разрешить ему на другой же день явиться к императорскому разводу на плац Михайловского замка. Сына поддержал адмирал де Рибас, зашедший в это время с визитом к адмиралу Голенищеву-Кутузову. Де Рибас даже специально съездил домой и привез новоиспеченному генерал-майору форменную парадную шляпу. Он уговорил отца позволить сыну явиться на развод и отблагодарить Павла I за высокую честь.

Позже Логин Иванович Голенищев-Кутузов так описывал свой визит на императорский развод: «По окончании развода, когда пришло время представлений, я подошел к императору, по наблюдаемому тогда обычаю, стал на одно колено и снял перчатку с правой руки. Комендант сказал: „Благодарить за произведение в генерал-майоры“. Государь, не снимая своей перчатки, с видом великого неудовольствия спросил меня: „Отдан ли приказ?“ Я отвечал: „Не отдан“. „А ежели я в приказ не отдам?“ – „Тогда я остаюсь полковником“. После сего ответа государь с видом удовольствия снял перчатку и, дав мне поцеловать свою руку, сказал: „Можно бы было подождать приказа, господин генерал-майор“, – велел встать и сказал: „Всем, что я видел в Корпусе, я очень доволен“».

Продолжая вести регулярные инспекторские проверки корпуса, Павел I однажды признался директору: «Я сам не могу ни в чем вас поймать; попробую попросить об этом императрицу». Иван Логинович посчитал эти слова шуткой, однако через несколько дней совершенно неожиданно в Морском корпусе появилась императрица со свитой. Она обошла все учебное заведение и, к огромной радости директора, офицеров и воспитанников, осталась посещением весьма довольна.

Считается, что царствование Павла I являлось для Морского корпуса одним из самых благоприятных периодов. В знак глубокой признательности императору за действенную помощь новую корпусную церковь освятили во имя Святителя Павла Исповедника, память которого Православная церковь празднует 6 ноября – в день вступления генерал-адмирала Павла Петровича на русский престол.

При нем для воспитанников корпуса учредили новую форменную одежду: зеленые двубортные мундиры и штаны, зимой – одноцветные с мундиром, летом – белые; ботфорты, треугольная шляпа и кортик. Прежние гренадерские шапки заменили головными уборами, подобными каскам, носимым военнослужащими Павловского полка.

После завершения на Васильевском острове строительных работ в помещениях Морского кадетского корпуса в новом здании комфортно и удобно разместились переведенные из Кронштадта воспитанники.

Укрепление и рост численности отечественного флота после победоносной русско-шведской войны 1788-1790 годов вызвали расширение штата воспитанников. В 1791 году он фактически составлял около 1000 человек.

С 1752 по 1802 год Морской шляхетный кадетский корпус выпустил во флот 3036 офицеров, имевших основательные теоретические знания, достаточную практическую подготовку для корабельной службы. В боевых условиях гардемарины проявили чудеса храбрости, верность долгу и присяге. К недостаткам учебного процесса за этот период следует, пожалуй, отнести отсутствие объективных возможностей организации для гардемаринов дальних учебных походов за пределы акватории Финского залива.

В эти годы ярко проявился флотоводческий талант выпускника Морского шляхетного кадетского корпуса, выдающегося государственного и военного деятеля адмирала Федора Федоровича Ушакова, недавно причисленного Русской православной церковью в лик святого.

Будущий флотоводец окончил Морской корпус в 1766 году. Во время русско-турецкой войны 1787-1791 годов, командуя авангардом эскадры на корабле «Святой Павел», в бою у острова Фидоноси Ушаков нанес сокрушительное поражение турецкому флоту. С 1790 года он командует Черноморским флотом, одерживает блестящие победы в морских сражениях. Во время Средиземноморского похода адмирал Ушаков проявил себя не только искусным флотоводцем, но и политическим деятелем при создании греческой Республики Семи Островов под протекторатом России и Турции. Память святого адмирала совершается в день его прославления, 5 августа, и в день его кончины, 15 октября.

В 2002 году в Кронштадтском Морском кадетском корпусе заложили часовню Святого Праведного Феодора Ушакова, не побежденного ни разу адмирала Российского флота. Сегодняшние морские кадеты, надевшие бескозырки и тельняшки, принимают эстафету от великих предков, помнят о них и гордятся их славными подвигами.

Из стен Морского шляхетного кадетского корпуса за полувековой период его существования вышли боевые офицеры флота, блестящие адмиралы, героические командиры военных кораблей, участвовавшие в победоносных морских сражениях отечественного флота. Военно-морское учебное заведение стало первой школой для выдающихся военачальников, таких как адмиралы Д.А. Сенявин, П.К. Карцов, П.М. Рожнов, И.Ф. Крузенштерн, Н.С. Мордвинов, Г.Г. Кушелев, Г.А. Сарычев, А.С. Шишков, П.И. Рикорд, П.В. Пустошкин, Б.А. Баратынский, Ю.Ф. Лисянский, Ф.Ф. Беллинсгаузен, Л.Ф. Богданович, Г.А. Спиридов, Т.Г. Козлянинов, П.И. Ханыков, И.А. Повалишин и многих других. Все они внесли неоценимый вклад в развитие отечественного флота, в отечественную науку и культуру. Жизнь многих выпускников навечно вошла в боевую летопись нашей Родины как замечательный пример героизма и высокого воинского долга.

МОРСКОЙ КАДЕТСКИЙ КОРПУС

Метаморфозы политики Павла I в конечном итоге привели к экономической и политической отсталости страны. Все зигзаги и противоречия российской истории сказывались и на состоянии вооруженных сил. Русский флот в начале нового века, хотя и занимал по численности третье место в мире, уступая лишь английскому и французскому, состоял в основном из старых парусных судов.

Судьбу флота решали чуждые ему люди, а правительство, не принимавшее активных действий по реорганизации военно-морских сил, по существу, лишь делало вид, что занимается их преобразованием.

Плавания кораблей теперь проходили крайне редко. Время было мирным, и высокие морские чиновники вовсю экономили на флоте. Полагали, что каждый поход сопряжен с затратами на износ парусов, рангоута и такелажа, поэтому дешевле для государства судам не плавать, а стоять в гавани.

На флоте процветали бюрократизм, очковтирательство и казнокрадство. Это был довольно мрачный период в истории военно-морских сил. Русский историк флота генерал Феодосий Федорович Веселаго вынужден признать, что деяния иностранцев, занимавших в начале XIX века высшие командные посты, «привели наш флот к самому печальному застою…»

И все же большая часть русских офицеров, выпускников Морского шляхетного кадетского корпуса, старалась честно служить России, в том числе своим участием в дальних научных экспедициях и кругосветных плаваниях. Благодаря их настойчивости и инициативе русское государство в первой половине XIX века заняло первое место в мире в исследовании океанов и морей. Материалы географических, океанографических и этнографических открытий русских морских экспедиций значительно обогатили отечественную и мировую науку, составили многие яркие страницы летописи русского флота.

В первой половине нового столетия получило дальнейшее развитие и русское военно-морское искусство. Несмотря на застойную обстановку, российские моряки одержали ряд знаменательных побед в сражениях с французским флотом. Успеху операций во многом способствовали талант и мастерство бывшего воспитанника Морского корпуса вице-адмирала Д.И. Сенявина, назначенного в августе 1805 года главнокомандующим флотом России в Средиземном море. Его эскадра совершила труднейший переход через Атлантический океан в зимнее время за 38 ходовых дней. Столь успешному переходу русских кораблей на театр военных действий во многом способствовали материалы Архипелагской экспедиции Балтийского флота, осуществленной другим выпускником Морского корпуса – адмиралом Г.А. Спиридовым.

Начало 1800-х годов стало временем активного развития и преобразования военных учебных заведений. В столице появились новые кадетские корпуса, а в ранее существовавших военных школах произошла некоторая унификация. Морской шляхетный кадетский корпус переименовали в Морской кадетский корпус. Как видно из нового названия, слово «шляхетный» исключили, но это изменение не коснулось принципов его колшлектования. Морской корпус по-прежнему формировался исключительно лицами дворянского происхождения.

Новый штат корпуса предусматривал обучение 700 кадетов и гардемаринов, а расходы на его содержание стали составлять около 500000 рублей в год.

Вместо скончавшегося 12 апреля 1802 года адмирала И.Л. Голенищева-Кутузова Александр I назначил директором Морского кадетского корпуса контр-адмирала Петра Кондратьевича Карцова. Что же за человек был новый руководитель старейшего военно-морского учебного заведения столицы? Контр-адмирал П. К Карцов – ветеран войн с турками, шведами и французами. Он воспитывался в Морском шляхетном кадетском корпусе, после выпуска из него в 1766 году служил в Черноморском флоте. Его морская служба началась на корабле «Европа» под командованием капитана I ранга Ф.А. Клокачева. Мичман П.К. Карцов в составе Средиземноморской эскадры адмирала Спиридова участвовал в знаменитом Чесменском сражении. В 1775 году он вернулся в Ревель вместе с эскадрой вице-адмирала А.В. Елманова. В 1788-1790 годахПетр Кондратьевич в чине капитана II ранга, уже как командир корабля «Изъяслав» принимал участие во всех боях между флотами во время войны со шведами.

В 1798 году контр-адмирал Карцов – командир эскадры, воюющей вместе с морским соединением вице-адмирала М.К. Макарова и британским флотом в Немецком море. В 1799 году морской офицер удостоился высокой чести – воевать с французским флотом в Средиземном море в составе русского морского соединения адмирала Ф.Ф. Ушакова.

В 1801 году контр-адмирал П.К. Карцов назначается членом Адмиралтейств-коллегии, а 2 мая 1802 года – директором Морского кадетского корпуса.

По свидетельству и отзывам современников, Петр Кондратьевич считался человеком «с виду суровым и сухим по наружности, но имевшим чрезвычайно доброе сердце и бывшим справедливым до самоотвержения. Бывали случаи, когда он, отстаивая невинного, рисковал своей собственной карьерой…» В 1819 году его произвели в чин полного адмирала и назначили сенатором, а в 1822 году – членом Государственного совета.

Творческий тандем нового директора с талантливым и на редкость образованным инспектором классов корпуса Платоном Яковлевичем Гамалея – моряком, капитан-командором, метеорологом, гидрологом, историком российского флота и действительным членом петербургской Академии наук – позволил поставить учебно-воспитательную работу в Морском кадетском корпусе на значительную высоту. Адмирал Карцов оказался довольно энергичным и просвещенным педагогом и администратором. За 24 года его директорства из корпуса выпустили более 2000 хорошо подготовленных морских офицеров.

По сравнению с кронштадтским периодом Морского корпуса в Петербурге результативность преподавания и успехи воспитанников были на несколько порядков выше. В 1804 году присутствовавший на выпускных экзаменах гардемаринов представитель Главной комиссии адмирал фон Дезин был поражен и восхищен ответами учащихся и обратил на это внимание морского министра П.В. Чичагова. Тот, в свою очередь, обрадованный столь высокими успехами будущих офицеров, не преминул с гордостью доложить об этом императору. Александр I пожаловал каждому из 13 лучших выпускников Морского корпуса высочайший подарок – новейший образец секстана английской работы. Ценные подарки вручил счастливчикам морской министр на заседании Адмиралтейств-коллегии одновременно с офицерскими патентами и персональными письмами следующего содержания: «Его Императорское Величество вследствие засвидетельствования комиссии, экзаменовавшей Вас с прочими воспитанниками Морского кадетского корпуса, об успехах Ваших в высшей математике и в науках до Морского офицера относящихся, всемилостивейше жалует Вас в знак Высочайшего Своего Благоволения секстаном, который с удовольствием препровождая при сем, надеюсь, что сей Монарший подарок послужит Вам поощрением к вящему усовершенствованию себя в искусстве морского офицера».

Впоследствии памятные императорские подарки лучшим выпускникам стали доброй традицией в Морском кадетском корпусе. «Лауреатами» императорских премий стали в те годы будущие адмиралы Г.С. Шишмарев и А.П. Лазарев, будущий министр народного просвещения, адмирал П.А. Ширинский-Шихматов, а также прекрасные морские офицеры П.Н. Богданов, С.Я. Унковский, А.Е. фон Кригер, С.Н. Богданов и др.

Свидетели той далекой эпохи впоследствии вспоминали «о великом рвении», с которым лучшие воспитанники Морского корпуса осваивали тогда науку. Талантливые ученики в каждом классе пользовались не только особым уважением своих товарищей, но часто сами делились своими познаниями с другими воспитанниками, выступая таким образом в роли добровольных репетиторов отстающих.

Требования к учебе в те времена были достаточно высокими. В обязательную учебную программу входили дифференциальное и интегральное исчисления с их приложениями к механике и высшей геометрии.

Рассказывали, что любимец кадетов и гардемаринов инспектор классов Платон Яковлевич Гамалея, беседуя с воспитанниками, неоднократно повторял им: «Любите науку, братцы, для самой науки, а не для того, чтобы надеть погоны». Гардемарин Бестужев вспоминал, что «…мы нетерпеливо дожидались, чтобы бежать в класс к Платону Яковлевичу… с такой любовью и почтительным уважением мы смотрели на этого худенького, сгорбленного старика… Пламенная любовь к наукам, нрав тихий, ровный, кроткий… оттенок дружеской отеческой любви в обращении к кадетам». Так высоко воспитанники корпуса характеризовали и ценили этого незаурядного замечательного человека и педагога. Ему принадлежит самая активная роль в преобразовании военно-морского учебного заведения. Он коренным образом реорганизовал постановку учебного дела, по его инициативе и при его личном участии впервые в Морском корпусе организовали курсы повышения квалификации для преподавательского состава. Для педагогов П.Я. Гамалея и приглашенные им видные специалисты и ученые Академии наук читали специальный курс лекций по отдельным актуальным разделам морской теории и практики.

Велики заслуги Платона Яковлевича в деле пополнения и обновления фонда библиотеки учебного заведения новыми методическими пособиями и учебниками. За время своей работы в корпусе (1780-1808 гг.) он лично подготовил и издал «Вышнюю теорию морского искусства», «Теорию и практику кораблевождения», «Опыт морской практики капитан-командора Морского кадетского корпуса инспектора и Императорской Академии наук члена Платона Гамалея» (СПб., 1804).

Он же составил астрономические таблицы для мореплавания, опубликовал собственные исследования о ветрах и других воздушных явлениях, основы теории ахроматических труб, истории оптики и целый ряд других научных статей и записок.

К сожалению, из-за прогрессировавшей болезни глаз Гамалея вынужден был в 1808 году выйти в отставку. Некоторое время обязанности инспектора классов в Морском кадетском корпусе исполнял Иван Федорович Крузенштерн, которого вскоре на этом посту сменил помощник П.Я. Гамалея – Марк Филиппович Горковенко, продолживший традиции и дело своего просвещенного начальника.

В 1816 году по инициативе и при участии Горковенко комиссия из опытных преподавателей корпуса разработала специально для учителей кадетских классов учебные пособия по основам арифметики, геометрии и тригонометрии. Сам Марк Филиппович не только ввел в обязательный учебный курс физику, но и взял на себя чтение лекций по этому предмету. По его настоятельному ходатайству в корпусе вновь стала функционировать типография, где регулярно издавались учебники и методическая литература для кадетов и гардемаринов.

Воспитанники Морского корпуса в новом столетии носили форменные черные двубортные фраки с фалдами и медными дутыми гладкими пуговицами, с черными погонами, на которых гладью вышивались золотые якоря. На обшлагах рукавов также вышивались по три золотых якоря. Гардемарины и кадеты вне корпуса носили кортики и треугольные шляпы. Форменные повседневные штаны из черного сукна были короткими, немного ниже колен и застегивались вокруг ноги металлическими пряжками. На ноги надевались белые чулки и черные форменные сапоги с короткими голенищами.

Вне корпуса и в праздники воспитанники носили длинные белые суконные штаны, заправленные в голенища сапог. На время танцев сапоги заменялись башмаками с белыми металлическими пряжками.

День для воспитанников начинался по сигналу барабана в половине шестого утра. До завтрака, обеда и ужина обычно одним из гардемаринов громко читалась молитва. В темное время суток все помещения Морского корпуса освещались сальными свечами и масляными лампами.

До 1808 года в воскресенье и праздничные дни всем кадетам пудрили головы просеянными отрубями. Для этой процедуры воспитанники по очереди подходили к лакею, тот накидывал каждому на плечи простыню и большой кистью пудрил волосы. Сама же пудра (отруби) всегда находилась в изобилии в большой деревянной кадке.

Учебные занятия в классах в общей сложности продолжались 8 часов в сутки (каждый урок длился 2 часа). Кроме классных занятий воспитанникам преподавали уроки гимнастики, ружейные приемы и танцы. Для обучения танцам в Морской корпус тогда специально пригласили профессионального артиста балета француза де Росси.

По решению директора учебного заведения, поддержанного руководством Морского ведомства, наиболее способные гардемарины в возрасте от 15 до 17 лет, направлялись волонтерами в английский и французский флоты для изучения зарубежного опыта. В разное время по представлению П.К. Карцова заграничную стажировку прошли 30 гардемаринов. В числе стажеров были Михаил Петрович Лазарев (выпускник 1808 года), Иван Иванович Колокольцев (выпускник 1809 года), Александр Павлович Авинов, Андрей Михайлович Лазарев, Павел Афанасьевич Дохтуров и Евграф Николаевич Станюкович (выпускники 1804 года). Последние четверо стажировались на эскадре адмирала Нельсона и даже принимали непосредственное участие в Трафальгарском сражении. Гардемарин А.П. Авинов после этого исторического боя попал в плен к испанцам и провел несколько месяцев в тюрьме на острове Пальма. Освободившись из плена, он продолжил службу в английском флоте и участвовал в бомбардировке Булони.

Кроме стажировки в Англии и Франции, гардемарины в начале XIX века проходили регулярную морскую практику на русских военных кораблях, совершавших дальние зарубежные походы. Большинству из них пришлось участвовать в морских сражениях. Многих за храбрость и отвагу наградили боевыми орденами и медалями.

По отзывам современников, «стол в Корпусе был хорош, но не роскошен. Ржаной хлеб, квас, булки были всегда отличного качества, но бенефисы эконому в это время не переводились…» Рассказывали, что в Морском корпусе воспитанники довольно агрессивно протестовали против попыток администрации «урезать» десерт. Дело иногда доходило до настоящего погрома. Как свидетельствует окончивший корпус в 1825 году Д.И. Кузнецов, «…если 6 ноября в храмовый праздник не давали яблоков, то ночью били стекла, ломали на галереях балясины, так что вгоняли починку всего в цену дороже покупки яблоков…»

Администрация Морского кадетского корпуса способствовала организации и развитию в учебном заведении спорта и спортивных игр. В учебную программу в качестве обязательного предмета тогда входили фехтование и гимнастика. В свободное от учебы время поощрялись городки, игры с мячом, а зимой – катание на коньках.

В летнее время «учение в классах» заканчивалось, наступали каникулы. Кадетов распускали по домам, а гардемарины «отправлялись в кампанию» – в учебное плавание на корпусных учебных судах – бриге «Симеон и Анна», фрегатах «Малой» и «Урания», а также на кораблях регулярного Балтийского флота. Некоторые гардемарины включались в состав команд военных судов, направлявшихся в научные экспедиции. Так, летом 1817 года с преподавателем корпуса князем С.А. Ширинским-Шихматовым 17 гардемаринов прошли на корабле по маршруту северных русских портов, посетили Стокгольм и Копенгаген.

Новость превеликая – «Феникс» пойдет в Швецию и Данию! Из Балтийской эскадры выбрали лучший по своим техническим данным корабль, из гардемаринов назначили лучшую дюжину. Естественно, троих определил по высокой протекции господин морской министр, зато уж остальные девять попали в плавание благодаря своим личным способностям и успехам в учебе. Среди них люди, впоследствии вошедшие в историю военно-морских сил, историю России: будущий герой Севастополя адмирал Павел Степанович Нахимов, его друг – выдающийся гидрограф Михаил Францевич Рейнике, будущий декабрист Дмитрий Иринархович Завалишин, русский писатель, лексикограф и этнограф Владимир Иванович Даль.

Будущему морскому офицеру практика зачастую бывает тягостна не трудом, а чувством огромной ответственности. На корабле отчетливей и резче, чем где бы то ни было, ясна зависимость всех от каждого и каждого от всех. Этим чувством сразу же прониклись юные гардемарины, как только попали на борт красавца-фрегата под команду старшего офицера Мордария Васильевича Милюкова. Воспитанники Морского корпуса прилежно работали вместе с матросами, стояли офицерские вахты. Милюков доверял им, но при этом замечал о необходимом внимании и благоразумии. «Поспешайте без торопливости, проявляйте находчивость без опрометчивости», – неоднократно повторял он гардемаринам. Старший офицер любил в морских делах лихость, молодечество и чувство риска.

Все эти качества в избытке демонстрировали его подопечные, их следовало не понукать, а придерживать от «безумной отваги». К ужасу корпусного воспитателя лейтенанта Ширинского-Шихматова, гардемарины бегали по фальшборту; стремительно, вниз головой скользили с мачт по тросам; перебирались, балансируя руками, с мачты на мачту, как ярмарочные канатоходцы. Павлу Нахимову эта акробатика однажды едва не стоила жизни. Он сорвался и сильно расшибся. Но старший офицер «Феникса» успокоил его старой сентенцией: «До свадьбы заживет!» И точно, зажило. Через год после плавания гардемарины благополучно сдали выпускные экзамены. В феврале они по традиции зажгли свечи в храме Николы Морского – их произвели в мичманы.

В плавание теперь гардемарины отправлялись с большой охотой. Считалось особым шиком ходить в рабочей, измазанной смолой матросской робе и исполнять все виды корабельной работы. В походе воспитанники с удовольствием пили чай с сухарями, причем чай подавался в большой оловянной миске и его черпали ложками, как суп. Михаил Бестужев в своих мемуарах вспоминал, что «…молодецки пробежать по рею, не держась за лисель-спирт, спуститься вниз головой по одной из снастей с топа мачты; кататься под парусами на шлюпке в свежий ветер, не брать рифов и черпать бортом воду – за это старшие гардемарины называли новичка „товарищем“».

Режим Морского кадетского корпуса по-прежнему оставался суровым, правда, теперь степень этой суровости во многом зависела от директора, инспектора классов и офицеров-воспитателей. Некоторые из них не любили телесных наказаний, ограничивались беседами с кадетами, вникали во все их нужды. Иные же, наоборот, имели репутацию людей строгих и любителей телесных наказаний.

Воспитанник Морского корпуса В.И. Даль впоследствии с горечью вспоминал о днях пребывания в нем: «Жили по невеселой пословице – спина наша, а воля ваша».

В официальном «Очерке истории Морского кадетского корпуса», изданном по высочайшему повелению во время учебы воспитанников П. Нахимова, В. Даля, М. Рейнике и Д Завалишина упоминалось, что «всякий офицер мог, как ему угодно, этим правом пользоваться неумеренно». В корпусе велся точный счет ударам, с родителей поротых кадетов даже брали деньги за розги, потраченные на воспитание их недисциплинированных недорослей.

Владимир Иванович Даль писал, что «анналы корпуса сохранили презабавную историю: священник трижды приказывал кадету прочитать отрывок из Священного Писания, и кадета трижды пороли за то, что читает неверно. Первый раз пороли за рассеянность, второй – за непослушание, третий – за упрямство. Потом священник сам заглянул в книгу – там оказалась опечатка!»

Но самое интересное, что за 5 лет учения Владимира Даля ни разу не пороли. Он говорил о себе, что был мальчик чулый – послушный, смирный, но ни в коей мере не трусливый. Через 10 лет после окончания корпуса Владимир Иванович доказал это на полях сражений.

Небезынтересная подробность в деятельности учебного заведения. Оказывается, до осени 1804 года в Морском кадетском корпусе существовало так называемое «малолетнее», или «резервное», отделение из детей до 10-12 лет. Сведения о положении и условиях жизни кадетов «резервной роты» прекрасно изложены в воспоминаниях, записанных со слов 90-летнего ветерана флота, отставного генерал-майора Карла Францевича де Ливрона (Морской сборник. 1890. № 5). Вот как он описывал свое пребывание в «малолетнем отделении» Морского кадетского корпуса: «15 февраля 1803 года я был определен в Морской корпус вместе с моим старшим братом, сверх комплекта, с Высочайшего соизволения императора Александра I, по ходатайству морского министра П.В. Чичагова. На обмундировку нам обоим было выдано 500 рублей ассигнациями. Так как брату моему было семь с половиной, а мне лишь пять с половиной лет от роду, то нас обоих поместили в малолетнее отделение, где и воспитывали отдельно от кадет больших рот в особом помещении корпуса. Хотя с другими ротами корпуса мы не имели сообщения, но воспитанники старших рот все же бывали у нас, и меня как меньшего из всех по летам и по росту часто носили на руках по ротам.

Начальницею нашего отделения была средних лет англичанка Сара Карловна Тиздель, женщина строгая, но в то же время и добрая. Прислуга была здесь также женская. В этом отделении было в мое время около 40 человек кадет в возрасте от 6 до 12 лет. Отделение имело свои классы и особых учителей, отдельно от остальных четырех рот; столовая у нас была также своя, но форма одежды общая с кадетами прочих рот.

Госпожа Тиздель, говорившая хорошо по-русски, заставляла нас при себе по очереди читать вслух молитвы на английском языке, бывшем вообще в большом употреблении в этом отделении.

Дежурная нянька (всех было 5) будила нас ежедневно в 6 часов утра, после чего, умывшись и одевшись, мы становились во фронт в нашей столовой зале, причем один из кадет (по очереди) читал вслух „Молитву Господню»“на английском языке. Завтрак состоял из кружки парного молока и полубелой булки. В 7 часов начинались классы, продолжавшиеся до 11 часов, с 10-минутными перерывами; нас учили читать и писать по-русски и по-английски. Учителями русского языка были Максим Тихонович Зарубин и очень нами любимый Алексей Федорович Тихонов; последний наказывал линейкой по рукам, когда руки бывали выпачканы чернилами. Преподавателем английского языка был Илья Прохорович Жданов, мать которого была природная англичанка; у него мы заучивали, между прочим, извлечения из псалмов Давидовых на английском языке. Классы помещались там, где ныне канцелярия Морского училища. До 12 часов давался отдых, после которого мы шли обедать. Обед состоял из двух хорошо приготовленных блюд, а по праздникам было, кроме того, пирожное. От 2 до 6 часов опять занимались в классе с 15–минутным перерывом. После этого опять давали по кружке молока с булкой. В 8 часов ужинали, а в 9 часов ложились спать, чему предшествовало общее умывание рук.

По субботам и на воскресенье нас распускали домой; те, у которых не было родителей или родственников – оставались; за мной и братом приходил вестовой моего отца. Маменька моя, отпуская нас обратно в корпус, давала каждому по 2 гроша, на что мы сообща покупали себе два раза в неделю по большой сайке с густым слоем меда в середине, что и делили между собою поровну. Помню, как из-за этого капитала мне досталось от одного из товарищей, по фамилии Терпигорев; он разыгрывал шерстяные перчатки и, всучив мне билет, записал на меня 2 гроша. Случилось так, что несколько раз сряду мне дома забывали давать эти деньги; это ужасно сердило Терпигорева, считавшего меня своим должником, за что я бывал жестоко им побиваем, пока не принес наконец злополучных двух грошей.

У нас с братом был красный сундучок с висячим замком (подобные имелись и у других кадет и помещались у всякого под кроватью), где мы хранили тетради, книги, перья и прочие вещи; внутри на крышке нашего сундучка была наклеенная лубочная картинка, изображающая крестьянскую свадьбу; мы зачастую, раскрыв сундучок, разбирали в нем вещи; тут же прятались приносимые из дому разные лакомства. Вне классов занятий не было, т. е. ничего не задавалось.

Осенью следующего, 1804 года малолетнее отделение было упразднено и кадеты были разбиты по ротам, без всякого внимания к возрасту и познаниям, так что и меня с братом перевели во вторую роту под начальство морской артиллерии капитана III ранга Бориса Еремеевича Струкгова. Хотя мы с братом и попали в одну роту, но были в разных классах, и брат вышел из корпуса ранее меня тремя годами».

В течение нескольких лет в Морском кадетском корпусе, кроме «малолетней» кадетской роты, размещалась Учительская гимназия, в которую тогда принимали обер-офицерских детей. Основной задачей этого учебного заведения являлась подготовка учителей для народных школ, наставников для частных учебных заведений и репетиторов для закрытых пансионов. Выпускники Учительской гимназии впоследствии сыграли значительную роль в формировании и развитии общенациональной системы народного просвещения. Первые 50 воспитанников размещались в нижнем этаже здания Морского корпуса (под спальным помещением первой роты). Подготовка гимназистов велась по основным предметам школьной общеобразовательной программы (математике, словесности, химии, физике, астрономии и иностранным языкам). С 1801 года до закрытия учебного заведения в 1825 году директором Учительской гимназии был Иван Васильевич Кузнецов – прекрасный педагог и администратор. Условия содержания учеников в гимназии были несколько худшими по сравнению с Морским корпусом. Срок их обучения составлял 3 года.

В 1816 году в здании Морского кадетского корпуса разместили переведенное из Кронштадта Училище корабельных инженеров (40 человек), оно находилось в нем до 1826 года. Кадеты-кораблестроители размещались также в первом этаже основного корпуса под столовой залой.

Оба учебных заведения существовали автономно и проводили занятия в строгом соответствии с утвержденными для них учебными программами и целевыми задачами. Правда, некоторые учебные дисциплины изучались совместно, в общих классах. Обедали воспитанники Учительской гимназии и Училища корабельных инженеров в общей столовой зале вместе с кадетами. По отзывам современников, «воспитанники этих двух учебных заведений занимались всегда с большим усердием».

В 1810 году на Большой Неве, напротив здания Морского корпуса (там, где сейчас установлен памятник адмиралу Крузенштерну), по инициативе директора обустроили купальню, где старших гардемаринов обучали плавать. Учителем плавания в Морском корпусе в то время состоял в чине XIV класса отставной итальянский матрос Кобри – искусный пловец и учитель. Некогда умение прекрасно держаться на воде спасло его при кораблекрушении английского торгового судна, на котором он служил тогда юнгой. Кобри выплыл на один из островов Тихого океана и попал в плен к местным аборигенам, те в знак уважения к европейцу покрыли все его тело красочными татуировками.

В дни, когда Кобри проводил практические занятия с гардемаринами и демонстрировал им свое искусство плавания, на набережной обычно собиралась толпа зевак. Публика с удивлением и восхищением рассматривала заморские рисунки на теле итальянского моряка.

22 апреля 1811 года несколько видоизменилась форма одежды воспитанников Морского корпуса. Теперь вместо треугольной форменной шляпы кадеты и гардемарины должны были носить кивер. Одновременно с этим последовало распоряжение об обязательном обучении воспитанников «маршировке и ружейным приемам». Для этого в корпус командировали нескольких унтер-офицеров морских полков.

В 1812 году, в начале войны с Наполеоном, на основании высочайшего повеления воспитанники всех столичных кадетских корпусов эвакуировались в Финляндию. Морской кадетский корпус получил официальное предписание разместиться в Свеаборге.

Чтобы уменьшить численный состав воспитанников корпуса, приняли решение о дополнительном и досрочном выпуске из учебного заведения гардемаринов. Таким образом, в мае и сентябре во флот направили в 2 раза больше офицеров, чем ранее планировалось.

Всех кадетов, имевших родственников в Петербурге, распустили по домам. Оставшихся в Морском корпусе воспитанников распределили по четырем придворным яхтам и на корпусном учебном бриге. Суда доставили их в Кронштадт, а оттуда уже на кораблях эскадры адмирала Тета «Борей» и «Северная звезда» вместе с корпусным имуществом воспитанники прибыли в Свеаборг. Их разместили в ведомственных зданиях на острове Густав-Сверд. Правда, через 4 месяца кадеты и гардемарины возвратились в Санкт-Петербург и продолжили учебу в Морском корпусе на Васильевском острове.

В ночь на 12 июня 1812 года полумиллионная французская армия вторглась в пределы России. Весь русский народ поднялся на защиту Отечества. Значительную роль в борьбе с врагом сыграли моряки-балтийцы. Военно-морской флот оперативно осуществил перевозку экспедиционного корпуса из Финляндии в Ревель. Это позволило сорвать замысел французов – нанести удар по приморскому флангу русской армии.

Балтийский флот и в его составе выпускники Морского корпуса участвовали в обороне Риги. Моряки Гвардейского флотского экипажа героически сражались под Витебском в период наступления наполеоновских войск на Москву. В знаменитом Бородинском сражении отличилась артиллерия Гвардейского флотского экипажа. И наконец, балтийские моряки победоносно вошли в Париж.

Выпускник Морского шляхетного кадетского корпуса адмирал А.С. Шишков с армией фельдмаршала М.И. Кутузова дошел до границ Франции. Это был его звездный час. Религиозно-патриотические идеи моряка и ученого получили тогда широкое распространение и популярность. Он стал автором почти всех знаменитых царских манифестов, рескриптов и приказов по армии. Его воззвания производили на соотечественников сильное впечатление. В них исчезла типичная для тех времен вычурность слога, прозвучал желанный для всех призыв встать на защиту Отечества.

В приказе императора по армиям, текст которого подготовил адмирал Шишков, призывно звучали слова: «Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим об их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины, вы защищаете веру, Отечество и свободу! Я с вами. На зачинающего Бог!»

В составленном адмиралом императорском рескрипте графу Салтыкову торжественно прозвучала вошедшая в историю фраза: «Я не положу оружия, доколе ни один неприятель не останется в царстве моем!»

Адмирал Шишков стал главным ходатаем перед царем о строительстве мемориального храма Христа Спасителя в Москве в благодарность за дарованную победу над Наполеоном. Старый моряк верил, что «…Провидение Божие, помощию веры и народного духа, спасло нас. Ему благодарность и памятник Ему же принадлежит». На памятной медали в честь закладки величественного храма, взорванного в 20-е годы XX века потомками русских героев, тогда выбили: «Не нам, не нам, а имени Твоему…»

Как уже упоминалось, в грозный 1812 год Морской кадетский корпус провел два досрочных выпуска гардемаринов. Требовались офицерские кадры. Военный флот пополнился 134 мичманами и 19 артиллерийскими констапелями, принявшими самое активное участие в Отечественной войне с наполеоновской Францией.

Помимо прямого участия в боях, выпускники Морского корпуса в составе саперных частей и понтонных команд наводили мосты, налаживали переправы, прокладывали дороги.

Ранней весной 28 марта 1812 года в приемной директора Морского кадетского корпуса появился сухощавый посетитель с тонкими выразительными чертами лица. Главный доктор Николаевского порта и медицинский инспектор Черноморского флота Иоганн Христиан Дале (Иван Матвеевич Даль) «из дворян российской нации» прибыл с прошением об определении на воспитание в элитное учебное заведение своих сыновей Владимира и Карла. В семье чиновника Морского ведомства и его жены Юлии Христофоровны, урожденной Фрейтаг, было семеро детей. Их воспитанием в основном занималась мать, обучавшая мальчиков иностранным языкам, приучившая их к порядку, к честности и ответственности в делах.

Будущий русский писатель, этнограф, знаток и патриот русского слова Владимир Иванович Даль в детстве не мечтал стать моряком и, поступив в Морской корпус, лишь выполнил волю отца.

Домашнего образования оказалось внолне достаточно для поступления в корпус Правда, вскоре после этого началась война с наполеоновской Францией, ставшая причиной того, что официально Владимира Даля зачислили значительно позже – 1 августа 1815 года. Из воспоминаний товарища по корпусу мичмана А.А. Домашенко следует, что Владимир Даль сразу же обратил на себя внимание своим умом и недюжинным трудолюбием. Одновременно с этим он слыл большим шутником и любителем розыгрышей. Даль никогда не терялся, был находчивым в решениях и ответах.

Учеба в Морском корпусе Далю давалась легко. Он всегда входил в число способных и хорошо успевающих воспитанников. Однако в корпусе его постоянно угнетали муштра, унижения и частые конфликты с преподавателями и офицерами-воспитателями. Первые же учебные плавания кадета Даля показали, что он хронически не переносит качки. На корабле его буквально изматывала морская болезнь. Перед выпуском из корпуса гардемарин Даль в числе лучших воспитанников участвовал в дальнем морском переходе на бриге «Феникс» по маршруту Санкт-Петербург – Роченсальм – Свеаборг – Рига – Ревель – Стокгольм – Карлскрона – Копенгаген – Кронштадт. Поход оказался интересным, но морская болезнь не оставляла его в покое на всем пути следования брига. Сдав в 1819 году выпускные экзамены, мичман Владимир Даль приступил к службе на Черноморском флоте. В 1821 году он делает первую попытку уйти в отставку. Получив его рапорт с просьбой об отставке, командующий Черноморским флотом вице-адмирал А.С. Грейг с иронией сообщал по этому поводу морскому министру адмиралу И.И. Траверсе: «Это прелестный молодой человек, который только и повторяет, что его здоровье не позволяет ему продолжать морскую службу, т. к. он не в силах преодолеть болезнь, причиняемую ему непогодой». В отставке отказали. Изматывающая морская служба продолжалась, а в аттестационном листе молодого мичмана командиры кораблей регулярно отмечали: «В должности и поведении хорош» или даже «Очень хорош».

Только через 5 лет В.И. Далю удалось выйти в отставку и поступить в Дерптский медицинский институт.

Весной 1825 года директор Морского кадетского корпуса адмирал Петр Кондратьевич Карцов в возрасте 75 лет по состоянию здоровья вышел в отставку. За 25-летний период его директорства корпус выпустил более 2000 прекрасно подготовленных офицеров, часть из которых впоследствии стала знаменитыми флотоводцами, адмиралами и командирами прославленных в морских сражениях кораблей.

«Карцовский период» Морского корпуса стал предметом довольно горячих споров историков флота. Мнения специалистов о нем разделились, но большинство единодушно считало, что «Карцовским периодом» управления корпусом закончилась прежняя «старая система», или, вернее сказать, «старый порядок» воспитания будущих офицеров флота. В корпусе при нем всегда господствовали атмосфера и условия, позволяющие воспитанникам формировать в себе самостоятельность, укреплять волю и в конечном итоге становиться людьми храбрыми, способными в тяжелейших условиях, при любых обстоятельствах не теряться и принимать всегда единственно правильное решение.

«Карцовское воспитание» имело еще одно важное практическое значение – развивать у будущих офицеров чувство дружбы, качество, которое всегда отличало русских моряков от их иностранных коллег. Окончивший корпус в 1822 году П.А. Беляев вспоминал, что в его время «кадеты дружили и враждовали между собой крепко. Дружба наша была идеальная…» Владимир Броневский, выпускник 1802 года, в своих мемуарах свидетельствовал, что «морские офицеры, исключая немногих, воспитывались в Морском корпусе, как в единой колыбели, через привычку и одинаковые нужды с младенческих лет связуются узами дружбы».

Выпускник Морского корпуса П.П. Свиньин, участник морского перехода в 1806-1808 годах на фрегате «Рафаил», в своих «Воспоминаниях на флоте» описывает сцену свидания русских офицеров в Боко-ди-Катаро: «…не в состоянии описать той непритворной радости при свидании с другом, товарищем детства, того торжества дружбы, которое свойственно им одним… Они готовы страдать и умереть один за другого; у них общий кошелек, общий труд, общая честь и слава, общая польза и виды. Ни злоба, ни зависть не в состоянии разорвать их связи».

В марте 1825 года новым директором Морского кадетского корпуса назначается вице-адмирал Петр Михайлович Рожнов, боевой офицер, герой шведской и турецкой войн, командующий (в 1819 и 1820 гг.) эскадрами Черноморского флота. До своего назначения в корпус он исполнял обязанности флотского начальника и директора Ревельского порта.

Рожнов резко изменил быт кадет. Считал нравственно вредным содержать взрослых гардемаринов с малолетними кадетами вместе. Перепланировал корпусные помещения и разместил воспитанников разных возрастных групп отдельно друг от друга.

Для размещения объединенных в одну пятую отдельную роту младших кадетов администрация специально арендовала жилое здание на углу 9-й линии Васильевского острова и Большого проспекта Гардемарины и старшие кадеты входили в состав остальных четырех рот. Для их рационального размещения в корпусе из основного здания пришлось вывести Учительскую гимназию и Кораблестроительное училище. Воспитанников Кораблестроительного училища распоряжением Адмиралтейств-коллегии расквартировали в здании Адмиралтейства.

Кадеты пятой (младшей) роты теперь жили практически изолированно от остальных воспитанников и виделись с ними лишь во время обеда и ужина в столовой зале. Для них распоряжением нового директора специально подобрали и соответствующий состав педагогов и офицеров-воспитателей.

Отечественная война 1812 года закончилась полным разгромом армии Наполеона. После завершения военных действий русские дворяне, и главным образом офицеры, участники Отечественной войны 1812 года, образовали политические общества, выступавшие против самодержавия и крепостничества. Члены Южного и Северного тайных обществ готовили военный переворот силами армии, без участия народа, чтобы затем отменить в России крепостное право и установить в ней режим унитарной республики или конституционной монархии с федеративным устройством. В Северное политическое общество входили и лучшие представители императорского флота – недавние воспитанники Морского кадетского корпуса.

Междуцарствие после смерти Александра I вызвало преждевременное выступление дворянских революционеров.

В 11 часов утра 14 декабря 1825 года первый восставший лейб-гвардии Московский полк под предводительством А. и М. Бестужевых пришел в полном составе на Сенатскую площадь и построился в каре возле памятника Петру I. Позже к нему присоединились лейб-гвардии Гренадерский полк и Гвардейский флотский экипаж. В восстании приняли участие несколько десятков морских офицеров и более тысячи матросов.

Воспитанник Морского кадетского корпуса Н.А. Энгельгардт в своих мемуарах вспоминал, что «25 ноября 1825 года в 2 часа пополудни кадет построили и повели в церковь, где они узнали о кончине императора Александра Павловича. Нам был прочтен Манифест о вступлении на престол цесаревича Константина Павловича. Корпус принял ему присягу.

Днем 14 декабря 1825 года кадеты услышали пальбу на Сенатской площади. Мы приняли вторичную присягу Николаю Павловичу. Из окон кадетского корпуса были видны взводы кавалергардского полка, конвоирующие разбежавшихся по Васильевскому острову мятежников». Император Николай I

Запоминающееся историческое событие. Торжественная присяга воспитанников самого элитного военного учебного заведения новому императору России Николаю I под орудийный салют гвардейской артиллерии, расстреливающей картечью мятежных морских офицеров, всего лишь несколько лет тому назад окончивших Морской кадетский корпус.

После жестокого подавления восстания к следствию привлекли 32 морских офицера, среди которых 28 являлись выпускниками корпуса предвоенного периода. Некоторые из них уже занимали довольно высокие посты во флоте, считались прекрасными специалистами и героями Отечественной войны.

Лейтенанта Антона Петровича Арбузова, окончившего Морской корпус в 1815 году, ротного командира Гвардейского экипажа, за систематическую агитацию среди матросов приговорили к каторжным работам пожизненно.

В истории движения декабристов известен единственный случай, когда четверо братьев, выпускников Морского корпуса, стали участниками восстания. Это Николай, Александр, Михаил и Петр Бестужевы. Они выросли в замечательной семье. Отец их, Александр Федосеевич Бестужев, был передовым деятелем своего времени, в самый мрачный период царствования Павла I, в 1798 году, он издает вместе с литератором-просветителем И.П. Паниным вольнодумный и явно антикрепостнический «С.-Петербургский журнал», в котором открыто порицались дворянские привилегии и пропагандировались идеи Радищева.

Судьба декабристов Бестужевых сложилась трагически. Морского офицера Петра Бестужева перевели рядовым в действующую армию на Кавказ. Он был ранен при штурме Ахалциха, затем заболел психическим расстройством и в 1840 году был помещен в больницу для умалишенных, где вскоре и скончался.

Провели 14 лет в тюрьмах Николай и Михаил Бестужевы. Капитан-лейтенант Николай Бестужев – опытнейший морской офицер, человек редких дарований и неиссякаемой творческой энергии. После окончания в 1809 году Морского кадетского корпуса его оставили при нем преподавателем. Читал курс военно-морского искусства, морской эволюции, физики, руководил морской практикой. В день восстания вышел на Сенатскую площадь во главе Гвардейского флотского экипажа.

Его брат, лейтенант Михаил Александрович Бестужев, недавно (в 1817 г.) окончивший корпус, вместе с братом Александром и Д.А. Щепиным-Ростовским вывел на площадь Московский полк. За участие в восстании приговорен к 20 годам каторги.

Александр Бестужев, в июне 1837 года переведенный на Кавказ в действующую армию, в сражении под Адлером тяжело раненным попал в плен и погиб, изрубленный горцами. Карл Брюллов, друживший с Александром, узнав о его гибели, писал: «Боже мой! Какие потери в один год. Пушкин и Александр Бестужев…»

Участник Отечественной войны 1812 года, выпускник Морского шляхетного кадетского корпуса 1799 года, член Северного тайного общества, подполковник в отставке Владимир Иванович Штейнгель – автор мемуаров о Морском кадетском корпусе приговорен судом к 20 годам каторги.

Капитан – лейтенант Дмитрий Александрович Щепин-Ростовский, выпускник корпуса 1816 года, вывел на Сенатскую площадь в день восстания Московский полк, за что был осужден к 20-летней каторге в Сибири.

Близкий приятель Петра Степановича Нахимова, лейтенант Дмитрий Иринархович Завалишин, после окончания в 1819 году Морского корпуса пытался создать в провинции филиал тайного общества. Осужден на 20 лет каторги.

Лейтенант Михаил Карлович Кюхельбекер, окончив корпус в 1815 году, плавал на кораблях Балтийского флота. В день восстания находился на Сенатской площади в рядах Гвардейского флотского экипажа. Сослан в каторжные работы на 20 лет.

Лейтенант Константин Петрович Торсон; выпущен из корпуса мичманом в 1809 году. Участник экспедиции Ф.Ф. Беллинсгаузена к берегам Антарктиды. Член Северного тайного общества. Приговорен к 20 годам каторжных работ.

Мичманы братья Беляевы (Александр – окончил корпус в 1818 году, и Петр – окончил корпус в 1822 году) вышли на Сенатскую площадь в строю Гвардейского флотского экипажа. Оба приговорены к 12 годам каторги.

В июне 1826 года командующий эскадрой Балтийского флота адмирал Р.В. Кроун был вынужден выполнить крайне неприятное для себя предписание императора – провести публичный церемониал «гражданской казни» – разжалование «в рядовые» флотских офицеров-декабристов. Армейских офицеров-декабристов разжаловали раньше, во дворе Петропавловской крепости. Для моряков же император Николай Павлович лично разработал церемониал их разжалования.

Генерал И.И. Дибич заблаговременно сообщил начальнику Главного Морского штаба, что император повелел «взять из крепости под должным морским караулом накануне весьма рано всех преступников, о коих министр юстиции представит список». Декабристов надлежало доставить в Кронштадт на флагманский корабль «Князь Владимир» и там 13 июля разжаловать по обрядам морской службы. Предусматривая возможность противного ветра и задержку в доставке осужденных офицеров, государь приказал взять для буксировки арестантской яхты специальный пароход.

Командующему эскадрой Балтийского флота адмиралу Кроуну было предписано «как только с крепости увидят яхту, поднять на крюйс-брам-стеньге „Владимира“ черный флаг при пушечном выстреле. После этого должны прибыть на флагманский корабль с каждого военного судна один старший офицер, один лейтенант, один мичман и несколько матросов. Когда осужденные поднимутся на корабль, им должен быть прочитан приговор суда. Затем над их головами следует сломать предварительно подпиленную шпагу, сорвать эполеты, которые вместе с мундиром следует выбросить за борт».

Поздним вечером 12 июля осужденных вывели из Петропавловской крепости к Неве и посадили в арестантскую яхту с зарешеченными иллюминаторами.

Впоследствии моряки-декабристы вспоминали: «В шесть часов утра нас привезли на малый Кронштадтский рейд, но его прошли и направились к Большому рейду, где стояли корабли Балтийского флота, иностранные военные и коммерческие суда. Для того, чтобы лучше наблюдать за тем, что будет происходить на флагманском корабле, многие люди на кораблях и торговых судах забрались на ванты, мачты и скопились на корабельных надстройках. Арестантскую яхту подвели к парадному трапу флагманского корабля. Мы стали поочередно подниматься по трапу на палубу и были приятно удивлены дружеским приемом. Командир и офицеры корабля встретили нас рукопожатием, а стоявшие вдали наблюдатели приветствовали нас дружескими знаками. Началось чтение приговора. Старик-адмирал не выдержал эмоционального напряжения, по его бледному и застывшему лицу скатились непрошеные мужские слезы. Плакали навзрыд матросы и офицеры. Над каждым из нас сломали саблю, сорвали эполеты, сняли сюртуки и сбросили их за борт. На нас надели матросские бушлаты и, посадив в арестантскую яхту, повезли обратно в крепость». На яхте, к своему удивлению, арестанты нашли превосходный завтрак, присланный адмиралом Кроуном и офицерами корабля «Князь Владимир».

В марте 1826 года Морской кадетский корпус вместе с другими военными учебными заведениями столицы направили на церемониал похорон императора Александра I. В день выхода сводного отряда воспитанников из Корпуса для участия в траурной церемонии в нем объявили аврал. Не могли найти корпусное знамя – старейший воинский стяг, врученный в 1789 году командующему русской гребной флотилией вице-адмиралу К. Нассау-Зигину за победу над шведами в Роченсальмском морском сражении. Искали долго, перерыли все помещения Морского корпуса. Наконец нашли. На чердаке, среди старых вещей и ломаной мебели. Нашли, но оказалось, что исторический воинский стяг изъели мыши, осталось практически одно древко. Проявив «солдатскую находчивость», руководство учебного заведения нашло резервное знамя, под которым батальон воспитанников стоял у Михайловского замка в траурном воинском каре учащихся столичных кадетских корпусов.

Начиная с 1826 года Морской корпус находился под неусыпным вниманием императора и его администрации. Царь стал опекуном и покровителем учебного заведения. Идеалом порядка Николай Павлович считал единообразную казарму. В организационном отношении корпус приравняли к экипажу, аналогичному армейскому батальону. Капитан I ранга стал теперь именоваться командиром экипажа. Батальон включал гардемаринскую, три кадетских и одну резервную роты.

В соответствии с новым штатом в каждой корпусной роте насчитывалось по 100 человек. В гардемаринской роте обучались юноши в возрасте 16-18 лет, в кадетских ротах – мальчики от 12 до 16 лет, а в резервной – дети от 10 до 12 лет.

Штатная рота воспитанников, возглавляемая капитан-лейтенантом, подразделялась на 4 отделения во главе с офицерами в чине лейтенантов или мичманов. В состав каждой роты обязательно входили фельдфебель, каптенармус и 4 барабанщика из нижних чинов. По волевому решению царя ведущим предметом в учебном заведении стала строевая подготовка, с обязательным ежедневным «ратным фронтовым учением» кадетов и гардемаринов на плацу под барабан. Дисциплину в Морском корпусе значительно усилили, она по-прежнему поддерживалась телесными наказаниями.

Адмирал Иван Алексеевич Шестаков из когорты военных моряков, составивших славу Российскому флоту, вспоминая о своих днях пребывания в Морском кадетском корпусе в период царствования Николая I, писал: «Несмотря на человеческие стремления директора (адмирала И.Ф. Крузенштерна), в корпусе ввелась „прутовая“ система. Сечение разделялось на три разряда: келейное, при роте и при собрании целого Корпуса. В приказах не означалось число ударов, как Бог на душу положит, так и били. Поверят ли, что мне 11-летнему, дали 200 ударов за грубость… Сечение вошло в программу Морского корпуса… Так думали вкоренить в нас понятие о дисциплине».

Недисциплинированных или не желавших учиться ожидал «досрочный выпуск» из корпуса – в солдаты.

31 марта 1826 года Морской корпус посетил новый император Николай I. Он приехал неожиданно, около 3 часов дня, вместе с великим князем Михаилом Павловичем. Царь прошел в классы, где шли занятия с воспитанниками, посетил столовый зал и корпусной лазарет. При этом он задавал вопросы и делал различные замечания. Осмотрев учебные и служебные помещения, Николай Павлович спросил у директора Морского корпуса П.М. Рожнова: «А где кадетские дортуары?» Вице-адмирал в недоумении посмотрел на царя – слово (дортуар – общая спальня для учащихся в закрытом учебном заведении) в ту пору незнакомое, а затем по военному четко отрапортовал: «Вокруг корпуса, Ваше Величество!» Их величество удивленно хмыкнуло и проследовало далее.

Однако «визит-эффекты» для Петра Михайловича на этом не закончились. Шедший впереди группы гостей дежурный офицер открывал двери, четко называл наименование корпусного помещения и его назначение. Подойдя к следующей двери, он громко доложил: «Танцевальный зал, Ваше Величество!» – и, широко открыв двери, вежливо пропустил в класс императора, великого князя и директора. Царь остановился на пороге комнаты и в недоумении повернулся к Рожнову. В классе корпусной священник проводил занятия по закону Божию. Не лишенный остроумия, Николай I весело посмотрел на директора и подтвердил: «Действительно, танцевальный зал, это и по учителю заметно». Позже говорили, что во дворце весело смеялись рассказу императора о том, как в Морском кадетском корпусе священник учит детей танцевать.

10 апреля директор Морского корпуса вице-адмирал Рожнов получил письмо от начальника Морского штаба и копию собственноручной записки Николая I, содержавшей подробную инструкцию для воспитателей и воспитанников учебного заведения. В ней решительно требовалось, чтобы корпусные офицеры «являли собой пример для воспитанников. В каждой роте дежурный офицер должен быть безотлучно, день и ночь находиться при воспитанниках. Для ознакомления с порядком службы в сухопутных корпусах приказано командировать к Инженерному и Артиллерийскому училищам по три младших офицера Морского кадетского корпуса».

Согласно императорской директиве, «воспитанников следовало разделить, как в ротах, так и в классах, по возрастам и переводить после выпуска в мичманы, не по одиночке, а целым классом или ротою». В одежде воспитанникам предписывалось «соблюдать опрятность, непременно их выправить, дать им бодрую осанку и молодецкий взгляд». В здании корпуса приказывалось «обратить особое внимание на чистоту и опрятность, классные комнаты увеличить, а столы и скамьи лучше приспособить для занятий». В столовой указывалось «поставить модель фрегата и ежедневно в той зале делать развод караула в корпусе и на фрегат, а другим воспитанникам делать парусные ученья и учить командовать».

Император обратил особое внимание «на недостаточное вознаграждение учителей», и поэтому приказывалось улучшить денежные оклады педагогам. Официальным письмом начальник Морского штаба предложил вице-адмиралу П.М. Рожнову приступить к немедленному исполнению высочайшего повеления.

В августе 1826 года Санкт-Петербург готовился к коронации нового царя – Николая Павловича. Развернулись работы по украшению города. Возводились праздничные павильоны, разукрашенные разноцветными флагами и гирляндами цветов. Столица оживилась и выглядела празднично. Основную роль в торжествах играли воинские части, оставшиеся верными присяге, и защитившие трон в трагические дни декабрьской смуты. Офицеры шили новые мундиры, ожидали чинов, орденов и иных монарших милостей.

Каждое военное учебное заведение Санкт-Петербурга старалось как можно лучше и оригинальнее украсить свои здания. Перед главным фасадом Морского кадетского корпуса установили искусно выполненную из досок модель трехмачтового военного корабля «…во всем вооружении, как стоячего, так и бегучего такелажа, со шкаликами по всему рангоуту. На корме играла музыка корпуса». Фрегат, украшенный разноцветными флагами, цветами и расцвеченный иллюминацией, выглядел довольно эффектно. На набережную Большой Невы в праздничные дни специально приходили и приезжали сотни горожан, чтобы полюбоваться на украшенное здание Морского кадетского корпуса. Его воспитанник Л.А. Загоскин позднее вспоминал, что «эффект был действительно блестящий, однако кадеты тайно написали мелом на корабле четверостишие:

Произведение Великого Петра

Воздвигли на берег, как будто осетра.

Проснись, Великий Петр! Дай правнуку дубину,

Чтобы огрел Рожнову спину!

Директор корпуса Петр Михайлович Рожнов, знаменитый флотоводец, участник морских сражений, узнав о проделке воспитанников, очень смеялся, заметив дежурному офицеру: «Будет кадетам впрок».

В воспоминаниях Н.А. Энгельгардта мы обнаружили несколько иной вариант стихотворения «поэтов» Морского кадетского корпуса, который, вероятно, они не решились тогда «опубликовать». Его текст несет более значительное смысловое значение и содержит довольно едкую критику не только в адрес директора учебного заведения, но и морского министра, ограничившего плавание кораблей корпусной учебной эскадры акваторией Финского залива.

Вот образец этого «эпистолярного» жанра, острой сатиры в адрес морских бюрократов той эпохи:

Наш флот плавать в море не решился.

Смотрите как плотно в корпус он влепился.

О Боже! Все труды Великого Петра

Втащили на сушу, как будто осетра.

Восстань, Великий Петр,

И правнуку вручи дубину,

За вымысел такой

Нагреть Рожнову спину!

Торжественные молебны в храмах Санкт – Петербурга и артиллерийские залпы со стен Петропавловской крепости известили горожан о восшествии на трон нового царя – Николая I.

В 1825 году директор Морского корпуса адмирал П.М. Рожнов провел довольно значительный объем ремонтных и отделочных работ, улучшивших не только внешний вид здания учебного заведения, но рационально изменивших планировку его внутренних помещений. Строители ликвидировали старые ворота в центре основного корпуса и вместо них возвели величественную мраморную парадную лестницу. В это же время завершились работы по отделке помещения корпусной церкви, конференц-зала, ротных дортуаров и корпусной кухни. Все оконные рамы заменили новыми.

14 октября 1827 года адмирала П.М. Рожнова назначили главным командиром Кронштадтского порта. Должность директора Морского кадетского корпуса приказали принять контр-адмиралу Ивану Федоровичу Крузенштерну, тот с 1811 года выполнял в нем обязанности инспектора классов.

Иван Федорович Крузенштерн окончил Морской шляхетный кадетский корпус в 1788 году, участвовал в морских сражениях русско-шведской войны и служил волонтером в английском флоте. Контр-адмирал являлся участником и организатором первого кругосветного плавания, автором многочисленных океанографических и гидрографических научных работ, членом-корреспондентом и почетным членом Петербургской Академии наук, учредителем Русского географического общества. В качестве директора Морского кадетского корпуса И.Ф. Крузенштерн проявил недюжинные административные способности и организаторский талант. Пользуясь поддержкой Николая I, он проводил активную кадровую политику: набрал в корпус талантливых педагогов и офицеров-воспитателей, отдавая при этом приоритет не чинам, а профессиональной подготовке, знаниям и деловитости. Иван Федорович резко изменил стиль работы руководимого им Морского корпуса. Его поведение, отношение к подчиненным и воспитанникам выглядело со стороны необычным, выпадало из привычных стереотипов. Как вспоминали впоследствии его сослуживцы, он позволял деловые дискуссии, ценил самостоятельность и инициативу. Ему претила старая бюрократическая традиция ведомств под предлогом изучения и всевозможных обсуждений тормозить решение тех или иных деловых проблем.

У Николая I новый директор вызывал симпатию. Ему нравились в нем высокий профессионализм, твердость, умение излагать свои идеи четко и убедительно. Адмиралу Крузенштерну в определенной степени удалось добиться реализации своих планов, он действительно немало сделал для улучшения системы подготовки и воспитания будущих морских офицеров, пытался расширить круг общеобразовательных учебных дисциплин. Директор с большой любовью и вниманием относился к своим воспитанникам, пользовался у них огромной популярностью и уважением. Велика его роль в нравственном воспитании кадетов.

Он требовал, чтобы обращение офицеров корпуса с воспитанниками было вежливым, учтивым и ласковым. Право на телесные наказания директор предоставил одному себе, и то решался на этот шаг только при крайней необходимости, после долгого обсуждения дела со своими заместителями. По возможности физические наказания Иван Федорович старался заменять моральными и принял за правило смягчать нравы воспитанников не строгостью наказания, а предупреждением причин нарушений дисциплины.

21 мая 1836 года он утвердил «Правила для гардемарин и кадет». Приводим вниманию читателей некоторые из них, обязательные для выполнения будущими офицерами российского флота «„вести себя так, как принято в благородном обществе… Первая обязанность воспитанника есть послушание и почтительность к высшим себя, и не только к офицерам, но и к тем, кто избран и поставлен для надзора за ним из среды товарищей (фельдфебели, унтер-офицеры и прочие).

В ротах – не кричать, песен не петь, не свистеть, мебелей с места не трогать, на кровати днем не садиться и не ложиться… На окна в ротах отнюдь не становиться, с проходящими из окон не разговаривать. У разносчиков ничего не покупать… В шкафах книг и тетрадей недозволенных не иметь.

В столовой зале сидеть чинно, салфетку иметь пристегнутую к груди за вторую пуговицу мундира. Кушанья не проливать, если что-нибудь надобно, требовать от прислуги через своего старшего за столом. Вообще вести себя так, как принято в лучшем благородном обществе…

Никто из кадетов в гардемарины или из гардемарин в офицеры не будет произведен, если на предварительном испытании не окажет достаточных по фронтовой службе сведений.

Нечистота и неопрятность есть первый видимый повод думать невыгодно о нравственных свойствах воспитанника.

Бережливости надобно учиться: кто не привыкнет беречь чужого, тот не научиться хранить и своего собственного.

Только тот может пользоваться отпусками из корпуса, кто отличается доброю нравственностью и прилежанием».

Однако в условиях жесткой реакции того времени все самые добрые побуждения военачальников не могли существенным образом смягчить общий казарменный дух, изменить годами сложившиеся дикие нравы. Все нововведения И.Ф. Крузенштерна как директора корпуса оказались лишь полумерами и не смогли радикально преобразовать существа воспитательной системы. Порядки и нравы в стенах Морского кадетского корпуса продолжали оставаться довольно суровыми. Старший и сильный стремился проявлять свою власть над слабым и младшим.

Бывший воспитанник В.П. Одинцов, оставивший свидетельства о корпусной жизни времен адмирала Крузенштерна, писал: «Новичкам обыкновенно в первое время плохо приходилось от преследования товарищей». Другой воспитанник корпуса тех лет, А.С. Зеленой, свидетельствует: «…нравы самих кадет и их обращение друг с другом в мое время были поистине варварскими. И чем старше рота, тем грубее были нравы и обычаи воспитанников… Мы беспрестанно дрались. Вставали – дрались, за сбитнем – дрались, перед обедом, после обеда, в классном коридоре, вечером, ложась спать – дрались; в умывальниках – сильнейшие драки. Мы дрались за все и про все, просто так, ни за что, и не то чтобы шутками – до крови и синяков дрались». По его словам, рукоприкладством постоянно занимались низшие начальники: «Офицеры нас не били, и на глазах никто нас не смог бить (говорю не про взаимные драки), но свои братья фельдфебели, унтер-офицеры, ефрейторы при фронтовых учениях дрались отлично».

Старшие кадеты, отличавшиеся большой физической силой, составляли своего рода привилегированную касту так называемых «старикашек». Каждый из этих «старикашек» обычно старался говорить басом, с хрипотцой, нюхал табак потихоньку от офицеров, но так, чтобы другие кадеты это видели, задирал слабых по праву сильного, заставлял новичков чистить сапоги и мундиры и быть на посылках. Если же какой-либо кадет имел неосторожность пожаловаться офицеру на товарища, он оказывался в положении «задорного», парии. Такого кадета окружали всеобщим презрением, им гнушались, как зачумленным, его просто не замечали. Никто не хотел сделаться «задорным» и предпочитал терпеть жестокости и самоуправство старших и сильных.

Однако даже в подобных сложных условиях деятельность И.Ф. Крузенштерна, моряка и ученого, все же позволила создать в Морском корпусе определенную творческую атмосферу для развития и совершенствования учебно-воспитательной работы и улучшения элементарных условий жизни его воспитанников. За период его работы на посту директора корпус пополнился известными в столице педагогами и воспитателями. Значительно увеличился книжный фонд библиотеки. К 1827 году в ней насчитывалось 8519 томов. Иван Федорович стал инициатором организации корпусного музея. Его усилиями в столовой зале собрали и установили модель брига «Наварин» вполовину его натуральной величины. На нем кадеты в зимнее время обучались управлению парусами.

В учебную программу ввели дополнительные предметы, представляющие практический интерес для будущих офицеров флота: военное судопроизводство, химию и начертательную геометрию. Значительно улучшилось преподавание корабельной архитектуры, морских эволюций, морской практики, артиллерии, фортификации, географии, истории и иностранных языков. Это было достигнуто благодаря тому, что в корпусе стали преподавать известные специалисты своего дела, пользующиеся заслуженным авторитетом не только в России, но и за ее пределами: историю в Морском корпусе стал вести И.П. Шульгин, географию – П.П. Максимович, русский язык – В.Т. Пласкин. Во многом обновились учебники и методические пособия, издаваемые корпусной типографией.

Заслугой адмирала Крузенштерна является открытие на крыше корпуса совершенной для того времени астрономической обсерватории, оснащенной прекрасным оборудованием и инструментами.

По высочайшему повелению в Адмиралтействе для корпуса изготовили оригинальную разборную модель фрегата «Президент». Все части модели, до последней детали, могли быть разобраны и собраны воспитанниками учебного заведения. Модель позволяла наглядно демонстрировать воспитанникам весь сложный процесс строительства судна и изучать конструкции его отдельных деталей.

Учебная эскадра кораблей Морского корпуса пополнилась за счет постройки четырех плоскодонных 24-пушечных фрегатов (для каждой кадетской роты по одному) «Надежда», «Верность», «Отважность» и «Постоянство».

Теперь теоретическая подготовка в стенах корпуса дополнялась практикой – регулярными плаваниями на учебных судах корпусной эскадры. Выходили одновременно на четырех фрегатах, плавали в пределах восточной части Финского залива, не удаляясь дальше Петергофа и Кронштадта.

Гардемарины, как раньше, расписывались по боевым кораблям Балтийского флота или по фрегатам особого учебного отряда. Они выходили в открытое море, проходили опасные участки, мелководные фарватеры, коварные банки и отмели. Огибали островки в шхерах побережья Финляндии и Моонзундского архипелага. Заходили не только в гавани Свеаборга, Гангута, Ревеля, Риги и Либавы, но и посещали порты Дании и Пруссии.

Воспитанники знакомились с практической службой моряка парусного флота, выполняли все судовые работы, поднимали и крепили паруса, проводили артиллерийские учения, решали астрономические практические задачи. На кораблях постепенно увлекались морской работой, начинали бессознательно ощущать в ней что-то заманчивое и прекрасное. Учебные плавания возбуждали чувство любви к нелегкой профессии моряка, требующей мужества, большой физической закалки и тренировки.

Впоследствии бывший воспитанник Морского кадетского корпуса и его будущий директор Воин Андреевич Римский-Корсаков с восторгом писал о летней практике: «Вспомним, что корпусная эскадра заменяла нам каникулы, и хотя, в сущности, она не приносила нам ни на грош каникулярной свободы, однако довольно было и того, что прекращались все регулярные классные занятия. „Скоро в поход!“ – слышалось во всех углах, писалось мелом и углем на стенах; тетради и книги рвались на тысячи кусочков и пускались в окна на дворы и улицы… С идеей о походе соединялось нечто более привлекательное, чем корпусные стены. К родным никого не пускали, и, право, никто об этом и не мечтал даже, потому что ничей пример не соблазнял. На неуклюжих, но довольно удобно устроенных фрегатах мы ели деревянными ложками из общей миски поартельно, а солонину и говядину – без ножей и вилок и, право, не вздыхали о корпусной зале. Спали мы отлично на наших койках, всякий сам свою связывал… Системы в нашем обучении никакой не было, только и было работы, что отдать и поставить паруса при съемке, закрепить их, становясь на якорь, да раз двадцать поворотить овер-штаг…

Тем не менее мигом усвоили мы морской язык, узнавали снасти, приучались бегать по вантам и спускаться по снастям, затверживали румбы компаса и исправления их, наизусть выучивали производство сигналов, проводили артиллерийское ученье… И как увлекались мы этими занятиями. Как ревностно старались обогнать друг друга, бегая по вантам; с каким задором иногда бегали с лопарем браса в руках!»

По окончании летней морской практики все воспитанники Морского корпуса сдавали обязательные экзамены и лишь только после их успешного завершения переводились из класса в класс.

Осенью, 6 ноября, преподаватели и воспитанники обычно торжественно отмечали традиционный день корпусного праздника. Бывший гардемарин В.П. Одинцов в своих мемуарах писал: «К этому дню воспитанники готовились чуть ли не за месяц. Каждый старался получить от родителей или родственников побольше денег, чтобы достойным образом отпраздновать этот день. За несколько дней до праздника вся рота разделялась на группы в 5-10 человек, более дружных между собою, и такие группы уславливались „держаться вместе“ т. е. делали складчину и закупали провизию, а все, что должно было вариться и жариться, заказывалось дядькам.

В этот день считалось неприличным есть что-нибудь казенное, а ходили к обеду и ужину в столовую для проформы.

В самый день 6 ноября все отправлялись к обедне, на которой присутствовало все начальство. После обедни возвращались по своим ротам и шла „кантушка“, т. е. кутеж. Начиналось с шоколада, чая и кофе, затем следовали пироги со всевозможными начинками, и, наконец, гусь. За казенным обедом тоже подавался гусь, но его никто не ел. После обеда опять шоколад и разные лакомства, словом, еда целый день. Вечером был бал, не имеющий ничего похожего на балы, даваемые ныне в Морском корпусе. Тогда на балы приглашались только родители кадет и семейства корпусных офицеров. Огромная зала освещалась люстрою с восковыми свечами, а в амбразурах окон стояли медные чаны с клюквенным питьем, которое разливали корпусные дядьки в белых фартуках. Затем как гостям, так и кадетам подавали крымские яблоки. Танцевали с родственницами, а более между собою, и в 10 часов все кончалось».

Адмирал И.Ф. Крузенштерн в последние годы своего директорства провел серьезную перестройку здания Морского корпуса на набережной Большой Невы. Старые учебные комнаты из проходных, неудобных помещений переделали в изолированные классы. Была значительно увеличена их площадь, улучшена планировка бытовых помещений рот и корпусного лазарета. Стараниями Ивана Федоровича в корпусе смонтировали высокопроизводительную паровую машину для подачи в здание воды и обустроили механическую прачечную.

Производство гардемаринов в мичманы обычно проходило осенью, после официальных экзаменов, причем офицерские звания теперь присваивались всем успешно сдавшим экзамены, а не по мере освобождения штатных должностей.

Всех экзаменов было около двух десятков – по общеобразовательным и специальным предметам, таким как навигация, астрономия, кораблестроение, корабельная архитектура, артиллерия, механика, морское судопроизводство. По заведенной корпусной традиции, экзамены проходили торжественно. За большим столом, покрытым зеленым сукном, под портретом Николая I заседали члены экзаменационной комиссии, в которую входили не только корпусное начальство и преподаватели, но и высокие чины из Морского ведомства – в парадных мундирах и орденах.

Офицерские звания кроме огромного чувства радости приносили выпускникам массу дополнительных забот. Дело в том, что в пределах должностного оклада мичмана или лейтенанта в то время было практически невозможно хорошо экипироваться. Поэтому выпускникам, не имевшим своих постоянных дополнительных доходов, приходилось просить деньги у родителей и родственников, чтобы купить несколько пар парадного флотского и гражданского платья, галстуков, перчаток, эполет, комплект походной посуды и туалетные принадлежности. Кроме того, обязательные расходы планировались также на традиционную товарищескую пирушку и извозчика-лихача после нее.

28 января 1827 года при Морском кадетском корпусе учреждаются офицерские классы. Инициатива их организации принадлежала адмиралу И.Ф. Крузенштерну. По его мысли, офицерские классы должны были стать организацией для «усовершенствования некоторого числа отличнейших из вновь произведенных офицеров в высших частях наук, к морской службе потребных». По всей вероятности, проект нового учебного заведения адмирал Крузенштерн составлял при самом ближайшем участии и покровительстве Николая I. В проекте подчеркивалась необходимость включения в программу таких предметов, как высшая математика, астрономия, теория и практика кораблестроения, артиллерия, фортификация, политическая история, география и другие науки, имеющие прикладное значение.

Учрежденный при Морском кадетском корпусе офицерский класс являлся его составной частью и находился под непосредственным руководством директора и инспектора военно-морского учебного заведения.

Денежное ассигнование, отпущенное на его содержание, входило в общий бюджет Морского корпуса.

В офицерские классы ежегодно поступали 7-8 выпущенных из корпуса морских офицеров, лучших по итогам экзаменов и поведению. Первоначальный срок обучения в них составлял 2 года, однако опыт первого же выпуска со всей очевидностью показал, что он явно недостаточен, поэтому, начиная с 1830 года, период обучения в офицерских классах увеличили до трех лет. Кстати, в этой связи заслуживают внимания действия директора: он сумел привлечь к обучению офицеров лучших столичных ученых и педагогов. В числе профессоров «офицерских классов» в то время числились такие известные ученые, как академики Петербургской Академии наук: математики М.В. Остроградский и В.Я. Буняковский, физик и электротехник Э. X. Ленц, ректор Петербургского университета, историк и автор известного труда «История Петра Великого» Н.Г. Устроялов и другие деятели отечественной науки.

К 60-м годам XIX века, вследствие интенсивного преобразования парусного флота в паровой и броненосный, курс читаемых в классах предметов оказался неполным. Поэтому с 1862 года офицерские классы коренным образом перестроили, они получили название «академический курс морских наук», по существу ставший прообразом Николаевской морской академии. При «академическом курсе морских наук» организовали три специальных отделения (гидрографическое, кораблестроительное и механическое) с двухлетним периодом обучения на каждом. Ввиду отсутствия на них артиллерийского отделения морские офицеры, желающие совершенствоваться в этой области, получили право поступать в Михайловскую артиллерийскую академию.

Прием слушателей на курсы проводился один раз в 2 года. Теперь на академические курсы морских наук принимались исключительно офицеры, прослужившие во флоте не менее двух лет.

Все офицеры Морского ведомства при поступлении на академические курсы, сдавали вступительные экзамены в объеме курса Морского кадетского корпуса. Зачисленным на курсы слушателям сохранялось их прежнее штатное денежное содержание и предоставлялось право бесплатно пользоваться учебниками, методическими пособиями, необходимыми учебными приборами и оборудованием. Лекционный курс разделялся на общий – обязательный для всех слушателей, и специальный – специфический для каждого отделения.

По окончании двухгодичного обучения офицеры сдавали выпускные экзамены. Успешно окончившим академические курсы вручался диплом, и они получали право в течение года воспользоваться четырехмесячным отпуском с сохранением полного денежного содержания. Кроме того, особо отличившимся на выпускных экзаменах предоставлялся ряд льгот и преимуществ при назначении в заграничные плавания и командировки. Всем выпускникам академических курсов предоставлялось право на ношение аксельбанта, позже замененного особым знаком, носившимся на правой стороне груди.

Николай I проявлял к жизни корпуса неусыпное внимание, граничившее с жестоким, мелочным опекунством. Нередко он лично назначал ротных унтер-офицеров, а при посещении учебного заведения сам дотошным образом осматривал кадетские дортуары, постели и личные вещи воспитанников.

Иногда царь приходил в корпус или на корабли учебной эскадры и присутствовал на практических занятиях. Случалось, что император устраивал всему корпусу разнос, если находил непорядки в строевой службе или оставался недовольным строевым смотром. Смотров кадеты боялись как огня. Не меньшей грозой для воспитанников был и младший брат царя – Михаил Павлович, командир гвардейского корпуса и фанатичный поклонник строевой муштры.

Всякую иностранную коронованную особу или зарубежного принца, посещавших Петербург, Николай Павлович непременно приводил в Морской корпус полюбоваться выправкой своих питомцев. И горе было тому, кто посмел оскандалиться перед августейшими особами.

7 июня 1836 года Николай I сделал очередной смотр корпусу. Приехал он тогда в дурном настроении, остался крайне недоволен воспитанниками и разбранил их. В.А. Римский-Корсаков, участник этого злополучного смотра, писал тогда о своих впечатлениях родителям: «После ухода царя нас учили целых три недели ружейной экзерциции по шесть часов в день, классов не было. Не знаю, как для других, но для меня это было очень неприятно, тем более что фронтовая служба для меня хуже горькой редьки».

По прошествии трех недель Николай Павлович устроил вторичный смотр и на этот раз остался весьма доволен.

В корпусе ощущалась суровая и противоречивая нравственная атмосфера. Определяющее значение для ситуации, сложившейся в учебном заведении, имели взгляды его директора – адмирала И.Ф. Крузенштерна и близких ему по духу преподавателей и офицеров. Благодаря их талантам и стараниям Морской корпус давал прекрасные по тому времени знания общеобразовательных и специальных дисциплин. Преподавательский контингент состоял из опытных и авторитетных педагогов. Из стен Морского корпуса выходили образованные специалисты. И все это шло параллельно с неизбежными жестокими корпусными правилами, постоянной гнетущей муштрой и частыми вспышками гнева всесильного покровителя воспитанников – всероссийского императора Николая Павловича.

В 1830 году высочайшим повелением учредили четвертую морскую роту Александровского кадетского корпуса, куда зачисляли детей-сирот заслуженных воинов дворянского происхождения и сыновей военнослужащих из дворян. Дополнительным условием приема в морскую роту мальчиков в возрасте 7 лет являлся обязательный документ, подтверждающий факт их включения в кандидатский список Морского кадетского корпуса, куда выпускник Александровского корпуса переводился по достижении 10–летнего возраста.

Морское отделение в Александровском кадетском корпусе давало, по существу, начальное образование с некоторым специальным уклоном, гарантирующее последующее поступление в среднее военно-морское учебное заведение.

Александровский кадетский корпус располагался в Царском Селе в Благородном пансионе при лицее. Он состоял под покровительством императрицы Александры Федоровны. Экипировка кадетов полностью повторяла стиль и фасон форменной одежды, которую носил наследник престола цесаревич Александр Николаевич. Обмундирование состояло из брюк с нагрудниками в виде жилета. Брюки зимой были серого цвета, суконные, а летом – белые, домикатоновые, или фламандского полотна. Поверх брюк носилась куртка со стоячим воротом и красными выпушками. По борту куртки нашивалось девять пуговиц с гербами, но застегивалась только одна – верхняя. Под курткой кадеты носили форменные рубашки с большим воротником. Шинели кадетов были серого цвета с погонами из красного сукна. Форменные фуражки из темно-зеленого сукна имели выпушки белого цвета и черный лакированный козырек.

Кадетов в корпусе обслуживал штат дам-надзирательниц и прислуга (няньки, дядьки из заслуженных ветеранов).

Особое внимание в морской роте Александровского корпуса обращалось на обучение будущих воспитанников Морского корпуса иностранным языкам – французскому, английскому и немецкому.

23 октября 1992 года газета «Петербургские ведомости» опубликовала любопытную заметку журналистки М. Елисеевой следующего содержания: «Еще одна мемориальная доска будет открыта в воскресенье в Царском Селе. Ее установят на здании Высшего военно-морского инженерного училища. Сделана мемориальная доска на средства его курсантов и офицеров. Появление этого памятника в училище не случайно. Ранее здесь располагался Александровский кадетский корпус для малолетних, где в четвертой морской роте учился юный Верещагин, а также четверо его братьев, которые также отлично себя проявили впоследствии на разных поприщах служения Отечеству…»

Действительно, в конце декабря 1850 года отец будущего русского художника-баталиста Василия Васильевича Верещагина, решив соблюсти ратную традицию фамилии, определил сына в Александровский кадетский корпус. Учебное заведение тогда занимало здание бывшего Благородного пансиона знаменитого Царскосельского лицея. Кое-кто из современников называл его младшим братом лицея.

Первое время юный Верещагин тосковал о доме, но атмосфера в корпусе заставляла отодвигать глубоко личное на второй план. Занятия начинались в 8 утра. Сначала проводились 2 урока по полтора часа, потом воспитанники занимались гимнастикой или строевыми учениями. После обеда – игры. За поведением кадетов следили выслужившие срок унтер-офицеры – «дядьки». Они помнили войну с Наполеоном, и их рассказы впечатляли мальчиков. Вася Верещагин стал первым в учебе и как лучший кадет получил даже чин вице-старшего сержанта. Мальчик легко познавал азы военного искусства и, достигнув 10–летнего возраста, весной 1853 года переступил порог Морского кадетского корпуса. Кстати, как лучший воспитанник морской роты он удостоился высокой чести – его имя занесено на красную доску Александровского кадетского корпуса.

За весь период существования морской роты в Александровском кадетском корпусе (ее упразднили в 1856 году) из него перевели в Морской кадетский корпус более 800 человек.

По свидетельству современников, процесс зачисления дворянского недоросля в четвертую роту Александровского корпуса обычно сопровождался многочисленными хлопотами и длительным хождением родителей по государственным учреждениям и бюрократическим инстанциям, чтобы получить документы, подтверждающие дворянское достоинство претендента и его опекунов и выписку из Морского управления, подтверждающую факт включения мальчика в списки кандидатов Морского кадетского корпуса.

В этой связи родителям приходилось составлять прошение на высочайшее имя, в котором они документально подтверждали свое дворянское достоинство, приводили документы о первоначальной общеобразовательной подготовке сыновей и излагали мотивы для их зачисления кандидатами в Морской кадетский корпус. Это был довольно беспокойный период, время хлопот, ожиданий и надежд. Родители многих знаменитых флотоводцев, основателей известных морских династий в те времена проходили этот путь с верой и надеждой в будущее своих наследников.

Вероятно, читателю интересно познакомиться с одним из примеров подобной процедуры и вместе с нами пройти по инстанциям, обязательным для отцов будущих морских офицеров.

Сотрудник Пулковской обсерватории профессор Валерия Николаевна Боровик любезно ознакомила нас с документами из домашнего архива своего прадеда, основателя известной морской династии российских адмиралов Киткиных.

В 1836 году подполковник лейб-гвардии гренадерского Измайловского полка, участник войны с Наполеоном А.Ю. Киткин обратился с просьбой к императору Николаю I о зачислении его малолетних сыновей Николая и Павла в морскую роту Александровского кадетского корпуса. На высочайшее имя составили прошение следующего содержания (орфография сохранена):

Всепресветлейший Державнейший Великий Государь Император Николай Павлович Самодержец Всероссийский государь Всемилостивейший.

Просит служащий Российский дворянин подполковник Алексей Киткин о нижеследующем: Сына моего Павла Киткина, имеющего от роду 8 лет и общающемуся Закону Божиему, начальным основам арифметики, русской грамматике, языкам французскому и немецкому (читать и писать), желая отдать для воспитания в Александровский корпус 4-е отделение всеподданейше прошу:

А абы Высочайшим Вашего Императорского Величества указом побелено было мое прошение принять и именованного сына моего в 4-е отделение Александровского корпуса определить и что он действительно имеет дворянское достоинство, и что он действительно мой законный сын (представляю при сем свидетельство).

Недвижимости имения за мною состоит приморская дача в Ораниенбаумском уезде.

Киткин

Всемилостивейший государь! Прошу Вашего Императорского Величества о сем прошении решение учинить августа 25 дня 1836 г. К поданию подлежит Директору Морского Кадетского Корпуса Господину Вице-Адмиралу и Кавалеру Крузенштерну И.Ф.

Аналогичное прошение также подали в канцелярию с просьбой принять в Александровский кадетский корпус и второго сына, Николая. К прошениям на высочайшее имя прилагалось пространное обоснование дворянского достоинства Киткина А.Ю. и, соответственно, его сыновей за подписью санкт-петербургского губернского предводителя дворянства, Двора Его Императорского Величества обер-гофмейстера Дмитрия Дурново, а также другие документы. В связи с прошением дворянина Киткина А.Ю. директор Морского кадетского корпуса вице-адмирал И.Ф. Крузенштерн написал следующее ходатайство:

Директор В Инспекторский Департамент

Морского кадетского корпуса Морского Министерства

14 сентября 1836 г.

№ 793

Подполковник Киткин А.Ю. вошел ко мне об определении в Морской кадетский корпус его сыновей Николая. 10 лет и Павла 8 лет. Хотя подполковник Киткин А.Ю., как видно из представленных документов, принадлежит к роду таких дворян, коих дети согласно о приеме в Морской кадетский корпус не могут быть определены в кадеты сего корпуса, но так как означенные дети имеют большую склонность к морской службе, то я имею честь испрашивать разрешения в Инспекторский Департамент Морского Министерства о назначении в кандидаты детей Киткина А.Ю.

Вице-Адмирал И.Ф. Крузенштерн

В ответ на ходатайство И.Ф. Крузенштерна пришло согласие Департамента Морского Министерства:

Министерство Морского Господину / Директору

Департамента Морского Кадетского Корпуса

Согласно отношению от 14 сентября 1836 г. Инспекторский Департамент Морского Министерства просит Ваше превосходительство сыновей подполковника Киткина А.Ю. Николая и Павла зачислить кандидатами по Морскому Кадетскому Корпусу.

Дежурный Тенерал Главного Морского Штаба Тенерал Адъютант Вице-Директор

Лермонтов

Как уже упоминалось, в 1764 году каждой роте Морского шляхетного кадетского корпуса пожаловали знамена. На знамени первой роты изображался государственный герб и щит с гербом Морского корпуса, а на знаменах второй и третьей рот – лишь герб корпуса.

Автором-составителем рисунков знамени и герба стал профессор Я. Штелин – известный деятель столичной Академии наук. Его пригласили в Россию «для словесных наук и аллегорических изображений, для фейерверков, иллюминаций и медалей». Разработанный им эскиз корпусного герба изображал щит, на красном поле которого нарисован вертикально стоящий золотой палаш, венчаемый золотой императорской короной. Под ним размещались крестообразно положенный золотые градшток и руль. Красный цвет в отечественной геральдике всегда имел символическое значение мужества, храбрости и великодушия. Особое смысловое значение несли введенные в герб градшток и руль. Руль служит для удержания судна на нужном курсе и управления им, а градшток определяет местоположение корабля в море. Палаш, увенчанный императорской короной, являл собой верность долгу, воинской присяге и готовность защищать Отчизну.

В 1838 году «состоялось Высочайшее повеление о даровании на полковые знамена орденских лент с изображением года основания полка, первоначального его наименования, вензельного имени его учредителя и отличий, пожалованных ему за военные подвиги».

В 1839 году директору Морского кадетского корпуса адмиралу И.Ф. Крузенштерну официально объявили о желании шефа учебного заведения императора Николая I видеть на знамени корпуса подобное отличие. Для этого императорская канцелярия срочно затребовала сведения о дате основания Морского корпуса.

15 марта адмирал Крузенштерн на основании материалов, приведенных в книге Г. Голикова «Деяния Петра Великого», направил ответ, в котором значилось, что «…по дошедшим до нас сведениям, училище математических и навигацких наук в Москве, на Сухаревой башне, учреждено Петром Великим 19 августа 1699 года». Однако, по свидетельству современников, на другой же день из корпуса поступило новое сообщение, уточняющее дату учреждения Навигацкой школы по архивным документам Морского министерства, в которых официальной датой основания Школы математических и навигацких наук значилось 14 января 1701 года. Но было уже поздно, так как все документы сразу же отправили на подпись императору и в тот же день он завизировал их. 19 марта 1839 года адмирала Крузенштерна известили, что Николай I высочайше утвердил указ о награждении учебного заведения – Морскому кадетскому корпусу торжественно вручили ленту ордена Святого Андрея Первозванного с надписью «1699 года Навигацкая школа, 1715 г. Академ, морск. Гвардии, 1838 года Морской кадете к. корп.» В нижней части ленты помещен герб основателя Навигацкой школы Петра I.

Ошибку адмирала Крузенштерна исправили лишь в 1901 году, при праздновании 200-летнего юбилея Морского корпуса. Тогда к стягу учебного заведения-юбиляра прикрепили голубую знаменную муаровую ленту ордена Святого Андрея Первозванного, завязанную внизу бантом с золотой надписью на ней: «Навигацкая школа – Морской кадетский корпус – 1701-1901».

В 1842 году адмирал И.Ф. Крузенштерн по состоянию здоровья вышел в отставку, а 12 августа 1846 года он скончался.

Иван Федорович остался в памяти воспитанников Морского корпуса и офицеров флота не только прославленным боевым моряком, но и выдающимся мореплавателем, исследователем, человеком высокой культуры и талантливым воспитателем. Он являлся почетным членом Императорской Академии наук, доктором философии Дерптского университета, членом-корреспондентом Лондонского Королевского общества, Французского географического института и целого ряда других отечественных и зарубежных научных обществ.

Он составил «Атлас Южного моря», удостоенный высокой Демидовской премии. Его перу принадлежат многочисленные научные работы, изданные не только в России, но и за ее пределами. В период директорства адмирала Крузенштерна учебное заведение достигло небывалого расцвета и вошло в число лучших кадетских корпусов Российской империи. Им были заложены основы нравственного воспитания и сознательной дисциплины кадетов и гардемаринов Морского корпуса.

6 ноября 1873 года, в день традиционного корпусного праздника в Санкт-Петербурге, на Николаевской набережной, напротив парадного входа в здание Морского кадетского корпуса, в торжественном строю замерли преподаватели и воспитанники учебного заведения. Набережная Большой Невы заполнилась горожанами, приглашенными на торжественное открытие памятника выдающемуся русскому мореплавателю, начальнику первой отечественной кругосветной экспедиции и директору Морского корпуса адмиралу Ивану Федоровичу Крузенштерну. Величественный монумент русскому моряку соорудили на правительственные средства и частные пожертвования.

Бронзовая фигура адмирала, в полной парадной форме, со скрещенными на груди руками, обращена к стенам Морского корпуса, директором которого он долго и успешно служил.

Скульптуру высотой в 3 м отлили по модели ваятеля И.Н. Шредера. На лицевой стороне постамента из красного полированного гранита, сооруженного по проекту архитектора И.А. Монигетти, прикрепили бронзовую доску с изображением герба мореплавателя – фигуры африканца и малайца, обращенные друг к другу, с девизом «Spe Fretus» («Надеясь на лучшее», «С надеждой»). Ниже золотом сделали надпись: «Первому русскому плавателю вокруг света Ивану Федоровичу Крузенштерну от почитателей его заслуг».

В числе почитателей великого адмирала и главных инициаторов возведения ему памятника на торжестве присутствовал и будущий русский адмирал Воин Андреевич Римский-Корсаков.

В 1842 году адмирала Крузенштерна на посту директора Морского кадетского корпуса сменил контр-адмирал Николай Петрович Римский-Корсаков – боевой морской офицер и известный мореплаватель. Он был старшим братом отца двух великих граждан России: известного мореплавателя Воина Андреевича и русского композитора Николая Андреевича Римских-Корсаковых.

Римские-Корсаковы относятся к старинному, но обедневшему дворянскому роду, о происхождении коего существуют самые невероятные легенды. Достоверно известно, что еще в конце XVII века представители этой дворянской династии назывались просто Корсаковыми, но в конце столетия царь разрешил братьям именоваться Римскими-Корсаковыми, дабы отличаться от неких однофамильцев, не принадлежащих к их роду. В челобитной братья мотивировали смысловое значение первой части своей новой фамилии тем, что якобы их предок – Сигизмунд – был чешского происхождения и подданным австрийского императора, носившего в древности титул правителя Священной Римской империи.

Памятник адмиралу И.Ф. Крузенштерну на Николаевской набережной

Николай Петрович Римский-Корсаков окончил Морской кадетский корпус в 1807 году. Во время Отечественной войны 1812 года он перешел в сухопутную армию и отличился в сражениях под Смоленском, при Бородине и Тарутине. После войны он вернулся во флот и в 1823-1826 годах участвовал в кругосветном плавании под командой русского мореплавателя и ученого О.Е. Коцебу. Именем Н.П. Римского-Корсакова названы острова в Тихом океане.

За свой непродолжительный период руководства Морским корпусом Николай Петрович много сделал для совершенствования профессиональных практических навыков у воспитанников. Он увеличил продолжительность учебных плаваний на судах корпусной эскадры и включил обязательные занятия по шлюпочной гребле, плаванию и спортивной гимнастике.

В период его руководства Морским корпусом экспозиция музея пополнилась новыми интересными поступлениями и историческими реликвиями. Директор продолжил начатые адмиралом Крузенштерном ремонтно-строительные работы по отделке фасада и внутренних помещений Морского корпуса. В период с 1842 по 1848 год проведены работы по спрямлению и продолжению классного коридора до помещения лазарета. При третьй роте обустроили широкую теплую галерею, она выполняла функции рекреационного зала. Дортуары в ротах соединили арками и таким образом улучшили возможность общего обзора помещений.

В столовой Морского корпуса полностью заменили печи и паркет. Значительно улучшилась отделка парадной лестницы, конференц-зала и корпусного музея.

Вскоре после назначения Н.П. Римского-Корсакова директором утверждается новый герб корпуса. В 1843 году к гербу добавлен двуглавый орел с распростертыми горизонтальными крыльями, на головах орла – малые короны, а над ними возвышалась большая императорская корона. Орел лапами удерживал два перекрещивающихся адмиралтейских якоря. На груди орла помещался прежний герб Морского корпуса.

В 1884 году издательство «Кронштадтский вестник» опубликовало статью под названием «Воспоминания бывшего кадета». Автор статьи остался неизвестен, но по ее содержанию можно сделать вывод, что он обучался в Морском корпусе во времена Н.П. Римского-Корсакова.

Мемуары любопытны, прежде всего, характеристикой быта и нравов кадетов того периода времени: «…Да, нелегка была корпусная жизнь. Начну с момента моего поступления. Тогда ведь приемных экзаменов не было. Весь вопрос сводился лишь к тому, в какой степени кандидат подготовлен, чтобы быть зачисленным в один из существующих в корпусе классов.

На новичка подгоняли форму: однобортную с белыми металлическими пуговицами куртку темно-зеленого сукна с бархатным стоячим воротником, красные суконные погоны дали позже. Широкие брюки того же сукна, без карманов. Причем все это было уже поношенным.

У каждого была чугунная кровать с постельным бельем и двумя подушками в белых наволочках и стареньким байковым одеялом. Между кроватями были небольшие деревянные шкафчики для книг, тетрадей и учебных принадлежностей.

В пять часов утра барабан поднимал всех с постели. Кадеты убирали аккуратно кровати, чтобы все подушки на них стояли в одну линию, а края одеял висели на одном уровне. Умывались в общей ротной умывальне и одевались на все крючки и пуговицы. Становились во фронт по отделениям и кадетские унтер-офицеры осматривали по очереди каждого со всех сторон – все ли в порядке по части одежды, обуви и рук. У новичков спрашивали чины, которые они должны были знать как Отче наш.

Во главе вопросов стоял царствующий дом и далее сановники и начальство корпуса по нисходящей линии до эконома и младших корпусных офицеров включительно. Затем следовал завтрак, состоящий из трехкопеечной французской булки, которые приносились служителями в двух мешках и раздавались отделенными унтер-офицерами. Позже наш завтрак, вместо раздачи булок, совершался в общей столовой при сборе всех кадет, хотя заключался в получении той же булки, без всякого намека на горячее. В 7 утра раздавался барабан, и кадеты фронтом шли в классы, неся учебные принадлежности…»

30 августа 1848 года шефом Морского кадетского корпуса стал великий князь Константин Николаевич, августейший генерал-адмирал.

31 октября того же года директор Морского корпуса Николай Петрович Римский-Корсаков скоропостижно скончался. Его преемником назначили бывшего командира Гвардейского флотского экипажа вице-адмирала Николая Глебовича Казина. Правда, менее чем через 3 года во главе учебного заведения уже находился флигель-адъютант, капитан I ранга Богдан Александрович Глазенап. Вместо инспектора классов М.Ф. Гарковенко эту должность в том же 1851 году занял его заместитель А.И. Зеленой.

15 декабря 1852 года Морской кадетский корпус торжественно отпраздновал первое 100-летие своего существования. Перед юбилеем император даровал Морскому корпусу новое знамя. Накануне празднования в Зимнем дворце состоялась официальная церемония прикрепления знамени к древку. Николай I собственноручно вбил в него первый медный гвоздь.

15 декабря 1852 года, после торжественной литургии в корпусной церкви, все воспитанники и офицеры в полной парадной форме выстроились в столовой зале. В голове батальона кадетов находились знаменосец и два его ассистента с обнаженными палашами, охранявшие старое корпусное знамя. В этот праздничный день командование батальоном воспитанников принял на себя генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич.

В 12 часов в корпус прибыл император Николай I. Поздоровавшись с кадетами, он приказал отнести старое знамя в корпусную церковь и оставить его там на хранение. По команде генерал-адмирала отдали воинские почести знамени-ветерану. В сопровождении воинского эскорта его медленно пронесли мимо строя воспитанников и оставили в корпусной церкви. Затем из храма вынесли новое знамя – подарок российского императора. Посередине зала установили аналой и отслужили праздничный молебен, новый стяг окропили святой водой и торжественно передали директору Морского корпуса контр-адмиралу Б.А. Глазенапу. Торжество закончилось церемониальным маршем батальона воспитанников, прошедшего в четком строю мимо императора и генерал-адмирала.

В 3 часа в Зимнем дворце состоялся праздничный обед, кроме членов императорской фамилии в нем приняли участие директор, офицеры Морского корпуса, его бывшие и нынешние воспитанники, все адмиралы и штаб-офицеры, находящиеся в Петербурге и Кронштадте. От каждого экипажа кораблей Балтийского флота на обеде присутствовало по одному лейтенанту и мичману.

Всего на званый обед в Зимний дворец пригласили 1200 человек.

В тот же день вечером участники торжественного обеда посетили Александринский театр. Давали три пьесы: «Дедушка русского флота», «Русский моряк» и «Солдат балагур». На спектакле в театре присутствовал шеф корпуса генерал-адмирал Константин Николаевич с супругой, а в царской ложе рассадили малолетних кадетов резервной роты.

В этот день здание Морского корпуса и стоявший на Большой Неве корпусной фрегат празднично расцветились флагами.

16 декабря в корпусе организовали веселый праздничный бал для кадетов, их родителей и семей преподавателей.

В октябре 1853 года началась Крымская война, ставшая последней для русского парусного флота. Она велась между Россией с одной стороны, и Англией, Францией, Турцией и Сардинией – с другой. Причиной военных действий стали разногласия в политических и экономических интересах этих стран на Ближнем Востоке. Англия и Франция преследовали цели усиления своего влияния в этом регионе, захвате новых рынков и колоний. Для этого им прежде всего требовалось оттеснить Россию от берегов Черного моря.

Султанская Турция получала возможность в альянсе с ведущими европейскими государствами отобрать у своего северного соседа Крым и Кавказ и стать мощным противовесом Российской империи, стремившейся закрепить собственные позиции в районе Черного моря, на Балканах и в Закавказье.

Боевые действия развернулись на Дунае, Черном море и в Закавказье. 18 октября эскадра Черноморского флота под командованием П.С. Нахимова разгромила в Синопской бухте основные силы турецкого флота, собиравшегося высадить десант на Кавказском побережье. Таким образом, провалилась традиционная политика наших давних «добрых друзей» – англичан: ведение войн чужими руками.

Англия и Франция вынуждены были ввести свои эскадры в Черное море и начать военные действия в Крыму. Для отвлечения России от южного направления союзные военноморские силы планировали нанести ей серьезные удары на севере, уничтожить в короткий срок Балтийский флот и прорваться к Петербургу. Поход английской эскадры на русскую столицу широко рекламировался газетами Европы. Английская королева, приняв на своей яхте вице-адмирала Непира и командиров кораблей эскадры, торжественно объявила прессе, что сама поведет эскадру в море.

Россия переживала экономический кризис. Русский флот в основном имел парусные суда. В его составе насчитывалось лишь несколько небольших колесных пароходов, в то время как английский и французский флоты в своем большинстве состояли из новейших по тому времени винтовых линейных кораблей и фрегатов.

Однако, несмотря на это, действия Британского флота на Балтике потерпели неудачу и в итоге закончились провалом. Объединенный англо-французский флот с позором ушел обратно, так и не выполнив своей основной задачи. Русские укрепления остались нетронутыми, а Балтийский флот не уничтожен.

Однако на главном Черноморском театре войны численно превосходившими силами союзников после длительной осады удалось захватить ключевую позицию обороны Севастополя – Малахов курган.

Россия, в лице его нового императора – Александра II, вынуждена была признать свое поражение в войне и подписать 18 марта 1856 года невыгодный для себя мир.

Но вместе с тем Крымская война послужила хорошим уроком и явилась стимулом для оперативного перевооружения флота и перехода к замене парусных судов паровыми линейными и броненосными кораблями. Наконец, одним из решающих моментов в победе Балтийского флота над объединенной англо-французской эскадрой стало использование русскими моряками минного оружия. Все подходы к русским береговым позициям в Финском заливе надежно прикрывали первые в истории Российского флота минные заграждения.

В ходе Крымской войны Николай I делался все мрачнее и мрачнее. Видный государственный деятель граф Петр Александрович Валуев, лавировавший между либеральными бюрократами и консерваторами, характеризовал тогдашнее наше положение как нечто весьма безобразное и жуткое: «Давно ли мы покоились в самодовольном созерцании нашей славы и нашего могущества? Давно ли наши поэты внимали хвале, которую нам „Семь морей немолчно плещут…“ Давно ли пророчествовали, что нам: „Бог отдаст судьбу вселенной, гром земли и глас небес“…

Что стало с нашими морями? Где громы земли и горняя благость мысли и слова? Кого поражаем мы? Кто внимает нам? Наши корабли потоплены, сожжены или заперты в наших гаванях. Неприятельские флота безнаказанно опустошают наши берега… Друзей и союзников у нас нет… В исполинской борьбе с половиной Европы нельзя было более скрывать под сенью официальных самохвалений, в какой мере и в каких именно отраслях государственного могущества мы отстали от наших противников. Оказалось, что в нашем флоте не было тех именно судов, того оружия, которое требовалось для уравнения боя… Сверху блеск – внизу гниль…»

Славянофил и монархист поэт Тютчев писал в это же время по поводу тогдашних событий об императоре Николае Павловиче: «Чтобы создать такое безвыходное положение, нужна была чудовищная тупость этого злополучного человека».

В эпиграмме на Николая I поэт-монархист довольно едко, с явным сарказмом писал тогда:

Не Богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые и злые, –

Все было ложь в тебе, все призраки пустые:

Ты был не царь а лицедей.

Так ревнитель старых порядков и романтик русской империи клеймил своего любимого государя.

В начале 1855 года император заболел. 18 февраля он умер.

Царствование Александра II началось под знаком катастрофы. Николай Павлович передал сыну «команду не в добром порядке». Положение России было ужасным. Мемуары свидетелей того времени наполнены мучительной тревогой, смятением и возмущением.

Александр Николаевич водрузил на свою голову русскую корону в то время, когда вся Европа, вооруженная и озлобленная, выступила против России. Осада Севастополя еще продолжалась но, несмотря на героизм его защитников, судьба города-крепости была предрешена. И вот, наконец, заключили тот позорный и невыгодный для российской империи мир с Европой.

Проводимые новым императором государственные реформы сказались не только на положении российских военно-морских сил, но и на системе морского образования.

Преобразования на флоте начал новый глава Морского министерства великий князь и генерал-адмирал Константин Николаевич. Особое внимание он обратил на Морской кадетский корпус, полагая, что «…в нем заключается будущность флота». В числе намеченных преобразований морской министр считал целесообразным улучшить систему воспитания и образования морских офицеров, а таюке создать необходимые условия для эффективной практики воспитанников Морского корпуса, ибо только «беспрерывными плаваниями небольшого числа хороших судов можно приготовить целое поколение будущих опытных и страстных моряков».

Генерал-адмирал выступал ярым врагом показной отчетности, а вопросы положения флота и воспитания его личного состава передал на гласное обсуждение специальной рубрике журнала «Морской сборник».

В начале царствования Александра II контр-адмирала Б.А. Глазенапа, получившего в марте 1855 года новое назначение, сменил на посту директора Морского кадетского корпуса довольно престарелый вице-адмирал А.К. Давыдов. До перевода в Морской корпус он служил сначала инспектором классов, а потом и директором Кронштадтского штурманского полуэкипажа (так называлось в прежние времена и впоследствии переименованное в Кронштадтское штурманское училище второе по своей важности учебное заведение Морского ведомства). За выдающиеся заслуги в деле подготовки флотских штурманов вице-адмирала Давыдова перевели с тем же званием директором Морского корпуса.

При его правлении изменили парадную форму одежды воспитанников Морского корпуса. Теперь кадеты носили двубортный парадный мундир со стоячим воротником, белыми суконными погонами и золотыми петлицами на воротнике и обшлагах. Вместо тесаков на поясном ремне воспитанники теперь носили палаши. Старый головной форменный убор заменили суконным, в виде кепи, с этишкетом и султаном. Для повседневного ношения в корпусе кадетам оставили старые суконные куртки.

Новый директор Морского кадетского корпуса вице-адмирал Алексей Кузьмич Давыдов в период кратковременного пребывания на этом посту использовал свой собственный и довольно оригинальный в педагогической практике прием массового перевоспитания кадетов и гардемаринов. Этакий одновременный метод кнута и пряника. Об этом довольно подробно говорится в записках бывшего воспитанника Морского корпуса тех лет Д.Ф. Мертваго.

Автора записок приняли в Морской корпус в 1856 году. Распоряжением ротного командира капитан-лейтенанта Якова Ивановича Глотова новичка одели в форменную одежду, выдали ему ружье с соответствующим номером и показали место хранения личного оружия в общей пирамиде.

Вместо штатского пиджачка мальчика обрядили в однобортную куртку со светлыми медными пуговицами и в серые суконные брюки без подтяжек, но с ремневой затяжкой сзади. Юному воспитаннику выдали также «ротный» пюпитр для хранения учебных пособий, со скошенной под углом крышкой для письма на ней.

К полученному комплекту «учебной мебели» ему добавили прочный дубовый табурет.

К разряду оперативных официальных воздаяний воспитанникам за содеянное ими в период очередной учебной недели при Алексее Кузьмиче Давыдове относились субботние раздачи кому следует – яблок и кому следует – розог. Приведем выдержку из записок Д.Ф. Мертваго:

«Часам к трем по субботам классная канцелярия изготовляла общие для всех воспитанников корпуса недельные списки учеников, получивших отметки 10, 11 и 12 баллов, с постановкою во главе списка фамилий, получивших наибольшее число таких отметок. Иногда бывало, что отличный по учению воспитанник в продолжение недели спрашивался преподавателями, положим, семь раз (в неделю было 22 урока) и за каждый раз за свой ответ получал отметку не меньшую 10-ти. Такой избранный в четвертом часу, по субботам, по перекличке „выстраивался“ в столовой зале и своею, часто единичною, персоною, составлял переднюю шеренгу толпы, стоящей сзади также в шеренге „получателей яблоков“ Самая длинная шеренга, конечно, была тыловая, однодесяточная. Десяточники и выше, т. е. двух-трехдесяточники и т. д., выстраивались в зале от входа направо.

Таким же порядком, но только от входа в залу налево, выстраивались шеренги „нулевиков“, т. е. получивших в продолжение последней недели за свои ответы в классах по одному или по несколько нулей. „Нулевиков“, конечно, было всегда неизменно меньше „десятников“, а равно и число шеренг у них было минимальное: самое большее три или две шеренги и притом самые коротенькие.

О готовности „парада“ давали знать директору, и он прибывал в залу самолично, с лентою и звездами на вицмундире; из кухонных же дверей служители тащили бельевые корзины полные великолепнейших яблоков. Торжество начиналось нравственною речью директора, обращенною к „десятникам“, и продолжалось раздачею яблоков. Яблоки были крупные, наливные и какому-нибудь „семиили восьмидесятнику“, вероятно, было нелегко удерживать их в совокупности, прижатыми к доблестной груди получателя. Затем батальонный командир корпуса капитан I ранга Терентьев командовал яблочникам: „Налево, по ротам. Шагом марш“. „Десятники“ уходили из залы, по совершенной очистке которой от яблочного аромата и по затворе входных дверей как можно накрепко начинался парад с „нулевиками“. Директор и им говорил речь, но, вероятно, уже без улыбок и по содержанию укоризненную. Далее, смотря по обстоятельствам, передней шеренге приказывалось: „Приготовиться к порке“…

А пороли здорово. Две пары барабанщиков раскладывали „пациентов“ на деревянной скамейке лицом книзу и потом попарно садились держать ноги и руки обреченного, тогда как третья пара отворачивала часть одежды заинтересованного от телесных мест, которые человечество в своей мудрости признало именно назначенными для хлестания более или менее длинными прутьями. Та же третья часть барабанщиков по знаку присутствующего старшего начальника, в данном случае батальонного командира, начинала хлестать розгами по оголенным перед тем местам. С каждым ударом на теле оставался рубец: белый по гребню и красно-багровый на окраинах. Процедура продолжалась довольно долго».

В энциклопедии «Военных и морских наук» генерала от инфантерии Г.Д. Леера (том 3, с. 1) напечатано: «Справедливо заслужив репутацию опытного педагога, Давыдов, в конце своей педагогической деятельности был назначен директором Морского корпуса».

В конце 1857 года вице-адмирал А.К. Давыдов, прохворав недолго в своей директорской квартире, скончался. С его смертью прекратились в Морском корпусе и раздачи яблоков за прилежание, и торжественные порки провинившихся воспитанников. Но «неторжественные» норки в младших классах продолжались некоторое время и после его смерти.

Свои оригинальные методы воспитания и педагогические приемы вице-адмирал распространял и на гардемаринов выпускного курса. Летом 1857 года гардемарины старшей роты, носящие на погонах золотые якоря, проходили предвыпускную морскую практику на учебном артиллерийском корабле «Прохор», которым командовал тогда капитан I ранга Посьет – будущий министр путей сообщения. Вместе с гардемаринами на корабль назначили для практики недавнего выпускника Морского корпуса – слушателя офицерского класса мичмана фон Дека. Случилось так, что гардемарины поссорились с мичманом и нанесли ему «недисциплинарные» оскорбления.

Фон Дек, по обязанности службы, донес об этом инциденте по команде. Дело дошло до директора Морского корпуса Л К. Давыдова.

В один прекрасный солнечный день старшие гардемарины с якорями на погонах вдруг увидели приближавшийся к кораблю небольшой наемный ялик, шедший с Ревельского рейда. На ялике торжественно восседал в полной парадной форме директор Морского кадетского корпуса Давыдов. Пристав к кораблю, взойдя на палубу и отдав честь военному флагу, Алексей Кузьмич спустился со своими питомцами в их корабельное помещение – констапельскую, выступил, как обычно, с яркой педагогической речью, а затем всех до одного выпорол. После экзекуции вице-адмирал с достоинством и величием сел в капитанский 16-весельный катер «с уборами» и отбыл в Ревель.

Алексей Кузьмич, применяя свои «выдающиеся» педагогические приемы, всегда справедливо и строго соблюдал равенство перед розгами. Если он решал пороть, то порол всех без исключения.

В 1856 году в младших классах Кадетского корпуса произошло стихийное «восстание» против преподавателя английского языка англичанина Сакса. Патриотически настроенные несовершеннолетние «повстанцы» начали кричать учителю, что он «булочник», и, умело нажевав бумагу, бомбардировали со всех сторон жвачкой беззащитного иностранца, вынужденного с позором бежать «с поля боя». В это время в классе отсутствовал Владимир Буняковский, мальчик 13 лет, сын математика, академика В.Я. Буняковского, юноша в высшей степени тихий, скромный и благовоспитанный.

Для разбора дела в класс лично прибыл вице-адмирал Давыдов в сопровождении «ликторов [12]» и выпорол жестоко весь класс, включая и «домашнего» мальчика Буняковского. Позже, оправдываясь перед его знаменитым отцом, Алексей Кузьмич сказал академику, что если бы в классе тогда находился его собственный сын, то он и его бы высек.

Но не только подобными педагогическими приемами «прославился» вице-адмирал Давыдов. Он всегда заботился о своих воспитанниках, старался улучшить условия их пребывания в Морском корпусе. Посоветовавшись с докторами, Давыдов пришел к выводу, что дети довольно долго «находятся в закупоренных помещениях, что им нужно движение, увеличение в их крови числа красных шариков и т. д.». В бытность его на посту директора значительно улучшилось питание кадетов, для них специально предписали обязательные утренние прогулки на воздухе перед чаем с очень вкусной булкой. Из Швеции в Морской корпус вице-адмирал выписал специалиста-гимнаста Дерона, организовавшего для воспитанников в промежутках между занятиями и приемом пищи регулярные занятия по спортивной гимнастике.

Преемником адмирала А.К. Давыдова на посту директора Кадетского корпуса стал его помощник – контр-адмирал Сергей Степанович Нахимов, брат командующего Черноморским флотом и легендарного организатора обороны Севастополя в Крымскую войну адмирала П.С. Нахимова.

По свидетельству современников, среди преподавателей и воспитанников Морского корпуса ходили слухи, что на место покойного директора Давыдова должен быть назначен любимец кадетов и гардемаринов, уважаемый многими поколениями выпускников инспектор классов А.И. Зеленой. «Но, вероятно, – отмечал впоследствии К.М. Станюкович, – какие-нибудь иерархические соображения этому помешали. А такой образованный и умный человек при новых веяниях многое бы переменил в порядках Корпуса и добился бы значительного поднятия учебной части, уже значительно устаревшей».

В период четырехлетнего правления Морским корпусом контр-адмирала С.С. Нахимова значительно улучшилась подготовка воспитанников по курсу иностранных языков. Оканчивая учебное заведение, большинство его выпускников свободно владело не только письменным, но и разговорным английским или французским. Опытные лингвисты – преподаватели иностранного языка – при этом добивались у большинства своих учеников постановки прекрасного произношения. Иностранцы, посещавшие Морской корпус и беседовавшие с его воспитанниками, искренне восхищались их дикцией и произношением, настолько правильно и хорошо они говорили по-французски или по-английски.

Сергей Степанович добился выделения дополнительных денежных средств на приобретение для корпусной обсерватории новейших зарубежных астрономических и метеорологических приборов и инструментов.

Заслугой С.С. Нахимова также является организация в Морском корпусе специального физического класса с уникальными по тому времени приборами и оборудованием.

Кроме того, по инициативе директора в учебном заведении оборудовали кабинеты прикладной пароходной механики и корабельной архитектуры. Для этого специально приобрели учебные действующие модели локомотива, фабричной паровой машины и паровой канонерской лодки. По распоряжению адмирала кадеты и гардемарины стали совершать экскурсии на некоторые промышленные предприятия столицы, верфи и в музей Горного института.

Хорошо успевающие гардемарины по распоряжению адмирала С.С. Нахимова в качестве поощрения теперь направлялись на корабли, идущие в дальние плавания.

Военные события Крымской войны и внезапное появление вблизи Санкт-Петербурга объединенной англо-французской эскадры вынудили администрацию Морского корпуса прекратить традиционную летнюю практику на судах учебного заведения. В эти годы кадетские роты вместе со штурманскими кадетами проводили лето в лагере Царского Села, где тогда дислоцировался сводный отряд военно-учебных заведений Санкт-Петербурга. Несколько позже воспитанники Морского корпуса стали проводить лето в лагере вблизи Ораниенбаума, где морская практика для них проходила на большой модели фрегата, установленной на берегу Финского залива.

С началом 1861 года связаны значительные преобразования во всей системе подготовки офицерских кадров для флота. В их основе фигурировали иные начала и критерии. Большинство достигнутых при этом результатов связано с именем бывшего выпускника Морского кадетского корпуса, известного мореплавателя, гидрографа, писателя и реорганизатора системы военно-морского образования Воина Андреевича Римского-Корсакова – человека широких взглядов, высокой внутренней культуры, незаурядного научного и литературного дарования. Его объективную и справедливую характеристику можно обнаружить в «Общем морском списке», систематически публиковавшем в XIX–XX веках подробные сведения о прохождении службы русскими морскими офицерами: «В.А. Римский-Корсаков принадлежал к числу тех личностей, которые одинаково были на месте как на военно-морском, так и на педагогическом поприще.

Моряк не по профессии только, но и в душе, он с самых молодых лет имел возможность, через продолжительные дальние плавания и знакомства с иностранными флотами, особливо с английским, усвоить себе правильный взгляд на морскую службу во всех ее деталях, а при всестороннем изучении этой службы, при твердом энергичном характере, Воин Андреевич заслуженно пользовался на флоте репутацией отличного моряка и лихого командира».

Биограф Воина Андреевича Д.Ф. Мертваго называл его жизненный путь «образцом неуклонного выполнения долга».

Высоко оценивал своего старшего брата и воспитанник корпуса, морской офицер и известный русский колшозитор Николай Андреевич Римский-Корсаков. По его мнению, это был «превосходный моряк, беспристрастный и прямой человек».

Заслуги знаменитого русского моряка, мореплавателя, гидрографа и географа, исследователя Татарского пролива и Амурского лимана, побережья Сахалина и других территорий Дальнего Востокя широко известны. Его имя увековечено на географической карте мира названиями островов в Японском море и в заливе Петра Великого.

В сентябре 1857 года В.А. Римский-Корсаков вернулся в Кронштадт и был встречен с почетом руководством флота. Его заслуги перед Россией очевидны. По распоряжению морского министра великого князя Константина Николаевича Воина Андреевича назначили в феврале I860 года начальником штаба главного командира Кронштадтского порта вице-адмирала Ф.М. Новосильского.

В июньском номере «Морского сборника» за I860 год опубликовали очередную статью капитана I ранга В.А. Римского-Корсакова «О морском воспитании». В ней моряк обобщил богатый опыт своих коллег и высказал собственные взгляды на сложную проблему подготовки морских офицеров. Он считал необходимым с первых же классов обучения в Морском корпусе воспитывать у будущих морских офицеров любовь к флотской службе, чувство коллективизма, товарищества и самостоятельности в принятии оперативных решений. Воин Андреевич писал: «Руководствуясь примером корпусных фрегатов, не мешает, чтобы часы еды и отдыха установлены были по-морскому; даже артельная миска и деревянная ложка ничему бы не вредили, а между тем это избавило бы от посудного хлама и добавило прислуги.

Команды на этом судне следовало бы иметь не более тою, сколько нужно содержания всего в чистоте без участия воспитанников. Команда должна бы состоять из бывалых, хорошего поведения матросов, которые при случае могли показать воспитанникам, как управляться со шлюпкой, как закинуть сеть, как вымыть ружье и проч.».

В статье опытного моряка прослеживается идея главного в воспитании кадетов – они не должны чувствовать себя на корабле белоручками, отдаленными от нижних чинов броней сословных предрассудков. Он прекрасно понимал, что в плавании или в бою все члены экипажа, офицеры и матросы, всегда составляли одну сплоченную семью, один коллектив, разделяющий все тяготы флотской службы. Воин Андреевич на своем жизненном опыте убедился, что только сплоченная, дружная команда из людей инициативных, выносливых, знающих свое дело, готовых прийти на выручку и заменить в трудную минуту товарищей, способна победить и справиться с любыми трудностями.

Римский-Корсаков являлся противником мелочного и сурового надзора за воспитанниками. В статье он писал, что «совершенно без надзора нельзя оставлять мальчиков, особенно в большой массе, но мне кажется, что с терпением и умением можно устроить этот надзор так, чтобы он не тяготел над ними, а именно заставил их самих надзирать за собой. Необходимо учитывать индивидуальные качества воспитанников, считаясь с их способностями и интересами.

Серьезное внимание следует обращать на личность преподавателя-воспитателя, обязанного знать свой предмет, постоянно расширять кругозор и знания. Плохо, если он остановится на том, что приобрел однажды в офицерском классе и, составив однажды навсегда программу своих лекций, будет твердить из года в год одно и то же. Такой преподаватель, значит, не интересуется своей наукой и, следовательно, и не может заинтересовать его воспитанников».

Интересны соображения автора статьи и относительно выпускных экзаменов, которые никоим образом не должны превращаться в формальный акт. Воин Андреевич считал, что Морской корпус «…не выучивает человека окончательно, не делает из него окончательного моряка. Воспитание и образование должны завершаться в процессе дальнейшей службы и практики».

Статья известного моряка и мореплавателя обратила на себя внимание не только опытных флотских офицеров, но и самого морского министра великого князя Константина Николаевича Против четких аргументов и дельных предложений, изложенных в работе капитана I ранга Римского-Корсакова, трудно было что-либо возразить. Руководитель Морского ведомства прекрасно понимал, что теперешнее положение в Морском корпусе плачевно и действительно требует коренных преобразований. В наступавшую эру парового флота и более совершенного его вооружения необходимы были морские офицеры, обладающие принципиально новыми специальными знаниями и профессиональным опытом. Генерал-адмиралу пришла идея подключить к делу воспитания будущих морских специалистов этого энергичного, авторитетного в морских кругах офицера, бывалого моряка и всесторонне образованного человека.

В апреле 1861 года капитана I ранга В.А. Римского-Корсакова приказом морского министра назначили командиром учебного отряда судов Кадетского корпуса.

Вступив в должность, Воин Андреевич для летних плаваний разработал оригинальную программу занятий с воспитанниками. Под его командованием после восьмилетнего перерыва снова вышли в плавание учебные суда: фрегат «Кастор» и винтовой корвет «Баян».

Командование Балтийского флота передало корпусу фрегат «Кастор» по принципу «На тебе, Боже, что нам не гоже!» Корабль давно списали из состава боевых судов эскадры и разоружили, до рангоута включительно. Силами специалистов, команды и воспитанников корпуса военный корабль в короткое время подготовили к учебным плаваниям. Рангоут взяли со старого транспорта «Ока», шлюпки пожертвовал корпусу морской порт.

На другом корабле учебного отряда, корвете «Баян», также провели целый ряд переделок и приспособили его помещения для учебных целей и размещения на нем воспитанников. В команды учебных кораблей отобрали самых лучших и опытных матросов. Первое гардемаринское отделение старшего курса Морского корпуса, как всегда, традиционно распределялось по боевым судам практической эскадры Балтийского флота. Второе отделение воспитанников проходило летнюю учебную практику на винтовом фрегате «Баян». На фрегате «Кастор» разместили 152 воспитанника двух первых отделений младшего курса. Третье и часть приготовительного отделений летнюю практику проходили в корпусном лагере вблизи Ораниенбаума.

8 июня фрегат «Кастор» вышел «за гавань», принял запасы пороха и в ночь на 9-е, взятый на буксир винтовым корветом учебного отряда «Баян», вышел в море. 10 июня утром оба учебных судна пришли на Транзундский рейд и встали на якорь в двух кабельтовых от острова Менц-саари.

Пребывание воспитанников на учебном фрегате проходило по программе, разработанной капитаном I ранга В.А. Римским-Корсаковым: обучение такелажным работам, парусные учения, освоение корабельной терминологии и судовых названий, гребные учения и т. д. Одновременно на фрегате «Кастор» еще продолжались ремонтные работы, в них кадеты принимали самое активное участие. Вместе с матросами они до блеска драили медяшки, чистили орудия, красили судовые помещения и заменяли старую судовую оснастку. Также как матросы, бывшие дворянские недоросли сами вязали свои койки, мыли посуду, чистили сапоги и обмундирование. Командир учебного отряда довольно часто устраивал шлюпочные гонки на веслах и под парусами. Победителям гонок выдавались так называемые «порционные деньги» – по 44 копейки, а лодка отдавалась в полное распоряжение команды-победительницы с официальным разрешением кататься на ней в районе стоянки фрегата.

Для того чтобы приучать воспитанников заботиться о своих и общественных интересах, Воин Андреевич распорядился выбрать от каждого «полуотделения воспитанников» собственных артельщиков, обязанных по поручению своих товарищей дежурить на камбузе, у артельного самовара, «выдавать весом и по счету провизию, записывать расходы в специальные шнурованные книги». По субботам все кадеты-артельщики с офицером, который заведовал питанием практикантов, отчитывались перед командиром корабля и вручали ему составленную собственноручно сводку расходов за неделю. Караульная служба воспитанников на корабле теперь проходила регулярно, кадетов вооружили ружьями, которые они регулярно чистили.

На винтовом корвете «Баян» морскую практику проводили воспитанники старшего курса Морского корпуса. Их программу значительно усложнили, она стала более объемной. Кадеты впервые попали на военный корабль подобного класса и первый раз в своей жизни выходили в открытое море.

В инструкции командира отряда предписывалось: «Всем служащим на корвете встретить воспитанников приветливо, как бы заслуживающих доверия детей, о которых только слышали одно хорошее. За каждое уклонение судить как за злоупотребление доверием, и по мере вины лишать его».

Следует отметить весьма удачный подбор офицеров корвета, и особую роль его старшего офицера лейтенанта Г.О. Гадда, проявившего прекрасные педагогические способности, позволившие ему продемонстрировать, между прочим, как без наказаний и брани можно добиться от команды корабля образцового порядка. К концу плавания практиканты ни в чем не отставали от опытных матросов и работали с огромным энтузиазмом. Отмечалось, что даже воспитанники, страдавшие морской болезнью, пересиливали себя и продолжали работать на корабле.

Обучение такелажным работам на корвете «Баян» проходило под руководством опытных инструкторов – унтер-офицеров, в своем большинстве они оказались отличными учителями и пользовались заслуженным уважением воспитанников.

Практика, кстати, выявила значительные недостатки в подготовке кадет по курсу штурманского дела. Двухмесячное обучение этому сложному предмету в корпусе оказалось явно недостаточным.

Воспитанники впервые, непосредственно во время плавания, познакомились с реальной работой корабельной кочегарки и ее обустройством. Они принимали участие в ремонтных работах судовых механизмов, разбирали и чинили золотники и цилиндры.

При всем этом командир учебной эскадры капитан I ранга Римский-Корсаков требовал от практикантов ежедневного ведения дневниковых записей о проделанной работе с обязательными заключениями и выводами. Записи воспитанников регулярно проверялись и визировались корпусными офицерами.

Воин Андреевич не забывал и о досуге своих подопечных, о рациональной организации проведения ими свободного времени. Кадетам разрешалось ловить рыбу, охотиться, совершать продолжительные прогулки верхом, бывать на концертах и балах. Правда, вначале появление среди танцующей публики в Ревеле «синих рубашек» выглядело довольно странно и «неприлично», но к этому вскоре привыкли.

В декабре 1861 года капитан I ранга В.А. Римский-Корсаков был назначен высочайшим приказом директором Морского кадетского корпуса, позднее преобразованного в Морское училище. В этой должности Воин Андреевич провел последние 10 лет своей жизни. В соответствии с новым назначением он вместе с семьей переехал из Кронштадта в Петербург и поселился в казенной квартире при Морском корпусе на Васильевском острове. В это время здесь еще учился на старшем курсе его младший брат – будущий известный русский композитор Николай Андреевич Римский-Корсаков. В апреле 1862 года Николай Андреевич, посещавший музыкальный салон Милия Алексеевича Балакирева на Офицерской улице, завершил работу над своей первой симфонией. Первую часть симфонии гардемарину Римскому-Корсакову помогал оркестровать сам Балакирев. Музыку одобрили. Музыкальный талант начинающего композитора ни у кого не вызывал сомнений.

В том же году младший брат директора Морского корпуса был отправлен в двухлетнее учебное плавание на клипере «Алмаз» для практики. Воин Андреевич, несший перед памятью отца ответственность за судьбу младшего брата, все еще надеялся, что Ника станет продолжателем его дела – мореплавателем-исследователем. Но нет, не оправдал надежд адмирала лейтенант флота Н.А. Римский-Корсаков. Он не стал флотоводцем и знаменитым мореплавателем. В 1873 году, спустя 2 года после смерти брата, Николай Андреевич сделал окончательный выбор и навсегда оставил флотскую службу. Он стал профессиональным композитором, дирижером и известным общественным деятелем.

Однако Николай Андреевич не сразу порывает с флотом. Еще 11 лет он, уже лицо гражданское, выполнял обязанности инспектора музыкальных хоров Морского ведомства.

Приняв Морской кадетский корпус, Воин Андреевич не заметил в нем особых радикальных перемен. В корпусных коридорах и рекреационных помещениях по-прежнему дрались смертным боем кадеты. Корпусные унтер-офицеры продолжали раздавать воспитанникам подзатыльники и зуботычины. В корпусе процветала строевая муштра. В учебном заведении недоставало методических пособий, приборов и учебных инструментов.

Энергично и настойчиво В.А. Римский-Корсаков взялся за реорганизацию Морского корпуса, за создание оптимальных условий для получения воспитанниками систематических специальных и общеобразовательных знаний, соответствующих высоким требованиям научно-технического развития флота.

Ранее преподававшиеся в корпусе учебные дисциплины были дополнены новыми курсами: пароходной механики, физической географии, метеорологии, военно-морской истории, тактики и законоведения. По инициативе директора в официальную программу практических занятий включили инструментальные съемки, практические приемы строительства малых судов и шлюпок. Специальным распоряжением контр-адмирала Римского-Корсакова в Морском корпусе упразднили институт унтер-офицеров. Теперь ответственность за дисциплину и порядок легла на плечи дежурных кадетов. Старый палочный надзор впервые заменили взаимным доверием и товарищеской требовательностью. Воин Андреевич писал тогда своему младшему брату: «Неотступный прежний надзор заменен взаимным доверием, и эта система в два года так преобразила кадет, что их узнать нельзя». Действительно, число случаев нарушения дисциплины в результате смелой реформы директора уменьшилось в несколько раз.

В 1861 году в Морском корпусе высочайше утвердили новые правила приема в учебное заведение. Инициатива их разработки принадлежала В.А. Римскому-Корсакову. С этого года, в соответствии с новыми правилами, все желающие поступить в корпус участвовали в конкурсных экзаменах в объеме учебной программы пяти классов гимназического курса, причем в учебное заведение теперь ежегодно принималось не более 50 человек юношей в возрасте от 14 до 17 лет. При этом кроме дворянских детей, начиная с 1861 года, правом поступления в морское учебное заведение стали пользоваться дети «потомственных почетных граждан», заслуженных армейских и флотских специалистов, гражданских чиновников, некоторых представителей недворянской интеллигенции и даже сыновья священнослужителей. В письме к младшему брату Воин Андреевич тогда писал: «Сословное ограничение значительно расширено тем, что будут приниматься уже не одни дворяне…»

Новые правила приема в Морской корпус действительно несколько демократизировали контингент его воспитанников, но в целом он все же по-прежнему оставался привилегированным учебным заведением, доступным лишь для сословий, служивших надежной опорой трону.

Одновременно с утверждением новых правил приема разработали дополнительные условия для абитуриентов. Теперь кроме довольно сложных конкурсных вступительных экзаменов каждый кандидат проходил предварительное медицинское освидетельствование и совершал «пробное» плавание на одном из корпусных учебных судов. За период «пробного» плавания, продолжавшегося вначале два, а позже два с половиной месяца в течение лета, поступавший в корпус кандидат демонстрировал свои физические возможности, выносливость и способности в освоении азов морской службы на корабле. На период «пробных» плаваний кандидаты обеспечивались полным бесплатным казенным содержанием, форменной одеждой, бельем и обувью.

В период пребывания контр-адмирала В.А. Римского-Корсакова на посту директора Морского корпуса по его инициативе изменили форму одежды воспитанников. Для повседневного ношения он предложил ввести синие фланелевые рубашки с узкими суконными белыми погонами. На мундирах стоячие воротники заменили отложными с нашитыми на их концах петлицами из золотого галуна. Суконные кивера сначала заменили лакированными круглыми шляпами с большими полями и шелковой лентой вокруг тульи с оттиснутой на ней надписью «Морское училище». Позже вместо шляп воспитанники стали носить форменные фуражки.

Личной инициативой и настойчивостью директора удалось сформировать довольно солидную корпусную учебную эскадру. Теперь в ее состав кроме фрегата «Кастор» и корвета «Баян» входили фрегат «Громобой», тендер «Кадет», корвет «Гиляк» и целый ряд более мелких судов.

Первый прием в Морской кадетский корпус по новым правилам состоялся в сентябре 1864 года. Серьезные конкурсные экзамены по семи предметам выявили недостаточную подготовку кандидатов, поэтому решили ликвидировать пробелы в знаниях дополнительными занятиями в подготовительном классе, организованном в учебном заведении по предложению инспектора классов капитан-лейтенанта Алексея Павловича Епанчина.

60-е годы XIX века в России были ознаменованы важнейшими социально-экономическими изменениями. Реформа, отменившая крепостное право, явилась своеобразным стимулом превращения страны в буржуазную монархию. Перемены благоприятно сказывались на состоянии вооруженных сил государства. Отечественный флот интенсивно менял свой корабельный состав. В конце 60-х годов в России приступили к серийной постройке деревянных винтовых кораблей. Позднее, благодаря государственной кораблестроительной программе, коренным образом реорганизовали отечественную судостроительную базу. Россия перешла к строительству мореходных броненосных боевых судов. Известный английский кораблестроитель Э. Рид на страницах газеты «Таймс» вынужден был тогда признать, что «русские успели уже превзойти нас как в отношении боевой силы существующих судов своего флота, так и в отношении употребления новых способов постройки».

Высоким уровнем отличалась и боевая подготовка личного состава кораблей Балтийского флота. В этой связи особого внимания заслуживает оценка деятельности директора Морского кадетского корпуса В.А. Римского-Корсакова, смело ломавшего старые рутинные порядки, существовавшие не одно поколение, проведшего коренную реорганизацию военно-морского учебного заведения. В нем теперь велась подготовка офицерских кадров в полном соответствии с новыми требованиями научно-технического развития отечественного флота.

В последние годы жизни Воин Андреевич серьезно болел. Трудности многочисленных длительных плаваний не могли не сказаться на здоровье моряка. Биограф адмирала Д. Мертваго утверждает, что Римский-Корсаков несколько раз порывался оставить директорскую должность, но наступали горячие весенние и летние дни, и мысли о перемене места работы по целому ряду объективных причин откладывались до очередной осени. В 1871 году здоровье Воина Андреевича значительно ухудшилось. Следуя рекомендациям врачей, он уехал на лечение в Италию, в тихую и малолюдную Пизу. Адмирал еще надеялся на выздоровление и возвращение к делам Морского корпуса. Однако этого не случилось. 4 ноября 1871 года контр-адмирал В.А. Римский-Корсаков скоропостижно скончался накануне своего пятидесятилетия.

По распоряжению великого князя Константина Николаевича за телом брата в Италию отправился молодой офицер и начинающий русский композитор Николай Андреевич Римский-Корсаков.

Гроб с телом адмирала В.А. Римского-Корсакова с воинскими почестями предали земле на Смоленском кладбище Петербурга.

10 лет, в течение которых Морским корпусом управлял контр-адмирал В.А. Римский-Корсаков, являлись годами беспрерывных дел по преобразованию военно-морского учебного заведения, совершенствованию системы воспитания и подготовки офицеров флота.

Выпускник Морского корпуса писатель К.М. Станюкович вспоминал о своем любимом директоре: «Это был настоящий, много плававший моряк, превосходный капитан, образованный, с широкими взглядами, человек необычайно правдивый и проникнутый истинно морским духом и не зараженный плесенью предрассудков и рутины присяжных корпусных педагогов. Он горячо и круто взялся за „очистку“ Корпуса: обновил персонал учителей и корпусных офицеров, призвал свежие силы, отменил телесные наказания и вообще наказания, унижающие человеческую натуру, внес здоровый, живой дух в дело воспитания и не побоялся дать кадетам известные права на самостоятельность, завел кадетские артели с выборными артельщиками, которые дежурили на кухне, одним словом, не побоялся развивать в будущих офицерах самодеятельность и дух инициативы, то есть именно те качества, развития которых и требовала морская служба.

Сам безупречный рыцарь чести и долга, гнушавшийся компромиссов, не боявшийся „страха ради иудейска“ защищать свои взгляды, такой же неустрашимый на „скользком“ сухом пути, каким неустрашимым был на море, он неизменно учил кадет не бояться правды, не криводушничать, не заискивать у начальства, служить делу, а не лицам и не поступаться убеждениями, хотя бы из-за них пришлось терпеть… При этом директоре справедливость была во всем и всегда, оказывая благотворное влияние на кадет. Он был строг при всем этом, но воспитанники его обожали, и бывшие при нем в Корпусе с особым чувством вспоминают о Воине Андреевиче. Кадеты всегда могли прийти к нему с объяснениями и заявлениями. Высокий, сухощавый, несколько суровый с виду, он серьезно и внимательно выслушивал кадета и сообщал свое решение ясно, точно и коротко… Преобразовательное движение шестидесятых годов нашло в этом доблестном моряке лучшего выразителя и лучшего воспитателя будущих моряков…»

Еще долго после его смерти многое, что он сделал и чему учил, передавалось от поколения к поколению. Заслуженные моряки любили рассказывать молодежи о делах своего гуманного и благородного директора.

За 55 лет своего существования Морской кадетский корпус (с 1802 по 1861 год) подготовил для отечественного флота высококвалифицированных офицеров, верных присяге и воинскому долгу. В разные годы в нем учились известные адмиралы и флотоводцы, которые своими делами и ратными подвигами преумножили славу великой страны.

Часть выпускников Морского кадетского корпуса прославилась в качестве знаменитых мореплавателей и исследователей. В их числе адмиралы Ф.Ф. Беллинсгаузен – первооткрыватель Антарктиды; М.П. Лазарев – командор шлюпа «Мирный» в экспедиции Ф.Ф. Беллинсгаузена, совершивший три кругосветных плавания, исследователь Сибири; адмирал Е.В. Путятин – путешественник и дипломат; адмирал Г.И. Невельской – первооткрыватель Татарского пролива и исследователь Приморья; адмирал С.С. Лесовский – опытный моряк и участник многих дальних плаваний; адмирал П.В. Казакевич – исследователь Приморья и Сибири и многие другие.

Некоторые выпускники в разные годы, благодаря своим талантам и природным способностям, после окончания Морского кадетского корпуса проявили себя на ином поприще. Среди них ряд известных деятелей отечественной науки, техники и культуры. В 1819 году Морской корпус окончил будущий писатель, ученый-диалектолог и этнограф В.И. Даль. Выпускники корпуса – морские историки – капитан II ранга А.П. Соколов и генерал корпуса флотских штурманов Ф.Ф. Веселаго были широко известны своими уникальными трудами по истории отечественного флота.

Н.И. Путилов – морской офицер выпуска 1837 года – стал впоследствии известным математиком, изобретателем и руководителем крупного столичного механического (Путиловского) завода. Вместе с ним корпус окончил и гидрограф-исследователь Балтийского и Каспийского морей контр-адмирал Н.А. Ивашинцев.

Среди выпускников Морского кадетского корпуса 1838 года числился мичман А.А. Попов. Позже, в чине адмирала, он стал знаменитым судостроителем, автором проекта первого броненосного крейсера «Генерал-адмирал», броненосца «Петр Великий» и оригинальных – круглых в плане – броненосцев береговой обороны (так называемых «поповок») «Новгород» и «Вице-адмирал Попов». Кстати, адмирал Попов стал первым в истории Морского кадетского корпуса выпускником, чье имя еще при жизни было присвоено военному кораблю.

В 1841 году Морской корпус окончил будущий известный художник-маринист А.П. Боголюбов, а в 1860 году – всемирно известный художник-баталист В.В. Верещагин, погибший в 1904 году вместе с адмиралом С.О. Макаровым при взрыве флагманского броненосца Тихоокеанского флота «Петропавловск».

В списках моряков Российского флота, служивших и сражавшихся под Андреевским флагом, были 9 представителей фамилии Станюковичей – от мичмана до адмирала. Среди них – и флагман писателей-маринистов К.М. Станюкович, поступивший в Морской кадетский корпус 5 ноября 1857 года. В 1860 году Константин Михайлович отправляется в кругосветное плавание на винтовом корвете «Калевала», а в 1861 году производится в гардемарины. Позже выпускник корпуса мичман К.М. Станюкович плавал на судах Тихоокеанской эскадры под командованием адмирала А.А. Попова. В 1864 году по личной просьбе морского офицера высочайшим приказом по флоту он был уволен в отставку «с награждением лейтенантского чина». С этого времени начинается плодотворная литературная деятельность писателя – автора замечательных морских рассказов, ярко и правдиво отображающих жизнь русских моряков второй половины XIX века. Лучшим из произведений писателя-мариниста моряки считают повесть «Вокруг света на „Коршуне“», опубликованную автором в 1895 году.

ВРЕМЯ РЕФОРМ. МОРСКОЕ УЧИЛИЩЕ

В конце 60-х годов XIX века в России началась реорганизация военно-учебных заведений. Менялась структура военной школы, методы преподавания и воспитания учащихся. Одновременно с этим в очередной раз изменялось и их название. Все кадетские корпуса военно-сухопутного ведомства теперь именовались Военными училищами.

Морской кадетский корпус также пережил все эти административные реорганизации.

2 июня 1867 года его переименовали в Морское училище. Согласно новому Уставу, утвержденному 8 мая 1867 года, Морское училище было отнесено к разряду высших учебных заведений. В него стали принимать юношей в возрасте 16 лет. Срок обучения в Морском училище с этого времени составлял 4 года, а штат учебного заведения сократили до 240 человек, с расчетом на ежегодный выпуск 60 гардемаринов. Звание «гардемарин» теперь стали присваивать выпускникам училища. Для производства в чин мичмана они теперь совершали годичное плавание на военных судах и отрабатывали весь объем должностных навыков и обязанностей практической службы кадрового морского офицера. Выпускникам Морского училища, прошедшим на кораблях регулярного флота подобную серьезную годичную стажировку, присваивался чин мичмана. Молодые офицеры расписывались по боевым кораблям и назначались не только вахтенными офицерами (начальниками), но и младшими штурманами.

Условия приема в Морское училище практически не изменились по сравнению с ранее действующими правилами, установленными в 1864 году.

Учебный курс делился на 2 неравные половины: приготовительную (общую) и специальную (морской подготовки). Продолжительность обучения на приготовительном курсе составляла один год и завершалась освоением общеобразовательной программы. Воспитанники подготовительного (общего) курса официально именовались «младшими», по сравнению со «старшими», составлявшими контингент учащихся трех последующих курсов специальной морской подготовки.

Воспитанники курса специальной морской подготовки в течении трех лет изучали, в числе прочих специальных предметов, пароходную механику, физическую географию, метеорологию, фортификацию, военно-морскую историю, тактику и законоведение.

Уставом Морского училища предусматривались обязательные ежегодные переводные экзамены (в мае месяце) и фиксированные расписанием (с 25 мая по 25 августа) летние практические плавания на кораблях учебного отряда под адмиральским флагом начальника училища. К этому периоду времени состав кораблей учебного отряда пополнился винтовыми корветами и клиперами, имевшими вспомогательное парусное вооружение.

Уставом также регламентировались порядок и программа вступительных и выпускных экзаменов, а также правила перевода воспитанников из класса в класс.

Специальными положениями закреплялись принципы распределения классных и практических занятий в учебном заведении и на судах учебного отряда. Регламентировались структура морского училища, виды поощрений, наград, взысканий и наказаний воспитанников, также как права и обязанности его руководителей, преподавателей и воспитателей.

В Морском училище впервые учредили мраморные доски для занесения на них имен лучших выпускников.

В эти годы в учебном заведении сформировалась новая система воспитания учащихся, в основу которой были заложены принципиальные требования и качества, необходимые морскому офицеру: умение терпеливо переносить трудности и лишения, развивать в себе профессиональную реакцию и находчивость, готовность четко и добросовестно выполнять распоряжения и приказы, уважать дисциплину и морские обычаи.

При вынесении решения о наказании воспитанников теперь стали подходить дифференцированно, в зависимости от характера дисциплинарного проступка. Так, за уклонение от занятий или обязанностей назначалась усиленная работа; за ослушание и строптивость – средства смиряющие; за злоупотребление доверием – средства пристыжающие; за злонамеренное упорство или за проступки, унижающие человеческое достоинство – исключение из училища. В воспитании преобладали методы, основанные на доверии и уважении личности, способствовавшие выработке ответственности за внутренний порядок и качество учебы.

Воспитатели и преподаватели должны были обходиться с воспитанниками корректно и вежливо, но одновременно с этим всегда оставаться для них авторитетами, требовательными офицерами, без излишней мягкости и угодливости.

Положениями Устава Морского училища значительно повышалась роль самостоятельной подготовки воспитанников. Кадетам, по распоряжению начальника училища, теперь разрешалось, по желанию, ежедневно после занятий уходить в город до 23 часов.

В дисциплинарную практику внедрили так называемые «штрафные отметки», влиявшие на распределение «по старшинству» в выпуске. Старшинство давало возможность не только иметь преимущество при назначении по окончании Морского училища, но и при последующем производстве в очередные офицерские чины.

Преемником начальника Морского училища контр-адмирала В.А. Римского-Корсакова стал один из его ближайших помощников и сподвижников – инспектор классов капитан I ранга А.П. Епанчин. Приказ о его назначении огласили 8 ноября 1871 года.

Инспектором классов тем же распоряжением назначили капитана I ранга К.Ф. Кульстрема:

В своей книге воспоминаний «На службе трех императоров» сын контр-адмирала А.П. Епанчина, генерал Н.А. Епанчин, писал, что род Епанчиных ведет свое начало от Гланды Камбила, владетеля земель в бассейне между реками Висла и Неман до Балтийского моря. Вследствие неблагоприятного похода против ордена Ливонских рыцарей Гланда с сыном и подданными в XIII веке прибыл в Россию к великому князю Александру Невскому, крестился и был наречен Иоанном, а сын его – Андреем. Боярин Андрей Иванович Камбила (по-русски – Кобыла) состоял при великом князе Симеоне Иоанновиче Гордом, потомки Андрея также служили России в боярском сане. Фамилия Епанчиных «усвоена» от потомка Андрея – Семена, носившего прозвище Япанча (Епанча).

8 октября 1869 года Правительствующий Сенат утвердил постановление Новгородского дворянского депутатского собрания от 28 июля того же года о внесении рода Епанчиных в шестую часть дворянской родословной, так называемой «Бархатной книги». Копию с высочайше утвержденного 4 января 1874 года герба с девизом «Deus, Fides, Amor, Virtus» («Бог, Вера, Любовь, Доблесть») вручили старшему в роде Епанчиных – адмиралу Николаю Петровичу Епанчину.

По семейной традиции Епанчины со времен Петра Великого принадлежали к числу морских семей. Два брата из рода Епанчиных, Николай и Иван Петровичи, в должности командиров фрегатов «Елена» и «Проворный», стали героями Наваринского морского сражения, а впоследствии – полными адмиралами русского флота.

Сыновья адмирала П.П. Епанчина Алексей, Николай и Михаил окончили Морской кадетский корпус, но на военной службе остался лишь Алексей Павлович Епанчин, зачисленный после окончания учебного заведения в штат преподавателей. Он зарекомендовал себя как способный педагог и воспитатель, подготовивший отличных морских офицеров для отечественного флота. Вся военная служба контр-адмирала Алексея Павловича Епанчина прошла в морском учебном заведении. После производства в 1841 году в офицеры флота он последовательно занимал должности преподавателя, командира гардемаринской роты, инспектора классов, начальника Морского училища и одновременно – Николаевской Морской академии.

Судя по воспоминаниям бывших воспитанников, контр-адмирала все любили и считали человеком справедливым. Воспитанники дали ему и соответствующее прозвище – Папашка. Однако кадетские борзописцы-сатирики в своих стихах не смогли простить «сухопутному» адмиралу отсутствие в его послужном списке сведений о действительной морской службе на военных кораблях и регулярных плаваниях на них.

В известном всему корпусу стихотворении одного из воспитанников – «Прощание с Желтым домом» начальнику Морского училища А.П. Епанчину были посвящены довольно едкие, но справедливые строки:

Прощай, Папашка-адмирал,

Украшенный двумя орлами.

Хотя ты моря не видал,

Но все ж командовал ты нами…

Первое время новый директор Морского училища продолжал претворять в жизнь реформы новой системы подготовки офицерских кадров для флота, начатые его знаменитым предшественником и одобренные шефом учебного заведения великим князем Константином Николаевичем.

Алексей Павлович полностью разделял идеи Воина Андреевича Римского-Корсакова по воспитанию учащихся в духе уважения к личности человека, безразлично – офицера или матроса, в духе гуманного отношения к воспитанникам. Определяющее значение для той нравственной атмосферы, которая сложилась в Морском училище в 70-х годах XIX столетия, безусловно, имели взгляды этих двух замечательных педагогов и близких им по духу преподавателей.

Однако процесс перестройки системы военно-морского образования и все намеченные для этого реформы внезапно пришлось приостановить. Начальник училища контр-адмирал А.П. Епанчин по распоряжению морского руководства вынужден был отменить многие прогрессивные начинания своего предшественника. Дело в том, что новые правила приема в Морское училище демократизировали контингент учащихся. Появляется, правда еще не очень значительная, прослойка недворянской, разночинной молодежи. Все это постепенно приводит к проникновению в училище демократических настроений. Этим сразу же воспользовались функционеры партии «Народная воля», решившие заручиться поддержкой молодежи, особенно военной. На своих заседаниях члены нелегальной организации неоднократно заявляли об огромном значении армии и флота при свершении государственного переворота. Народники были твердо уверены, что, имея поддержку военных, можно низвергнуть правительство даже без помощи народа. В середине 70-х годов XIX века народовольцы приступили к активной пропаганде своих взглядов среди офицеров и воспитанников военных учебных заведений столицы. Их особенно интересовали морские офицеры и учащиеся Морского училища – наиболее образованный военный контингент. Именно они стали тогда первыми, с кем установили связь руководители организации «Народная воля». Начальной ячейкой будущей военной организации стал Морской кружок при учебном заведении.

Воспитанники Морского училища охотно шли на контакт с активистами нелегальной организации и с удовольствием знакомились с доставленными из-за границы листовками, журналом «Полярная звезда» и газетой «Колокол» – политическими нелегальными изданиями А.И. Герцена и Н.П. Огарева. В конце 1871 года группа старших воспитанников организовала в училище нелегальный политический кружок, членами которого являлись более 20 человек.

Старшие воспитанники распространяли запрещенную литературу, читали нелегальные произведения, вели горячие беседы о будущей революции. Во главе этого нелегального политического кружка находились воспитанники выпускного курса Морского училища Н.Е. Суханов и А.П. Штромберг.

Дворянин Николай Суханов окончил Морское училище в 1872 году. Он являлся самым активным участником нелегального политического кружка в учебном заведении, организованном осенью 1871 года. В феврале 1872 года воспитанника Суханова арестовывают, но из-за недостатка улик освобождают. Выпущенный из училища в чине мичмана, он служил в Сибирской флотилии и на Балтике. Осенью 1879 года стал членом Исполкома «Народной воли», возглавил ее военную организацию в Кронштадте, участвовал в подготовке покушения на Александра II 1 марта 1881 года. Был вновь арестован 28 апреля того же года. На суде выступил с яркой революционной речью. Приговорен к смертной казни и расстрелян в Кронштадте.

Заместителем Николая Суханова на посту руководителя военной организации партии «Народная воля» являлся также воспитанник Морского училища барон Александр Штромберг. При аресте участников политического кружка Морского училища его освобождают, и он получает возможность закончить курс Морского училища и в 1875 году выйти во флот в чине мичмана. Однако, несмотря на это, он продолжил активную политическую работу, вместе с А.И. Желябовым, Н.М. Колеткевичем, Н.М. Рогачевым и Н.Е. Сухановым руководил военной организацией партии «Народная воля». После убийства Александра II его арестовали, приговорили к смертной казни и в октябре 1884 года повесили в Шлиссельбургской крепости.

По делу нелегального политического кружка в Морском училище проходило 25 его воспитанников.

Однако в те далекие времена администрация Морского училища и Морское ведомство вынуждены были скрывать истинные причины ареста воспитанников и подробности чрезвычайного происшествия в военно-морском учебном заведении. Контингенту воспитанников и широкой публике тогда преподносилась довольно наивная версия случившегося. В книге Н. Коргуева «Обзор преобразований Морского кадетского корпуса с 1852 года» (СПб., 1897) по этому поводу отмечалось: «Несмотря на бдительный надзор за воспитанниками, современная общественная язва успела проникнуть в стены училища, но, к счастью, обстоятельство это вовремя было открыто и не возымело печальных последствий. Начальству корпуса в 1871 году стало известно, что некоторые из воспитанников старшего курса посещают собрания кружка людей политически неблагонадежных. По расследованию дела оказалось, что, увлекаемые жаждой деятельности на предстоящем им морском поприще, некоторые из воспитанников старшего курса, ознакомясь книжным путем с естественными богатствами северного прибрежья России, предположили по выходе из училища составить общество для морских звериных промыслов на севере. Сведав об этом, враги общественного порядка задумали воспользоваться неопытностью и горячностью молодых людей и привлекли их в свои собрания, якобы преследующие одинаковые с ними задачи, обещая содействие и помощь в их благом намерении, а в действительности надеясь незаметно привлечь их к преступной деятельности. По доведении об этом до высочайшего сведения Государь Император, приняв во внимание полное сознание виновными своего заблуждения и искреннее их раскаяние, соизволил милостиво простить провинившихся воспитанников и повелел „вполне забыть их проступок“, так что память о печальном событии, случившемся в училище, сохранилась только в циркуляре Управляющего морским министерством, объявляющем по училищу о милостивом решении благодушного Монарха и предостерегающем воспитанников от подобных увлечений на будущее время».

Да, действительно, Александр II милостиво простил провинившихся воспитанников Морского училища, но одновременно с этим, строго предупредив начальника Морского ведомства и директора учебного заведения, приказал им принять срочные действенные меры по наведению в училище должного военного порядка, укреплению дисциплины и искоренению революционного духа, свободомыслия, демократических идей, опасных для устоев самодержавия.

Теперь не всякая добрая инициатива контр-адмирала Епанчина встречала поддержку министерских сановников, а некоторые из его прогрессивных реформ наталкивались на глухое непонимание и сопротивление. Не все его замыслы смогли претвориться в жизнь. Ему неоднократно приходилось из-за этого ссориться с высокопоставленными чинами министерства. Постепенно все прогрессивные мероприятия в училище пришлось не только приостановить, но под давлением Морского ведомства они в значительной степени были сведены на нет. Вновь стали насаждаться муштра и мелочная опека, воспитатели и преподаватели теперь поощряли наушничество и регулярно докладывали руководству о всяких подозрительных настроениях среди учащихся. В училище вновь возобновились обыски личных вещей. Воспитанникам категорически запрещалось иметь у себя какие-либо ящики или шкатулки, запирающиеся на ключ. Всем, без исключения, не разрешалось выходить в город в будние дни.

Уже в 1872 году в училище вновь учредили фельдфебельские и офицерские должности, в каждую роту назначался дежурный унтер-офицер. Уничтожалась прежняя система, основанная на ответственности самих кадетов за порядки в училищных стенах. Делалось все, чтобы вытравить из жизни воспитанников традиции корпусного братства. Прогрессивным веяниям в Морском училище пришел конец.

По свидетельству сына директора Морского училища, генерала Николая Алексеевича Епанчина, после раскрытия в 1872 году нелегального политического кружка воспитанников учебное заведение находилось под строжайшим контролем чиновников Морского ведомства, полиции, жандармерии и самого императора Александра II.

Николай Алексеевич вспоминал: «Весною 1800 года, в апреле, отец мой дежурил при Государе. Дежурство состояло из трех лиц: генерал-адъютанта, Свиты-генерала или адмирала и флигель-адъютанта; если полный состав дежурства в текущие сутки не был необходим, то Государь, приняв дежурных, оставлял на дежурстве только флигель-адъютанта, а остальных двух освобождал. На этот раз Государь, освободив генерал-адъютанта, сказал моему отцу, что просит его остаться на дежурстве. Около трех часов дня Государь вышел на крыльцо в сопровождении моего отца, и когда они сели в коляску, Его Величество велел кучеру ехать в Морское училище; таким образом, посещение училища Государем было совершено неожиданно. Все оказалось в порядке, и Государь был очень доволен; перед отъездом из училища Государь особенно милостиво благодарил моего отца и объявил ему, что освобождает его от дежурства. Не могу не сказать, что император Александр II относился к моему отцу в высшей степени благосклонно, ценя его службу педагога.

Отец мой был из числа тех, кто считал безусловно необходимым коренное преобразование Морского корпуса, и это важное дело совершалось при императоре Александре II под ближайшим руководством великого князя Константина Николаевича, бывшего тогда генерал-адмиралом и шефом Морского училища…»

В эти годы, по словам очевидцев, контр-адмиралу Епанчину пришлось руководить Училищем в условиях тяжкого и унизительного бремени недоброжелательного контроля властей, подозрительности, сплетен, интриг и клеветы со стороны многочисленных противников прогрессивных реформ.

Окруженный великосветскими недоброжелателями, адмирал, по мере своих сил и возможностей, продолжал совершенствовать дело подготовки морских офицеров для отечественного флота. Он разработал проект учреждения при Морском училище приготовительных классов. Алексей Павлович лично подготовил полный комплект необходимой документации – правила приема и программу обучения кандидатов в училище. Проект с пристрастием обсудили и одобрили все члены Комитета Морских учебных заведений и 10 марта 1875 года документ высочайше утвердили.

Положением о приготовительных классах при Морском училище учреждались младшая и старшая группы. Абитуриенты сдавали обязательные вступительные приемные экзамены. Сыновья лиц, служивших во флоте или в Морском ведомстве, имели определенные преимущества при зачислении в приготовительные классы. Это, по мнению А.П. Епанчина, должно было содействовать сохранению старых морских династий и известных флотских фамилий.

В приготовительные классы Морского училища принимали мальчиков в возрасте от 12 до 14 лет – в младшие классы и от 13 до 15 лет – в старшие. В каждый из двух классов набирали 40 человек. Из них была сформирована 5-я рота воспитанников Морского училища, которая размещалась в отдельном помещении, специально отведенном для этой категории воспитанников. В связи с организацией роты штат училища увеличили на 9 человек (командир роты, три старших офицера и один младший – командиры отделений, фельдшер и три каптенармуса).

Воспитанники приготовительного класса обеспечивались форменной одеждой, аналогичной форме воспитанников Морского училища, но без нашивок на погонах и без петлиц. Им также не полагалось личное оружие. Первый прием воспитанников в приготовительные классы провели в 1875 году.

За 11 лет руководства Морским училищем А.П. Епанчин все-таки сумел коренным образом переработать учебные программы и четко регламентировать распределение времени практических и лекционных занятий. Он подготовил и издал принципиально новые учебники и методические пособия по основным предметам, предусмотренным программой училища.

По инициативе Алексея Павловича в зимнее время кроме обычных, практиковавшихся ранее занятий по артиллерии – на учебной батарее, по судостроению – на плазе и разборных моделях, по навигации – на специальной учебной платформе, по морской практике – на модели брига «Наварин» для воспитанников проводились дополнительные внеклассные практические занятия и лекции по современной нарезной и скорострельной артиллерии, по эксплуатации и устройству круглых судов («поповок»), по морской географии и военной статистике, по совершенствованию знаний иностранных языков. За успехи в освоении иностранных языков воспитанники поощрялись ценными подарками – прекрасными изданиями иностранных книг.

Для совершенствования знаний и практических навыков воспитанников в деле корабельной архитектуры по распоряжению контр-адмирала Епанчина в училище организовали также своеобразный судомодельный кружок. Учащимся разрешалось в столовой зале производить постройку шлюпок, палубных ботиков и пятивесельных гичек. Часть средств на их постройку выделялась директором Морского училища, а часть вносилась вскладчину воспитанниками, участвовавшими в постройке малых судов.

А.П. Епанчин способствовал развитию художественного и музыкального воспитания учащихся. По его распоряжению, начиная с 1871 года, в Морском училище ввели регулярные занятия музыкой. Овладевшим ее основами в учебном заведении специально выделили несколько комнат для индивидуальных музыкальных занятий. Каждую комнату оборудовали роялями и нотными шкафами. Для проведения общих музыкальных уроков в училище специально пригласили опытного преподавателя музыки и пения (даже сочинявшего пьесы для фортепьяно и вокальные произведения).

Начиная с 1875 года в учебном заведении впервые ввели уроки светского пения, а в следующем году в расписание официально включили обучение всех воспитанников церковному пению. Их успехи в музыке и пении превзошли ожидания директора. Они оказались столь значительными, что вскоре юноши стали выступать и давать публичные концерты для гостей Морского училища.

В 1876 году для учащихся, имевших способности к живописи и увлекавшихся рисованием, организовали факультативные занятия под руководством опытного художника.

Кроме педагогической работы, А.П. Епанчину приходилось заниматься и разнообразной хозяйственной деятельностью. По его распоряжению капитально отремонтировали комнаты для размещения воспитанников 5-й роты приготовительных классов, в подвальном этаже основного здания – временные помещения для проживания нижних чинов. В 1879 году завершилось строительство новой двухэтажной казармы на территории, принадлежащей училищу.

В годы директорства А.П. Епанчина произошло важное историческое событие. В 1877 году по его инициативе при Морском училище учредили Николаевскую Морскую академию. В день ее открытия контр-адмирал А.П. Епанчин, являвшийся одновременно и директором Николаевской Морской академии, получил высочайшую грамоту, подписанную Александром II.

В грамоте говорилось: «Ныне исполнилось пятьдесят лет со дня основания блаженной памяти Родителем Нашим Императором Николаем Павловичем при бывшем Морском кадетском корпусе офицерского класса, преобразованного Нами в 1862 году в Морской академический курс.

В память незабвенного Основателя этого высшего морского учебного заведения и также во уважение пользы, принесенной службою его воспитанников, Мы повелеваем Морской академический курс наименовать Николаевскою Морскою академиею и для большего преуспения оной назначили Почетным Президентом Академии любезнейшего Брата Нашего Великого Князя Константина Николаевича.

Мы уверены, что в сознании такового Нашего благоволения Николаевская Морская академия усугубит свои усилия к поддержанию морского образования на высоте современных научных требований и постарается взращивать в сердцах воспитанников академии ту присущую русским морякам доблесть, которая сделает их достойными преемниками героев брига „Меркурий“, Наварина, Синопа и Севастополя».

В день основания Николаевской Морской академии назначенного ее начальником контр-адмирала Епанчина высочайшим указом включили в Свиту Его Императорского Величества.

Таким обрязом, в тяжелейший период 80-х годов XIX века в условиях начатого функционерами партии «Народная воля» террора, злобной клеветы и интриг противников прогрессивных реформ морского образования контр-адмирал А.П. Епанчин сумел сохранить лучшие корпусные традиции и внедрить в практику преподавания целый ряд важных реформ и преобразований в деле подготовки офицеров флота.

Период буржуазных реформ в России вскоре сменился реакцией Александра III и К.П. Победоносцева. Руководству государства показался слишком радикальным и предосудительным даже умеренный либерализм шефа Морского училища, главы Морского ведомства, генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича. Принадлежность к царской семье не избавила его от яростных и открытых нападок со стороны консерваторов и противников его политики по развитию военно-морских сил России.

Противники проводимых генерал-адмиралом реформ не только постоянно ворчали и сплетничали по его поводу, но и бессовестно клеветали на него. Константина Николаевича считали чуть ли не государственным преступником: говорили, что он, будущий наместник Польши, намеревался провозгласить себя польским королем, что будто бы уже была готова корона…

Когда 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце произошел взрыв, в результате чего пострадал караул лейб-гвардии Финляндского полка, то пошла злобная клевета, что великий князь, осведомленный об этом покушении, специально в этот день уехал в Кронштадт, где в случае смерти Александра II при содействии флота объявил бы себя императором.

Генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич принадлежит к числу видных государственных деятелей России второй половины XIX века. Современный читатель знает о нем немного. Его имя известно у нас лишь очень узкому кругу историков флота да знатокам-библиофилам. Между тем это был человек неординарный, немало сделавший для развития Российского государства и реформирования его военно-морских сил. Весьма полезными для воспитания нашего морского юношества окажутся сведения из жизни генерал-адмирала русского флота Константина Николаевича, ибо его дела и рассуждения о воинских традициях, офицерской чести, о военно-морских силах страны и теперь звучат весьма современно и вполне созвучны с нашими сегодняшними понятиями о реформе флота и его укреплении.

Сын императора Николая I и младший брат наследника престола Александра Николаевича, великий князь Константин Николаевич родился в 1827 году. Сентябрьским утром гром пушечных залпов ворвался в рассветную тишину столицы, извещая ее жителей о рождении в императорской семье второго сына, названного Константином. Младший брат будущего императора Александра II с рождения предназначался к морской службе. В 4 года он получил звание генерал-адмирала и стал шефом Гвардейского экипажа.

Воспитание мальчика и его подготовка к морской службе проходили под присмотром опытных русских флотоводцев, среди которых главным учителем великого князя являлся знаменитый мореплаватель Ф.П. Литке.

Надзор за учением являлся довольно суровым и жестким. Николай I требовал особой взыскательности от преподавателей юного генерал-адмирала. Также как в Морском кадетском корпусе, день великого князя начинался в 6 часов утра: уроки, гимнастика, фехтование, верховая езда, маршировка, обучение музыке. Император лично контролировал процесс обучения сына и строго спрашивал за малейшие недочеты в освоении сложных морских дисциплин. В 7 лет Константина Николаевича произвели в мичманы, и он стал участвовать в регулярных плаваниях, выполнять весь объем повседневных работ на военном корабле. Высокое происхождение не освобождало великого князя от постоянных проверок знаний и периодических экзаменов, наоборот, все они становились особенно трудными. Вспоминая последние экзамены в 1844 году, Константин Николаевич писал: «Эти три недели были для меня тяжким временем… Всякий раз перед каждым экзаменом я становился на колени у образов и молил усердно Бога, чтоб он меня не оставил в это время…»

Во главе экзаменационной комиссии всегда находился строгий отец, а экзаменаторами обычно назначались опытные боевые моряки – князь А С. Меншиков, адмиралы А С. Грейг, И.Ф. Крузенштерн, статский советник Д.Н. Блудов и другие морские специалисты.

После успешного окончания экзаменов Ф.П. Литке отмечал, что «присутствующие были удивлены, а государь – чрезвычайно доволен».

Отец постоянно наставлял сына: «Помни всегда, на что ты готовиться должен, превознемогай лень, взбалмошность и не теряй драгоценного времени твоей молодости, дабы вовремя поспеть на службу зрелым духом и сердцем и умом».

Заканчивалась Крымская война. Зарево пожара в Севастополе зловеще отражалось в безмолвной бухте, где русские моряки затопили свои легендарные корабли. Черноморского флота, овеянного знаменитыми сражениями и великими победами, больше не существовало.

Незадолго до трагедии Севастополя император назначил Константина Николаевича управляющим флотом и Морским ведомством. Старая эпоха и ее флот уходили в историю. Александр II поставил перед младшим братом нелегкую задачу: «Россия должна быть первоклассною морскою державою…» Генерал-адмирал понимал это и в 1857 году записал в дневнике: «Мне предоставлено доверие Государя создать России флот, ибо нет у нас флота… Первая обязанность наша должна состоять в том, чтобы отбросить всякое личное славолюбие и сказать, что наша жизнь должна пройти в скромном, неблестящем труде, не в подвигах, но в работе для будущего».

Период управления Константином Николаевичем Морским ведомством проходил в сложную эпоху технической революции. На смену парусному флоту приходил паровой. Деревянные фрегаты заменялись броненосными стальными военными судами. Шло повсеместное техническое переоснащение русского флота, и великий князь находился в эпицентре этих исторических событий.

Столичные средства массовой информации – газеты и иллюстрированные еженедельные журналы, освещающие вопросы политики и современной жизни, в эти годы регулярно оповещали читателей о закладке и спуске на воду мощных военных кораблей, предназначенных для императорского военно-морского флота.

Петербуржцы узнавали из газет, что «…весною будет положено начало в Черном море боевому флоту. Предполагается спуск трех броненосцев. На обшивание их затем бронями потребуется около двух лет».

Или: «Под председательством великого князя Константина Николаевича рассматривается в Государственном совете проект нового положения о военных и казенных заготовлениях. Морское министерство командировало механиков и корабельных инженеров за границу присутствовать при постройках новых судов, заказанных в Англии, Швеции, Дании, Франции и Германии».

С огромной радостью и гордостью обыватели узнавали, что «спуск броненосных кораблей в Николаеве обставлен будет особой торжественностью. Торжество состоится в присутствии до полутора тысяч приглашенных административных лиц. Суда уже совершенно окончены. По весу, толщине брони и силе артиллерии они не только превосходят все суда русского флота, но почти и наиболее могущественные в мире английские и итальянские броненосцы. Работы шли днем и ночью при электрическом освещении».

По вечерам, за общим столом, глава семейства обычно вслух читал своим домочадцам любимый иллюстрированный журнал «Нива», который также публиковал сведения об успехах возрождения отечественного флота: «Летом 1886 года с верфи Нового Адмиралтейства в СПб. состоится спуск миноноски, начатой в прошлом году. Миноноска эта из стали». Или: «Для присутствия на торжестве спуска в Севастополе броненосцев приглашены туда восемь адмиралов, защитников Севастополя в Крымскую войну.

На верфи Балтийского завода строится новый броненосец. Длина его 378 футов, ширина 50 футов, сила механизма 8000 паровых лошадей, вес стали 150 000 пудов и скорость хода 30 верст в час (17 узл.), броня толщиной 6 дюймов, вооружен будет броненосец 8 и 6-дюймовыми нарезными орудиями».

В свободное от занятий время воспитанники Морского училища возбужденно обсуждали газетные новости: «На Балтийском судостроительном заводе готовятся к торжественному спуску минного крейсера, Лейтенант Ильин“. В палатке будут в день спуска выставлены чертежи и модель нового крейсера, механизм для него изготовляется за границею».

Гардемарины выпускного курса по секрету, доверительно информировали кадетов, что вскоре будет заложен на верфи Галерного островка броненосный корабль «Император Николай I». Его будут строить по типу броненосца «Император Александр II». Корпус броненосца будет стальной, из мягкой стали Сименса и Мартена. Его обошьют толстой броней, достигающей местами 14 дюймов толщины.

И действительно, 12 июля 1886 года сводную роту воспитанников Морского училища построили вместе с матросами Гвардейского экипажа вблизи эллинга Балтийского завода. В этот день при высочайшем присутствии состоялся спуск на воду линейного крейсера «Лейтенант Ильин». Торжество совпало с днем закладки двух новых броненосцев: «Император Николай I» и «Память Азова».

По свидетельству очевидцев «ко дню знаменательного торжества эллинг Балтийского завода был изящно декорирован флагами, гигантскими арматурами, древнерусскими щитами и вензелевыми изображениями императора и императрицы. Массы народа собрались по обе стороны величественного эллинга, на котором красовался, среди разнообразных флагов, готовый к спуску на воду минный крейсер „Лейтенант Ильин“. Нева была переполнена множеством частных пароходов, шлюпками и яликами, среди которых величаво стояли военные суда, присланные для участия в торжестве. Их Императорские Величества изволили переправиться на паровом катере через Неву к месту закладки полуброненосного фрегата „Память Азова“, строящегося на эллинге, соседнем с эллингом, на котором стоял крейсер, Лейтенант Ильин“.

После торжественной закладки фрегата император изволил подняться на минный крейсер, изящно красовавшийся на подпорах. По осмотре крейсера Императорское Величество перешли на приготовленные для высочайших особ почетные места. Государь дал приказание приступить к спуску крейсера на воду.

Немедленно застучали топоры, подпорки начали падать одна за другой, и освобожденное детище русского флота тронулось, наконец, по наклонной плоскости эллинга. Раздалась команда, послышались торжественные звуки русского гимна. Все обнажили головы и следили за постоянно возрастающим движением крейсера. Корма крейсера погрузилась в воду. Крики „ура“ сливались с громом пушечной пальбы, произведенной с военных судов в честь новорожденного детища русского флота.

Минный крейсер, Лейтенант Ильин“ являл собою последнее слово кораблестроения. Его длина составляла 230 футов, ширина 24, водоизмещение 600 тонн, при котором он может взять запас топлива, достаточного для 3000 миль среднего хода. Чертежи крейсера разработали русские инженеры. Его машины были заказаны в Англии на заводе Хоторн Лесли и К°. Лейтенанту Ильину, в честь коего был назван крейсер, Россия обязана славным поражением сильного турецкого флота при Чесме».

Занимаясь реорганизацией и строительством военного флота нового поколения, генерал-адмирал и великий князь Константин Николаевич полностью отдавал себе отчет в том, что вводимые в строй боевые суда, оснащение сложной новой техникой и вооружением, потребуют компетентных и опытных морских офицеров. Поэтому наряду с решением организационно-технических задач генерал-адмирал одновременно проводил реформу учебных военно-морских заведений.

Политик с государственными взглядами, великий князь рассматривал деятельность флотских учреждений как составную часть реформирования общего российского механизма. Морское ведомство при нем стало центром прогрессивных реформ и неслучайно называлось в те годы «Министерством прогресса». Жизнь настоятельно требовала реформ, и Морское ведомство шло в этих делах впереди других институтов власти.

В 1865 году Константин Николаевич становится председателем Государственного совета. На его заседаниях он продолжает занимать ведущие позиции, сплачивая вокруг себя сторонников дальнейшего продвижения России по пути прогрессивных реформ. Однако террористическая деятельность народовольцев и убийство ими Александра II надолго приостановили развивавшийся прогрессивный путь государственных реформ в стране. Оживились явные и скрытые противники реформ. Теперь они открыто критиковали всех российских реформаторов, а их лидера – великого князя Константина Николаевича обвиняли в гибели царя-освободителя, считая генерал-адмирала «главным виновником всех ненавистных либеральных мер и узаконений прошлого царствования». Реакция перешла в наступление.

Сын генерал-адмирала, великий князь Константин Константинович, позже рассказывал сыну начальника Морского училища Николаю Алексеевичу Епанчину о том, что «подозрения против его отца зашли так далеко, что после убийства императора Александра II 1 марта 1881 года тогдашний петербургский градоначальник Н.М. Баранов – бывший моряк, личный враг его отца, приказал под видом канализационных работ провести вокруг Мраморного дворца глубокую канаву. Это было сделано потому, что будто бы из Мраморного дворца в Зимний был проведен провод для производства взрыва. Говорили еще, что Константин Николаевич наживался за счет сметы Морского ведомства; рассказывали, что когда однажды Константин Николаевич был в гостях у цесаревича Александра Александровича и цесаревны Марии Федоровны, маленький великий князь Николай Александрович, будущий император Николай II, сидя на коленях у деда, просил показать ему флот. Константин Николаевич ответил внуку, что весной он возьмет его в Кронштадт и там ему покажет флот, а теперь, зимою, это невозможно. На это внук настойчиво просил показать флот тотчас же, и на слова деда, что это теперь невозможно, внук сказал: „Отчего невозможно, папа говорит, что у тебя флот в кармане“…»

При воцарении на российском троне императора Александра III великий князь Константин Николаевич был сразу же отстранен от всех государственных постов. Генерал-фельдмаршал, профессор Военной академии и военный реформатор Д.А. Милютин за несколько дней до этих печальных событий подробно записал разговор с великим князем: «Теперь же, сказал он мне, человек самого себя уважающий, не может здесь оставаться». 13 июля 1881 года последовал высочайший указ об увольнении великого князя от управления флотом и Морским ведомством, от должности председателя Государственного совета. Опальный генерал-адмирал удалился в поместье Ореанда в Крыму. Вместо него главой Морского ведомства назначили брата Александра III – великого князя Алексея Александровича, личность, по оценкам современников, весьма посредственную, но полностью разделявшего критику противников реформ в адрес своего дяди Константина Николаевича. Высочайшим постановлением нового императора великий князь Алексей Александрович с правами генерал-адмирала принял также нелегкие обязанности Главного начальника флота и Морского ведомства.

Все прекрасно понимали, что новый руководитель делами флота абсолютно не соответствует занимаемой должности, и откровенно высказывались по этому поводу в кругу авторитетных специалистов и заслуженных моряков.

По должности начальника Николаевской Морской академии и Морского училища контр-адмирал А.П. Епанчин незадолго до своей отставки на традиционной служебной аудиенции доложил новому генерал-адмиралу о состоянии дел в учебных заведениях и задачах по совершенствованию учебно-воспитательной работы с учащимися и слушателями. Привыкший к деловому и серьезному обсуждению его отчетных докладов в присутствии великого князя Константина Николаевича, адмирал Епанчин крайне удивился реакции новоиспеченного руководителя, его крайне несерьезному и непрофессиональному отношению к служебному докладу.

Сообщая генерал-адмиралу о положении дел в Николаевской Морской академии, Епанчин упомянул об успехах офицеров, проходивших курс в высшем военно-морском учебном заведении. Он продемонстрировал великому князю три списка: первый содержал фамилии офицеров, удовлетворительно осваивавших учебную программу Морской академии; во втором находились слушатели, о которых Конференция академии, согласно уставу, ходатайствовала перед великим князем об оказании им некоторого снисхождения; и, наконец, третий список офицеров состоял из слушателей, подлежавших, в соответствии с высочайше утвержденным уставом, отчислению из Морской академии.

Принимая деловой рапорт начальника военно-морских учебных заведений, великий князь Алексей Александрович слушал невнимательно и явно тяготился затянувшейся официальной беседой. Он несколько оживился при оглашении списка офицеров, предназначенных к отчислению из Морской академии. Он, как шеф этого высшего учебного заведения, утверждал это решение и подписывал его. Однако, прервав внезапно доклад Епанчина, великий князь с недоумением взглянул на контр-адмирала и спросил: «Что можно сделать, чтобы не отчислять их из академии?» Получив отрицательный ответ, генерал-адмирал весело улыбнулся и с присущим ему чувством юмора медленно произнес: «Алексей Павлович, ведь мы с вами не авгуры; будем говорить откровенно, неужели из-за того, что эти офицеры не имеют установленных баллов, их надо отчислять из академии? Вот я никаких этих девиаций, навигаций и прочего не знаю, а я генерал-адмирал!»

«Научно обоснованный» довод нового главы Морского ведомства в буквальном смысле потряс главу военно-морских учебных заведений. После подобных «веских» аргументов спорить было бесполезно. На этом аудиенция и завершилась. Улыбаясь на прощание Епанчину, генерал-адмирал заметил, что контр-адмирал явился на прием в полном соответствии с уставными правилами для аудиенции подобного уровня: в парадной форме и перчатках. Великий князь подошел к нему, дружески похлопал по плечу и изрек новую истину, дико прозвучавшую для старого кадрового военного моряка: «Оставьте это, Алексей Павлович, к чему эти китайские церемонии; вот я никогда не надеваю перчаток!»

Вскоре после этой «содержательной и деловой» беседы с новым генерал-адмиралом заслуженного педагога, награжденного всеми российскими орденами, до ордена Александра Невского включительно, контр-адмирала А.П. Епанчина уволили по состоянию здоровья с должности начальника Морского училища и Николаевской Морской академии.

Алексей Павлович умер в Санкт-Петербурге в 1913 году. Похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. Разрушенный в советское время некрополь семьи Епанчиных по настоянию внука адмирала Э.А. Фальц-Фейна восстановлен командованием Ленинградской военно-морской базы.

В 1882 году, после отставки А.П. Епанчина и некоторого периода «безначалия», директором Морского училища и Николаевской Морской академии назначили контр-адмирала Д С. Арсеньева – флигель-адъютанта и воспитателя великих князей Сергея и Павла Александровичей. По свидетельству современников, эта кандидатура вызвала у большинства морских офицеров крайнее недоумение. Сын А.П. Епанчина, генерал Н.А. Епанчин, полностью с ними солидарен: «…это был типичный придворный, в отрицательном смысле слова – спина гуттаперчевая, душа лакейская, ум пустой…»

Начав службу во флоте, Дмитрий Сергеевич открыл себе путь к придворной карьере женитьбой на дочери убитого на охоте егермейстера В.Я. Скарятина, человека невероятно богатого и тщеславного. Правда, вершиной тщеславия бывшего столичного гражданского губернатора и страстного охотника была мечта стать егермейстером Двора Его Величества.

В 1868 году заветная мечта богатого орловского помещика наконец осуществилась. Его назначили егермейстером царского двора. В декабре 1870 года во время охоты в районе Малой Вишеры, когда стрелки уже покидали отведенные им места, В.Я. Скарятина убили выстрелом в спину. Выстрел, произведенный графом П.К. Ферзеном, посчитали случайным. В это можно бы и поверить, если бы не одно обстоятельство: на время отпуска Ферзена, заведовавшего царской охотой, временно назначили Скарятина. Когда же законный егермейстер возвратился из отпуска, то император, должным образом оценивший охотничьи таланты Владимира Яковлевича, решил его оставить на должности царского охотоведа. Граф Ферзен вынужден был отправиться в отставку. Вскоре после этого решения и прозвучал тот роковой выстрел…

Смерть Скарятина произвела тяжкое впечатление на императора Александра II. В женитьбе Арсеньева на дочери своего егермейстера царь тогда увидел рыцарский поступок со стороны морского офицера и поручил ему воспитание своих сыновей.

Сменивший контр-адмирала А.П. Епанчина на посту начальника Морского училища и Николаевской Морской академии контр-адмирал Д.С. Арсеньев полностью соответствовал духу требований нового руководства страны и Морского ведомства.

Вступив в должность, новый директор прежде всего ориентировался на внешнюю, показную сторону работы учебного заведения. Он сразу же ввел в учебное расписание целый ряд обязательных внеклассных дополнительных предметов, в результате чего резко сократилось время, отведенное ранее для самостоятельной подготовки воспитанников. Кроме того, искусно изменив существовавшую в училище систему оценки знаний воспитанников и слушателей академии, Арсеньев без особого труда сумел добиться более высокого среднего балла успеваемости, за что удостоился высочайшей благодарности и награды.

Что же за человек был Дмитрий Сергеевич Арсеньев? Русский эмигрант, бывший контр-адмирал императорского флота Борис Петрович Дудоров в своей книге «Адмирал Непенин» приводит интересные сведения о годах учебы кадета Адриана Непенина в Морском училище под началом Д.С. Арсеньева.

Мальчиком Непенин с большим трудом воспринимал строгую корпусную дисциплину. К тому же в нем, несомненно, говорила кровь его далеких свободолюбивых предков, не мирившихся с подавлением личности и глубоко возмущавшихся всякой несправедливостью. Воспитанник открыто бунтовал против корпусного произвола, постоянно находился в оппозиции к начальству, за что его 7 раз собирались выгонять из училища.

Адриан часто жаловался отцу на несправедливость училищного начальства. Автор биографической повести об адмирале-мученике отмечал, что «…это не было лишь одним капризом балованного мальчика, если сопоставить его „бунтарство“ с атмосферой, которая действительно царила в стенах училища во времена директора адмирала Арсеньева.

Свиты Его Величества контр-адмирал Д.С. Арсеньев был типичным представителем „придворного“. В его глазах происхождение, положение в свете и на служебной лестнице отца и родственников кадета являлось высшей меркой его оценки. Главное внимание обращалось на светское воспитание. Хорошее знание французского языка было главной заслугой. Обладавшему этими данными многое легко сходило с рук. На лишенного же их нередко обрушивалась вся строгость директора. Можно было неважно учиться, но было совершенно недопустимо не иметь хороших манер.

При отличном подборе преподавателей – заслуга прекрасного инспектора классов П.П. Вальронда – офицерский состав воспитателей в значительном большинстве не соответствовал своему назначению, особенно в младших ротах. Главной причиной этого являлась сама организация воспитательного дела в годы правления контр-адмирала Арсеньева».

И действительно, в Морском училище, по примеру юнкерских военных учебных заведений, существовал тогда лишь институт «дежурных» ротных офицеров-воспитателей и ротных командиров, через их руки ежедневно проходили каждый раз новые контингенты воспитанников. При этом большинство офицеров-воспитателей из-за недостаточного денежного содержания вынуждены были дополнительно заниматься преподавательской работой, отвлекавшей их от основной профессиональной деятельности по индивидуальной работе с учащимися.

Один из современников вспоминал, что «…многие из этих дежурных офицеров-воспитателей поступали на службу в Морское училище не по призванию, а лишь из желания жить в Санкт-Петербурге, или, что еще хуже, из-за нелюбви к морю. Чуткая к фальши молодежь это быстро понимала и теряла к таким морским офицерам всякий интерес и уважение».

Зато с какой искренней любовью воспитанники училища относились к своим наставникам, офицерам кораблей практической учебной эскадры. Сколько полезной и важной информации кадеты получали от них за короткий период летних плаваний! Как правило, на учебных судах между воспитанниками и строевыми офицерами всегда завязывались добрые и доверительные отношения. В таких офицеров кадеты верили, уважали их, считая своими главными учителями морского дела. Дежурные же корпусные офицеры-воспитатели, являясь прежде всего основной дисциплинарной властью, чаще всего представлялись воспитанникам своего рода врагами, против коих они нередко боролись и даже периодически «бунтовали».

Кроме того, само собой подразумевалось, что дорожившие своей береговой службой офицеры-воспитатели всегда являлись послушным орудием в руках светского льва, коим являлся директор Морского училища Д.С. Арсеньев. Большинство из них всячески старались угодить ему и выполнить любые его распоряжения, даже если таковые противоречили главным мотивам и целям подготовки будущих офицеров флота.

Вспоминая много лет спустя о днях своего пребывания в стенах Морского училища, офицеры В.В. Яковлев и В.В. Романов также отмечали, что «адмирал Д.С. Арсеньев был светский, придворный человек и воспитанники, любившие и уважавшие большинство своих начальников, относились к нему с оттенком благодушной насмешки. Они сразу же дали ему весьма непочтительное прозвище». У мальчиков, мечтавших сделаться «морскими волками», не мог пользоваться престижем почти не плававший директор. Злая кадетская муза в довольно саркастической форме высказала общее мнение воспитанников о новом начальнике в своеобразной эпиграмме:

Начальник наш и добр, и мягок,

Исправно шаркая ногой,

Он элегантность и порядок

Вселяет в нас, как долг святой!

Знаменитый русский и советский кораблестроитель, механик и математик, академик Алексей Николаевич Крылов в 1884 году также окончил Морское училище, а в 1890 году – Николаевскую Морскую академию.

В книге «Мои воспоминания» Алексей Николаевич писал, что «начальником училища до 1882 года был Свиты Его Величества контр-адмирал Алексей Павлович Епанчин, который почти всю свою службу провел в Морском училище, сперва как преподаватель математики и морских наук, затем долгое время был инспектором классов и с 1876 года начальником училища. В общем воспитанники его любили, прозвище ему было „папаша“, он был доступен и часто прощал проступки, в особенности хорошо учившимся.

С осени 1882 года начальником училища был назначен контр-адмирал Свиты Его Величества Д.С. Арсеньев. Ему было предписано истребить в Морском училище дух „превратного толкования“, и он решил, что самый простой и верный способ – это истребить всякое толкование.

Достиг он этого следующим образом: чуть ли не со времен Крузенштерна велась и продолжалась при Епанчине своеобразная постановка учебного дела и распределение дня:

Время от 7 до 9 часов было практически также свободное, номинально оно предназначалось для „приготовления уроков“, т. е. надо было сидеть у своей конторки и не разговаривать, а заниматься чем угодно, не мешая другим, хотя бы решая шахматные задачи, чтением любой книги или журнала. Это обилие свободного времени, не раздробленного на мелкие промежутки и не занятого чем-нибудь обязательным, способствовало развитию самодеятельности и самообразования. Поэтому громадное большинство занималось по своему желанию тем, что каждого в отдельности интересовало: многие изучали историю, особенно военно-морскую, читали описания плаваний и путешествий, литературные произведения, занимались модельным делом или постройкой шлюпок и т. п. Я лично заинтересовался математикой, изучая университетские курсы, далеко выходящие за пределы училищной программы…

Общее направление преподавания при Епанчине соответствовало принципу: „Как можно меньше учить, как можно больше учиться самим“

Арсеньева, который большую часть своей службы провел при дворе, воспитанники считали придворным шаркуном, особенно после того, когда он громогласно заявил во всеуслышание, что главным предметом в училище будут танцы. Он сам приходил на уроки танцев и показывал, как надо держать даму в вальсе, и несколько раз с избранным им воспитанником, кружась, обходил весь аванзал, где обычно проходили уроки.

Сравнение Епанчина с Арсеньевым было не в пользу второго. Епанчин часто заходил в классы на уроки математики, навигации, астрономии, предлагал вопросы, иногда давал пояснения, и мы видели, что он отлично владеет этими предметами. Но танцы – адмиральское ли это дело!?

Новый директор для истребления всех „превратных толкований“ изменил расписание так, чтобы не было длинных промежутков, и чтобы воспитанники не имели свободы для самостоятельных занятий или самостоятельного чтения. Этого он достиг, введя разные внеклассные занятия с небольшими промежутками между ними и введя ежедневно не три, а четыре урока».

Кроме вышеуказанных «реформ» новый начальник Морского училища контр-адмирал Арсеньев не забывал и о наказаниях, применявшихся теперь к нарушителям правил «доброго порядка, всяких мелких и крупных проступков». За мелкие шалости и беспорядки в младших ротах применялись дисциплинарные стоянки «у стола» на полчаса или на один час. Подобный вид наказаний был в основном прерогативой унтер-офицеров. По их приказу нарушитель порядка и дисциплины являлся к дежурному офицеру и четко докладывал, кто и на какое время поставлен «к столу». Иногда у стола дежурного офицера выстраивалась внушительная шеренга провинившихся. Подобное наказание неукоснительно выполнялось, но никуда не записывалось и каких-либо серьезных последствий не имело. Однако если дежурный офицер подавал служебную записку руководству, то проступок кадета уже заносился в штрафной журнал, а копия документа направлялась ротному командиру, что обычно всегда было чревато более серьезными последствиями: карцером, оставлением без отпуска на субботу или на субботу и воскресенье.

Каждую субботу в ротах подводился итог дисциплинарным взысканиям за неделю. За неудовлетворительный балл, ниже 6, воспитанники лишались увольнения в город. За дурное поведение или дисциплинарное удаление из класса воспитанник мог лишиться нескольких увольнений. Кроме того, за сам факт удаления из класса преподавателем воспитанник отправлялся в небольшой круглый зал училища с фигурным паркетом, изображающим картушку компаса, где стоял «на румбе» до конца урока.

За более серьезные дисциплинарные нарушения воспитанники подвергались аресту с пребыванием в карцере. Подобные нарушения дисциплины могли заканчиваться и более суровыми унизительными наказаниями. По приказу директора с кадета или гардемарина на неопределенное время на общем построении снимались погоны или гардемаринские якоря. До тех же пор, пока особым приказом начальника училища погоны или якоря не возвращались воспитаннику, наказанный лишался увольнений в город и ходил в последних рядах ротного строя.

Редко, но такие случаи отмечались во времена правления училищем контр-адмирала Арсеньева, провинившиеся за дисциплинарное нарушение подлежали разжалованию (лишались унтер-офицерских и даже фельдфебельских нашивок).

В эпоху технической революции и перехода от парусных судов к паровым, электричеству и скорострельной корабельной артиллерии, требовалась коренная реорганизация учебно-воспитательной работы. Однако подобные дела были не по плечу адмиралу Арсеньеву. В одном мнение офицеров и выпускников совпадало – если арсеньевская эпоха и дала флоту большое число блестящих и образованных офицеров, то этим чудом флот обязан не мудрому руководству контр-адмирала Арсеньева, а старым стенам корпуса. Все, кто прошел через Морское училище, знают, что это значит. Это – тот дух, те традиции, та любовь к морской службе, к морю, передаваемые от поколения к поколению от своих унтер-офицеров, от преподавателей и воспитателей, капля по капле внедрявшиеся в них с детских лет.

И еще одна небезынтересная подробность о начальнике Морского училища, не прибавлявшая ему авторитета. Когда Дмитрий Сергеевич с семьей переехал в служебную квартиру при училище, то его дети не бывали в корпусной церкви из-за боязни жены Арсеньева заразить их от присутствовавших там воспитанников. Даже Святое причастие они принимали не в церкви, а у себя на квартире, куда обычно приходил настоятель церкви со святыми дарами. Страх заразы был настолько велик, что супруга адмирала до причащения опускала лжицу в дезинфекционный раствор и только после этого разрешала совершить таинство.

Об этом неоднократно рассказывал сыну бывшего директора училища А.П. Епанчина настоятель корпусной церкви протоиерей Капитон Васильевич Белянский.

Страх перед инфекционными заболеваниями у дочери бывшего царского егермейстера был настолько велик, что Арсеньеву по настоятельной просьбе жены пришлось специально построить на 15–й линии Васильевского острова дом и разместить в нем инфекционный лазарет для больных воспитанников.

Контр-адмирал оказался большим сибаритом. Вставал довольно поздно и лишь с трех часов приступал к работе в директорском кабинете. В обращениях к воспитанникам Дмитрий Сергеевич постоянно напоминал им, что для успеха в жизни необходимо, прежде всего, иметь изящные манеры и уметь хорошо танцевать. Отдавая предпочтение танцам и светским манерам, начальник училища к иным предметам относился довольно равнодушно, если не сказать пренебрежительно.

По поводу назначения Арсеньева директором Морского училища адмирал Дмитрий Захарович Головачев в разговоре с коллегами довольно язвительно замечал, что «новый начальник имел под своим ведением двух великих князей и двух придворных лакеев и поэтому ему дали воспитывать 700 кадет».

Однако, невзирая на весьма отрицательные качества и явный непрофессионализм, Д.С. Арсеньев оставался в должности директора учебного заведения 14 лет, неоднократно награждался орденами, а в 1896 году, по случаю коронации императора Николая II, его пожаловали генерал-адъютантом и произвели в вице-адмиралы.

Кстати, сразу же после назначения Арсеньева директором Морского училища (в 1882 г.), высочайшим распоряжением из подразделения старших кадетов вновь сформировали 1-ю гардемаринскую роту. С этого периода из штатного списка чинов флота вывели воинское звание гардемарин. Теперь при выпуске из Морского училища его воспитанникам снова присваивался первый офицерский чин мичмана.

Жизнь в Морском училище начиналась в 6 часов 30 минут утра. Горнист или барабанщик поочередно играли или били побудку. До 8 часов воспитанники успевали прибрать койки, умыться, привести себя в порядок, выполнить комплекс упражнений утренней гимнастики и позавтракать в столовой зале. С 8 часов начинались учебные занятия в классах, причем каждый урок продолжался полтора часа.

С 11 часов в училище проходили строевые и внеклассные занятия. В 13 часов в столовом зале для воспитанников начинался обед. Затем с 15 до 18 часов продолжались интенсивные классные занятия, после которых учащиеся ужинали и под присмотром офицеров-воспитателей готовили домашние задания. Перед отбоем для воспитанников в столовой зале устраивался вечерний чай.

В начале 90-х годов продолжительность классных уроков сократили до 1 часа. По распоряжению директора дважды в неделю, за обедом, играл на хорах вольнонаемный оркестр учебного заведения. В эти дни на сладкое обычно подавали кисель или иной десерт, к нему всегда прилагались серебряные ложки. Эти дни особенно нравились воспитанникам, так как обед обычно растягивался по времени. Приходилось ждать доклада гардемарина, дежурного по кухне, что серебро все сдано и пересчитано.

Обычно во время обеда на каждый общий стол обязательно ставили два серебряных жбана с замечательным корпусным квасом. Кормили в училище неплохо, но, по мнению учащихся, «недостаточно обильно». Поэтому большинство воспитанников после обеда посылали служителей из отставных матросов в лавочку за филипповскими пирожками, булками, колбасой и сыром. Закупка дополнительного питания проводилась вскладчину. «Дневальным матросам» за услуги платили 1 рубль в месяц.

По субботам уроки заканчивались в 11 часов. После их завершения на набережной Большой Невы обычно проходили батальонные учения, ими всегда командовал начальник строевой части генерал Большов или его заместитель – полковник Давыдов по прозвищу Василий. Для командующих строевыми учениями и их адъютантов из корпусного манежа специально приводили смирных лошадей, на которых они гарцевали перед выстроенными по ранжиру ротами воспитанников. Рассказывают, что однажды «Россинант» под тучным и неопытным полковником В.А. Давыдовым, чего-то испугавшись, понес неумелого кавалериста вдоль Николаевской набережной в направлении Горного института под дружный хохот кадетов и зевак, обычно собиравшихся в это время неподалеку от здания корпуса.

Любимцем воспитанников в то время являлся ротный командир капитан I ранга И.Г. Сарычев. Старый моряк, грозный с виду и грубоватый, он с нежностью заботился о своих питомцах – кадетах младшей роты. Сарычев считался лучшим знатоком морской практики, которую он с блеском преподавал гардемаринам в училище. Он же стал автором прекрасного учебника по этому важному предмету.

Учебной частью училища во времена контр-адмирала Арсеньева заведовал инспектор классов капитан I ранга П.П. Вальронд, дослужившийся в конце своей профессиональной деятельности до генерал-лейтенанта. Воспитанники наделили его прозвищем Бонза. Как правило, встречаясь в длинном классном коридоре с каким-либо учащимся, он всегда останавливался и тонким голосом спрашивал стоящего по стойке «смирно» кадета: «Фамилия?» Выслушав ответ, он поворачивался и важно шествовал далее. Небольшого роста, с длинной бородой «черномора», он считался прекрасным организатором учебно-воспитательной работы в училище. Не менее талантливым педагогом-воспитателем являлся и его заместитель – полковник Я.И. Павлинов, блестяще преподававший курс девиации. Именно эти два офицера сумели в тот сложный период собрать в Морском училище замечательный коллектив опытных преподавателей-профессионалов. Педагоги сумели подготовить для принципиально нового российского флота прекрасных морских офицеров. На выпускных экзаменах комиссия особо отметила прекрасные знания гардемаринов по предметам, относящимся к кораблевождению, астрономии, лоции, навигации, морской съемке.

В конце 80-х годов XIX века в училище работали будущие профессора с мировым именем – выпускники Морского кадетского корпуса – А.Н. Крылов и Ю.М. Шокальский; специалисты по кораблевождению Г.И. Шульгин, М.М. Беспятов, П.К. Бубнов; по девиации – Я.И. Павлинов и А.Н. Кудинович; по математике и теории корабля – В.М. Сухомель и А.М. Бригер; по артиллерии – И.А. Яцыно.

В эти же годы в Морском училище начал работать Н.Л. Кладо, который сумел блестяще организовать преподавание курса военно-морской истории, а впоследствии – тактики. По своим требованиям к учащимся педагоги, безусловно, отличались друг от друга, но среди них отсутствовали такие, кого бы выпускники впоследствии не вспоминали добрым словом и с чувством глубокой благодарности. Преподаватели любили Морское училище, своих воспитанников и всегда поддерживали с бывшими учениками теплые и доверительные отношения.

По инициативе инспектора классов П.П. Вальронда для желающих по вечерам факультативно читались лекции по истории и космографии. Один раз в неделю, также по вечерам, для кадетов в столовом зале проходили занятия по гимнастике на специальных машинах – тренажерах.

Как уже упоминалось, директором Арсеньевым в учебном заведении поощрялись танцы, для чего специально пригласили известного артиста балета Гельцера. На занятия он всегда являлся во фраке и белом галстуке. Его обычно сопровождал персональный аккомпаниатор-скрипач.

Традиционно, корабельные штурманы и артиллеристы в Морском кадетском корпусе и училище не готовились. Из его стен много лет подряд выпускались лишь вахтенные морские офицеры или вахтенные начальники. Профессии штурмана или корабельного артиллериста считались на военном судне «чернорабочими», недостойными для лиц дворянского происхождения.

Офицеры корпуса флотских штурманов и морской артиллерии готовились до этого в специальных морских училищах, набиравших воспитанников не только дворянского происхождения, но и разночинцев.

В отличие от элитных флотских офицеров, выпускников Морского училища, корабельным штурманам и артиллеристам ранее присваивались «сухопутные» чины: подпоручик, поручик, штабскапитан, капитан и т. д. Они продвигались по службе только в пределах своей узкой специальности и не могли в будущем стать командирами боевых кораблей или адмиралами.

Время и технический прогресс всегда расставляют все на свои места, рушат старые традиции и закоренелые понятия. К концу 70-х годов XIX века роль офицеров-специалистов значительно возросла и стала более очевидной. Теперь от познаний и опыта корабельных штурманов и артиллеристов во многом зависели исход военных операций флота и его безопасность.

В 1885 году морские корпуса флотских штурманов и морских артиллеристов были упразднены, а в учебных программах Морского училища появились новые дисциплины и программы штурманской подготовки, минною дела и корабельной артиллерии. В конце 80-х годов выпускников Морского училища стали назначать на корабли не только вахтенными начальниками, но и минными офицерами, корабельными штурманами и офицерами корабельной артиллерии.

Учебный год в Морском училище всегда начинался в середине сентября. После торжественного молебна в столовом зале контр-адмирал Арсеньев здоровался с ротами воспитанников и всегда отдельно приветствовал разношерстную толпу новичков, успешно прошедших тяжелые конкурсные экзамены. Им только 6 ноября, «по приобретению надлежащей выправки», выдавали форменную одежду.

Морское училище в те далекие годы пользовалось у подрастающего поколения огромной популярностью. Все мальчики мечтали поступить в это известное военно-морское высшее учебное заведение.

Будущий контр-адмирал императорского флота и контр-адмирал ВМФ СССР, известный специалист-минер доктор технических наук Петр Павлович Киткин родился и вырос в семье контр-адмирала в отставке П.А. Киткина, старого парусного моряка. С раннего детства мальчику нравились рассказы отца и его приятелей – старых адмиралов – о морской службе, об океанских плаваниях, штормах, защите Севастополя. Они впервые пробудили в нем страстное желание стать военным моряком. Особое впечатление производили рассказы друга отца – отставного контр-адмирала Ф.Ф. Ушакова, внучатого племянника знаменитого русского адмирала. Не менее интересными были воспоминания и отставного вице-адмирала Забудского.

В своих записках контр-адмирал П.П. Киткин вспоминал: «Бывало, за обедом начнет Ушаков, кадет старого морского корпуса, рассказывать случаи из жизни или о своей службе в Кронштадте или на Дальнем Востоке, разгорячится, вскочит, кричит, машет своими короткими ручками, пока отец не скажет: „Федюк, садись, что за кричанье!“ Старик сразу утихнет, поглядит кругом и сядет, но не надолго, – опять рассказ, и опять уже кричит.

Отставной моряк Забудский был человеком иного рода. Парусный моряк до мозга костей, он относился недоброжелательно к современному паровому флоту. „Самовары, утюги!“ – других названий для паровых кораблей у него не было. О молодых морских офицерах он также отзывался довольно критически: „Тоже, командиры! – говаривал он. – Входят в гавань на буксирах! А помнишь, Павел, как мы, бывало, обстенив паруса, на трехдечном корабле задним ходом входили в Кронштадтскую гавань?“ Действительно, по словам стариков, он проделывал такую штуку. Или начнет вспоминать интересные моменты из своей службы в Черноморском флоте под начальством Нахимова, а я, забившись в уголок, слушаю и вижу себя уже командиром громадного корабля, входящим также задним ходом в какую-нибудь гавань. Или спускаюсь полным бакштагом на неприятельскую эскадру.

Эти два старика еще более обострили мое желание скорее поступить в тогдашнее Морское училище и сделаться заправским военным моряком.

Наконец мое желание исполнилось. Тринадцати лет повели меня на приемный экзамен. Волновался я, как помню, ужасно, так как чувствовал, что познания мои в науках не очень обширны и тверды, а между тем требования для поступления в Морское училище предъявлялись немалые. Надо было знать предметы в объеме трех классов кадетских корпусов, а по математике – четырех классов классической гимназии. Кроме того, экзамен был конкурсный – вакансий для поступления было объявлено 30, явилось же на экзамен 150 человек.

Первый экзамен – письменный, по русскому языку и математике – был обставлен, торжественно. Среди громадного зала стояли ряды парт – длинных столов. Впереди их кафедра преподавателя, а кругом стулья и кресла для родителей и родственников экзаменующихся.

Нас всех мальчиков рассадили по партам. Вошел на кафедру преподаватель русского языка, высокий, красивый, нестарый, в прекрасно сшитом виц-мундире Учебного ведомства, и после краткого пояснения, где написать свою фамилию, номер парты и т. п., начал диктовку. После диктовки прочел отрывок рассказа по Лермонтову „Белла“ для изложения его своими словами. Когда мы окончили свое писание и сдали дежурившим офицерам, появился на кафедре математик и задал по три задачи, алгебраических и арифметических. Решением этих задач первый экзамен и закончился.

Последующие экзамены проходили в более скромной обстановке – в классах. Однако, несмотря на мои пробелы в подготовке, экзамены сошли благополучно. И вот я воспитанник Морского училища.

Училище в то время состояло из шести рот-курсов: гардемаринская рота, воспитанники которой назывались гардемаринами, четыре строевых роты и нестроевая рота – пятая, для малолетних. Прием в Училище производился лишь в пятую роту. Лишь отдельные личности, и то по особому разрешению, могли поступить в старшие роты.

Когда мы все поступившие собрались в Училище, нас вывели в аванзал[13] – приемную, под ранжир. Пришел директор, вице-адмирал Арсеньев, инспектор классов, наш будущий ротный командир и другие офицеры. Директор сказал чувствительную речь о том, как надо хорошо учиться, вести себя, о важности наук и т. д. Правду говоря, мы мало что понимали из его слов, т. к. больше поглядывали на своих соседей по роте и глазели на присутствующих. После речи директора нас отвели в помещение роты, назначили каждому конторку с ящиками для хранения книг и кое-каких мелких вещей. Указали в спальной кровать, а в ротном арсенале – шкаф для одежды. Затем нас распустили. Тут все начали знакомиться друг с другом, причем не обошлось без легких потасовок и подзатыльников, но, в общем, все скоро наладилось, и мы быстро перезнакомились. Этому помогло и то, что большинство из вновь поступивших пришло из подготовительных пансионов, а потому явились уже с завязавшимися дружескими отношениями.

В первое время после поступления мне все казалось странным в Училище. Громадные размеры жилых помещений, жизнь по часам, шум и гам в свободное от занятий время, вставанье утром по барабану и другие особенности жизни военного заведения. Все это было ново и резко отличалось от домашней обстановки и даже от нашего подготовительного пансионата. Скоро, однако, я втянулся в жизнь Училища, сблизился с товарищами и вполне освоился со всеми требованиями новой обстановки.

Повседневная жизнь воспитанников была строго регламентирована по часам. В 6 часов утра трещит барабан или завывает труба горниста, а дежурный офицер уже ходит вдоль кроватей и подбадривает заспавшихся. В 7 часов 30 минут – завтрак: кружка чая и белая булка – так называемая французская. С 8 до 11 часов – классы, каждый по полтора часа. С 11 до 13 часов 30 минут – строевое учение или знакомство с парусным вооружением корабля, на модели брига в большом зале Училища, а в старших ротах – практические занятия по уничтожению девиации, по лоции и артиллерии. В 13 часов 30 минут – обед из трех блюд, довольно-таки скудных. С двух до трех часов – отдых. С 15 до 18 часов – снова классные занятия. В 18 часов – ужин из одного блюда, причем любимейшим нашим блюдом был вареный картофель с селедкой или гречневая каша, так как эти продукты давали не по порциям, а сколько хочешь. С 20 до 21 часа отводилось время на приготовление уроков. В 21 час ложились спать.

Словом, свободного времени для отдыха или занятий по своему вкусу отводилось в то время очень мало, вероятно, по тем соображениям, что воспитанники ничем добрым не займутся. Не знаю, правилен ли был такой взгляд, но что такой режим тяжел для юношей, так это верно. Недаром же, урвав свободные минуты, мы предавались буйным играм и чуть ли не ходили на головах. Руководство нашим воспитанием было возложено на ротного командира и офицеров роты, которые несли суточные дежурства по роте».

Сразу же после начала занятий в Морском училище происходил выпускной акт для гардемаринов, произведенных в мичманы.

Приезжали управляющий Морским министерством, заслуженные адмиралы флота, масса приглашенных гостей. Звучала традиционная речь директора училища контр-адмирала Арсеньева. Присутствовавшие на торжественном выпуске воспитанники с завистью смотрели на одетых с иголочки молодых офицеров и предвкушали в мечтах день, когда наступит их очередь.

В жизни каждого, кто готовился к военной службе, самым ярким моментом всегда являлся день производства в первый офицерский чин. Это была не просто великая радость освобождения из приевшихся за долгие годы стен Морского училища, его строгих правил, казарменной жизни и регулярных классных занятий. Для выпускника училища день получения офицерских эполет был всегда днем второго рождения, взлета в безбрежную ширь морских просторов.

Весь внешний облик выпускника Морского училища неузнаваемо изменяла блестящая форма, увенчанная заветными эполетами с одинокой мичманской звездочкой – вестницей начала карьеры офицера флота. Теперь бывший воспитанник становился фигурой, обличенной офицерским чином, на которую ложился груз огромной ответственности не только за себя, но и за то дело, которое будет ему поручено, и за тех людей, которые будут ему подчинены. С великой гордостью принимал молодой офицер честь, отдаваемую его первым эполетам – знаку братского ордена морских офицеров, в который он торжественно вступал на выпускном вечере. Перед мысленным взором молодого мичмана возникал его первый будущий корабль, на чьей палубе его, наконец, ожидала настоящая морская служба. Но вместе с этим радостным чувством в душе молодого офицера вдруг появлялся легкий страх перед сознанием своей неподготовленности к сложным задачам на предстоящей службе. Внезапно возникали сомнения, сможет ли он показать себя достойным в борьбе с трудностями, ожидающими там, куда он так долго стремился.

На следующий день после этого торжественного акта наступал корпусной традиционный праздник – 6 ноября. Он начинался праздничным молебном и парадом воспитанников. Роскошный бал вечером в Морском училище был, по сути, первым балом столичного сезона.

На Рождество воспитанникам училища давали двухнедельный отпуск, после которого занятия возобновлялись. В апреле обычно начинались переводные экзамены, по окончании которых воспитанники 5-й (младшей) роты распускались на все лето по домам.

Для остальных учащихся с 10 мая по 10 августа начиналась летняя учебная практика на судах практической эскадры. Гардемарины находились в море на учебных судах несколько дольше – до 8 сентября.

4-я рота воспитанников Морского училища вначале проходила практику на пароходе-фрегате «Рюрик», а затем на корвете «Боярин». Первый являлся «блокшивом», не имел машин и парусов. Командир 4-й роты капитан I ранга Н.Г. Сарычев официально считался командиром фрегата. На самом же деле он осуществлял функции заведующего этой плавучей казармы. Кадеты вспоминали, что всегда галантный в обхождении с родителями воспитанников, посещавших Морское училище, офицер Сарычев на фрегате буквально преображался, вспоминал свои дальние плавания, демонстрировал кадетам весь букет и сочность «морского языка», столь красочного по выразительности специфических терминов и оборотов.

Воспитанник Морского училища и будущий знаменитый кораблестроитель академик А.Н. Крылов также бывал свидетелем подобных удивительных превращений любимых офицеров. В своих воспоминаниях Алексей Николаевич писал: «Ротные командиры и отделенные начальники говорили в стенах Морского училища всем воспитанникам „Вы“ и были с ними безукоризненно вежливы, не употребляя при строевых учениях никаких ругательных слов. На учебных же судах процветала „словесность“ старших офицеров, вахтенных начальников и боцманов. Училищные офицеры, столь вежливые и корректные в корпусе, ступив на палубу корабля, также беспрестанно подкрепляли, стоя на вахте, всякую команду каким-нибудь затейливым ругательством „в третьем лице“, и хотя это официально воспрещалось, но унаследованный со времен Петра обычай был сильнее всяких приказов».

При этом офицеров учебного отряда и воспитателей Морского училища нисколько не смущало и не заставляло переходить к светским манерам присутствие на борту учебного судна особ царской фамилии. Дело в том, что на кораблях училищной эскадры одновременно с воспитанниками училища проходили летнюю морскую практику Их Императорские Высочества великие князья Александр Михайлович, Алексей Михайлович и Кирилл Владимирович.

В дни летних плаваний училищные правила частично нарушались, но при этом свято соблюдались все требования Морского устава. Считалось крайне позорным нарушить какую-либо его статью.

Плавания на «Рюрике», по существу, не было. Стояли на якорях на Транзундском рейде, в акватории которого воспитанники обучались технике гребли, управлению шлюпкой под парусами, такелажным работам, осваивали морскую терминологию, семафорную азбуку и знакомились с сигнальными флагами. Во время парусных учений воспитанники работали на мачтах корабля.

3–я и 2-я роты плавали летом на броненосном фрегате «Князь Пожарский», флагманском корабле учебного отряда. Броненосец был построен в 1867 году.

1-я (гардемаринская) рота воспитанников училища первые полтора месяца жила на барже, приписанной учебному судну «Варяг». Баржой командовал преподаватель астрономии, навигации и морской съемки капитан II ранга А.О. Пиленко, его помощником был Ю.М. Шокальский. Баржа обычно становилась на якорь близ острова Германшер на рейде Твермине в финских шхерах. Воспитанники выпускной роты проводили на ней береговые астрономические наблюдения при помощи секстантов, вели хронометрический журнал, мензульную съемку берега, островов и проводили контрольные промеры. Эти занятия были настолько профессионально и интересно организованы, что всегда увлекали гардемаринов, которые с огромным интересом и внимание относились к полученным учебным заданиям.

Вторую половину лета воспитанники 1-й роты плавали на деревянных паровых корветах «Аскольд» и «Варяг», имевших полное фрегатское вооружение (три мачты с реями).

Директор училища контр-адмирал Арсеньев в плавания никогда не ходил. Он лишь однажды посещал суда Учебного отряда – после окончания летней практики.

Учебным отрядом судов Морского училища за годы его существования командовало восемь контр-адмиралов: М.Н. Куманин, Л.Ф. Гадд, В.П. Верховский, П.П. Назимов, Ф.М. Геркен, Ф.А. Гире, К.Б. де Ливрон и В.П. Мессер. Все они являлись опытными заслуженными моряками. О летней морской практике, ее учебных судах и командующих Учебным отрядом воспитанники училища сложили песню:

На штагах подняты огни…

Как ясно помним эти дни,

Когда отряд наш здесь стоял

И добрый Гадд был адмирал.

Теперь уж адмирал другой,

Завел он новые порядки!

Прощай, наш отдых и покой,

А ведь с начальства взятки – гладки!

Насколько добрым и дружелюбным был командующий отрядом учебных судов училища контр-адмирал Л.Ф. Гадд, настолько строгим и требовательным оказался второй командующий, о котором упомянуто в песне. Этим адмиралом был В.П. Верховский.

В учебных плаваниях воспитанники не только учились практике морского дела, но и отдыхали душой. Им было предоставлено право по своему усмотрению разбиваться на четыре отделения, выбирать в каждом отделении старшину, ответственного за порядок и дисциплину в жилом помещении на судне, следившего за четким и неукоснительным выполнением нарядов на вахту и судовые работы. Сами воспитанники составляли команды шлюпок, выбирали «артельщика», отвечавшего за покупку провизии и качество питания кадетов. Обычно на судах кормили хорошо и сытно. Однако бывали единичные случаи, когда по приговору практикантов «артельщика» заменяли другим воспитанником. Плававший на учебном судне корпусной морской офицер, как правило, не вмешивался в кадетское самоуправление. Судовые офицеры относились к воспитанникам Морского училища доброжелательно, но уж когда ругали за те или иные проступки, не стеснялись в выражениях и «соленых» морских терминах.

За время морской практики кадеты физически развивались, крепли и вырабатывали выносливость ко всем видам нелегких работ на корабле.

Уже во время второго плавания воспитанники знакомились с работой корабельных паровых машин и механизмов и изучали современные артиллерийские корабельные орудия.

В 1882 году выпускная рота Морского училища, в составе которой был и гардемарин А.Н. Крылов, летом плавала на корвете «Боярин». К концу августа Учебный отряд пришел на Транзундский рейд. Предстоял царский смотр Александра III. Смотру должны были предшествовать морские маневры и стрельбы.

После маневров и посещения судов практической эскадры император в сопровождении адмиралов и свиты прибыл на флагманский корабль Учебного отряда, на котором держал свой брейд-вымпел начальник отряда капитан I ранга В.Н. Брылкин. Царь сердечно поблагодарил начальника отряда и его офицеров, сел на адмиральский катер и торжественно отчалил от борта.

Обычно после отбытия царской персоны с флагманского корабля следовало произвести традиционный артиллерийский салют в 31 выстрел с промежутками в 10 секунд между каждым орудийным залпом. Артиллерийский офицер Опаровский, выполняя приказ, скомандовал левому борту: «первая» – осечка; тотчас же: «вторая» – и по рейду понеслась боевая граната, рикошетируя на воде. Перед командой – «третья», уже для правого борта, один из воспитанников вовремя заметил, что комендор вынул болванку, заменил ее зарядом но, торопясь, забыл вынуть снаряд, и опять был бы произведен не холостой, а боевой выстрел. Гардемарин едва успел остановить комендора, разрядить орудие и вновь зарядить холостым. Естественно, что если бы этого не было сделано, то снаряд полетел бы точно над царским катером, прямо в направлении стоявшей на рейде императорской яхты. Скандал был слишком очевиден, чтобы его скрыть. Учредили следствие. Артиллерийского офицера посадили на неделю под арест в каюту «с приставлением часового». Начальник же практического отряда учебных судов Морского училища был в наказание произведен не в контр-адмиралы, как уже значилось в официальном представлении, а в генерал-майоры и назначен комендантом Кронштадтской крепости.

Выпускные экзамены гардемарины обычно сдавали после заключительной летней морской практики. Для них экзамены проходили в строгой и торжественной обстановке в середине сентября. По этому случаю всегда назначалась комиссия для производства практического экзамена под председательством авторитетного и опытного старшего морского офицера. Члены комиссии, облаченные в строгие парадные мундиры, заседали в конференц-зале училища за большим столом, покрытым зеленой скатертью.

В 1884 году выпускные практические экзамены сдавал гардемарин Морского училища фельдфебель Алексей Крылов – будущий всемирно известный академик. Вот как описывает он свои выпускные экзамены: «В середине сентября была назначена комиссия для производства практического экзамена под председательством вице-адмирала В.П. Шмидта. В числе членов комиссии был и начальник офицерского минного класса капитан I ранга В.П. Верховский. Можно сказать, что он свел на нет всех прочих членов комиссии и сам экзаменовал по всем предметам. Между прочим, мне он задал следующее:

– Ступайте на ют и опишите вооружение бугшприта „Аскольда“.

Я одно время работал на бугшприте и знал до мелких подробностей проводку всех снастей. Я представил Верховскому требуемое описание.

– Это не верно.

– Позвольте вам доложить, господин капитан 1-го ранга, что эта проводка сделана не по штату, но вы изволили приказать описать снасти бугшприта именно на „Аскольде“, а не проводку, как полагается по штату.

– Пойдемте на бак.

Сам влез на нок бугшприта, осмотрел все подробно, затем говорит:

– Вы правы, здесь не по штату.

Затем Абзеев рассказал мне, что при заключительном заседании комиссии В.П. Верховский рассказал, как было дело с бугшпритом. Комиссия постановила присудить мне высшее отличие, повысить меня по списку на пять человек, причем на этом особенно настаивал Верховский. Но я и без того был первым».

В архиве хранятся свидетельства и аттестаты А.Н. Крылова в период пребывая его в Морском училище. Среди них документ, в котором Учебно-воспитательный совет удостоверяет, что гардемарин фельдфебель Алексей Крылов при выпуске из училища 30 сентября 1884 года по всем предметам получил высший балл – 12.

При Морском училище продолжала успешно функционировать Николаевская Морская академия, которая к концу 80-х годов XIX века состояла из трех отделов: гидрографического, механического и кораблестроительного. В академию принимались морские офицеры, прослужившие не менее двух лет в офицерских чинах, и успешно выдержавшие вступительные экзамены. Комплект ее слушателей на каждом курсе был весьма небольшим: набор на гидрографическое отделение составлял 10 человек, на два остальные – всего по 5 человек.

Училище отводило для академии во втором этаже три аудитории, выходившие окнами на набережную Большой Невы. Для помощника начальника Морской академии была отведена полутемная комната. Начальником Николаевской Морской академии в то время, по существующему положению, продолжал оставаться директор Морского училища контр-адмирал Д.С. Арсеньев.

В академии в тот период работали известные и опытные педагоги и ученые: А.Н. Коркин (дифференциальное и интегральное исчисления); Г.А. Тиме (аналитическая геометрия, высшая алгебра и аналитическая механика); Н.Я. Цингер (астрономия и геодезия); И.П. Колонг (девиация компаса); К.Д. Краевич (физика); И.Б. Шиндлер (физическая география, океанография, метеорология); И.А. Евневич (прикладная механика и построение машин); А.А. Грехнев (теория корабля); Н.Ф. Лобзин (технология).

Кроме того, известные профессора руководили практическими занятиями слушателей. Среди них особыми познаниями и опытом выделялись А.И. Садовский (физика), И.П. Колонг (математика), И.А. Вилькицкий (астрономия), А.А. Экенберг (проектирование судов).

В соответствии с расписанием слушателям ежедневно читались по четыре полуторачасовые лекции.

Профессор К.Д. Краевич, получивший широкое признание и известность благодаря своему популярному учебнику физики для гимназий, был, кроме того, неплохим организатором учебного процесса. Именно ему академия обязана отлично оборудованным физическим кабинетом. Поступивший в 1888 году в Николаевскую Морскую академию А.Н. Крылов оказался свидетелем того, как профессор Краевич «насилием» вынудил у адмирала И.А. Шестакова, зашедшего в бедно обставленный физический кабинет, значительную денежную сумму на его реорганизацию и закупку нового оборудования.

Помещения академии действительно производили на посетителей и слушателей крайне непривлекательное впечатление. Вот как описывает академик А.Н. Крылов визит в Николаевскую Морскую академию морского министра и адмирала И.А. Шестакова и его беседу с профессором Краевичем: «Адмирал И.А. Шестаков зашел в бедно обставленный физический кабинет Морского училища, в котором тогда читал свою лекцию профессор Краевич.

– Всем ли вы довольны, господин профессор?

– Какое доволен, ваше превосходительство, да здесь ни одного опыта показать не на чем, ни одного измерения произвести нельзя, приходиться читать то, что немцы зовут Kreidephysik – меловую физику и только зря отнимать у слушателей время. Это не курс, а только одна видимость и отбывание номера.

Арсеньев обомлел, видимо думая, что Краевич сошел с ума, если так говорит министру. Но Шестаков был умный человек:

– Что же вам, профессор, надо?

– Помещение, вот эту комнату и три с нею смежных, и денег.

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч единовременно и по пять тысяч ежегодно, ваше превосходительство.

– Многовато, могу вам дать на этот год тридцать тысяч единовременно и прикажу вносить в смету по пять тысяч, а дальше видно будет.

Таким образом, благодаря Краевичу, Морская академия получила хороший физический кабинет».

За 25 лет существования Морского училища здание старого Морского корпуса сохранило свой исторический облик. Однако периодически в нем производили некоторые внутренние переделки, значительно улучшившие внешний вид учебных и жилых помещений. Знаменитая старая столовая зала была электрифицирована. Картины и портреты переместили в коридор, соединяющий залу с величественной парадной лестницей.

Аванзал был отремонтирован и оборудован новой мебелью. Музей корпуса не только капитально отремонтировали, но и пополнили новыми экспонатами. За период своего существования Морское училище выпустило из своих стен замечательное пополнение офицеров для военно-морских сил России. Имена многих выпускников вписаны в историю отечественного флота – одни прославились как командиры военных кораблей и флотоводцы, другие стали известны географическими открытиями и исследованием новых земель, третьи – вкладом в военно-морскую и отечественную науку.

Среди его питомцев широко известно имя выпускника 1871 года, героя русско-турецкой войны 1877-1878 годов, капитана II ранга И.М. Зацаренного, участника лихих минных атак на турецкие суда в Черном море. Этот офицер был автором первой отечественной успешной торпедной атаки, пустившей на дно турецкий сторожевой пароход «Интибах».

Широкую известность получил и окончивший училище в 1870 году генерал-лейтенант А.С. Кротков – автор многочисленных научных трудов по артиллерии и истории русского флота. В 1901 году он издал прекрасно иллюстрированную «Историю Морского кадетского корпуса».

Контр-адмирал Э.Н. Шенснович после окончания в 1872 году Морского училища служил на Дальнем Востоке, являлся активным участником русско-турецкой войны, командуя эскадренным броненосцем «Ретвизан». После войны был назначен первым начальником Учебного отряда подводного плавания.

В Цусимском сражении героически сражался и погиб вместе с броненосцем «Адмирал Ушаков» его командир капитан 1 ранга В.Н. Миклуха, отвергнув предложение японцев о сдаче. Выпускник Морского училища 1873 года, он до последней возможности вел неравный бой с двумя японскими броненосцами и погиб, но не сдался.

Участник обороны Порт-Артура, выпускник училища 1875 года, адмирал И.К. Григорович стал последним военно-морским министром Российской империи.

Три его однокурсника трагически погибли в Цусимском сражении. Один из них – капитан I ранга Е.Р. Егорьев, командир крейсера «Аврора».

В неравном бою с японцами затопил свой корабль – броненосный крейсер «Дмитрий Донской», но не сдался капитан 1 ранга И.Н. Лебедев.

Капитан I ранга П.И. Серебряков – командир эскадренного броненосца «Бородино» – являет собой высокий пример выполнения воинского долга. Он также геройски погиб вместе со всей командой и кораблем, но не сдался врагу.

Выпускник Морского училища 1876 года В.В. Игнациус – командир броненосца «Князь Суворов» – был прекрасным художником, оставившим потомкам многочисленные серии акварелей с изображением кораблей отечественных военно-морских сил. Погиб, командуя до последней минуты броненосцем, в Цусимском сражении.

Всем известны имена выпускников училища 1877 года В.Ф. Руднева – командира легендарного крейсера «Варяг», Е.А. Трусова – командира крейсера «Рюрик» и капитана 1 ранга Н.В. Юнга – командира эскадренного броненосца «Орел». Смертельно раненный Н.В. Юнг скончался на борту броненосца и по морскому обычаю был погребен в море.

В 1877 году также закончил училище Ю.М. Шокальский – известный академик, автор капитальных научных трудов по вопросам географии, океанографии, астрономии, картографии и метеорологии. По его инициативе в Монако организовано постоянное международное Гидрографическое бюро.

Шесть географических объектов Северного Ледовитого океана названо в честь выпускника Морского училища 1878 года, известного гидрографа, генерал-лейтенанта А.И. Вилькицкого.

Драматична судьба выпускника училища 1872 года капитана I ранга Н.М. Бухвостова, командира эскадренного броненосца «Император Александр III». Он вместе с кораблем и экипажем геройски погиб в Цусимском сражении. Там же погибли и 16 выпускников Морского корпуса досрочного выпуска 1904 года, добившихся назначения на этот броненосец. Легендарному экипажу броненосца «Император Александр III» в Никольском саду в Петербурге был установлен памятник.

Окончивший училище в 1879 году капитан I ранга С.П. Шейн, командир легкого бронепалубного крейсера «Светлана», до последнего снаряда вел бой с двумя крейсерами противника и погиб в неравном бою 15 мая 1905 года. Однокурсник С.П. Шейна, капитан II ранга М.П. Васильев – первый командир ледокола «Ермак», погиб вместе со своим учителем – адмиралом С.О. Макаровым при взрыве линкора «Петропавловск». Вместе с ними погибли выпускники Морского училища 1884 года капитан II ранга К.Ф. Шульц – известный минер-изобретатель и капитан II ранга А.К. Мякишев – флагманский артиллерист Тихоокеанского флота, автор проекта первого отечественного оптического прицела и оригинальной конструкции дальномера, специалист, разработавший оригинальные принципы применения корабельной артиллерии. Адмирал Н.О. Эссен, окончивший училище в 1881 году, активно участвовал в восстановлении боеготовности отечественного флота после русско-японской войны, командуя Минной дивизией и Балтийским флотом.

Генерал-майор А.А. Реммерт, окончивший Морское училище в 1882 году, правая рука А.С. Попова, был первым офицером-специалистом по радиосвязи в русском флоте.

Его однокурсник, генерал-лейтенант профессор Н.Л. Кладо, получил известность как один из значительных теоретиков военно-морского искусства и тактики. Он является автором капитальных трудов в этой области. При советской власти Кладо стал первым избранным начальником Военно-морской академии.

Окончивший училище в 1883 году первым по списку, генерал-майор В.М.Сухомель вошел в историю как первый начальник Управления военно-морских учебных заведений Рабоче-Крестьянского Флота.

Вместе с ним учебное заведение окончил и капитан II ранга Е.В. Колбасьев. Телефонами его системы в начале XX века были оборудованы все крупные корабли российского флота.

Во время русско-японской войны героически погибли выпускники Морского училища разных лет – капитаны II ранга Г.Ф. Керн, К.К. Юрасовский, И.А. Матусевич и лейтенант А.С. Сергеев. Впоследствии трем эскадренным миноносцам русского флота в честь погибших героев присвоили названия «Капитан Керн», «Лейтенант Сергеев» и «Капитан Юрасовский».

В 1884 году Морское училище первым по списку окончил будущий всемирно известный математик и теоретик кораблестроения, академик А.Н. Крылов. Вместе с ним учебное заведение окончил и капитан II ранга Н.Н. Апостоли – прекрасный фотограф, оставивший нам редкие фотоальбомы с изображениями кораблей отечественного флота периода XIX – начала XX века.

Вице-адмирал А.В. Шталь – выпускник училища 1885 года, будущий профессор и начальник кафедры советской Военно-морской академии – широко известен своими трудами в области истории и теории военно-морского искусства.

Известный военно-морской теоретик флота выпуска 1886 года капитан II ранга Н.Н. Холодовский героически погиб на борту броненосного крейсера «Рюрик» 1 августа 1904 года.

Выпускник училища 1887 года вице-адмирал А.С. Макаров, командир отряда миноносцев в русско-японскую войну, начальник Минной обороны Балтийского флота в Первую мировую войну, после Октябрьской революции 1917 года перешел на сторону советской власти и был назначен старшим инспектором Наркомата по морским делам.

Окончивший в 1888 году Морское училище вице-адмирал М.К. Бахирев, один из храбрейших российских флотоводцев, в 1919 году вместе с группой морских офицеров был расстрелян по решению петроградской Чрезвычайной комиссии. Он являлся активным участником русско-японской войны. Командовал 5-м дивизионом миноносцев Балтийского моря. В дни Первой мировой войны – начальник бригады крейсеров, а позже – линейных кораблей, участвовавших в боях с германским флотом. В 1915 году крейсера Балтийского флота под командованием адмирала Бахирева нанесли сокрушительное поражение немецкому флоту в морском бою у острова Гогланд. В 1917 году Михаил Коронатович умело руководил морскими силами Рижского залива, участвовавшими в Моонзундском сражении. Ведя бой с превосходящими силами противника, русские корабли прекрасно справились со своими задачами и с минимальными потерями вернулись на свои базы в Ревель и Гельсингфорс.

Благодаря умелым действиям русских моряков и командующего морскими силами Рижского залива вице-адмирала Бахирева германский флот на Балтийском море практически не смог решить ни одной из своих задач. Немцы потеряли тогда 3 крейсера, 7 эскадренных миноносцев, подводную лодку, минный заградитель, 6 тральщиков, 5 сторожевых и дозорных кораблей. Метким огнем корабельной артиллерии в морских боях также были серьезно повреждены германский линкор, 3 крейсера, 3 миноносца и 4 тральщика.

Сотни других выпускников Морского училища также самоотверженно выполняли свой воинский долг на кораблях, в штабах и береговых военно-морских учреждениях. Они с гордостью несли звание воспитанника старейшего морского учебного заведения… Каждый морской офицер свято помнил напутственные слова своих учителей и наставников: «Хранить честь офицера, воинскую честь и быть верными присяге». Эти высокие понятия были для них не пустым звуком, а жизненными принципами, от которых никто никогда не отступал, ибо эти святые понятия всегда являлись для русского морского офицера путеводной нитью и жизненным кредо.

Заканчивалось XIX столетие. Грядущий век готовил России и ее военно-морскому флоту новые испытания, он изобиловал политическими событиями, в орбиту которых постепенно втягивался весь земной шар.

«…ИМЕНОВАТЬ ВПРЕДЬ МОРСКОЕ УЧИЛИЩЕ МОРСКИМ КАДЕТСКИМ КОРПУСОМ»

В 90-х годах XIX века началась бескомпромиссная борьба за передел мира, за колонии и сферы влияния, за территории, отдаленные от метрополий на тысячи километров. Германии, Англии, Франции и России срочно потребовался мощный скоростной военный флот с большой дальностью плавания. Все строили корабли. Это было похоже на кораблестроительную лихорадку.

Германия, приняв «Закон о флоте», значительно увеличила выпуск боевых судов, имеющих новейшие по тому времени технику и вооружение. «Владычица морей» Англия, приняв вызов кайзера, на каждое сообщение своих секретных агентов о спуске на воду нового германского корабля в ответ стала закладывать два. Броненосцы, крейсера, миноносцы потоком сходили со стапелей японских судостроительных заводов.

Россия, укрепляя свое могущество на море, продолжала интенсивно выполнять многолетнюю программу, предусматривающую постройку военных судов. Необходимость пополнения российского флота боевыми единицами диктовалась в первую очередь обострением военно-политической обстановки на Дальнем Востоке. Япония заявила о себе громкими победами в войне с Китаем, в которой флот Страны восходящего солнца сыграл не последнюю роль. В дипломатических кругах стали реально обсуждать возможность активной подготовки Японией войны с Российской империей. Узел дальневосточного конфликта завязался в результате соперничества этих держав в Китае и Корее.

Царское правительство недооценивало опасность столкновения с Японией. Дипломатическая подготовка России к войне свелась лишь к получению от германского императора обещания безопасности западной границы и к Мюрцштегскому соглашению с Австро-Венгрией по балканским делам. Ожидать активной поддержки от союзной Франции, опасавшейся отвлечения русских сил на Дальний Восток, не приходилось. Между тем Япония вступила в союз с Англией и заручилась благожелательным нейтралитетом Соединенных Штатов Америки.

Убежденность в необходимости для России усиления флота и получения незамерзающего порта в Тихом океане сложилась давно. Японо-китайская война лишь укрепила эту уверенность и способствовала ее реальному оформлению.

В Главном Морском штабе знали из донесений военно-морских агентов о том, что Япония усиленно укрепляет свои позиции на Тихом океане и готовится силой занять там такое положение, которое она считает отвечающим достоинству Великой империи.

В Петербурге, в кабинетах Главного Адмиралтейства, это обстоятельство стало предметом многочисленных рабочих заседаний и консультаций. Решением особого совещания под председательством шефа флота великого князя Алексея Александровича была утверждена конкретная пятилетняя программа «Для нужд Дальнего Востока», на которую выделили значительные ассигнования. Программой, кроме постройки судов обычного класса, предусматривалась закладка на верфях Петербурга новейших броненосцев – мощной ударной силы флотов того времени. Над просторами Тихого океана реально запахло порохом. Было очевидно, что в возможной войне успех операций будет решать не численное превосходство кораблей, а их боевая мощь, тактико-технические преимущества, способность более быстрого сосредоточения морских сил на театре военных действий.

Далеко не второстепенная роль в успехах флота отводилась боевой подготовке команд русских военных кораблей, особенно морских офицеров. Потенциальный противник Российской империи – Япония – это прекрасно понимала. Дипломаты и морские агенты регулярно доносили руководству флотом о том, что морские училища Японии увеличили прием молодых людей в возрасте от 16 до 20 лет, для которых был установлен сокращенный курс обучения. Газеты сообщали о популярности этих учебных заведений и значительном конкурсе при поступлении в них – на одно место подано 10 заявлений. В основу подготовки японских морских офицеров легли программы английского образца. Морским министерством Японии вводилась система постоянного обучения и контроля военных знаний офицеров флота. Особым распоряжением японского императора даже адмиралы флота теперь обязывались проходить специализированную переподготовку и сдавать экзамены государственной комиссии.

Курсанты военно-морских училищ Страны восходящего солнца одновременно с освоением теоретической программы обучения сразу же закрепляли знания на практике, регулярно плавая на современных боевых судах, построенных на верфях Англии и Японии. При выпуске из морского учебного заведения молодые офицеры прекрасно разбирались не только в вопросах морской тактики и судовождения, но и обладали практическими навыками в эксплуатации новейшего вооружения, артиллерийских и навигационных приборов боевых кораблей нового поколения.

В российской же кузнице офицерских кадров – Морском корпусе – все шло по-старому и мало что менялось. Будущая война с Японией требовала усиления подготовки воспитанников учебного заведения и реальной реорганизации его учебных программ. Слабым звеном в подготовке морских офицеров являлось отсутствие такого важного предмета, как морская тактика. Она по-прежнему изучалась воспитанниками лишь на исторических примерах. Важная дисциплина, позволяющая в эпоху технического прогресса научить умению оперативно оценить боевую ситуацию и выработать в каждом конкретном случае наиболее эффективные способы ведения морского боя, вид оружия соответственно силам противника и реальной обстановке перед сражением, в учебных программах Морского корпуса продолжала упорно сводиться к морским эволюциям – маневрированию.

В 1893 году выпускник корпуса лейтенант Н.Л. Кладо организовал в учебном заведении практический курс морской тактики, основанный на изучении и глубоком анализе современных боевых и технических средств. Молодой способный офицер к 1898 году подготовил и издал для воспитанников специальное учебное руководство по этому предмету. Однако управляющий Морским министерством, командование флотом и руководство учебного заведения отнеслись к нему с дилетантским пренебрежением и беспечностью. Считалось, что наибольший акцент в преподавании в те годы следовало делать на изучение техники. Вопросы тактики в то время даже не включались в число обязательных предметов на выпускных экзаменах. Что уж говорить о непризнании мнения молодого лейтенанта Н.Л. Кладо и других сторонников этой важнейшей военно-морской дисциплины, если даже выдающийся труд адмирала С.О. Макарова «Рассуждения по вопросам морской тактики», опубликованный в 1897 году, не получил официального признания даже у шефа флота генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича и высоких персон управления Морского министерства.

Не изменились и практические подходы к изучению в Морском кадетском корпусе военно-морской истории. Исторический опыт российского флота трактовался учащимся без должного анализа и научных основ. Многие факты, в силу косности и сложившихся издавна традиций, по-прежнему преподавались по старинке и даже зачастую имели опасное толкование. Так, например, изучение событий Севастопольской обороны (1854-1855 гг.) и подвигов адмиралов П.С. Нахимова, В.А. Корнилова и В.И. Истомина воспринималось воспитанниками таким образом, что у многих из них складывалось твердое убеждение: высшим проявлением флотской доблести является разоружение боевых кораблей, их затопление и борьба с противником в рядах морской пехоты.

Кроме того, курс военно-морской истории в целом изучался в корпусе довольно поверхностно, без должной связи с проблемами современного военно-морского искусства.

Подобные огрехи в преподавательской работе стали закономерным следствием формирования у выпускников корпуса недостаточного представления о потенциальных противниках, развитии и состоянии иностранных флотов того времени. Все это в итоге привело к трагическим результатам: эйфории и недооценке молодыми офицерами военной мощи флота противника в начале русско-японской войны и переоценке его сил и возможностей в самый критический период основных морских сражений с кораблями неприятеля.

1 сентября, как обычно, в Морском корпусе начинались занятия по учебным программам, утвержденным несколько лет тому назад.

По окончании бесконечной петербургской зимы кадеты вновь отправлялись в плавание. Все 92 дня летней практики проходили в однообразном хождении по Транзундскому рейду на шлюпках (на веслах и под парусами). Плавания гардемаринов на судах Учебного отряда в основном проходили в традиционных походах между портами Ревеля и Гельсингфорса. Практика российских курсантов, в отличие от их японских коллег, по-прежнему проходила не на современных боевых кораблях, а на старых учебных судах с пушками, достойными экспозиции в морском музее. Артиллерийскому делу воспитанники обучались на орудиях, укрепленных на деревянных станках, которые после каждого выстрела приходилось накатывать вручную.

Таким образом, также как и в прежние годы, летняя практика у воспитанников вырабатывала лишь привычку к морю и освоение основных традиционных работ корабельной службы. Качество практики в предвоенные годы значительно снижалось вследствие устаревания корабельного состава Учебного отряда.

В конце XIX – начале XX века в отряд входили флагман отряда крейсер «Князь Пожарский» постройки 1867 года крейсер «Рында» постройки 1884 года и другие подобные им учебные суда, имевшие полное парусное вооружение. Образцы оружия и корабельной техники могли соответствовать в лучшем случае образцам середины XIX века.

Кадеты и гардемарины мечтали о морской практике на новейших кораблях – броненосцах, крейсерах и миноносцах. Им не раз приходилось видеть стоявшие на бочках спущенные со стапелей современные военные суда. Как были красивы и могучи эти корабли! Их высокие борта, выкрашенные в черный цвет, желтые трубы, надстройки и мощные орудийные башни впечатляли и завораживали воспитанников Морского корпуса. Командиру роты полковнику Анцеву приходилось успокаивать будущих офицеров флота: «Не торопитесь. Куда спешить? Все придет в свое время. Издавна принято, что кадеты плавают в кампанию лишь на судах Учебного отряда корпуса, и только на них…»

Империя стремительно приближалась к рубежу кровопролитной войны, а высшее флотское командование во главе с шефом флота великим князем Алексеем Александровичем оставалось невозмутимо спокойным, уверенным в непобедимости русских военно-морских сил и незыблемости Российской империи.

За 3 года до кончины императора Александра III все же была проведена реорганизация старейшего военно-морского учебного заведения России. Однако перестройкой ее можно было назвать лишь условно. По существу, дело свелось к очередному изменению наименования «Детища Петра Великого». Кронштадтская газета «Котлин», когда-то интересная лишь мелкими происшествиями и местными сплетнями, на первой полосе опубликовала новость:

«11 февраля 1891 года состоялось высочайшее повеление впредь именовать Морское училище Морским кадетским корпусом, с сохранением за воспитанниками его всех прав и преимуществ, которыми они пользуются в настоящее время. При переименовании училища Государь император изволил выразить надежду, что Морской кадетский корпус и в будущем останется верен своему прекрасному прошлому.

Торжественно и со знаком живейшей радости принята была корпусом эта новая Монаршая милость, возвращавшая ему прежнее наименование, которое заведение с таким отличием носило в течение более 100 лет, исполняя высокое назначение быть рассадником офицеров нашего достославного флота, дав ему за это время несколько поколений доблестных моряков, совершивших много замечательных плаваний и открытий и одержавших блистательные победы, составляющие неувядаемую славу нашего флота».

Новым Положением учебного заведения, утвержденным морским министром, определялись цель и задачи Морского кадетского корпуса: «Дать воспитание и образование молодым людям, готовящим себя к службе морскими офицерами, и установить принадлежность Корпуса к разряду высших специальных учебных заведений Морского министерства. Непосредственное управление Морским кадетским корпусом поручить его директору, при котором учредить учебно-воспитательный совет и хозяйственный комитет».

Право поступления в Морской корпус, согласно новому Положению, предоставлялось «по первому разряду» – сыновьям флотских офицеров, а «по второму разряду» – сыновьям потомственных дворян, выдержавших конкурсные вступительные экзамены. В корпусе устанавливался шестилетний срок обучения. В строевом отношении высшее военно-морское учебное заведение подразделялось на 6 рот, из которых четыре старшие составляли батальон.

В учебном отношении Морской кадетский корпус подразделялся на 6 классов (три общих и три специальных). По утвержденному штату, в шести классах одновременно обучалось 320 человек. Позднее (с 1896 г.) вторая по старшинству рота стала называться младшей гардемаринской.

По окончании обучения, при условии выполнения обязательного плавательного ценза и благополучно сданных выпускных экзаменах, гардемарины производились в первый офицерский чин – мичмана. Экзамены включали морскую практику, астрономию, навигацию, морскую артиллерию, минное искусство, теорию кораблевождения, пароходную механику и законоведение. Они традиционно принимались комиссией из числа опытных офицеров флота, назначенных приказом управляющего Морским министерством.

Окончившие курс, но оказавшиеся неспособными к морской службе выпускались из корпуса с присвоением им гражданских чинов. Всем выпускникам выдавалось денежное пособие на обмундирование и экипировку в размере 225 рублей каждому.

19 июня 1894 года был утвержден новый Устав Морского кадетского корпуса, подготовленный комиссией Морского министерства под председательством полного генерала Ф.Ф. Веселаго. Нормативно-правовой документ определил предельный возраст кандидатов в младший класс корпуса – от 12 до 14 лет, обозначил основные принципы распределения воспитанников по строевым ротам и утвердил положение о присвоении звания «гардемарин» учащимся старшего курса.

Параграфами нового Устава Морского корпуса были также регламентированы правила и порядок приема в учебное заведение на казенное содержание, «своекоштными» и «стипендиатами». Существовало 7 стипендий, на основании которых могли быть приняты в корпус сыновья малообеспеченных флотских офицеров или потомственных дворян: 1. Ханысоусская, имени Е.И. В. великого князя генерал-адмирала Алексея Александровича; 2. Финляндская, имени великого княжества Финляндского; 3. Нахимовская, имени адмирала Нахимова; 4. Нахимовская и Корниловская, имени адмирала Нахимова и генерал-адъютанта вице-адмирала Корнилова; 5. Имени отставного капитан-лейтенанта Дурново; 6. Раненбургская, имени Раненбургского уездного дворянства и 7. Константиновская имени Е.И. В. великого князя генерал-адмирала Константина Николаевича В 1898 году, при сохранении старых принципов организации учебного процесса, число воспитанников Морского кадетского корпуса было увеличено почти вдвое (до 600 человек). При этом 525 учащихся находились на полном государственном обеспечении, а 75 являлись так называемыми «своекоштными» или «стипендиатами» тех или иных именных стипендий.

Каких – либо радикальных изменений в содержании учебных программ и отдельных дисциплин новым Уставом Морского кадетского корпуса произведено не было. Расписанием ежедневно предусматривалось 5 уроков. Для оценки знаний воспитанников утверждена двенадцатибальная система. Уставом подтверждены ранее существовавшие формы поощрения воспитанников: занесение на корпусные мраморные доски почета имен и фамилий гардемаринов, возглавлявших выпускной список, или присуждение именных денежных премий лучшим выпускникам (премия имени адмирала Нахимова, имени адмирала Краббе, имени адмирала Рикорда, имени тайного советника Менде, имени генерал-лейтенанта Мещерякова или премия вице-адмирала Назимова).

Согласно новому Положению, директор корпуса (контр-адмирал или вице-адмирал) осуществлял руководство учебным заведением совместно с ближайшими помощниками: заведующими строевой частью, хозяйственной службой и инспектором классов (капитаны I ранга, контр-адмиралы и генерал-майоры). В официальном штате Морского корпуса состояло 6 командиров рот, 20 помощников командиров рот (начальники отделений), адъютант директора и 14 преподавателей (всего 41 офицер). Для обучения воспитанников также регулярно привлекались гражданские преподаватели, нештатные педагоги, отдельные офицеры флота и учреждений Морского ведомства.

В процессе воспитания будущих офицеров новым уставом была усилена роль священника корпуса. К священнослужителям теперь предъявлялись более высокие требования: хорошее образование, способность преподавать и воспитывать кадетов и гардемаринов. В корпусной церкви служили исключительно белые священники, чей общеобразовательный уровень оказался значительно выше, чем у представителей монашествующего духовенства. В обязанности настоятеля храма Морского корпуса входило не только проведение богослужений, но и преподавание воспитанникам Закона Божия, привитие им христианских нравственных принципов, основ патриотического и гражданского воспитания, верности Отечеству, воинскому долгу и присяге.

Закон Божий воспитанники Морского кадетского корпуса сравнивали с изучением воинских уставов. Им приходилось зубрить наизусть положения «Катехизиса». Считалось, однако, плохим тоном получать по этому предмету низкие оценки. Вместе с тем на уроках Закона Божия нередко возникали довольно интересные дискуссии и священнику иногда задавались непростые вопросы.

Бывший воспитанник Морского корпуса Георгий Николаевич Четверухин, офицер императорского флота и флагман II ранга советского флота, писал в своих мемуарах «Всполохи воспоминаний» о том, что в 1904 году «…мой однокашник Алексей Белобров задал священнику вопрос, который привлек внимание всех присутствующих:

Может ли истинный христианин, исповедующий заповедь „не убий“, идти на войну с тем, чтобы убивать себе подобных, и не является ли это противоречием?

Священник задумался и ответил:

– Войны разделяются на захватнические и оборонительные. Захватническая война, имеющая своей целью покорение народов и овладение их богатствами, противна Христову учению… В оборонительной войне человек защищает свою Родину и своих соотечественников от внешнего врага, даже жертвуя собственной жизнью, – это святой долг христианина.

В тот день мы шумно обсуждали войны, которые вела Россия, и пришли к выводу, что часть этих войн носила захватнический характер.

Кстати, небезынтересно отметить, что эта история для любознательного гардемарина Алексея Белоброва имела довольно любопытное продолжение. Ровно через 10 лет, во время Первой мировой войны, на новейшем линейном корабле дредноуте „Полтава“ произошло чрезвычайное происшествие: гальванер Демидов заявил своему командиру, лейтенанту Алексею Белоброву, что, состоя в секте „евангелистов", исповедующих заповедь „не убий“, он не может служить на боевом корабле. Белобров напомнил матросу о присяге и спросил его: если в боевой обстановке ему, матросу Демидову, прикажут произвести выстрел из орудия по неприятелю, выполнит ли он этот приказ? На что тот ответил, что не выполнит. Лейтенант Белобров, вспомнив знаменательный урок Закона Божия, пояснения законоучителя и считая войну с Германией „оборонительной“, естественно возмутился, назвал гальванера трусом, проходимцем, маскирующимся под „евангелиста“ и подал на него в суд. Однако военный суд это дело рассматривать отказался как бездоказательное (одни слова, одни эмоции!)».

Настоятели церкви Морского кадетского корпуса пытались привить воспитанникам не только высокие нравственные и патриотические качества, но и укрепляли, традиционно поддерживали сложившуюся еще в петровские времена главную корпусную традицию «воинского братства». Это был действительно святой закон для воспитанников-однокашников. Поэтому в ротах корпуса нередко велись довольно откровенные беседы, критика действий начальства и высокопоставленных лиц, но никогда эти разговоры не доходили до начальства. Фискальство исключалось полностью. Выпускников корпуса, нарушивших «закон братства», презирали и считали предателями.

Гардемарин Г.Н. Четверухин вспоминал в этой связи случай с лейтенантом Ставраки, тот, «…учась в Корпусе, дружил со своим однокашником П.П. Шмидтом. Они поддерживали отношения и после выпуска. После восстания в 1905 году на крейсере „Очаков“ суд приговорил лейтенанта Шмидта к расстрелу. Надо же было случиться тому, что приведение приговора в исполнение было возложено командованием именно на Ставраки, который осуществил его на острове Березань. Его поступок вызвал тогда возмущение морских офицеров. Даже ярые противники убеждений П.П. Шмидта не подавали Ставраки руки. Офицеры считали, что он нарушил святой закон воинского братства, и если ему по долгу службы предстояло выполнить этот приказ (приказ, как известно, не обсуждается), он должен был пожертвовать карьерой и подать в отставку, тем самым оградив себя от необходимости поднять руку на своею однокашника. Позднее, уже в советское время, Ставраки был арестован и в 1922 юду приговорен к расстрелу. Очевидцы, присутствовавшие на суде, рассказывали, что обвиняемый в своем последнем слове заявил, что он всю жизнь мучался из-за проявленного тогда малодушия. Ставраки не просил у суда какого-либо к себе снисхождения».

Большинство настоятелей церкви Морского кадетского корпуса являлись людьми весьма образованными, высоконравственными и вместе с тем – скромными. Законоучитель Корпуса Василий Федерович Березин, магистр богословия, составил прекрасный учебник по священной истории Ветхого Завета для преподавания воспитанникам морских училищ. Его преемник, магистр богословия и настоятель храма учебного заведения, Капитон Белявский, являлся автором популярной книги по истории корпусной церкви. Настоятели храма Морского корпуса были обязаны летом вместе с воспитанниками регулярно ходить в плавания на кораблях Учебного отряда. По их инициативе и настоянию в корпусе утвердилась добрая христианская традиция поминовения погибших воспитанников и выпускников.

Постоянным шефом церкви Морского кадетского корпуса в конце XIX – начале XX века являлся протоиерей и настоятель Андреевского собора отец Иоанн Кронштадтский (ныне Святой Праведный Иоанн Кронштадтский). Он часто посещал учебное заведение и его церковь, беседовал с воспитанниками, лично освещал реконструированный храм, новые знамена и совершал в Морском корпусе молебны по торжественным дням и историческим юбилейным датам.

К концу XIX века бюджет Морского корпуса составлял 312758 рублей в год.

24 января 1896 года столичные газеты известили жителей Петербурга «о радостном событии для Морского кадетского корпуса, свидетельствовавшем о милостивом к нему Монаршем внимании и благоволении. Корпус был осчастливлен посещением Их Императорских Величеств…»

В этот день все 6 рот Морского корпуса выстроили вдоль стен столового зала. Кадеты и гардемарины стояли молча, посматривая на модель парусника, подаренного Морскому корпусу легендарным адмиралом П.С. Нахимовым. Ждали прибытия нового царя.

Николай II, в мундире капитана I ранга, появился в сопровождении шефа корпуса генерал-адмирала Алексея Александровича и свиты.

Вечером того же дня Николай Александрович Романов ровным, аккуратным почерком записал в дневник – объемистую тетрадь в сафьяновом переплете:

«24-го января. Среда.

Утром у меня был Николаша. Пошли вниз к Ксении, куда приехала Мама, и затем отправились в Малую церковь. После обедни завтракали у них же. Имел доклады Муравьева и Куломзина. В 2 1/2 ч. поехали в Морской корпус, который осмотрели вдоль и поперек. Д. Алексей поспел приехать почти к началу. Видели артиллерийское учение в батарее внизу. Везде чистота отличная. Замечательное симпатичное заведение! Уехали в 4 1/4 в Аничков прямо к чаю. Читал до 7. После обеда поехали в „Тангейзер“, который, никогда не видал. Прелестно!»

14 мая того же года директор Морского кадетского корпуса вице-адмирал Дмитрий Сергеевич Арсеньев, пожалованный императором званием генерал-адъютанта, назначается членом Адмиралтейств-совета. Его преемником становится контр-адмирал Александр Христианович Кригер.

По свидетельству современников, офицеров и воспитанников, все 5 лет его руководства Морским кадетским корпусом прошли в основном под знаком дезорганизации учебно-воспитательной работы и резкого падения дисциплины. Выпускник корпуса капитан II ранга В.В. Романов через много лет вспоминал, что «Воспитанники, при всем желании, не могут вспомнить о нем ничего ни хорошего, ни плохого. Они просто его не знали, а если изредка видели – то лишь на официальных парадах, в коляске на Островах или в Михайловском театре.

Неудивительно, что при этих условиях дисциплина в Корпусе расшатывалась. Состарившиеся преподаватели и воспитатели оставались на своих местах, учебные программы не менялись, участились „бенефисы“, происходившие иногда даже в столовом зале, т. е. при участии всех рот. Стали чаще поступать жалобы из города на неотдание воспитанниками чести офицерам, на грубости кадет в ответ на справедливые замечания в их адрес. Осенью 1898 года в Корпусе произошло два самоубийства воспитанников. По Петербургу поползли худые слухи. Дошли они и до Государя…»

В октябре 1898 года в Морской кадетский корпус неожиданно приехал великий князь генерал-адмирал Алексей Александрович. Он передал построенным в столовом зале офицерам и воспитанникам неудовольствие Николая II поведением кадетов и состоянием дисциплины в прославленном учебном заведении. В заключении своего резкого заявления шеф корпуса передал решение императора о прекращении им посещений впредь Морского кадетского корпуса до тех пор, «пока ему не будет доложено об их исправлении».

Воспитанник Морского кадетского корпуса и выпускник Николаевской Морской академии Георгий (Гарольд) Карлович Граф позже в своих военных очерках «Моряки» в главах, посвященных жизни Морского корпуса, вспоминал об этом неожиданном визите генерал-адмирала: «Этим посещением мы были страшно потрясены и, в сущности, плохо понимали, что же особенно худого мы сделали. Правда, мы много шалили, некоторые плохо учились, на улицах, действительно, держались иначе, чем кадеты сухопутных корпусов, но ведь это всегда так и было и на то и были моряками… В головах наших не укладывалось, что надо вести себя как-то иначе. Но в этом были виноваты не столько мы, сколько начальство, которое нам потакало…»

В конце XIX века при реализации программы «Для нужд Дальнего Востока» Морское министерство столкнулось с реальными трудностями при комплектовании новых судов офицерским составом. Поэтому, начиная с 1898 года, в Морской кадетский корпус был открыт дополнительный весенний прием. Высочайшим приказом в учрежденный младший класс (1-ю роту) теперь ежегодно дополнительно стали набирать 50 воспитанников из числа кандидатов, окончивших сухопутные кадетские корпуса, гимназии и реальные училища. Среди кандидатов, желавших поступить в 1-ю роту, были даже студенты младших курсов университетов.

Газета «Котлин» теперь ежегодно публиковала на своих страницах официальные объявления следующего содержания: «Морской кадетский корпус объявляет на 9-го параграфа Устава об очередном приеме детей потомственных дворян и офицеров флота в младший специальный класс весною (50 вакансий, все казенные). В младший специальный класс принимаются имеющие к 1-му сентября текущего года от роду не менее 16–ти и не более 19–ти лет, по телосложению и здоровью своему способные к морской службе и удовлетворительно выдержавшие экзамен.

Подробные правила приема и программа вступительных экзаменов выдаются и высылаются иногородним бесплатно. Представившие очень хорошие аттестаты из казенных училищ об успехах и поведении подвергаются только поверочному испытанию из некоторых предметов».

И действительно, желавшие устроить своих сыновей в младший специальный класс получали по почте типографски изданные правила приема в Морской кадетский корпус и программы «поверочных экзаменов».

В правила включался перечень заболеваний и физических дефектов, являющихся абсолютным противопоказанием к приему в Морской кадетский корпус.

Желавшие определить в корпус сыновей приглашались «доставить директору не позже 1-го апреля текущего года прошение на простой бумаге, по прилагаемой форме, с приложением метрического свидетельства о рождении и крещении, удостоверенного законным порядком, и засвидетельствованной копии с послужного списка или с указанием об отставке отца определяемого

К прошению неслужащего потомственного дворянина должна была быть приложена засвидетельствованная копия с протокола Дворянского депутатского собрания о внесении определяемого в Дворянскую родословную книгу. В случае если прошение подавалось опекуном, то следовало приложить копию указа об опеке, «засвидетельствованную законным образом».

Прошение на имя директора Морского кадетского корпуса начиналось обычно стандартной фразой: «Желая определить на воспитание в младший специальный класс Морского кадетского корпуса моего сына, я, нижеподписавшийся, имею честь препроводить при сем метрическое свидетельство о рождении и крещении его и другие документы, о получении которых прошу уведомить…»

Прошение заканчивалось обязательным для родителя условием: «Если по принятии моего сына в Корпус, начальство оного признает нужным исключить его, вследствие дурного его учения или поведения, а также вследствие появления таких болезней, которые препятствуют службе на флоте, то я обязываюсь по первому требованию Корпуса, без замедления взять его обратно на свое попечение».

Согласно правилам приема в младший специальный класс все кандидаты, призванные по медицинскому освидетельствованию способными к морской службе и выдержавшие «поверочные экзамены», принимались в корпус при определенном условии, обозначенном его уставом: «Сперва принимаются юноши, состоящие в первом разряде, а потом уже остальные, по старшинству экзаменационного списка».

В первом разряде состояли сыновья находившихся на службе адмиралов, штаби обер-офицеров флота, офицеров, переименованных из флотских в чины по Адмиралтейству или Морскому ведомству, умерших во время службы по Морскому ведомству, уволенных в отставку морских офицеров по болезни, ранению и т. д.»

«Поверочные экзамены» обычно проходили с 24 по 30 апреля по билетам, содержавшим вопросы основных разделов учебных дисциплин. Абитуриенты сдавали четыре устных экзамена (по алгебре, геометрии, плоской тригонометрии и физике) и три письменных (география, русский и французский языки).

Оценка знаний экзаменующихся проводилась комиссией, назначаемой директором корпуса, по 12-бальной системе. Причем для поступления требовалось иметь не менее 8-ми баллов по каждому предмету.

Окончившим курс семи классов гимназий и шести классов военных кадетских корпусов или реальных училищ число экзаменов сокращалось при условии, если эти кандидаты представляли аттестаты, в которых по алгебре, геометрии, тригонометрии, физике, русскому и французскому языкам значились оценки, составляющие средний балл 4 (для кадетских корпусов) и 9 (для лиц, окончивших гимназии и реальные училища). Подобные претенденты в младший специальный класс корпуса подвергались испытаниям лишь по тригонометрии, русскому языку и географии.

В числе принятых в младший специальный класс Морского корпуса оказался и сын генерал-майора фон Галлера – Лев Михайлович Галлер, будущий начальник штаба Морских сил Балтийского моря (1926 г.). В 1932 году выпускник Морского корпуса Галлер назначается командующим Балтфлотом, а в 1940 году – заместителем Наркома ВМФ СССР. В 1948 году бывший гардемарин Л.М. Галлер был лишен адмиральского звания, уволен из рядов Вооруженных сил СССР и заключен в тюрьму. В 1950 году заслуженный моряк скончался в заключении, а через 3 года постановлением Совета Министров СССР он посмертно реабилитирован и восстановлен в воинском звании адмирала фло-

Подобных трагических биографий выпускников Морского кадетского корпуса, оставшихся после Октябрьского переворота служить Отечеству и его военно-морским силам – превеликое множество. Но это случится в будущем, а в мае 1902 года Лев Галлер радостно сообщил родителям, что его мечта сбылась, он блестяще сдал вступительные экзамены в младший специальный класс Морского кадетского корпуса и отправился в первое учебное плавание на крейсере «Князь Пожарский», который еще недавно в составе кораблей Балтийского флота именовался «Броненосным батарейным фрегатом», имел три мачты с полным корабельным парусным вооружением, огнетрубные котлы и паровую машину. Когда-то под парами «Князь Пожарский» мог развивать скорость до 12 узлов. Однако то время давно кануло в Лету, и теперь командир флагманского корабля Учебного отряда судов Морского кадетского корпуса капитан I ранга Куприянов предпочитал ходить на ветеране флота под парусами, а машиной пользовался лишь при выходе из порта и заходе в оный.

Воспитанники младшего специального класса на этом корабле начинали старательно осваивать азы морской практической науки. Первые недели, как правило, стояли на якоре в акватории Транзундского рейда Якорный день для новичков обычно начинался в 6 часов утра побудкой под аккомпанемент заливистых трелей боцманских дудок и с выполнения первой утренней команды: «Койки вязать!» Парусиновые койки снимались, туго шнуровались и укладывались в сетку на верхней палубе. После этого каждый воспитанник должен был подняться по вантам на салинг – площадку у основания стеньги и затем быстро спуститься на палубу по толстым канатам – бакштагам Далее – легкий завтрак (сладкий чай с теплой булкой) и наконец построение на подъем флага Так начинался обычный день всех воспитанников корпуса во время учебного летнего плавания.

В январе 1901 года в Петербурге широко отмечали 200-летний юбилей Морского кадетского корпуса.

В честь этой даты был учрежден особый нагрудный знак с представлением права его ношения на левой стороне груди «…всем состоящим в Корпусе в день юбилея лицам в офицерских и классных чинах по учебному, административному и строевому составу Корпуса и священнослужителям; воспитанникам, состоящим в специальных классах Корпуса в день юбилея, но не ранее, как по окончании ими курса в этом Корпусе и по производстве в офицеры».

Основанием знака служила сложенная голубая знаменная лента ордена Святого Андрея Первозванного, завязанная внизу бантом, с выполненной на ней золотой надписью: «Навигацкая школа – Морской кадетский корпус – 1701-1901». В верхней части знака, под золотой императорской короной, закреплялись накладные римские цифры «СС» (200 лет) белой эмали, внутри которых располагались золотые вензеля основателя учебного заведения Петра Великого и царствующего императора Николая И. В центре знака – герб корпуса времен Николая I. Автором эскиза юбилейного знака был преподаватель Морского корпуса подполковник Н.В. Мешков.

13 января 1901 года, накануне юбилея, в корпусной церкви протоиереем и настоятелем Андреевского собора в Кронштадте Иоанном Сергеевым (отцом Иоанном Кронштадтским) была совершена заупокойная Литургия. После нее отслужили панихиду по основателю Навигацкой школы императору Петру I. Затем участники торжества собрались в столовом зале, убранной цветами, зеленью, флагами и старинными гербами. Предстояло официальное открытие и освящение памятника Петру Великому, выполненному в бронзе известным скульптором М.М. Антокольским.

В почетном карауле возле памятника был построен поротно батальон воспитанников Морского кадетского корпуса. После обхода строя начальником Главного Морского штаба вице-адмиралом Ф.К. Авеланом протоиерей отец Иоанн Кронштадтский совершил молебен и освятил памятник святой водой.

В тот же день, в 2 часа 30 минут, в Зимнем дворце в высочайшем присутствии состоялась торжественная церемония прибивки к древку нового корпусного знамени, пожалованного Николаем II Морскому кадетскому корпусу по случаю его юбилея.

В концертном зале дворца собрались все строевые офицеры Морского корпуса вместе с его директором контр-адмиралом Кригером. В четком строю замер почетный караул воспитанников учебного заведения под командованием корпусного адъютанта. В почетный караул выделены лучшие учащиеся корпуса – гардемарин выпускной роты старший фельдфебель Алексей Щастный, один унтер-офицер и два кадета от каждой строевой роты. Обращали на себя внимание блестящая выправка и парадная форма почетного караула, особенно фельдфебеля Щастного – в офицерской фуражке, с поперечным широким золотым шевроном на белых гардемаринских погонах и с саблей в лакированных черных ножнах, с бронзовым эфесом и красивым темляком (вместо обычного скромного палаша). Звание «фельдфебель» присваива лось в Морском корпусе только лучшим гардемаринам старших рот.

Император Николай II с императрицей и свитой подошел к столу, на котором лежало новое знамя Морского кадетского корпуса, уже слегка прибитое гвоздями к белому древку.

Здесь же находились серебряный молоток и новая лента к знамени.

Царь привязал юбилейные ленты к древку и, приняв молоток из рук директора корпуса, вбил первый серебряный гвоздь. Остальные гвозди забили в древко императрица, великие князья, руководитель Морского министерства и директор корпуса.

После окончания официальной церемонии император передал стяг старшему фельдфебелю Алексею Щастному, тот в сопровождении корпусного адъютанта вынес из зала новое шелковое белое знамя с синим Андреевским крестом, с государственным гербом на желтом поле в середине и двумя изображениями инициалов императора и герба Морского корпуса.

Любопытный факт из числа трагических парадоксов нашей российской истории. В тот радостный и торжественный день юбилея прославленного военно-морского училища России новое корпусное знамя Николай II вручил лучшему выпускнику Морского кадетского корпуса фельдфебелю Алексею Михайловичу Щастному – будущему командующему военно-морским флотом Российской Социалистической республики. Интересен и трагичен послужной список этого талантливого русского морского офицера: «Из потомственных дворян, православный. В 1901 году – мичман, в 1913 году – капитан 2-го ранга и старший офицер линкора „Полтава“».

В 1918 году Совнарком принял декрет о привлечении в Красную армию и на флот военных специалистов царских вооруженных сил. Щастный вступил в ряды Красного флота и по распоряже нию Ленина принял командование Балтийским флотом. В этой должности Алексей Михайлович стал одним из главных организаторов операций по перебазированию кораблей Балтийского флота из Ревеля, Гельсингфорса, Котки и Випури в Кронштадт. Ледовый поход – труднейшая операция, проведенная им во избежание захвата кораблей интервентами после срыва Брестских мирных переговоров. В период с 17 февраля по 29 апреля 1918 года в сложной ледовой обстановке, при военном противодействии противника в Кронштадт было перебазировано более 600 военных кораблей Балтийского флота.

В конце апреля 1918 года А.М. Щастный выступил на военном совете, возглавляемом Львом Троцким, с конкретным планом мер по сохранению Балтфлота, «Демон революции», упорно насаждавший культ собственной личности, не смог простить непочтительных суждений моряка, считавшего его, Наркомвоенмора, некомпетентным в военно-морских делах. Конфликт перерос в прямое преследование Щастного, пытавшегося не уничтожить флот, как предлагал Троцкий, а спасти его. Алексей Михайлович заявил тогда ему, «…что флот перед лицом наивысшей угрозы, в условиях, когда немцы вплотную подошли к Петрограду, настроен не сдаваться врагу, и Ледовый переход был совершен не для того, чтобы умереть без боя».

Открытое обвинение А.М. Щастного в проведении Троцким гибельной для отечественного флота политики вынудило наркома расправиться с неугодным командующим морских сил Балтийского флота. По приказу Льва Троцкого Щастного арестовали и расстреляли 22 июня 1918 года. Это был первый смертный приговор, вынесенный после Октябрьского переворота, в год, когда смертную казнь в советской России официально отменили.

Но все это случится позже, а пока, в январе 1901 года, лучший воспитанник Морского кадетского корпуса фельдфебель Алексей Щастный с радостью принял из рук российского императора новое знамя.

14 января 1901 года в манеже Инженерного замка состоялся торжественный молебен и освящение пожалованного Николаем II нового знамени Морского кадетского корпуса. К 11 часам утра здесь собрались великие князья, управляющий Морским министерством, герцог Лейхтенбергский и принц Ольденбургский, министры императорского двора, члены Государственного совета и Адмиралтейств-совета, бывшие воспитанники корпуса, дипломаты, иностранные военные и морские агенты. Позже в манеж прибыл Николай II в парадном мундире капитана I ранга с Андреевской лентой через плечо. В царской ложе заняли места вдовствующая императрица Мария Федоровна и великие княгини.

Взвод кадетов учебного заведения, одетых в форму разных временных периодов существования Кадетского корпуса, в четком строю прошел церемониальным маршем мимо нового корпусного знамени, императора и его свиты.

15 января в столовой зале корпуса состоялся юбилейный торжественный акт. Инспектор классов – генерал-майор Я.И. Павлинов произнес перед гостями речь об истории Морского кадетского корпуса за 200 прошедших лет. Затем состоялся прием депутаций и оглашение приветственных адресов и телеграмм от членов императорской фамилии, руководства флотом, командующих эскадрами, командиров кораблей, духовных особ, губернаторов и частных лиц.

Вечером того же дня в Высочайшем присутствии в Мариинском театре состоялся спектакль, посвя щенный юбилею Морского корпуса. Лучшими солистами Императорских театров для приглашенных в тот вечер была дана опера П.И. Чайковского «Евгений Онегин». Причем главные роли оперного спектакля (Ленского и Онегина) с блеском исполнили бывшие воспитанники Морского кадетского корпуса солисты Императорских театров Фигнер и Смирнов.

Любимая столичными обывателями «Петербургская газета», содержавшая иллюстрированное приложение и всегда подробно освещавшая важные городские события и эпизоды великосветской жизни, с восторгом писала в те дни «Юбилейные торжества завершились 16 января грандиозным балом в Морском корпусе. Было приглашено более 6 тысяч гостей, очарованных сказочным убранством помещений Корпуса и широким гостеприимством его руководителей. Все залы были красиво убраны. У входа в зал дожидалась выхода Высочайших гостей масса приглашенных на юбилейные торжества В разных залах играли четыре оркестра музыки. В 10 часов бал удостоили своим присутствием Их Императорские Высочества Августейший шеф Корпуса Великий Князь Алексей Александрович, Великие Князья – Владимир Александрович, Кирилл Владимирович, Борис Владимирович и Андрей Владимирович, Великая Княжна Елена Владимировна и Великий Князь Александр Михайлович с Августейшей супругою Великою Княгинею Ксенией Александровной.

Августейшие гости были встречены при входе управляющим Морским министерством, начальником Главного морского штаба, директором Корпуса и другими начальствующими лицами. Музыка заиграла полонез, и Их Императорские Высочества вошли в зал под звуки польского полонеза из оперы „Жизнь за Царя“. В первой паре шел Августейший шеф Морского кадетского корпуса Великий Князь Алексей Александрович под руку с Ея Императорским Высочеством Великою Княгинею Ксенией Александровной. Во второй паре шла Великая Княжна Елена Владимировна с управляющим Морским министерством…

Эти блестящим балом закончились юбилейные торжества Морского кадетского корпуса, оставившие неизгладимые следы в памяти кадет, присутствующих на юбилее».

Торжества закончились, и в корпусе начались рабочие будни и повседневная работа по подготовке офицерских кадров для команд новых кораблей военно-морских сил Российской империи. Петербургская пресса, подводя итоги юбилейных торжеств в корпусе, выступила с напутственными пожеланиями к его выпускникам – будущим офицерам флота. В обращении выражалась искренняя надежда и пожелание, «чтобы офицеры, выпущенные во флот, были надлежащим образом подготовлены к грядущим бурям как в океане, так и в жизни. Будущее нам не известно, но Россия растет, крепнет и должна иметь флот, достойный своего военного могущества, дабы и этот завет Петра Великого был бы выполнен. Питомцы прославленного учебного заведения должны воспитывать в себе вместе со специальными знаниями беззаветную преданность Царю и Родине, любовь к морю, выдержку в преодолении трудностей и лишений, отвагу в борьбе с опасностью. Пусть эти качества укрепят будущих офицеров флота и обеспечат условия, при которых никакие штормы им никогда не будут страшны, и будущие деятели флота своими делами и подвигами на море высоко вознесут Россию!»

Вездесущей прессе, оказывается, будущее представлялось неизвестным, но эту точку зрения кадеты и гардемарины Морского корпуса не разделяли. Будущее им виделось вполне предопределенным Их жизнь течет по привычному руслу: зимние занятия в классах, летние плавания на кораблях Учебного отряда корпуса, переходные экзамены, торжественный день выпуска из учебного заведения и получение заветных погон офицеров императорского российского флота. Воспитанникам казалось, что нарушить это предопределенное судьбой течение могут разве что катаклизмы стихии, подобные всемирному потопу.

Весной 1901 года контр-адмирал Н. X. Кригер, произведенный Николаем II перед юбилейными торжествами в Морском корпусе в чин вице-адмирала, получил новое назначение и отбыл к месту службы на главную базу Черноморского флота – в Севастополь.

Директором назначается капитан I ранга А.М. Доможиров, имевший репутацию опытного морского офицера, знающего современные задачи и проблемы отечественного флота.

Александр Михайлович Доможиров окончил в 1870 году Морское училище, из которого выпущен гардемарином (первый офицерский чин того периода времени). В 1872 году его произвели в мичманы. В 1876 году окончил Николаевскую Морскую академию, командовал крейсером II ранга «Забияка», а позже был назначен заведующим Военно-морским ученым отделом Главного Морского штаба. В 1896 году офицер командовал крейсером I ранга «Россия», находившимся в походе под флагом контр-адмирала Н.И. Скрыдлова, а позже привел крейсер на Дальний Восток и участвовал в составе группы кораблей европейской коалиции в событиях, происходивших тогда в Северном Китае (антиимпериалистический путч тайного китайского общества «Ихэцюань»). Вернувшись в Россию, А.М. Доможиров высочайшим указом 1 апреля 1901 года назначается директором Морского кадетского корпуса, Николаевской Морской академии и командующим Учебным отрядом кораблей корпуса. Ему присваивается очередное воинское звание контр-адмирал. Новый директор вступил в должность за месяц до ухода воспитанников в летнее учебное плавание.

Александр Михайлович постоянно бывал на учебных судах, встречался с кадетами и гардемаринами и подолгу с ними беседовал. Он рассказывал им об условиях службы офицеров на боевых кораблях нового поколения, о важности знания материальной части кораблей, практики судовождения и основ морской тактики. Гардемарины на всю жизнь запомнили его советы об отношении морских офицеров к воинской дисциплине и профессиональным знаниям. Адмирал не уставал им повторять, что «кадет младших курсов еще можно перевоспитать, старшие же должны сами стремиться исправить свои ошибки, постоянно пополнять пробелы в своих знаниях, чтобы успеть приготовиться к завидной, но ответственной службе морского офицера».

А.М. Доможиров приказал командирам кораблей Учебного отряда Морского корпуса в течение всего периода плавания приучать воспитанников к несению вахтенной службы, выполняемой матросами, ибо они должны усвоить правило: надо сперва учиться подчиняться, чтобы потом командовать. При этом новый директор не искал дешевой популярности. Благодаря своему громадному опыту строевого офицера флота он всегда внушал к себе не страх, а глубокое уважение и доверие у преподавателей и учащихся.

Осенью кадеты и гардемарины почувствовали, что в корпусе вновь возрождается должный морской порядок. Руководство учебным заведением, офицеры-воспитатели и преподаватели стали более требовательными, а наказания за нарушения дисциплины – более строгими.

Александр Михайлович энергично принялся за пересмотр старых учебных программ, пытаясь привести их в соответствие с новыми требованиями службы на кораблях отечественного флота. За один лишь год директор немало сделал по принятию действенных мер укрепления дисциплины в военно-морском учебном заведении. К сожалению, тяжелая болезнь и смерть не позволили ему завершить начатые преобразования. В марте 1902 года батальон гардемаринов Морского кадетского корпуса провожал своего директора на кладбище Александро-Невской лавры. Позади батальона в четком строю шли две младшие кадетские роты.

Проходя по Невскому проспекту, воспитанники, сопровождавшие траурный картеж, заметили в окне Аничкова дворца царя Николая II и вдовствующую императрицу, печально взиравших на скорбную процессию.

Временно, до назначения нового директора, корпусом руководил начальник строевой и хозяйственной части генерал В.А. Давыдов, любимец воспитанников, добрейший Василий, как его в своей среде окрестили кадеты и гардемарины.

Преемник: контр-адмирала А М Доможирова, контр-адмирал Григорий Павлович Чухнин, окончил Морское училище в 1865 году. Командовал канонерской лодкой «Манджур», крейсером I ранга «Память Азова». В 1896 году, произведенный в чин контр-адмирала, он выполнял обязанности младшего флагмана эскадры Тихого океана.

Позже, назначенный командиром Владивостокского порта, реорганизовал и полностью переоборудовал эту важную стратегическую военную базу. При его энергичном участии были приняты действенные меры по расширению рабочих площадей судоремонтных мастерских и полностью обновлена их техническая база. Портовый сухой док Владивостока по распоряжению контр-адмирала Чухнина увеличили в размерах и приспособили для принятия всех типов боевых судов Тихоокеанской эскадры. В апреле 1901 года Григорий Павлович, назначенный младшим флагманом эскадры Тихого океана, получил поручение переправить в Кронштадт отряд кораблей (броненосцы «Сисой Великий» и «Наварин»; крейсеры I ранга «Владимир Мономах», «Дмитрий Донской» и «Адмирал Корнилов»), нуждавшихся в капитальном ремонте.

После вступления на пост директора Морского кадетского корпуса адмирал Чухнин в течение двух лет продолжал дело, начатое А.М. Доможировым. Однако, добившись значительных успехов в укреплении дисциплины, он не сумел достигнуть существенных сдвигов в постановке учебного дела. Превратное понимание новым директором современных требований к офицеру флота в конечном итоге сводилось к полумерам реорганизации учебно-воспитательной работы, мелочной опеке и жестким приемам укрепления порядка и дисциплины в морском учебном заведении.

Задолго до его прибытия в корпусе все уже знали о его новом назначении. Воспитанники и офицеры без энтузиазма восприняли эту весть. Адмирал имел репутацию образованного, но весьма «грозного» морского офицера. Руководствуясь слухами и непроверенными сведениями, воспитанники наперебой рассказывали друг другу, что новый директор беспощадно требователен к себе и своим подчиненным.

В корпусе пока все шло по-старому: занятия в классах, летние плавания на судах Учебного отряда и продолжение традиционной войны с начальством, в которой, по воспоминаниям выпускников, не содержалось ничего предосудительного, злого и нехорошего. Это был естественный протест молодости, ее задора и вольнолюбия против формализма и педантизма военных воспитателей.

Возвратясь из отпуска после летних учебных плаваний, воспитанники узнали, что новый директор уже приступил к выполнению своих обязанностей. Кадеты и гардемарины, построенные в столовой зале Морского корпуса, ждали выхода контр-адмирала Чухнина. Вот как описывает Г.К. Граф первую встречу с новым директором: «Грозный адмирал спокойно прошел вдоль фронта вытянувшейся в струнку роты, мрачно оглядел нас и монотонным голосом, отрывисто обратился к нам со следующими, приблизительно, словами: „Государь Император назначил меня на пост директора Корпуса в виду важности дела подготовки будущих офицеров и необходимости Корпус подтянуть. Я уже стар (ему было всего 54 года. – Примеч. авт.) для этой должности и никогда не занимался воспитанием молодых людей, но раз этого пожелал Государь, то я приложу все старание, чтобы оправдать его доверие. Я много слыхал о вашей распущенности, но я сумею настоять на своем и заставить всех исполнять свой долг, а кто этому подчиниться не захочет, тому придется уйти. Плохие офицеры флоту не нужны. Я более 30 лет служу на флоте, и никто еще не осмелился ослушаться моих приказаний. Я не допускаю даже мысли, что кто-нибудь из воспитанников посмеет мне не повиноваться“.

И, действительно, все сразу же почувствовали, что слово адмирала Чухнина не расходится с делом. Жесткая и требовательная рука директора не знала пощады по отношению к нарушителям воинской дисциплины. На корпусных построениях теперь регулярно зачитывались грозные приказы, заканчивавшиеся строгим выговором или отчислением из учебного заведения. Складывалось впечатление, что он сутками не покидал здание Морского корпуса. С утра до глубокой ночи его могли видеть во всех помещениях и углах Корпуса».

Далее Г.К. Граф отмечает: «Никакой проступок не оставался без наказания. Не щадил он и наше начальство: малейший непорядок влек за собой резкое замечание, а то и приказ. Каждую субботу в Картинной галерее выстраивалась длинная шеренга воспитанников от всех рот, получивших за неделю неудовлетворительные баллы или совершивших проступки. Появлялась сухощавая, среднего роста фигура адмирала. Он молча останавливался перед правофланговым и, глядя своими серыми, необычайно светлыми глазами, ждал доклада, за что и как именно наказан воспитанник. Очень часто тут же, ротный командир получал приказание увеличить взыскание. Этот „парад“ продолжался обычно долго в тяжелой, гнетущей тишине. Не стеснялся он и со старшими гардемаринами, традиционно пользовавшимися некоторыми привилегиями и послаблениями. Так же как и все остальные, они выстаивали в Картинной галерее, сидели в карцерах, ходили без якорей и даже без погон. Был такой случай: за несколько дней до производства, на последнем экзамене, в класс пришел контр-адмирал Чухнин и внимательно слушал отвечавших гардемарин. На выпускном экзамене полагалось быть в парадных мундирах, из которых воспитанники уже давно выросли. Один из гардемарин, ожидавший своей очереди и сидевший на задней скамье, расстегнул верхний крючок воротника, немилосердно сжимавший его шею. Вызванный к доске, он застегнул крючок и вышел отвечать. Ему попался билет о беспроволочном телеграфе, только что вводившемся на судах. Директор с интересом слушал, задавал вопросы и, видимо, остался очень доволен. Прежде чем отпустить гардемарина, он передал ему сложенную бумажку с приказанием передать ее дежурному офицеру. Каково же было изумление, когда дежурный офицер, смеясь, поздравил гардемарина с прекрасно сданным экзаменом, а затем прочитал содержание бумажки: „Гардемарина N. посадить на сутки под арест за то, что в присутствии директора сидел в расстегнутом мундире“. А другой гардемарин на второй день после производства в мичманы опоздал на несколько минут в церковь, где весь выпуск приводился к присяге. Немедленно, с адъютантом, он был отправлен на гауптвахту.

В 1903 году в состав Учебного отряда Морского корпуса вошел крейсер „Алмитал Копнилов“ на котором адмирал Чухнин держал свой флаг. На „Корнилове“ плавала половина роты гардемарин, перешедших в старшую роту, другая половина была в это время на топографических съемках. Гардемарины очень быстро поняли, что в любой момент дня и ночи, в любом закоулке корабля можно ждать появления адмирала. И быстро, буквально через несколько дней, их корабельная служба наладилась. Во время учений фигура адмирала с одноглазым биноклем в руках всегда была видна где-нибудь наверху. Ничто не ускользало от него, и всякое запоздание, всякая ошибка неизбежно влекли за собой „фитиль“ (замечание, выговор, разнос). То же самое ожидало и офицеров, а командиры судов Учебного отряда всегда ожидали „пушку“, т. е. поднятие позывных корабля, сопровождаемое холостым выстрелом. Адмирал часто посещал суда Учебного отряда, вникая в тонкости занятий и оценивая работу кадет. Он не выбирал тихой погоды для парусных учений, внушая воспитанникам сознание ответственности за доверенных людей и шлюпки. Гонки перед концом плавания часто проходили при штормовой погоде.

Обычно на всех экзаменах присутствовал адмирал. Часто бывало, что знавший отлично вопросы, ему заданные, путался и ошибался из-за страха перед ним. Провалившийся оставался без отпуска.

При адмирале Чухнине уже на второй учебный год стало заметно сказываться его влияние на Корпус. По субботам шеренга в Картинной галерее становилась все короче. В лазарете стало больше порядка, больше внимания к больным. Несколько улучшилась и пища воспитанников. Но по учебной части никаких коренных реформ не было».

Дни в Морском кадетском корпусе проходили равномерной чередой, без особых перемен и потрясений. А между тем война становилась все ближе и реальнее. 29 декабря 1903 года китайский посланник в Токио телеграфировал, что если Россия не сделает уступок Японии, то последняя будет вынуждена прибегнуть к оружию. Из Рима сообщали, что получены секретные сведения о продаже Японии аргентинских военных судов и что банк в Токио получил от англичан ссуду в 37 миллионов рублей. Считали, что возможная война России с Японией выгодна Англии. И этот трагический день наступил.

26 января 1904 года, в понедельник, император Николай II записал в своем дневнике: «Утром у меня состоялось совещание по японскому вопросу; решено не начинать самим… Весь день находился в приподнятом настроении! В 8 часов поехали в театр, шла „Русалка“, очень хорошо. Вернулись домой, получил от Алексеева телеграмму с известием, что этой ночью японские миноносцы произвели атаку на стоявших на внешнем рейде „Цесаревич“, „Ретвизан“ и „Палладу“… Это без объявления войны. Господь да будет нам в помощь!»

В тот же день в корейском порту Чемульпо погибли в неравном бою с японской эскадрой крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец». 28 января все газеты опубликовали царский манифест. В нем объявлялось всем подданным, что «…в заботах о сохранении дорого сердцу нашего мира, нами были приложены все усилия для упрочнения спокойствия на Дальнем Востоке. В сих миролюбивых делах Мы изъявили согласие на предложенный японским правительством пересмотр существовавших между обеими империями соглашений по корейским делам. Возбужденные по сему предмету переговоры не были, однако, приведены к окончанию, и Япония, не выждав даже получения последних ответных предложений Правительства нашего, известила о прекращении переговоров и разрыве дипломатических отношений с Россиею.

Не предуведомив о том, что перерыв таковых отношений знаменует собой открытие военных действий, японское правительство отдало приказ своим миноносцам внезапно атаковать нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт-Артур.

По получении о сем донесения Наместника нашего на Дальнем Востоке, Мы тотчас же повелели вооруженною силою ответить на вызов Японии…»

В российских и зарубежных газетах замелькали многочисленные сообщения, которые сходились в том, что в январе 1904 года перевес японского флота над русским дал Японии решимость начать войну. Столичная пресса, публикуя первые сообщения с театра военных действий и перечисляя наши неудачи и потери, дала уничижительную оценку ремонтной базе Порт-Артура: в построенные там доки не помещались броненосцы и другие крупногабаритные суда.

Газета «Кронштадтский вестник» сообщала, что читатели в разных городах России буквально атаковали корреспондентов вопросами: «Правда ли, что Порт-Артур пал? Почему Балтийские корабли не поспели на выручку? Почему пассивно вела себя Тихоокеанская эскадра и не сражалась с японцами вместе насмерть, как крейсер „Варяг“ в Чемульпо?»

Занятия в Морском кадетском корпусе в эти дни отошли на второй план. Обступив корпусных офицеров, гардемарины настойчиво выспрашивали о подробностях. Но те и сами мало что знали, да и воздерживались рассуждать о случившемся по первым известиям. Лишь преподаватель военно-морской истории лейтенант А.Н. Щеглов не выдержал и гневно произнес: «Ведь предупреждал же Степан Осипович Макаров, что опасно держать суда на внешнем рейде Порт-Артура! И зачем, спрашивается, Наместнику на Дальнем Востоке Алексееву в своем донесении в Петербург и в интервью корреспондентам газет приводить названия поврежденных японскими минами русских судов и давать разъяснения о характере повреждений! Зачем вообще эти сведения печатать в газетах? Японцам и их разведке как раз это и нужно знать…»

Поразительная беспечность морского командования и российских спецслужб позволили с первых же дней войны публиковать в газетах информацию о тактико-технических особенностях русских военных судов. «Патриотически» настроенные корреспонденты отечественных средств массовой информации из номера в номер публиковали материалы о новых видах артиллерийского вооружения, толщине броневой защиты русских дредноутов, их мореходных и скоростных характеристиках, типах судовых машин и конструктивных особенностях новых кораблей русской эскадры. Шустрые борзописцы не обходили своим вниманием и вопросы состава судовых команд и степени их боевой подготовки. Абсолютно прав оказался преподаватель Морского корпуса, утверждая, что вездесущей японской разведке и ее агентам оставалось только регулярно читать русскую прессу, чтобы без особого труда и риска получать необходимую оперативную информацию о своем противнике.

В Петербурге все на подъеме, полны энтузиазма. Еще бы! Русская армия и флот быстро сделают свое дело. К весне все будет закончено. Подъем духа необычайный! Толпы горожан энергично демонстрировали на улицах столицы свою ненависть к коварному врагу, выкрикивали яростные оскорбления в адрес Японии.

Газета «Котлин» 28 января 1904 года писала: «В церкви Николая Чудотворца при морском манеже прошло благодарственное молебствование по случаю радостного известия о благополучном отражении японской эскадры на Порт-Артур дружными усилиями флота и крепости. Главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал С.О. Макаров сказал: „Наши товарищи уже вступили в дело, окрещены боевым огнем, нужно будет – они лягут костьми на поле боя, сумеют выказать себя истинными героями. С театра военных действий приходят и будут приходить известия то хорошие, то худые. Но пусть не дрогнет ничье сердце. Мы – русские. С нами Бог! Ура!“

Трудно описать взрыв героического восторга, овладевшего моряками, все рвались в бой. Начали поступать многочисленные пожертвования для приобретения судов морского флота».

В Морском кадетском корпусе также царил «подъем духа – необычайный». В учебном заведении ожидали визита царя. 28 января 1904 года все 6 рот Морского корпуса построили в столовой зале. Воспитанники казались взволнованными и возбужденными. Всех охватило небывалое чувство патриотизма и гордости за свой флот. Кадеты и гардемарины, все до единого, желали принять участие в войне с Японией.

Николай II и императрица появились в сопровождении генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича, управляющего Морским министерством адмирала Ф.К. Авелана и свиты.

«Дерзкий враг напал на нас… – так начал царь», – вспоминал впоследствии контр-адмирал ВМС СССР В.А. Белли. «Император долго говорил, что Япония будет наказана, что храбрые русские воины сокрушат неприятеля…»

Г.К. Граф в своих записках более восторженно описывает этот визит Николая II в Морской корпус: «Государь вышел на середину фронта и поздоровался со всеми. Это мы еще понимали. Но с того момента, как он приказал нам, гардемаринам, выйти вперед и приблизиться к нему, все последующие события ощущались и переживались как во сне. Его теплые и приветливые слова, обращенные к нам, поздравления с производством нас в офицеры и затем неистовый восторг – все это слилось в одно неизгладимое ощущение…»

Действительно, в этот день всех старших гардемаринов царь торжественно и досрочно произвел в офицеры. Одним из них немедленно предстояло отправляться в далекий Порт-Артур и Владивосток, другим – пополнить экипажи достраивавшихся на стапелях петербургских судостроительных заводов броненосцев и крейсеров.

Из этого выпуска, который был назван «Первым Царским», десять первых по выпуску гардемаринов получили от Николая II согласие на прикомандирование к Тихоокеанской эскадре в Порт-Артуре. Они героически сражались, и трое из них погибли в морских боях с японским флотом.

Большинство же гардемаринов вошло в состав экипажей кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры контр-адмирала 3. П. Рожественского, и 23 мичмана из этого выпуска трагически погибли в Цусимском сражении.

Как завидовали воспитанники в тот морозный январский день старшим гардемаринам «Первого Царского» выпуска, которые на полгода раньше удостоились офицерских мундиров. Оставшиеся в корпусе наивно думали, что «они-то успеют повоевать с японцами, а им еще учиться и учиться. Нет, им, вероятно, не успеть поучаствовать в священной войне с коварным противником!»

В этот же день, в среду, Николай II, уставший от многочисленных визитов, запишет в свой дневник: «День прошел без известий с Дальнего Востока. По городу, конечно, ходили разные слухи, в особенности – о поражении японского флота. В 3 часа поехали вдвоем в Морской корпус, где я произвел всех старших гардемарин в офицеры. Посетив лазарет, уехали к себе в карете, облепленной кадетами. Погулял, пили чай у Мама. Читал до и после обеда и отвечал на многочисленные телеграммы».

Война началась за год до завершения российской судостроительной программы, в период, выгодный Японии. Ее флот был приведен в полную боеготовность и имел к началу военных действий численное превосходство перед русской Тихоокеанской эскадрой, базирующейся в Порт-Артуре.

События на Дальнем Востоке развивались совсем не так, как предполагали воспитанники Морского корпуса, и далеко не победоносно для России. Побед вообще не было, напротив, уже в первые недели войны газетные сообщения пестрели заголовками о гибели военных судов эскадры Тихого океана. Русские же войска постоянно отходили «на заранее укрепленные позиции». В увольнении в городе, посещая знакомых и родных, кадеты и гардемарины не раз ловили на себе укоризненные взгляды и постоянно выслушивали в свой адрес замечания горожан, выражавших неудовольствие действиями императорского флота: «Плохо, кое-как воюют ваши моряки!» Невольно воспитанникам приходилось являться свидетелями критики в адрес царствующего дома и шефа флота великого князя генерал-адмирала Алексея Александровича, прозванного «куском августейшего мяса». В петербургских домах и аристократических салонах теперь открыто злословили о том, что генерал-адмирал «выкинул немалые казенные деньги на свою любовницу-итальянку и что флотом августейший шеф практически не занимается». «Загубили „Варяг“ – прекрасный крейсер! – слышали воспитанники Морского корпуса, бывая в домах чиновного Петербурга. – Неужели вовремя не могли уйти из Чемульпо?! И затопили-то, говорят, на мелком месте. Теперь японцы без особых трудов его поднимут, отремонтируют, и русский военный корабль будет воевать против своего родного флота!»

Война почему-то не шла на Японских островах, как думали многие в первые дни боевых действий, явно недооценивая силы и возможности противника. Наоборот, японская армия, высадившись на материк и оккупировав Корею, победоносно продвигалась в Манчьжурию и уже осадила Порт-Артур. Затонул, подорвавшись на минах, флагманский броненосец «Петропавловск», на нем погиб командующий флотом Тихого океана вице-адмирал С.О. Макаров – надежда россиян и отечественных военно-морских сил.

Горько и нелегко было все это слышать молодым людям, избравшим своей профессией флотскую службу и мечтавшим стать морскими офицерами. Граждане России и воспитанники Морского кадетского корпуса теперь надеялись и верили, что 2-я Тихоокеанская эскадра, формируемая в Петербурге из судов Балтийского флота, сможет изменить ход кровопролитной войны. В цехах Нового Адмиралтейства, Балтийского завода и мастерских Кронштадта тысячи рабочих достраивали броненосцы, крейсера и ремонтировали старые корабли Балтфлота, которым предстоял долгий путь через три океана на Дальний Восток, в Порт-Артур. На них уже приступили к выполнению служебных обязанностей молодые мичманы «Первого Царского» досрочного выпуска 1904 года.

На 2-ю эскадру возлагали радужные надежды, верили, что она, соединившись с 1-й Тихоокеанской эскадрой, добьется господства на море, прервет снабжение японской армии в Корее и Маньчжурии и таким образом переломит ход войны в пользу России.

Эскадра собиралась спешно, в суматохе. В ее состав вошли разнотипные суда, в том числе и довольно старые, плохо вооруженные. С любезной «помощью» отечественной прессы, освещавшей процесс формирования морской армады, ее состав, технические характеристики всех кораблей, их вооружение, численность команд и степень их подготовки вновь стали во всех подробностях известны японцам задолго до ее выхода в поход из Кронштадта.

Весенний Петербург радовался теплым дням, солнцу, окончанию томительной и тревожной северной приморской зимы. Готовились к святым пасхальным дням. По случаю мобилизации флота магазин Альфреда Майера (Садовая, 26) в доме Пажеского корпуса по самым выгодным ценам изготовлял господам морским офицерам, причем в 24 часа, прекрасную форменную одежду. Конкурент этой известной фирмы, «Универсальный Торговый дом Г. Краут и С Беньяминсон» (Загородный, 10), также всюду помещал свои предпраздничные объявления, оповещая господ моряков и выпускников Морского корпуса о том, что они по случаю мобилизации флота за те же 24 часа для господ офицеров, едущих на Дальний Восток, изготовляют „полную обмундировку“ из прекрасного материала, но с большой скидкой.

Как бы то ни было, события на берегах Тихого океана – одно, а повседневная жизнь Петербурга и Морского корпуса – другое. Кадеты продолжали осваивать премудрости морских наук, мечтали о днях, когда, отплавав предпоследнюю кампанию на судах Учебного отряда, станут старшими гардемаринами. Однако в суете будней старейшего военно-морского учебного заведения стало замечаться некоторое уныние. Что-то нарушилось и изменилось в привычном течении дней быта кадетов и гардемаринов. Виновниками этого являлись одна за другой неудачи на суше и море в боях с японцами. Эскадра Тихого океана практически бездействовала, плотно блокированная в Порт-Артуре японским флотом. Попытки прорыва блокады закончились полной неудачей.

Гардемарины впервые стали задумываться, а так ли все хорошо в российском флоте, состоятельны ли решения, принимаемые в Главном Морском штабе наместником царя на Дальнем Востоке и главнокомандующим военно-сухопутными и морскими силами адмиралом Е.И. Алексеевым.

Весной 1904 года для гардемаринов наступила пора экзаменов. На Большой Неве, у Николаевской набережной, напротив здания Морского корпуса, швартовались суда Учебного отряда. Кадетов и младших гардемаринов ожидало очередное учебное плавание. В эти же весенние дни был обнародован указ о назначении вице-адмирала Г.П. Чухнина главным командиром Черноморского флота. Гроза воспитанников и корпусных офицеров срочно отбыл к своему новому месту службы – в Севастополь.

Гардемарины и кадеты без сожаления распрощались с недолго правившим Морским корпусом адмиралом. Его строгие требования и безжалостные гонения на нарушителей дисциплины, излишнее увлечение маршировкой и военной муштрой быстро забыли как дурной сон.

Директором Морского кадетского корпуса тем же указом назначили контр-адмирала Н.А. Римского-Корсакова, добродушного и интеллигентного человека, сердечно относившегося к воспитанникам. Эти качества нового руководителя военно-морского учебного заведения ни в коей мере не способствовали снижению дисциплины, налаженной в корпусе его грозным предшественником.

Николай Александрович Римский-Корсаков окончил Морское училище в 1870 году. Много плавал на кораблях Балтийского флота и Дальневосточной эскадры. В 1875 году он назначается адъютантом генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича и одновременно – старшим офицером крейсера I ранга «Дмитрий Донской». В 1894 году капитан I ранга Римский-Корсаков командует броненосцем «Генерал-адмирал Апраксин» и одновременно является командиром Гвардейского экипажа. В 1901 году он назначается архангельским военным губернатором и принимает деятельное участие в оборудовании и переоснащении порта Архангельска.

На посту директора Морского кадетского корпуса и Николаевской Морской академии Николай Александрович оставался до 1906 года, когда 7 августа высочайшим указом его назначили товарищем морского министра. По воспоминаниям воспитанников корпуса, адмирал отличался редкой добротой, тактом и заботливостью о кадетах и гардемаринах. Его искренне уважали и любили. За свою доброту и человечность вице-адмирал был наделен воспитанниками прозвищем Апостол.

Тяжело переживал Морской корпус события русско-японской войны. Кадеты и гардемарины с волнением и тревогой следили за сводками военных действий, переходя от надежд к отчаянию. Интерес у молодежи к военно-морской карьере в эти дни значительно возрос. Весной 1905 года в младший специальный класс корпуса на 40 объявленных вакансий поступило более 300 прошений с просьбой о разрешении участвовать в конкурсных экзаменах. Проходные баллы по результатам конкурса набрали более 100 кандидатов. По особому распоряжению управляющего Морским министерством в младший специальный класс тогда приняли не 40, а 70 человек.

Гардемарины ежедневно прослеживали по карте продвижение на Дальний Восток 2-й Тихоокеанской эскадры иод командованием контр-адмирала 3. П. Рожественского. Сам факт похода русской армады широко обсуждался российскими газетами, они регулярно печатали оптимистическую информацию, полную надежд на то, что корабли Балтийского флота переломят события на море. Зарубежные же публикации настораживали и тревожили. Большинство иностранных корреспондентов считали, что Япония и ее союзница Англия не останутся равнодушными к посылке столь значительного подкрепления для кораблей Тихоокеанского флота в Порт-Артуре и, безусловно, постараются создать на всем пути следования эскадры различные препятствия военного и дипломатического характера. Полагали, что противники России не остановятся даже перед разного рода политическими демаршами и диверсионными актами. В сознание же русских моряков усиленно внедрялось чувство опасности, ожидания попыток «коварного врага» ослабить эскадру уничтожением ее отдельных кораблей, а также попытками любыми способами задержать их продвижение к месту назначения. Упорно распространялись слухи о постановке мин на путях следования русских военных судов и муссировались предположения о готовящихся ночных атаках японских миноносцев и подводных лодок. Россия не располагала точными сведениями о наличии у Японии подводных судов, но по отдельным агентурным данным было известно, что в Англии и Америке осуществлялась постройка субмарин по заказу Японии.

Вскоре вера в предстоящую победу 2-й Тихоокеанской эскадры у воспитанников Морского корпуса значительно угасла. Гардемарины прочитали в газете «Новое время» статью, подписанную неким Прибоем. Ее автором оказался капитан II ранга Н.Л. Кладо – преподаватель Николаевской Морской академии, расположенной в здании корпуса на Васильевском острове. Его часто видели воспитанники и хорошо знали офицеры. В статье говорилось, что на успех эскадры адмирала Рожественского есть лишь одна надежда, а уверенности нет. «Крамольный» номер газеты запретили читать гардемаринам, ибо Кладо, кроме пессимистического прогноза об успехе похода на восток кораблей Балтийского флота, в этой же статье разразился резкой критикой в адрес Морского министерства, обвиняя руководство флота в непродуманных и малоэффективных действиях. Автор публикации утверждал, что эскадра адмирала Того в 1,8 раза сильнее 2-й Тихоокеанской эскадры, которой с ходу придется вступить в тяжелые бои у чужих берегов с полным сил и хорошо вооруженным противником. На помощь отряда крейсеров из Владивостока надеяться не приходилось, а 1-я Тихоокеанская эскадра была к этому времени плотно блокирована с суши и моря в Порт-Артуре.

Статью Н.Л. Кладо, несмотря на запрет, воспитанники все же прочитали и бурно обсуждали со своими преподавателями и воспитателями. Публикация взбудоражила не только моряков, но и петербургских обывателей. Чтобы успокоить своих подданных, царь распорядился спешно готовить к походу на Дальний Восток дополнительную 3–ю эскадру кораблей под командованием контрадмирала Н.И. Небогатова (ее профессионалы назвали «гирей на ногах адмирала Рожественского», ибо суда 3–й эскадры не выдерживали никакого сравнения с кораблями японского флота по своим тактико-техническим характеристикам).

Представление о масштабах трагедии Тихоокеанского флота на Дальнем Востоке гардемарины Морского кадетского корпуса получили, прослушав лекцию капитана I ранга Н.О. фон Эссена – героя Порт-Артура и Георгиевскою кавалера. В тот день воспитанники заняли места на хорах зала Главной морской библиотеки в Адмиралтействе. Внизу, в креслах, расположились известные адмиралы, генералы по Адмиралтейству и старшие морские офицеры. Мест для желавших прослушать лекцию не хватило, пришлось срочно поставить в проходах дополнительные стулья.

Командир прославленного крейсера «Новик», а затем броненосца «Севастополь» – единственного корабля, до последнего своего часа не прекращавшего вести огонь по японцам, говорил резко и нелицеприятно, называл имена, звания и должности, виновных в позорной сдаче Порт-Артура. Не менее резко звучали слова героя-моряка о легкомыслии морских начальников, неподготовленности к войне с прекрасно вооруженным и хорошо оснащенным японским флотом, постоянной неразберихе, виновниками которой назывались наместник на Дальнем Востоке адмирал Алексеев, Морское министерство и Главный Морской штаб.

Докладчик считал необходимым проведение оперативных реформ Морского ведомства и коренных изменений в системе подготовки кадров для экипажей боевых кораблей, в оснащении флота новейшими артиллерийскими орудиями и боеприпасами…

В Морском корпусе уже в конце 1904 года начали распространяться слухи о втором досрочном «Царском выпуске» старших гардемаринов. В начале февраля 1905 года слухи превратились в реальный приказ об их производстве в офицеры досрочно. Новые мундиры выпускникам шили спешно. К середине февраля они сдали все экзамены. Гардемаринов построили в столовой зале, и ротный командир торжественно зачитал телеграмму на имя директора Морского кадетского корпуса контр-адмирала Римского-Корсакова от министра императорского двора. В ней сообщалось, что 21 февраля 1905 года в Царскосельском дворце «будут иметь счастье представиться Его Императорскому Величеству государю императору удостоенные к производству в офицеры – гардемарины вверенного вам корпуса (в гардемаринской форме)».

В 10 часов утра выпускники специальным поездом выехали в Царское Село. Было довольно тепло, и даже накрапывал небольшой дождь. В утренних газетах вновь опубликовали скверные известия с Дальнего Востока. Куропаткин дал себя обойти и под напором японской пехоты, наступавшей с трех сторон, вынужден был срочно отвести русские войска к Телину.

Неудачи и поражения угнетали и раздражали будущих офицеров флота. На станции гардемаринов ожидали придворные экипажи – каждый на четверых. Церемония представления императору кандидатов, удостоенных к производству в офицеры, прошла довольно быстро. Николай II в мундире капитана I ранга обошел строй гардемаринов, поздравил их с досрочным производством в мичманы и произнес небольшую напутственную речь, в коей отсутствовали упоминания о драматических событиях в войне с Японией, о сдаче Порт-Артура и поражениях русской армии на полях Маньчжурии. Однако, демонстрируя известную всем память на лица, царь поинтересовался у гардемарина Жоржа Клодта фон Юргенсбурга, будущего адъютанта морского министра, о здоровье его батюшки – камергера.

В 2 часа счастливые мичманы – надежда отечественного флота – выехали из Царского Села в Петербург.

Высочайшим приказом по Морскому ведомству в феврале 1905 года из Морского кадетского корпуса досрочно выпущены 121 человек, получившие назначения на корабли, базировавшиеся во внутренних морях Российской империи. В этот радостный для гардемаринов день, понедельник, 21 февраля, император Николай II записал в своем дневнике: «После доклада дяди Алексея поехал в 12 часов в Большой дворец. В портретной комнате были собраны гардемарины и инженеры-механики в числе 160 человек. Поздравил их офицерами. Затем они были накормлены завтраком. В 3 часа у нас на площадке представлялся 6–й батальон Владивостокской крепостной артиллерии (бывший 6–й Кронштадтский) по случаю отъезда к месту назначения. Мама и Алике смотрели с подъезда. Гулял, было тепло… обедали… занимались складыванием бумаги в конверты для раненых и больных военно-санитарного поезда Алике».

Вскоре газеты принесли печальные вести. На первой странице воспитанники и офицеры Морского кадетского корпуса прочитали экстренное сообщение о сражении 14 мая 1905 года при Цусиме. Эскадра адмирала Рожественского перестала существовать. Более 6000 балтийских моряков погибли в бою с японским флотом. Из 38 кораблей, направленных на Дальний Восток, 22 нашли себе могилу в водах Корейского залива. Гибель кораблей Балтийского флота в Тихом океане явилась заключительным актом исторической драмы, не имеющей себе равных во всей военно-морской истории. Первые известия о разгроме японцами Балтийской эскадры приходили в Россию сначала в виде смутных и довольно сбивчивых слухов. Но потом, к вечеру, сомнения были рассеяны. Все ждали чуда, так страстно его желали, что не обращали внимания на явную слабость наших позиций и возможностей. Под желаемое подгоняли цифровые данные, убеждая себя, что эскадра, направленная на Дальний Восток, сильнее японской. Чуда не свершилось, суровая действительность самым беспощадным образом разрушила все иллюзии. Петербургские газеты писали: «Мы не хотели смотреть грозному призраку прямо в лицо, и теперь, когда этот призрак обратился в действительность, нам вдвое тяжелее поднять на него глаза.

Японцы одержали верх благодаря своему огневому перевесу и превосходству в тактике, используя артиллерию в выгодной для них обстановке, сосредоточив огонь на лучших русских броненосцах. В условиях крайне невыгодных для русских кораблей, общая эффективность стрельбы российских броненосных отрядов оказалась в три раза ниже, чем у японцев. Четкий маневр командующего флотом адмирала X. Того был направлен на создание благоприятных условий для действий тяжелой артиллерии. Маневр оказался достаточно эффективным средством для уклонения от попадания русских снарядов».

Позднее английский военно-морской историк X. Вильсон скажет: «У русских не было недостатка в храбрости, они держались до конца, но не проявили инициативы и предприимчивости». Большинство русских, английских и французских экспертов, анализируя детали боя при Цусиме, единодушны в мнении: «Бой был проигран русской эскадрой через 40 минут после открытия огня».

Французский же военный комментатор капитан I ранга маркиз де Баленкур напишет замечательные слова в статье «К бою при Цусиме»: «Пройдет менее столетия, и учителя истории будут рассказывать нашим внукам, что 28 (15) мая 1905 года русские были разбиты наголову при Цусиме. Разбиты наголову – бесспорно, но позорно – нет, никогда! Разве можно считать позорной гибель 22 судов с поднятым флагом и потерю 6000 человек, предпочтивших смерть позорной капитуляции». Слабое утешение в проигранной войне.

Да, так оно в действительности и было. Шесть тысяч русских матросов и офицеров, выпускников Морского кадетского корпуса, предпочли смерть позорной капитуляции. Однако, к сожалению, капитан I ранга маркиз Баленкур опустил все же некоторую весьма позорную для российского флота деталь боя. Речь идет о факте капитуляции командующего отдельным отрядом кораблей контр-адмирала Н.И. Небогатова.

Корабли 3–й эскадры (отдельного отряда соединения адмирала 3. П. Рожественского, главными силами которого являлись броненосцы «Император Николай I» – флагманский корабль адмирала Н.И. Небогатова, «Адмирал Ушаков», «Адмирал Сенявин», «Генерал-адмирал Апраксин», «Орел» и крейсера «Владимир Мономах» и «Изумруд») утром 14 мая 1905 года, в первый день Цусимского сражения, вступили в него одновременно с кораблями 2-й Тихоокеанской эскадры. Уже в первой фазе дневного боя офицеры удивлялись действиям своего командующего. Адмирал Небогатов не выстроил отряд в строй пеленга влево для улучшения условий стрельбы по японским кораблям, не указал сигналом распределение целей кораблям отряда, также как и не обозначил главную цель личным примером. В русской боевой линии возникло замешательство. Корабли уменьшали скорость и отворачивали во избежание столкновений. Огонь японских броненосцев и крейсеров по скоплению основных сил отряда Небогатова оказался эффективным.

В последней фазе боя, когда тяжело раненный командующий эскадрой адмирал Рожественский передал управление кораблями Небогатову, тот не торопился принимать самостоятельные решения.

15 мая, в 5 часов утра, корабли отряда Небогатова оказались в полукольце пяти боевых отрядов японцев, корабли которых начали пристрелку по русским броненосцам. Небогатов был потрясен и подавлен наносимыми его броненосцам повреждениями и эффективностью огня японского флота.

Несмотря на то что на кораблях отряда все были готовы продолжать бой, командующий, неожиданно для большинства подчиненных выказав малодушие, отдал приказ прекратить сопротивление. На русских судах офицеры и матросы вдруг с изумлением и негодованием увидели, как на флагманском корабле Небогатова – броненосце «Император Николай I» – взвился невиданный в истории российского флота сигнал о сдаче, набранный по международному своду. На виду у всех флагман застопорил ход и поднял на мачте японский флаг. Позже командующий отрядом оправдывал свою трусость и решение желанием спасти 2000 моряков от неминуемой гибели. Сигнал адмирала Небогатова о сдаче продублировали командиры «Орла», «Генерал-адмирала Апраксина» и «Адмирала Сенявина». Лишь броненосец «Адмирал Ушаков» проявил стойкость и действовал в духе лучших боевых традиций российского флота. Командир броненосца выпускник Морского корпуса капитан I ранга В.Н. Миклуха отклонил предложение о сдаче и продолжил бой с превосходящими силами противника. Расстреляв боезапас, русские моряки затопили броненосец. Вместе с командиром на корабле погибли старший офицер капитан II ранга А.А. Мусатов, старший минер лейтенант Б.К. Жданов, инженер-механик капитан Ф.А. Яковлев и еще 88 офицеров и матросов.

Вернувшиеся в Россию из плена офицеры свидетельствовали, что ни один из командиров броненосцев отряда Небогатова не решился отказаться от выполнения преступного приказа своего адмирала или хотя бы попытаться уничтожить свой корабль. Протест офицеров против позорной сдачи японцам и их предложения о затоплении кораблей были решительно отклонены. Подобного позора в истории российского флота еще не случалось. Адмирал Небогатов нарушил все уставные положения о ведении морского боя. Еще в 1720 году в первом Морском уставе, разработанном под руководством и при непосредственном участии Петра I, говорилось: «Все воинские корабли российские не должны ни перед кем спускать флаги, под штрафом лишения живота.

В случае бою, должен капитан корабля или командующий не токмо мужественно против неприятеля биться, но и людей к этому словами, а паче, дабы мужественно бились до последней возможности, и не должен корабля неприятелю отдать, ни в каком случае, под потерянием живота и чести.

Буде же офицеры, матрозы без всякой причины допустят командора своего корабль здать, или из линии боевой уйтить, и ему от того не отсоветуют, или в том его не удержат, тогда офицеры казнены будут смертию, а прочие с жеребья десятой повешены».

Малодушие, проявленное адмиралом Небогатовым, и сдача им японцам остатков русской эскадры вызвали резко отрицательную реакцию высшего руководства флота, командиров боевых кораблей и особенно – молодых офицеров. В своих воспоминаниях «На „Новике“» и «Моряки» выпускник Морского кадетского корпуса Г.К. Граф писал о нарушении адмиралом Небогатовым воинских традиций и офицерской чести. Его рассуждения были вполне созвучны строкам Морского устава Петра Великого. Воспитанник знаменитого военно-морского учебного заведения отмечал: «На всякой эскадре или отдельном военном корабле лежит также обязанность: если даже нет никаких шансов победить, то все же вступить в бой и погибнуть, а не сдаться. Это не логика, а воинский долг, и этот долг не только красивый жест: выполнение его до конца не менее важно, чем победа, потому что в нем лежит чувство народной гордости. Как бы сдача не оправдывалась обстоятельствами, она всегда его оскорбит».

В декабре 1906 года в Кронштадте состоялся военно-морской суд, признавший виновными в позорной капитуляции командующего отрядом Н.И. Небогатова и его офицеров В.В. Смирнова, С.И. Григорьева и Н.Г. Лишина. Их приговорили к смертной казни, замененной Николаем II десятилетним заключением в крепости.

Вместе с ними также осудили старших офицеров, спустивших на своих броненосцах Андреевский флаг и поднявших на флагштоке флаг Страны восходящего солнца.

Вместе с россиянами воспитанники Морского кадетского корпуса переживали этот ужас, национальный позор и унижение. Что же будет теперь? Японцы высадятся во Владивостоке, захватят Сахалин? Нужен мир! Оставалось ждать и следить за сообщениями прессы о результатах поездки в Штаты статс-секретаря С.Ю. Витте, отправленного русским императором для заключения мира при посредничестве североамериканского президента Томаса Вудро Вильсона. Однако, направляя представителя Российской империи на мирные переговоры, Николай II в душе надеялся, что из этого дела ничего не выйдет – переговоры будут сорваны, а война продолжена. Царь был твердо уверен, что Япония истощена своей удачной войной гораздо больше, чем Россия – своей неудачной. Он настаивал на необходимости затягивания военных действий, что, по его мнению, в итоге обязательно должно привести к победоносному завершению войны. И все же под давлением обострившейся революционной ситуации в стране и настоятельных советов глав иностранных союзных правительств летом 1905 года царь все же согласился начать в Портсмуте мирные переговоры с Японией.

К удивлению Николая II, японцы проявили, не без давления Англии и США, желание заключить мир и приняли все условия Витте. Подобная новость, по словам очевидцев, не обрадовала русского царя, а повергла его в глубокое отчаяние. Придворный историк Ольденбург хотя и приписывал столь успешное заключение мира мудрости царя, в то же время писал, что «если бы в тот период в России не было „пораженца“ Витте, то Николай II, вероятно, продолжил бы войну до победного конца».

Согласно Портсмутскому мирному договору, Россия сохранила свое великодержавное положение на Дальнем Востоке, рассчитавшись за свое полное и позорное поражение лишь уступкой Японии южной половины Сахалина до 50-й параллели с прилегающими островами и всем государственным имуществом. Площадь и население аннексируемой Японией территории были не столь велики, но она имела серьезное стратегическое и экономическое значение – блокада японцами Татарского пролива и потеря богатых месторождений полезных ископаемых в этой части острова.

И все же, что бы там ни говорили, С.Ю. Витте, вопреки воле царя, блестяще провел мирные переговоры и вынудил императора пожаловать ему графский титул. Царское окружение тут же присвоило русскому дипломату прозвище Граф Полу сахалинский. Петербуржцы же, преисполненные чувством глубокой благодарности к человеку, положившему конец долгой кровопролитной и в высшей степени непопулярной войне, искренне благодарили его.

1 октября 1905 года воспитанники Кадетского корпуса прочитали опубликованный в газетах царский манифест об утверждении мирного договора между Россией и Японией. «Вся Русь, от мала до велика, обнажая головы, благоговейно обратилась с благостной молитвой ко Всевышнему», – писала русская пресса.

В России стало неспокойно: в городах – стачки рабочих, забастовки на фабриках и заводах. Политические стачки оказали огромное влияние на армию и флот – опору трона. По всем флотам прокатилась мощная волна восстаний. Начало положил Кронштадт – главная база Балтийского флота. Не успело правительство подавить восстание на Балтике, как через несколько дней – 30 октября 1905 года – на другом конце империи вспыхнуло восстание Владивостокского экипажа.

Революционно настроенные балтийцы выдвинули политические требования: свободно проводить собрания, участвовать во всех политических манифестациях. Моряки требовали отмены чинопочитания и права матросов на чтение газет и т. д. Команда крейсера II ранга «Алмаз», героически прорвавшего блокаду японских броненосцев и прибывшего во Владивосток, даже потребовала оставить на судне великого князя Александра Михайловича в качестве заложника – требование удивительное по своей дерзости и не очень понятное. В своей «Книге воспоминаний» Александр Михайлович писал, что из-за болезни сына он на время оставил свой крейсер, а когда опасность миновала и можно было вернуться на командный мостик, великий князь получил записку, в которой указывалось, что команда крейсера «Алмаз» ждет его прибытия на корабль, чтобы заключить под стражу в качестве заложника.

Узнав об этом, император Николай II в приватной беседе с Александром Михайловичем сказал: «Я глубоко огорчен, Сандро, но в данном случае тебе ничего не остается другого, как подать в отставку. Правительство не может рисковать выдать члена императорской фамилии в руки революционеров…» Великий князь вспоминал: «Я сидел за столом, напротив царя, опустив голову. У меня не было более сил спорить. Военное поражение, реки крови и, в довершение всего, – мои матросы, которые хотели захватить меня в качестве заложника. Заложник! Такова была награда за те 24 года, которые я посвятил флоту. Я пожертвовал всем – моей молодостью, моим самолюбием, моей энергией – во славу нашего флота. Когда я разговаривал с матросами, я ни разу в жизни не повысил голоса. Я радел об их пользе перед адмиралами, министрами, Государем! Я гордился тем, что матросы на меня смотрели как на своего отца и друга, и вдруг – заложник! Я ненавидел такую Россию!»

Японская война тяжелым бременем и национальным горем легла на государство. Поражение жестоко ранило чувства русских патриотов. Известие о проигранной войне производило не только тягостное впечатление, но и вызывало многочисленные вопросы общественности о первопричинах бедствия и неудач. Начались поиски конкретных виновников национальной трагедии.

Начиная с осени 1905 года популярный ежемесячный журнал «Морской сборник», издаваемый под наблюдением Главного Морского штаба и редактируемый полковником П. Вербицким, стал регулярно публиковать статьи авторитетных флотских специалистов, пытавшихся разобраться в причинах столь серьезных неудач российских морских сил в войне с Японией.

Большинство авторов подобных аналитических работ среди основных причин поражения отечественного флота в Порт-Артуре и Цусимском сражении единодушно называли слабую подготовку офицерского состава к условиям ведения современного морского боя. И действительно, русско-японская война 1904-1905 годов стала суровой и объективной проверкой качества подготовки выпускников Морского корпуса. Офицеры военных кораблей русского флота, проявив себя храбрыми моряками, достаточно грамотными специалистами в техническом отношении, в бою, за небольшим исключением, оказались несостоятельными. Война на море вскрыла неправильное понимание офицерами роли и значения флота в конкретных боевых условиях, неумение эффективно проводить военную операцию, правильно выбрать наиболее оптимальные способы ведения морского боя и применения того или иного вида оружия. Все флотские специалисты – авторы публикаций в журнале – были солидарны в довольно нелицеприятном заключении, что одной из причин подобной несостоятельности офицеров флота явилась их недостаточная подготовка в Морском корпусе. Саму же постановку военно-морского образования в России на тот период все признали довольно слабой и недостаточно эффективной по своим результатам.

Капитан II ранга Е. Небольсин в статье «Реформа Морского корпуса» писал, что «Морской корпус страдает теми же недостатками, как и все наши закрытые учебные заведения… Какой запас знаний и какие качества приносит на службу молодой мичман, только что вышедший из стен учебного заведения? Будем судить строго, чтобы с такою же строгостью отнестись впоследствии к предлагаемым реформам. Сегодняшние знания морских наук у мичманов, выпущенных из Морского корпуса, ниже посредственного; общее развитие – среднее. В большинстве случаев уровень воспитания морских офицеров находится в зачаточном состоянии, а чувство товарищества развито слабо. Ощущается недостаточное развитие у молодых офицеров таких важных понятий, как чувство воинского долга, выдержки и дисциплины. Обращает на себя внимание довольно слабое физическое развитие и здоровье выпускников корпуса, их общая вялость и отсутствие энергии». Не исключено, что автор несколько преувеличил негативные черты образа выпускника Морского корпуса начала XX века, но подобную характеристику молодым офицерам, правда в более деликатной форме, дала также и специальная комиссия Морского министерства, ознакомившаяся с работой учебного заведения.

Преподаватель Николаевской Морской академии, известный военно-морской теоретик и историк Н.Л. Кладо в статье «К реформе военно-морских учебных заведений» выступил принципиальным противником дальнейшего приема в Морской кадетский корпус мальчиков в возрасте до 14 лет. Он полагал, что общеобразовательные классы, являющиеся по своей сути приготовительными для перехода в специальные гардемаринские учебные подразделения, в силу своей бесполезности должны быть расформированы. Общее среднее образование молодые люди с не меньшим успехом, по его мнению, могут завершить и вне стен специального морского учебного заведения. Высвобожденные от подобной реорганизации немалые финансовые средства, помещения и учебное оборудование позволили бы руководству корпуса почти вдвое увеличить подготовку и выпуск строевых офицеров для отечественного флота.

Наряду с этим мероприятием Н.Л. Кладо поставил под сомнение дальнейшую целесообразность существования в столице Морского кадетского корпуса, ибо замерзающая зимой на длительное время акватория Финского залива каждый учебный год вносит свои коррективы в дело подготовки офицерских кадров в Петербурге: весь корпус зимой учится на берегу и весь же – плавает только летом. По мнению авторитетного ученого, чтобы добиться хороших результатов в деле воспитания морских офицеров, необходимо сочетание теоретических занятий с регулярными практическими плаваниями на кораблях действующего современного флота. «В Петербурге это сделать невозможно. Поэтому остается одно, – резюмирует автор журнальной публикации, – расформировать Морской корпус в столице и перевести его в Севастополь, на берег незамерзающего Черного моря».

Назначенный весной 1905 года морским министром адмирал А.А. Бирилев после изучения многочисленных предложений и проектов по реформированию Морского кадетского корпуса даже был вынужден дополнительно учредить Специальную комиссию для пересмотра всех учебных программ по подготовке офицеров флота. Особое внимание членам комиссии предлагалось обратить на обязательное введение в учебный процесс практических предметов – морская тактика и стратегия.

Ознакомившись с работой Морского корпуса, комиссия отметила слабую подготовку воспитанников по таким важным предметам, как теория корабля и корабельная архитектура, корабельная артиллерия, минное дело, электротехника, беспроволочный телеграф, законоведение, морская администрация и морская гигиена.

Вопросы кораблевождения всегда традиционно хорошо преподавались воспитанникам корпуса. Однако, признавая это, комиссия все же рекомендовала администрации учебного заведения обратить внимание на необходимость более тщательного закрепления знаний этого предмета на практике.

По распоряжению Морского министра в учебном заведении в срочном порядке дополнительно оборудовали современные учебные кабинеты и лаборатории (электротехнический кабинет, химическая лаборатория, расширены и переоснащены физический и минный кабинеты). Впервые в корпусе введены обязательные практические занятия по радиотелеграфу, проекционному черчению и морской гигиене.

По рекомендации комиссии традиционный порядок проведения учебных занятий в специальных гардемаринских классах заменили так называемой «репетиционной системой». Новая система обучения, названная гардемаринами «репетициями», являлась достаточно прогрессивной и более эффективной. Теперь практические занятия и лекции у воспитанников специальных классов дополнялись обязательными «репетициями», предусматривавшими поэтапную сдачу преподавателям определенных разделов той или иной учебной дисциплины. Своеобразные зачеты («репетиции») проводились обычно после основных занятий, 2 раза в неделю (по вторникам и пятницам). При определенных трудностях в процессе подготовки к сдаче зачета по тому или иному разделу учебной программы гардемарин мог предварительно записаться на консультацию к преподавателю. Таким образом, новая система позволяла более детально, частями и постепенно осваивать и сдавать разделы любого учебного курса или предмета. Благодаря этому заключительный экзамен становился, по существу, подведением итогов предварительных курсовых зачетов, сданных к этому моменту преподавателям.

Комиссия рекомендовала руководству корпуса обратить более серьезное внимание на изучение математики – основы важнейших учебных курсов: мореходной астрономии, теории девиации компасов, теории артиллерийской стрельбы и целого ряда других практических специальных морских дисциплин.

Распоряжением адмирала А.А. Бирилева обновили практически весь преподавательский состав учебного заведения. В 1905 году в корпусе стали работать молодые способные преподаватели, такие как лейтенант А.Н. Щеглов – специалист по вопросам военно-морской истории, лейтенант А.И. Шейковский – бывший штурман крейсера «Новик», возглавивший курс тактической навигации. Лейтенант В.Я. Павлинов продолжил дело отца, много лет проработавшего в корпусе. Он возглавил курс теории девиации компасов. Подполковник А.П. Шершов стал во главе учебного курса корабельной архитектуры и теории корабля. Значительно улучшил преподавание вопросов морской тактики и стратегии молодой талантливый специалист лейтенант С.И. Бубнов. Он добился того, что изучение этих серьезных предметов в военно-морском учебном заведении теперь основывалось на детальном изучении боевых и технических средств потенциальных противников. Наряду с молодежью в корпусе продолжали работать и известные ученые, авторитеты с мировым именем: Ю.М. Шокальский, И.Б. Шпиндлер – авторы капитальных научных трудов и учебников по океанографии и метеорологии, полковники А.М. Бригер, В.М. Сухомель и многие другие.

Для обучения строевой подготовке и придания воспитанникам должной военной выправки в корпус специально пригласили виртуоза этого дела подполковника гвардии Алтухова. Он привел с собой несколько квартирмейстеров, окончивших Стрелковую школу. Гардемарины тех дней впоследствии с восторгом вспоминали, как Алтухов приказал своим подчиненным продемонстрировать воспитанникам ружейные приемы, маршировку и настоящую военную выправку. Всех поразило умение квартирмейстеров точно, в соответствии с уставом, носить форменную одежду, особенно фуражки, надетые на голову с точностью до миллиметра… «Да это просто цирк», – шептали друг другу гардемарины. Муштровка внедрялась с большим трудом, ибо воспитанники XX века считали своей флотской традицией ходить вразвалку – походкой «морских волков», носить фуражку не набок, а прямо и назад. Но авторитет и искусство лихого гвардейца Алтухова завораживали и покоряли юных моряков. Теперь на парадах и высочайших смотрах в Царском Селе сводный корпусной батальон маршировал только отлично и всегда возвращался с высочайшей благодарностью и ценными наградами.

Приказом морского министра в корпусе реорганизовали занятия по физической подготовке кадетов и гардемаринов. Теперь в учебном заведении преподавалась так называемая сокольская гимнастика, основу ее составляли элементы довольно оригинальных физических упражнений.

Сокольская гимнастика появилась сначала в Чехии, а позднее и в других славянских странах. В ней преобладали групповые и строевые движения (пирамиды, хороводы и пр.). Широкое ее распространение в Европе объяснялось не столько ее достоинствами с гигиенической и педагогической точек зрения, сколько воспитательно-патриотическим характером сокольских гимнастических организаций и красотой упражнений. Сокольскую гимнастику в корпусе преподавали специалисты, приглашенные из гимнастического общества «Польский сокол». В торжественных случаях преподаватели появлялись в кунтушах и конфедератках с белым пером. Гимнастику педагоги поставили образцово, при них приобрели хорошие спортивные снаряды. Особенно красиво выглядели вольные упражнения, спортивные пирамиды, упражнения с булавами и палками. По инициативе преподавателей сокольской гимнастики в Морском корпусе стали регулярно проводиться спортивные соревнования по гимнастике, спортивным играм, плаванию, фехтованию, парусным гонкам и гребле. По каждому виду спортивных соревнований администрация учебного заведения учредила специальные призовые жетоны, вручаемые воспитанникам за высокие достижения на спортивных соревнованиях.

Полагают, что именно заслугой адмирала А.А. Бирилева в деле подготовки морских офицеров являлось восстановление звания «корабельный гардемарин». Старшие гардемарины после весенних выпускных экзаменов и торжественной церемонии вручения аттестатов об окончании Морского кадетского корпуса высочайшим приказом производились в корабельные гардемарины и расписывались по боевым судам Гардемаринского отряда. В его состав входили тогда линкоры «Цесаревич», «Слава» и крейсер I ранга «Богатырь». Корабли считались лучшими боевыми единицами Балтийского флота, оснащенными новейшим оборудованием и современной по тому времени корабельной артиллерией. Офицерский состав кораблей отряда под командованием капитана I ранга И.Ф. Бострема состоял из специалистов, прошедших тяжелые испытания войной. Корабельные гардемарины приравнивались по своему положению к кондукторам флота, носившим офицерскую форму, но с черными погонами. По ряду привилегий они приближались к офицерам.

По инициативе морского министра в корпусной типографии специально отпечатали «Памятную книжку для корабельных гардемаринов», которая вручалась каждому выпускнику вместе с аттестатом об окончании корпуса. Своеобразное руководство содержало перечень статей Морского устава, определявших официальные нормативно-правовые документы, регламентировавшие повседневную деятельность корабельных гардемаринов, их жизнь и быт на военном корабле и порядок несения военной службы. Кроме того, книжка содержала «Служебные советы гардемаринам», позволявшие им, по мнению адмирала Бирилева, избегать досадных ошибок в несении нелегкой повседневной корабельной службы.

Современному читателю (и в том числе морякам), вероятно, будет интересно ознакомиться с некоторыми действительно полезными советами молодым корабельным гардемаринам тех далеких лет и статьями старого Морского устава, касающимися их службы на кораблях Гардемаринского отряда.

Согласно Морскому уставу, корабельные гардемарины со времени назначения на корабль поступали в полное распоряжение командира судна и состояли под особым надзором старшего офицера. Статьи устава уточняли также, что «гардемарины расписываются на столько же вахт, как и флотские офицеры, но никогда не менее, как на три вахты. Гардемарины входят во все судовые расписания и занимают свои места при общих судовых учениях, как то: боевой, водяной и пожарной тревогах, отражении минных атак, постановке сетей заграждения и т. д.

Гардемарины должны исполнять общие обязанности чинов флота, согласно Морскому уставу. Отношения гардемарин друг к другу должны быть проникнуты взаимным уважением и полны товарищеских чувств, однако не во вред долгу службы и требованиям служебной подчиненности.

Гардемарины размещаются на корабле отдельно от команды.

Гардемарины поочередно назначаются дежурными по помещениям гардемарин. Дежурный гардемарин наблюдает за сохранением порядка в помещении и за соблюдением приличия в нем, не допуская спору о религии и суждений о начальстве, и обязан отвращать личные неудовольствия между гардемаринами или же оканчивать их миролюбиво. Когда признает нужным, он имеет право делать гардемаринам замечания, а в случаях важных донести офицеру, заведовавшему гардемаринами, и вахтенному начальнику.

Гардемарины обязаны иметь общий стол. Перед выходом на рейд они выбирают из своей среды, по большинству голосов, содержателя для хозяйственных распоряжений…

В своем помещении все гардемарины должны быть в установленной форме одежды, ношение фуражек воспрещается. Игра на музыкальных инструментах и пение разрешается только до 10 часов вечера и за исключением времени, назначенного для учений и общих занятий или отдыха, в канун праздников после всенощной, а по праздничным дням – до окончания молитвы. Спать днем кроме времени, назначенного для отдыха, и вообще лежать – воспрещается. Гардемарины не имеют права требовать в свое помещение нижних чинов для каких бы то ни было объяснений, вообще в помещения гардемарин могут входить только вестовые и нижние чины, посылаемые с вахты или обязанные там находиться по судовым расписаниям. В помещении гардемарин никакой торг не допускается, а потому торговцы, как с товаром, так и без него, поставщики провизии и запасов, равно как и все приезжающие на судно для торговых операций, права входа в помещение гардемарин не имеют.

Корабельным гардемаринам разрешается останавливаться в гостиницах и посещать все, как Императорские, так и частные зимние театры, в которые разрешен вход офицерам.

Имея право посещать те сады и летние театры, в которые разрешен доступ офицерам, корабельные гардемарины не могут входить в имеющиеся при таких садах и театрах буфеты. В партере корабельные гардемарины могут сидеть не ближе пятого ряда, причем во время антрактов во всех без исключения театрах им запрещается в партере сидеть.

Все нижние чины, не исключая сверхсрочнослужащих, по отношению к корабельным гардемаринам должны соблюдать правила чинопочитания, как офицерам, а при общении именовать Господин Гардемарин.

Из ресторанов корабельным гардемаринам разрешается посещать рестораны только при гостиницах, а также буфеты на вокзалах железных дорог, пароходных пристанях и на пароходах: в случае нахождения в означенных ресторанах и буфетах офицеров корабельные гардемарины обязаны спросить у старшего из находящихся офицеров разрешения остаться.

При поездке внутри вагонов конно-железных дорог и трамвая и в каютах пароходов, как равно вообще в общественных местах, корабельные гардемарины могут оставаться и сидеть не иначе, как с разрешения старшего из присутствующих в этих местах офицеров.

Корабельным гардемаринам запрещается курение на улицах и в публичных местах; в местах, отведенных для курения, корабельные гардемарины могут курить с разрешения старшего из присутствующих офицеров».

Наставления и полезные советы корабельным гардемаринам являлись обобщением многолетнего опыта службы лучших морских офицеров отечественного флота. В качестве подтверждения сказанного приводим несколько служебных советов из «Памятной книжки корабельных гардемарин» 1912 года: «В морской службе нет мелочей, так как мелочь иногда приобретает большое значение, а иногда ошибка становится преступлением. Надо помнить, что нет возможности судить о том, как вы себя покажете в минуту опасности, между тем небрежность в повседневной службе на корабле заставит считать вас плохим офицером.

Офицер должен знать свою команду не только по фамилии, но и их нравственные и служебные качества.

Всякий офицер должен настолько знать свой корабль, чтобы найти в темноте задрайки непроницаемых дверей, пожарные краны, затопительные клапаны и т. п.

Никогда не позволяйте себе унизительного обращения с младшими и никогда не кричите даже на виновного. Никогда не надо бояться поступать так, как подсказывает здравый смысл, и не следует колебаться принимать решительные меры, когда этого требует безопасность корабля.

Самые драгоценные качества – суть хладнокровие и быстрота. Происходят большие несчастия, когда теряют голову и медлят в критическую минуту.

Самомнение весьма вредное качество, уверенность же в себе необходима для морского офицера, и если боязнь ответственности превозмогает, лучше уходить из морской службы.

Не надо, однако, злоупотреблять наказаниями. Хороший офицер всегда сумеет управиться с леностью или небрежностью среди своих подчиненных и не прибегая к наказаниям. Плохо, если он нуждается в помощи начальства для водворения дисциплины в своих подчиненных.

Надо быть сдержанным и вежливым с подчиненными и не надо забывать поблагодарить или похвалить их, когда они этого достойны.

Здоровье команды, бодрый дух, знание, поведение – все зависит от влияния офицеров и от примеров, которые в них видят. Там, где офицеры являются первыми при всех работах, где ничего не делается без их участия, где команда видит постоянную справедливость, желание облегчить их труд и заботу о ней, там достигаются полные результаты, помимо наложений каких-либо наказаний.

Не надо вмешиваться без толку в работу младших, давая им известную самостоятельность, останавливая, однако, когда заметно, что делается не так, как должно.

Офицер отвечает за добрую славу и гостеприимность своего корабля. Надо быть вежливым и любезным относительно всех приезжающих на ваш корабль.

Каждый офицер должен помнить, что он представитель сословия и что его неблагородный поступок ложится на честь не только его самого, но и всей корпорации».

Выпущенным из корпуса корабельным гардемаринам предстояло пройти многомесячное учебное плавание на боевых кораблях не только во внутренних водах, но и за границей. На каждого выпускника составлялся аттестационный лист, визируемый подписями всех специалистов корабля, оценивавших его успехи в период учебного плавания. Командирами боевых частей давались также объективные заключения о степени развития у кандидата в офицеры необходимых военно-морских качеств: выносливости, исполнительности, находчивости и мужества. Лишь при наличии положительной аттестации корабельный гардемарин после завершения учебного похода допускался к сдаче экзамена на первый офицерский чин – мичмана.

Учебная практика на действующих боевых судах проходила для корабельных гардемаринов в довольно суровых условиях, высочайшей требовательности. На корабле для практикантов отводились весьма тесные кубрики с подвесными койками. Вахтенная служба, занятия с судовыми специалистами, общие работы на судне, погрузка угля проходили под строгим наблюдением и оценивающими взглядами опытных морских офицеров. На якоре – обязательные шлюпочные учения, на ходу – выполнение команд вахтенных офицеров. Работа в постоянном напряжении, в ожидании насмешливого замечания начальников боевых частей корабля при любой оплошности и ошибке: «Хороши бы вы были, если бы вас сразу же произвели в мичманы!» Вероятно, это был специальный педагогический стиль, рекомендованный адмиралом Бирилевым – превратить первые дни корабельных гардемаринов в своеобразную каторгу. И это, по-видимому, являлось необходимым и целесообразным мероприятием. Гардемарины старались работать без ошибок, четко выполнять команды офицеров, и с каждым месяцем плавания они вдруг замечали, что командиры становились по отношению к ним почему-то добрее, переставали придираться и неуместно иронизировать по поводу их действий на боевом судне. Недоумение корабельных гардемаринов объяснялось довольно просто – они не замечали, как, постепенно втягиваясь в нелегкую повседневную корабельную работу, изменялись сами и вполне заслуженно завоевывали авторитет у матросов и офицеров, репутация корабля становилась для них первостепенным и ответственным делом.

После возвращения на Родину корабельные гардемарины сдавали экзамены на офицерский чин. И вот, наконец, наступал долгожданный день, когда в присутствии морского министра в корпусе в торжественной обстановке оглашался высочайший приказ по Морскому ведомству о производстве корабельных гардемаринов в мичманы флота.

23 апреля 1906 года газета «Котлин» опубликовала любопытную информацию о преобразовании Морского корпуса. В газетной статье говорилось, что «Государственный совет в заседании 17 апреля рассмотрел проект Морского министра об изменении в положении о Морском кадетском корпусе. При этом в проекте был значительно расширен круг лиц, имеющих право поступать в это учебное заведение. Установлены новый порядок выпуска гардемарин и производства их в мичманы.

Признавая нужным сохранить в силе действующие правила относительно права поступления в Морской кадетский корпус исключительно сыновей морских офицеров и потомственных дворян, департамент Государственного совета считает необходимым открыть доступ в корпус и сыновьям офицеров армии и всех классных чинов Морского ведомства, инженеров, корабельных механиков, врачей и гражданских чиновников этого ведомства.

Надлежит упразднить существующее ныне деление поступающих в корпус молодых людей в зависимости от их происхождения и преимуществ от этого.

Казеннокоштные вакансии в корпусе должны быть привилегией для сыновей морских офицеров, убитых в сражениях и умерших от ран.

Как временные, на два года, вводятся следующие правила: „гардемарины Морского кадетского корпуса, получившие звание «корабельный гардемарин» и посылаемые на 4 месяца во внутреннее и на 8 месяцев – в заграничное океанское плавание, по возвращении в порт приписки подвергаются испытаниям и производятся в мичманы“».

Через полгода та же газета «Котлин» оповестила своих читателей, что в конце ноября 1906 года «детище Петра Великого» Морской кадетский корпус, по решению Морского министерства вновь переименован – он стал называться Морским корпусом. Три его старшие роты теперь получили статус «гардемаринских», а гардемаринам младшего специального класса разрешили официально носить на погонах золотые якоря.

За 15 лет своего существования Морской кадетский корпус выпустил несколько сотен офицеров флота. Среди его питомцев можно назвать имена известных адмиралов, командиров боевых кораблей и флотоводцев. Многие из них прошли сложный, а порой драматический жизненный путь, испытывая на себе крутые повороты судьбы. Некоторых из них, оставшихся после Октябрьского переворота служить Отечеству и его морскому флоту, ложно обвинили и расстреляли.

Выпускник Морского кадетского корпуса 1898 года начальник минной дивизии контр-адмирал Г.К. Старк отличился в Моонзундском сражении и в организации обороны Кассарского плеса.

В бою 1 октября 1917 года героически сражался на Кассарском плесе с немецким линкором и 13 эсминцами противника личный состав канонерской лодки «Храбрый» под командованием воспитанника учебного заведения капитана II ранга Г.С. Пилсудского, героя обороны Порт-Артура. Вместе с канонерской лодкой в этом бою участвовали четыре русских эсминца, одним из которых («Громом») командовал выпускник Морского кадетского корпуса Э.С. Панцержанский. Его последующая деятельность была тесно связана с организацией и становлением военно-морских сил Советской республики. В разное время он командовал Онежской военной флотилией, Морскими силами Черного моря, а в 1921 году возглавил Морские силы СССР. В 1937 году начальника Морского отдела Академии Генерального штаба РККА Э.С. Панцержанского необоснованно репрессировали и расстреляли. В 1956 году его посмертно реабилитировали.

В Моонзундском сражении 1917 года отличился экипаж линкора «Слава», тогда им командовал капитан I ранга В.Г. Антонов, окончивший корпус в 1901 году. В морском сражении на рейде Куйваст корабль вел неравный бой с двумя немецкими дредноутами, вооруженными двадцатью 305-мм пушками против четырех на русском линкоре. В том тяжелом сражении борьбу за живучесть корабля возглавил его старший офицер, выпускник Морского кадетского корпуса 1905 года капитан II ранга Л.М. Галлер. Он стал одним из выдающихся руководителей советских ВМС. В 1948 году адмирала Галлера ложно обвинили, разжаловали и арестовали. Он умер в тюрьме. Реабилитирован посмертно в 1953 году. Парадоксально, но факт: постановление Совета министров № 1254-504 от 13 мая 1953 года о посмертной реабилитации и восстановлении в звании адмирала Л.М. Галлера завизировал тот же самый Н.А. Булганин, чья подпись стояла под приказом министра обороны Вооруженных Сил СССР от 3 марта 1948 года об увольнении Галлера из кадров Вооруженных Сил СССР.

В 1894 году Морской кадетский корпус окончил один из организаторов Красного флота контр-адмирал М.В. Иванов, правнук казненного 13 июля 1826 года декабриста полковника П.И. Пестеля. После казни руководителей декабрьского восстания Николай I повелел отобрать у матери сына мятежного полковника (деда М.В. Иванова) и поместить в казенный пансион для воспитания из него верноподданного гражданина России. При этом император приказал впредь именовать мальчика не Пестелем, а Иваном Ивановичем Ивановым, а все документы, связанные с его рождением, уничтожить.

Правнук декабриста М.В. Иванов до отречения Николая II от престола окончил не только Морской кадетский корпус, но и Николаевскую Морскую академию, командовал крейсером «Диана». Прославился в русско-японской войне и был известен как перспективный флотоводец. Награжден золотым оружием с надписью «За храбрость».

В феврале 1917 года он становится выборным командиром 2-й бригады крейсеров Балтийского флота. Корректный, но не заигрывающий с нижними чинами, нетерпимый ко всяким проявлениям разгильдяйства, сам человек высоких моральных установок, Модест Васильевич пользовался у революционно настроенных матросов огромным авторитетом и абсолютным доверием. Когда в августе пришел приказ Временного правительства о смещении его с должности и увольнении в отставку, матросы на митинге в Гельсингфорсе приняли лаконичную резолюцию: «Всякого другого, вместо него назначенного, выбросить за борт!»

После октябрьских событий 1917 года советская власть поручила М.В. Иванову, бывшему царскому офицеру, Военно-морской флот Республики, назначив его председателем Верховной морской коллегии с чрезвычайными правами. 22 ноября 1917 года состоялся Первый Всероссийский съезд военного флота, в работе которого принимал участие Ленин. Съезд тогда постановил: «За преданность народу и революции, как истинному борцу и защитнику прав угнетенного класса, присвоить Модесту Иванову звание контр-адмирала…» С 1919 года М.В. Иванов – начальник обороны Черного моря, а с 1921-го – инспектор морских сил ВЧК. В 1924 году контр-адмирал Иванов после увольнения в запас служил в Балтийском морском пароходстве, представительствовал в третейском суде – своеобразном арбитраже в Ленинградском морском порту, плавал на торговых судах. В суровые дни блокады Ленинграда, в феврале 1942 года, Модест Васильевич с трудом вышел из дома и направился на работу в Управление порта. Не дойдя нескольких метров до известного всем морякам «красного» здания управления, первый адмирал Советской республики упал и умер от истощения. Похоронен в братской могиле в том самом кителе, в котором он прибыл в Смольный из Гельсингфорса на прием к Ленину.

В мае 1974 года в свой первый рейс на Японию из Одессы вышел крупнотоннажный теплоход «Капитан Модест Иванов».

Известным специалистом в области морской стратегии, военно-морской администрации и истории стал капитан I ранга А.Н. Щеглов – выпускник Морского корпуса 1895 года Его авторству принадлежит первый учебник для Морского кадетского корпуса – «История военно-морского искусства», написанный в 1907 году.

Воспитанник учебного заведения, старший штурман крейсера «Варяг» и Георгиевский кавалер Е.А. Беренс возглавил Морской Генеральный штаб, а позже – и Морские силы Советской республики.

Выпускник Морского кадетского корпуса 1896 года, старший артиллерист крейсера «Варяг» С.В. Зарубаев после революции остался служить Отечеству и его флоту. В 1918 году являлся начальником Морских сил Балтийского моря, а в 1919 году назначен инспектором Высшей военно-морской инспекции.

Одним из организаторов Ледового похода 1918 года был выпускник Морского кадетского корпуса 1901 года А.М. Щастный – командующий флотом Балтийского моря и начальник военного отдела Центробалта. В 1918 году его арестовали и расстреляли по приказу Льва Троцкого.

Командующим Морскими силами Советской республики был и выпускник корпуса 1892 года контр-адмирал А.П. Зеленой.

Выдающимися теоретиками советских военно-морских сил стали выпускники Морского кадетского корпуса контр-адмирал Б.Б. Жерве и капитан I ранга М.А. Петров, в разные годы они возглавляли Военно-морскую академию. До сих пор являются актуальными их труды по разработке стратегического применения военного флота, тактике и военно-морской истории. М.А. Петров, кроме того, являлся автором проекта первого боевого устава ВМФ СССР.

В создании советских военно-морских сил велика роль выпускника Морского кадетского корпуса 1902 года контр-адмирала В.М. Альтфатера. В октябре 1918 года его назначили первым командующим Морскими силами Республики, членом Реввоенсовета. По указанию Ленина адмирал формировал Волжскую военную флотилию. 19 апреля 1919 года он скоропостижно скончался, не выдержав необоснованного недоверия и постоянного подозрения в измене.

Выпускник Морского кадетского корпуса 1900 года лейтенант А.В. Немитц в 1905 году отказался участвовать в расстреле матросов с транспорта «Прут», осужденных за участие в революционных волнениях в Севастополе. В 1906 году офицер выступил защитником на суде над арестованными матросами. Способный и грамотный морской офицер А.В. Немитц в 1907 году работал в Морском Генеральном штабе. С 1917 года командовал минной дивизией Черноморского флота, а летом того же года – флотом Черного моря. После октябрьских событий перешел на сторону советской власти и продолжал командовать Черноморским флотом. С февраля 1920 года по декабрь 1921 года руководил Морскими силами Советской республики и одновременно – работой Наркомата по морским делам. Контр-адмирал А.В. Немитц известен военно-историческими и военно-теоретическими трудами, в том числе своими книгами по вопросам морской тактики и стратегии на море.

Бывший воспитанник Морского кадетского корпуса П.В. Мессер, окончивший его в 1903 году, также остался в России и продолжал служить в рядах военно-морских сил Советской республики. Назначенный начальником Гидрографического управления страны, по заданию Ленина провел работу по переходу республики на поясное время.

Профессор Н.Н. Зубов, выпускник Морского кадетского корпуса 1904 года, стал всемирно известным советским океанологом, исследователем Арктики. Он участвовал в Цусимском сражении, был активным участником Первой мировой войны, командовал эсминцем. После революции руководил многочисленными экспедициями в морях Северного Ледовитого океана, в ходе которых разработал теорию ледовых прогнозов в арктических морях. Основал кафедру океанологии в Московском гидрометеорологическом институте. Во время Великой Отечественной войны обеспечивал ледовые перевозки в западном секторе советской Арктики. Именем моряка-ученого названы залив в Антарктике и экспедиционные океанографические научно-исследовательские суда советского ВМФ «Николай Зубов» и «Профессор Зубов».

Многие выпускники Морского кадетского корпуса продолжили дело своих учителей, посвятив себя преподавательской деятельности в Высшем военно-морском училище имени М.В. Фрунзе. Среди них – контр-адмиралы И.Н. Дмитриев и В.А. Садкевич, окончившие корпус в 1896 году, а также контр-адмирал Б.П. Хлюстин – гардемарин выпуска 1904 года. Много лет в училище проработали капитаны I ранга П.Д. Быков, А.П. Белобров, В.А. Унковский, окончившие учебное заведение в 1903 году.

Выпускники Морского кадетского корпуса 1906 года вице-адмиралы С.П. Ставицкий, Л.В. Гончаров и контр-адмирал В.А. Белли в разные годы успешно преподавали слушателям Военно-морской академии.

Многие из выпускников Морского кадетского корпуса впоследствии стали докторами военно-морских наук, известными профессорами и авторами капитальных научных трудов, учебников и справочников по актуальным разделам военно-морской науки.

Прошли годы. Заслуженные моряки давно ушли из жизни, стерлись имена выпускников Морского кадетского корпуса на старых могильных плитах. Но хочется верить, что воспоминания о них, их ратных подвигах и делах во имя Отчизны и ее флота останутся в людской памяти. Они достойны этого! Их героическая, а порой трагическая жизнь являла собой достойный пример новым поколениям наших соотечественников, посвятивших сегодня свою жизнь нелегкой, но необходимой работе – службе в рядах Военно-морских сил Российской Федерации.

В ГОДЫ ВОЙНЫ И РЕВОЛЮЦИЙ

7 августа 1906 года директор Морского кадетского корпуса вице-адмирал Николай Александрович Римский-Корсаков был назначен императором товарищем морского министра. Преемником его стал капитан I ранга Степан Аркадьевич Воеводский, на чью долю выпало претворение в жизнь практических преобразований и мероприятий, предписанных актом специальной комиссии под председательством самого морского министра адмирала А.А. Бирилева.

С.А. Воеводский воспитывался в семье потомственных моряков. Его бабушка являлась родной сестрой адмиралов Павла и Сергея Степановичей Нахимовых. Отец и дяди нового директора завершили свою службу в чине адмиралов флота. Степан Аркадьевич окончил Морское училище в 1878 году вместе с будущим известным гидрографом и начальником Главного гидрографического управления генерал-лейтенантом А. Вилькицким Вместе с ними в тот же год училище окончил и будущий командир броненосца «Император Александр III» капитан I ранга Н.М. Бухвостов, героически погибший в Цусимском сражении со всем экипажем и 16 выпускниками Морского кадетского корпуса, добившимися назначения на 2-ю Тихоокеанскую эскадру.

В 1884 году мичман Воеводский окончил Николаевскую Морскую академию по курсу военно-морских наук. Па этот курс в основном поступали в качестве штатных слушателей командиры кораблей в чине капитана II и I ранга. Лекции этого курса в то время аккуратно посещались членами Адмиралтейств-совета, адмиралами К.П. Пилкиным и В.А. Стеценко. Иногда на лекциях бывал и адмирал А.А. Попов.

В 1895 году С.А. Воеводский назначается старшим офицером крейсера I ранга «Светлана», а затем командиром канонерской лодки «Храбрый». С осени 1901 года он командует учебным судном «Верный». Произведенный в 1904 году в капитаны I ранга, Воеводский назначается директором Школы строевых квартирмейстеров [14] (унтер-офицеров корабельной службы) и одновременно – командиром учебного судна школы крейсером «Герцог Эдинбургский». В период руководства учебным заведением и командования крейсером Степан Аркадьевич зарекомендовал себя отличным воспитателем унтер-офицеров флота. Экзамен его учеников, вернувшихся из плавания весной 1906 года, прошел блестяще. Крейсер был в образцовом порядке.

Кадеты Морского корпуса тогда с восхищением вспоминали: «Уходя из Кронштадта в плавание, мы все любовались стоящим на внешнем рейде „Герцогом Эдинбургским“, только что пришедшим из заграничного плавания под командой капитана I ранга С.А. Воеводского. Корабль был прямо картинка: выкрашен в белый цвет, с идеально выправленным рангоутом, с щеголеватой командой. Говорили, что командир корабля много плавал и был лихим моряком».

Присутствовавшего на экзаменах в Школе строевых квартирмейстеров морского министра А.А. Бирилева порадовали результаты подготовки унтер-офицеров, порядок в школе и на учебном судне. Весной 1906 года он назначает С.А. Воеводского командующим отрядом учебных судов Морского кадетского корпуса, а осенью того же года – директором этого учебного заведения и начальником Николаевской Морской академии. Две должности Степан Аркадьевич занимал в течение двух лет, до 1908 года включительно. Летом 1908 года контр-адмирал Воеводский за образцовый порядок на судах отряда Морского корпуса, отмеченный высочайшим смотром, был зачислен в свиту императора.

Минул 1906 год, и на смену ему явился 1907-й. Морская газета «Котлин» 1 января уныло писала: «И опять мы полны желаний, чтобы вместе с этим Новым годом пришло к нам что-то новое, что-то более радостное и приятное. Очень уж тяжела и невыносима та горькая обстановка нашей русской жизни, какая царила в прошлом году, разбивая лучшие надежды, угнетая души злобностью убийств и репрессий, разочарованием несбывшихся ожиданий и вожделений. Не добром помянет Россия минувший год. Невыгодный мир, острое горе от несчастной войны, гибель флота, внутренние неурядицы, роспуск первой Государственной Думы, голод в большей части страны, революционные и аграрные беспорядки, безработица при застое промышленности, убийства, крахи предприятий, морской бунт и убийство офицеров, арест флотских команд. В Кронштадте бунт и разложение того, что осталось от флота в результате его поражения на море в войне с Японией. Бунт в кронштадтских экипажах, самосуд мятежных команд над офицерами, приговоры, раскассирована флотских экипажей. Жизнь стала значительно дороже и сложнее. Все складывалось к разъединению общества, что еще больше омрачало жизнь, и ничто не привлекало к соединению ради дружной одухотворенной идеальной работы и службы на пользу общую. Прощаясь с 1906 годом, так и хочется сказать ему вслед – ушел и поскорее утони в забвении. И пусть за ним уйдут все наши неудачи, злоба и несчастия».

У всех жила надежда на лучшее будущее, на возрождение российского флота, на восшествие над Россией зари новой политической жизни, обусловленной высочайшим манифестом от 17 октября 1905 года.

В старейшем военно-морском учебном заведении России, переименованном в Морской корпус, спешно проводились коренные преобразования, в большинстве из них учитывались ошибки и печальный опыт отечественного флота в русско-японской войне. Курс трех общих классов приравняли, по своему объему, к программам реальных училищ. Минимальный возраст воспитанников при поступлении в общие классы теперь составлял 14 лет. Гардемаринов трех специальных классов распоряжением морского министра приравняли к учащимся военных юнкерских училищ.

На долю нового директора Морского корпуса капитана I ранга С А. Воеводского выпало проведение ответственных преобразований, намеченных морским министром адмиралом А.А. Бирилевым. По свидетельству современников, опытному моряку удалось успешно справиться с этой огромной работой. При нем воспитанники трех старших гардемаринских рот впервые стали приводиться к присяге. Ответственный воинский ритуал оказал на гардемаринов огромное психологическое воздействие, настолько значимое, что некоторые из них, предвидя последствия суровой ответственности за свои будущие проступки, поспешили уйти из корпуса с аттестатом об окончании среднего учебного заведения.

6 ноября 1906 года, в день традиционного корпусного праздника, все гардемаринские роты впервые принимали присягу. Это был очень торжественный праздник, навсегда запомнившийся каждому из выпускников.

В этот день в столовом зале, перед огромным царским портретом, были построены гардемарины трех рот Морского корпуса. Директор, капитан I ранга С.А. Воеводский, громким четким голосом медленно читал текст присяги, а гардемарины, подняв три пальца правой руки (за Веру, Царя и Отечество), внятно повторяли за ним слова воинской клятвы. В зале стоял нестройный гул голосов, который перекатывался по рядам воспитанников нараставшей волной.

Вечером того же дня по случаю традиционного корпусного праздника и дня принятия воинской присяги устроили роскошный бал В корпус съехалось множество гостей. Залы учебного заведения художники-декораторы оформили под морское дно. С высоких потолков по стенам свешивались огромные полотнища зеленоватого тюля. Пол покрывал желтый песок с лежавшими на нем большими океанскими раковинами. Между «водорослями» (слоями тюля) были закреплены сделанные из папье-маше фигуры морских рыб, медуз и огромных осьминогов. Искусная подсветка создавала иллюзию движения воды и колебания морских водорослей.

Среди воспитанников Морского корпуса новый директор пользовался уважением и популярностью. По их мнению, «он сумел возродить былое почтение к старейшему военно-морскому учебному заведению и его старым стенам». Заслуживают внимания свидетельства очевидцев и современников о деятельности капитана I ранга Воеводского на посту руководителя Морского корпуса: «Он возглавил учебное заведение в критический момент его существования. В Корпусе он сумел поставить себя на пьедестал некоей морской романтики. Своей представительной фигурой, манерой говорить – медленно, важно и без жестов – он представлялся нам большим барином, джентльменом. В своем отношении к нам он не проявлял ни мелочности педагогически-полицейской, ни придирчивости. Обращаясь к нам, он как бы приглашал нас рассматривать себя, будущих морских офицеров, как „наследников былого рыцарства“. Это был тон, который он как бы задавал Корпусу. И это был тон и верный, и нужный, хотя наша школа, в целом своем виде, была, конечно, очень хороша».

Сам же С.А. Воеводский так писал о своем директорстве: «Имея пример моего бывшего директора, адмирала А.П. Епанчина, я старался относиться к воспитанникам, хотя и строго, но с любовью, как к своим сыновьям, быть их руководителем и защитником, заботиться о них. Поднимая дисциплину, я требовал, чтобы наказания за проступки налагались, хотя и строго, но однообразно и справедливо… Для этого был учрежден дисциплинарный комитет, состоявший из директора, инспектора классов, шести ротных командиров и тех воспитателей, которые были докладчиками проступков воспитанников. Комитет собирался по субботам. Я старался, чтобы воспитанники видели во мне не пугало, а их защитника…»

В первую очередь директор укрепил преподавательский состав Морского корпуса. Воспитанники рассказывали, с каким увлечением и интересом слушали они лекции по военно-морскому искусству лейтенантов Доливо-Добровольского, Бубнова, Немитца. Новый директор уверенно, без каких-либо угроз и приказов укреплял дисциплину в учебном заведении. Степан Аркадьевич всегда поддерживал воспитанников, высказывавших свои собственные соображения о реформировании учебного заведения и отечественного флота. Он даже добился разрешения морского министра издавать и печатать в корпусной типографии молодежный журнал «Якорь», в котором регулярно публиковались статьи воспитанников и морских офицеров корпуса. За двухлетний период руководства учебным заведением Воеводскому удалось значительно улучшить дело организации питания кадетов и гардемаринов.

5 апреля 1907 года царь Николай II произвел смотр батальону Морского корпуса в Царском Селе. За «блестящее состояние и военную выправку» воспитанники удостоились высочайшей благодарности, а С.А. Воеводского царь произвел в контр-адмиралы. Вечером того же дня император записал в свой дневник: «Целый день шел дождь, но было тепло. В 10 1/2 поехали в экзерциргауз на смотр Морскому корпусу. Смотрел поочередно учения каждой роты, затем общий церемониальный марш. Остался очень доволен общим видом гардемарин и кадет. Были на их обеде во дворце. После нашего завтрака они прошли мимо нас на пути к станции. Гулял и колол лед. Читал до 8 часов. Обедал Чагин (деж.). Играл с ним на бильярде».

Стараниями контр-адмирала Воеводского Учебный отряд судов Морского корпуса пополнился новыми кораблями. Теперь кроме учебных судов «Минин», «Рында», «Верный», «Воин» и шхун «Моряк» и «Забава» в отряд передали крейсера I ранга «Аврора» и «Диана».

Гардемарин Георгий Четверухин впоследствии вспоминал: «Летом 1907 года я совершил свое третье практическое плавание. Наша группа была направлена на крейсер 1 ранга „Аврора“. Практика на боевом корабле ознакомила нас с современными для того времени артиллерийскими орудиями и порядком проведения стрельб, судовыми машинами большой мощности, котельной установкой. Мы начали осваивать практическую навигацию. 24 июня нас перевели на уже знакомый „Воин“, на котором под руководством вахтенного начальника нам доверили командовать небольшими маневрами судна».

Выпуск корабельных гардемаринов, состоявшийся весной 1907 года, находился в годичном плавании на судах гардемаринского отряда под флагом контр-адмирала А.А. Эбергарда. Лето прошло в плавании и маневрах флота на Балтике, а с осени и до начала марта – за границей. Кроме обычных стоянок в портах иностранных государств отряд несколько недель простоял в глухом порту на малоазиатском побережье Мармариса, где проходили морские учения. На рождественских праздниках Гардемаринский отряд кораблей находился в Пирее, неподалеку от Афин. Греческая королева, русская великая княгиня (дочь покойного генерал-адмирала Константина Николаевича) Ольга Константиновна, неоднократно посещала русские военные корабли и встречалась с офицерами и матросами. Ее секретарь капитан I ранга М.Ю. Гаршин, получивший тяжелое ранение в Порт-Артуре, писал в своей книге «Любя Русский флот» о великой княжне: «Королева прежде всего любила его личный состав. Матросы были предметом ее особого попечения и не только потому, что они были матросами, а главным образом потому, что это были русские крестьяне, простые люди, которых королева знала и любила с детства. Посещая русские суда, она на них чувствовала себя как бы в России, как бы общалась с Родиной».

На свои средства королева построила и оборудовала в Пирее небольшой госпиталь с русским персоналом, где могли лечиться русские офицеры и матросы. При госпитале специально обустроили небольшую русскую церковь и матросскую чайную.

Гардемарины осмотрели Афины, Акрополь и столичные музеи. На второй день Рождества для команд русских судов устроили елку, причем подарки каждому раздавала сама греческая королева. Затем именитым гостям показали спектакль «Женитьба» Н.В. Гоголя, в котором участвовали гардемарины и матросы.

В начале мая 1908 года отряд корабельных гардемаринов благополучно возвратился на Родину.

В четверг, 10 мая, Николай II сделал очередную запись в дневник: «Встали в 7 1/2 и через час отправились в Петергоф на моторах. Погода была серая, шквалистая и холодная. На новой „Александрии“ пошли в Кронштадт. Посетили Гардемаринский отряд, недавно возвратившийся из заграничного плавания: броненосцы „Слава“, „Цесаревич“ и крейсер „Богатырь“. Последним посетили учебное судно „Герцог Эдинбургский“, к которому очень трудно было приставать из-за зыби. Остался очень доволен всем виденным… Вечером принимал Столыпина».

6 мая 1908 года новый выпуск корабельных гардемаринов после сдачи экзаменов, завершивших их обучение в корпусе, расписали по кораблям Балтийского гардемаринского отряда: броненосцам «Слава», «Цесаревич» и крейсерам «Богатырь» и «Олег». Командование отрядом было поручено контр-адмиралу В.И. Литвинову. Выпускников Морского корпуса ожидало годичное учебное плавание на боевых кораблях действующего флота во внутренних водах и за границей. На каждого из 138 корабельных гардемаринов заготовили аттестационные листы, они должны были быть заполнены и подписаны всеми специалистами корабля, на котором выпускникам корпуса предстояло совершить учебное плавание. Причем каждый корабельный специалист, кроме оценки успехов по усвоению той или иной судовой дисциплины, обязывался аттестовать корабельного гардемарина по степени развития военно-морских качеств – выносливости, исполнительности, находчивости и мужества.

Вначале корабли Балтийского гардемаринского отряда находились во внутреннем плавании, курсируя между Кронштадтом, Бьерке-Зундом, Ревелем и Либавой, производя различные учения. Учебное плавание гардемаринов в территориальных водах Российской империи совпало с посещением головного корабля гардемаринского отряда – броненосца «Цесаревич» – французским президентом Фальером. Отряд прибыл на Ревельский рейд. Вслед за ним в Ревель пришли императорские яхты «Штандарт» и «Полярная звезда», крейсер «Адмирал Макаров» и миноносцы.

14 июня стояла жаркая солнечная погода. Для встречи французской эскадры в море вышел дивизион миноносцев под флагом контр-адмирала Н.О. Эссена. Около 15 часов на Ревельский рейд под мощный орудийный салют вошли французские военные суда, эскортируемые русскими миноносцами. Все корабли украсились флагами расцвечивания. Ревельский берег в Екатеринтале и у гавани заполнили толпы ликующего народа.

14 июля, в 17 часов, Николай II вместе с французским президентом и сопровождавшими их лицами свиты прибыл на флагманский корабль гардемаринского отряда броненосец «Цесаревич». У парадного трапа высоких гостей встречал командующий отрядом контр-адмирал В.И. Литвинов, он представил президенту офицеров броненосца и своего штаба. Роту корабельных гардемаринов шокировало легальное исполнение «Марсельезы» – революционного государственного гимна Франции.

Русский царь и французский президент обошли замерший строй выстроенных на верхней палубе корабельных гардемаринов и экипажа. Николай II – в форме капитана I ранга с красной муаровой лентой ордена Почетного легиона. Президент Франции Арман Фальер – в черном цилиндре и фраке, также с орденом Почетного легиона. Через 30 минут высокие гости отбыли с корабля на адмиральском катере.

Гардемаринов удивила малопредставительная внешность главы французской республики – пожилого человека небольшого роста, и очень тучного. (Фальер являлся потомком санкюлотов, его дед – кузнец, а отец – писарь).

Через несколько дней корабли Гардемаринского отряда перешли в Либаву и встали на якорь в аванпорте, чтобы принять необходимые запасы для длительного заграничного плавания. Крейсер «Олег», входивший в состав отряда и вышедший из Ревеля несколько раньше, сел на камни у маяка Стейнорт. Находившихся на нем корабельных гардемаринов расписали по другим судам Учебного отряда. Командира «Олега» капитана I ранга А.К. Гирса отстранили от должности до конца судебного разбирательства и выяснения причин аварии.

4 октября от кораблей отвели грузовые баржи. Сырой и холодный зюйд-вест пронизывал до костей. С неба беспрестанно сыпал мелкий дождик. На мачте адмиральского броненосца «Цесаревич» наконец медленно пополз вверх долгожданный сигнал: «Сняться с якоря!» На кораблях отряда засвистели боцманские дудки и раздались четкие слова команды: «Все наверх, с якоря сниматься!» Под мощный салют береговой артиллерии корабли медленно развернулись форштевнями к выходу в море, и вскоре Либава скрылась из виду.

Заграничное плавание продолжалось 6 месяцев. Гардемарины впервые увидели Атлантику, порты Средиземноморья, побывали в семи зарубежных странах. Самое незабываемое впечатление произвели картины разрушенной землетрясением Мессины. Находясь на Сицилии, в небольшом порту Августа, гардемарины узнали от рыбаков, пришедших с моря, о страшном бедствии. Мессину, столицу Сицилии, разрушило сильнейшее землетрясение, ставшее причиной гибели десятков тысяч жителей города. В городе не было хлеба, врачей и медикаментов.

По приказу командующего отрядом контр-адмирала Литвинова корабли срочно снялись с якоря и на рассвете подошли к Мессине, став на рейде порта разрушенного города.

По свидетельству очевидцев, гардемаринов потрясла жуткая картина сильнейших разрушений: «Густые сумерки, багровое зарево, зловещий подземный гул, словно неведомая титаническая сила пытается вырваться из недр, и кажется, что земля вот-вот разверзнется и поглотит тебя. Но самое страшное – стоны тысяч людей, заживо погребенных под развалинами. Казалось, что кричит каждый камень. Местные жители были восхищены русскими людьми, их добротой, бескорыстием, готовностью прийти на помощь пострадавшим, не считаясь ни с чем, с риском для собственной жизни. Представители других наций работали в Мессине как-то спокойно, без перенапряжения… Правительством Италии за помощь пострадавшим многие гардемарины были награждены медалями».

Всю ночь работали судовые хлебопекарни, доктора формировали «летучие лазареты». Команды русских кораблей – матросы, гардемарины и офицеры – разбили на партии по 15 человек, вооруженных кирками, лопатами и топорами. В эти дни русские корабли опустели.

Разрушенный город представлял страшную картину. Целые кварталы лежали в руинах. Большое число полуразрушенных строений могло каждую минуту обвалиться. Русские моряки разбирали те развалины, откуда слышались крики о помощи, и отправляли раненых на перевязочные пункты, развернутые на набережной. Россияне работали без страха за свою жизнь. Они смотрели на спасательные работы как на святое дело, рискуя собой на каждом шагу.

Сотни раненых итальянцев эвакуировали из Мессины в Неаполь на русских военных кораблях. С каким восторгом и чувством благодарности встречали тогда неаполитанцы русских моряков!

Николай II, принимая в Зимнем дворце командующего Гардемаринским отрядом кораблей контр-адмирала Литвинова, сказал: «Вы, со своими моряками в несколько дней сделали то, что наши дипломаты не могли сделать за годы». Итальянское правительство наградило весь состав отряда серебряной медалью на бело-зеленой ленте. Каждому офицеру, гардемарину и матросу прислали памятный видовой альбом с надписью: «От благодарной Италии». Позже выпуск корабельных гардемаринов 1908 года был назван «Мессинским».

В Морском корпусе в торжественной обстановке в присутствии морского министра огласили высочайший приказ по Морскому ведомству № 807 от 29 марта 1909 года о производстве 79 корабельных гардемаринов в мичманы флота. Начались радостные хлопоты, связанные с приобретением форменного офицерского обмундирования к дню церемонии представления императору.

21 апреля того же года молодых мичманов флота, корабельных инженеров и прапорщиков по Адмиралтейству (150 человек) специальным поездом отправили в Царское Село. В тот день там же должен был пройти смотр матросов 2-го Балтийского экипажа. Батальон матросов с офицерами, мичманов, корабельных инженеров и прапорщиков построили на площади перед Царскосельским дворцом. Николай II прошел вдоль строя и поздоровался с моряками. Выпускники Морского корпуса, одетые в парадную офицерскую форму, стояли в шеренге на расстоянии 1 метра друг от друга. Император останавливался перед каждым, подавал руку и пристально смотрел в глаза, словно собирался запомнить каждого офицера. Представлявшийся называл свою фамилию и отвечал на вопросы царя. После завершения обхода Николай II обратился к выпускникам с приветственной речью и выразил особую благодарность за оказание ими помощи итальянцам во время землетрясения в Мессине, где русские моряки поддержали честь России и Андреевского флага.

В Морском корпусе продолжалась активная работа по его реорганизации. Всю систему специального морского образования радикально реформировали и приспособили к задачам и уровню современных отечественных военно-морских сил. Ведущим предметом в специальных гардемаринских классах стала морская тактика, дополненная основными сведениями по морской стратегии и материалами, характеризующими боевые технические средства потенциальных противников.

Коренным образом преобразовали курс военно-морской истории, теперь он именовался «История военно-морского искусства». Программа этого фактически нового учебного предмета позволяла вырабатывать у выпускников современное военное мышление, основанное на объективной критической оценке исторического опыта, и способствовала развитию у гардемаринов умения предвидеть пути дальнейшего развития военно-морского дела.

Новая программа учебных занятий в гардемаринских классах предусматривала довольно обширный перечень специальных морских дисциплин: навигация (137 ч), электротехника (75 ч), кораблестроение (50 ч), морская съемка (50 ч), химия (75 ч), физическая география (62 ч), пароходная механика (75 ч), морское дело (75 ч), минное дело (75 ч), девиация компасов (50 ч.), военно-морская администрация (25 ч), законоведение (75 ч), артиллерия (150 ч), теория корабля (50 ч), фортификация (62 ч), история военно-морского искусства (50 ч), мореходная астрономия (275 ч), морская тактика (62 ч) и морская гигиена (25 ч).

Кроме того, в перечень обязательных учебных предметов в специальных классах также включили целый ряд общих дисциплин: французский язык (75 ч), английский язык (75 ч), русский язык (125 ч), Закон Божий (50 ч), аналитическая геометрия (50 ч), теоретическая механика (150 ч), начала дифференциального и интегрального исчисления (100 ч).

Начиная с 1906 года в Морском корпусе ввели обязательные практические лабораторные занятия по химии, физике, минному делу, девиации компасов, лоции, электротехнике и астрономии, которые проводились в хорошо оснащенных кабинетах и лабораторных помещениях основного учебного корпуса. С помощью Морского министра А.А. Бирилева выполнили перепланировку здания для размещения в нем первоклассных для того периода времени физического, электротехнического и минного кабинетов. Корпус гордился своими химической и девиационной лабораториями. Помещение физического кабинета в 1907 году значительно увеличилось после присоединения к нему комнат бывшего физического кабинета Николаевской Морской академии, переведенной к тому времени в новое отдельное здание на Васильевском острове. Теперь физический кабинет Морского корпуса был оснащен новейшими учебными приборами, техническим оборудованием и стационарной мощной аккумуляторной батареей для «опытов с электричеством». Новый электротехнический кабинет разместили в одном из бывших классов. Для него специально закупили, как упоминалось в отчете, «две динамо-машины, распределительный щит, новейшие электромагнитные приборы и две действующие модели беспроволочного телеграфа, на которых воспитанники получали первые практические навыки работы по приему и передаче радиотелеграмм».

Минная лаборатория корпуса также имела специальное оборудование и образцы учебных мин разных типов и конструкций. В девиационной учебной лаборатории, размещенной на первом этаже здания, установили большую железную вращающуюся платформу с компасами.

Артиллерийскую учебную батарею оснастили новыми современными орудиями. В ней поставили деревянную модель корабельной башенной установки с 12-дюймовыми орудиями. Здесь также установили действующее 6-дюймовое орудие, системы Канэ, 125-миллиметровую пушку без станка и ряд других корабельных орудий. Учебная «артиллерийская батарея» впервые пополнилась уникальным набором различных образцов и систем дальномеров и разного рода технических приспособлений, используемых для корректировки и ведения огня из корабельных орудий.

В 1908 году контр-адмирал С.А. Воеводский назначается заместителем морского министра, а в начале 1909 года он занял пост морского министра. В течение двух лет адмирал возглавлял Морской корпус и немало сделал для его реорганизации. На новом же весьма ответственном посту Степан Аркадьевич, воспитанный в старых морских традициях, не сумел приспособиться к работе с Государственной Думой, поэтому многие его деловые предложения по усилению военно-морских сил России не имели практического разрешения. Дума отказала новому министру в кредитах на постройку целого ряда новых боевых судов. Их строительство пришлось осуществить за счет средств особого фонда.

Академик А.Н. Крылов, считая контр-адмирала С А. Воеводского «честнейшим человеком, о котором никогда, даже при петербургском злословии, не говорили плохо и тем более не связывали его имя с корыстными побуждениями», все же полагал, что «к посту министра он не был подготовлен. Технику морского дела он знал мало, схватить и оценить сущность дела не мог, легко поддавался наветам, верил городским слухам и сплетням, не умел заслужить доверия Государственной Думы, ни дать ей надлежащий отпор, когда следовало. Ясно, что с этими качествами, несмотря на истинное джентльменство и корректность, он мало подходил к деловой должности заместителя Морского министра, в особенности в то время, когда надо было спешно воссоздавать флот…»

Преемником С.А. Воеводского на посту директора Морского корпуса стал капитан I ранга Александр Иванович Русин. Он окончил Морское училище в 1878 году, после производства в мичманы и начал службу на броненосном корабле «Петр Великий». Много плавал на военных судах, выполняя обязанности старшего штурманского офицера, артиллерийского офицера, а с 1898 года – старшего офицера крейсера I ранга «Россия». В конце 1899 года капитан II ранга А.И. Русин назначается морским агентом в Японию. Его работа за рубежом и собранные им ценные сведения позволили заблаговременно и довольно точно предсказать начало войны со Страной восходящего солнца. После объявления военных действий он назначается в Николаевск-на-Амуре начальником обороны побережья, а в 1905 году – исполняющим обязанности начальника морской походной канцелярии главнокомандующего сухопутными и морскими силами, действующими против Японии. По возвращении в Петербург капитан I ранга Русин командует эскадренным броненосцем «Слава». При нем, в 1906 году, корабль был включен в состав гардемаринского Учебного отряда. В начале 1907 года, оставаясь командиром броненосца, А.И. Русин вступает в командование отрядом боевых судов, предназначенных для учебных плаваний корабельных гардемаринов – выпускников Морского корпуса. Весной 1907 года он выполняет обязанности заместителя начальника Главного Морского штаба, а с 7 июля 1908 года высочайшим приказом назначается директором Морского корпуса. 29 марта 1909 года он производится Николаем II в контр-адмиралы.

В своих воспоминаниях Александр Иванович писал: «Наследство, полученное от Степана Аркадьевича Воеводского, полагаю, я не растерял, а укрепил, пользуясь в полной мере мощной поддержкой товарища Морского министра и впоследствии Морского министра С.А. Воеводского, пребывавшего душою и сердцем с Корпусом и Академией. Благодаря его содействию мне удалось провести отделение Академии от Корпуса, учреждение в ней военно-морского отдела, так сказать, Академии Морского Генерального штаба. Учебные программы проводились главным образом инспектором классов, генералом А.М. Бригером, при участии преподавателей Корпуса. Я следил, чтобы не перегружать программ и чтобы они были приемлемыми для юношей средних способностей».

Весной 1909 года успешно прошел высочайший смотр батальону Морского корпуса. В мае, после заключительных экзаменов, воспитанников корпуса произвели в корабельные гардемарины и расписали по судам Балтийского отряда (так теперь стал называться Гардемаринский отряд). Под флагом контр-адмирала Н.С. Маньковского корабельные гардемарины совершили традиционные плавания.

При адмирале Русине высочайшим волеизъявлением Морской корпус был признан «Старой Гвардией», ему передали все старые корпусные знамена, ранее хранившиеся в Морском музее. В 1912 году морской министр утвердил новые, значительно расширенные штаты Морского корпуса. В том же году элитное учебное заведение посетил знаменитый английский адмирал лорд Чарльз Бересфорд, прибывший в Россию в составе британской парламентской делегации. Заслуживают внимания персона этого флотоводца и любопытный факт из его биографии времен русско-японской войны.

Как уже ранее упоминалось, при переходе кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры на Дальний Восток, в районе Доггер-банки, ночью 12 октября 1904 года группу небольших рыбацких английских судов приняли за японские миноносцы и расстреляли. На следующий день после разгрома рыбацкой флотилии разразился политический скандал. Англия заявила, что ей нанесено оскорбление, и под угрозой разрыва дипломатических отношений ультимативно потребовала от России задержать русскую эскадру в порту Виго, а затем вернуть ее обратно в Кронштадт. Подобная реакция Англии позволила ряду историков считать, что инцидент в Немецком море мог быть спровоцирован «Владычицей морей» с целью оказать услугу своему «большому другу» на тот период времени – Японии. Тем более что еще в январе 1904 года японский посол в Лондоне барон Таями просил у лорда Ленсдоуна «добрых услуг» – не допускать проход русских кораблей через Дарданеллы на соединение с Тихоокеанским флотом. Ленсдоун дал требуемое обещание, подтвержденное вскоре английским правительством. Поэтому полагают, что провокационный инцидент у Доггер-банки мог быть хорошим предлогом для последующего выдвижения России перечня довольно дерзких требований, полностью удовлетворявших просьбу Японии. При этом наш «давний друг» Англия для усиления давления на Россию сразу же, в день инцидента, через британское Адмиралтейство распорядилась послать все броненосные крейсера и эскадренные миноносцы Средиземноморской английской эскадры навстречу русскому флоту и, в случае необходимости, вооруженной силой преградить ему путь на восток. В официальной телеграмме английское Адмиралтейство тогда отдало четкое распоряжение командующему Средиземноморской эскадрой: «Чтоб вы задержали Балтийскую эскадру убеждением, если это окажется возможным, силой – если это станет неизбежным». В ответ на этот приказ командующий Ламаншской эскадрой лорд Чарльз Бересфорд запросил Адмиралтейство с непосредственной прямотой старого морского волка: «Потопить их или привести в Портсмут?» К счастью для обеих сторон, конфликт разрешился мирным путем, и русская эскадра проследовала дальше на восток, правда под эскортом кораблей адмирала Бересфорда.

И вот через 8 лет после этого инцидента адмирала Чарльза Бересфорда с почетом и русским гостеприимством встретил адмирал А.И. Русин в стенах старейшего военно-морского училища Российской империи. По свидетельству очевидцев, бывший командующий Ламаншской эскадрой, собиравшийся решительно потопить корабли 2-й Тихоокеанской эскадры адмирала 3. П. Рожественского, с удивлением и любопытством осматривал Морской корпус, его учебные классы и кабинеты. Говорили, что он пришел в восторг от увиденного в корпусе, от системы подготовки русских морских офицеров и технического оснащения учебных кабинетов, классов и лабораторий учебного заведения.

По мнению выпускников Морского корпуса, их отношение к адмиралу Русину «было всегда и неизменно хорошее, как и его отношение к ним. Самым популярным плавающим вождем у молодежи был, конечно, адмирал Эссен, возрождающий русский флот. Мы считали, что на берегу адмирал Русин шел в ногу со „школой Эссена“, удвоив энергию, подхлестнув подготовку будущих офицеров».

Учебный кадетский отряд кораблей Морского корпуса в 1911 году состоял из крейсеров I ранга «Россия», «Богатырь», «Олег», «Аврора», канонерской лодки «Храбрый» и миноносца № 136.

Корабельные же гардемарины, также как и раньше, расписывались по пяти боевым судам Балтийского флота.

В феврале 1912 года Николай II посетил Морской корпус, остался доволен и произвел А.И. Русина в вице-адмиралы. Спустя год адмирала Русина император назначил начальником Главного Морского штаба.

Его преемником на посту директора Морского корпуса оказался капитан I ранга Виктор Андреевич Карцов, остававшийся на этой должности во время всего периода Первой мировой войны, вплоть до трагических дней крушения Российской империи. По существу, он стал последним директором «детища Петра Великого» – знаменитого военно-морского учебного заведения столицы России.

Трагические события Февральской революции на долгие годы вычеркнули из истории имена руководителей, преподавателей и питомцев Морского корпуса. Многих его офицеров в годы лихолетья уничтожили или арестовали и бросили в тюрьмы. В числе репрессированных воспитателей Морского корпуса оказался и его последний директор – вице-адмирал В.А. Карцов, личность практически неизвестная современному читателю.

23 сентября 1913 года, в понедельник, столичные газеты опубликовали телеграмму министра императорского двора о назначении директора Морского корпуса вице-адмирала А.И. Русина начальником Главного Морского штаба вместо вице-адмирала М.В. Князева, получившего пост председателя комитета Добровольного флота. Исполняющим должность директора Морского корпуса с оставлением обязанностей командира крейсера «Аврора» назначается капитан I ранга В.А. Карцов. Кандидатура командира крейсера «Аврора» на должность руководителя одного из самых привилегированных военных учебных заведений России оказалась для многих неожиданной.

Во-первых, Виктор Андреевич не имел адмиральского чина, а во-вторых, не был столь популярен в свете и в среде воспитанников корпуса, как его предшественник А.И. Русин.

По Петербургу поползли самые невероятные слухи и предположения. Злые языки полагали, что должность директора Морского корпуса Карцов получил благодаря протекции своего тестя – морского министра И.К. Григоровича. Гардемарины выпуска 1913 года, считая, что выбор, сделанный капитаном I ранга, являлся ходом беспринципного карьериста, своеобразно выразили свое неудовольствие по поводу его назначения. В своих записках «последний гардемарин» Российской империи Б.Б. Лобач-Жученко вспоминал, что «светский зимний сезон 1913 года, как обычно, открылся в столице традиционным балом в Морском кадетском корпусе. На него обычно съезжалось до пяти тысяч гостей. Морской корпус имел один из самых больших залов в Петербурге – 125 метров длины и 30 ширины. В столице существовал обычай вывозить барышень в первый раз на бал Морского корпуса. Причем этого обычая держались не только моряки, но и многие светские семейства столичного общества. Бал всегда удостаивали своим посещением великие князья, гвардейские и морские офицеры, иностранные послы и военные агенты, почтенные адмиралы и генералы, масса молоденьких девиц – все это придавало особый блеск балам Морского корпуса. Для своих матерей и сестер гардемарины старшей роты получили пригласительные билеты на этот торжественный вечер, которые, по общему сговору, передали „женщинам легкого поведения“ с Невского проспекта, обещая им хорошее денежное вознаграждение. Некоторым из городских „путан“ удалось пройти на светский раут, что повлекло за собой скандал».

В действительности же Виктор Андреевич Карцов никогда не являлся карьеристом. Боевой морской офицер, неординарная фигура в истории российского флота. Именно принципы как раз и составляли основу его жизни. Не в карьере он видел ее смысл, а в том самом флоте, коему служил, не щадя себя. Именно это составило ему репутацию боевого моряка. В.А. Карцова не тяготила морская служба, напротив, он стремился сам во все вникать и с повышенной требовательностью относился к подчиненным. Однако его требования никогда не воспринимались офицерами и матросами как личная обида, ибо все они касались существа дела и всегда были справедливыми. Виктор Андреевич имел устойчивую репутацию храброго и опытного командира, честного человека с необычайно обостренным чувством долга. Ему одинаково доверяли офицеры, матросы и флотское начальство.

После окончания Морского училища в 1883 году и Минного офицерского класса в 1894 году он командует миноносцами и принимает активное участие в боевых операциях Тихоокеанской эскадры в период восстания «боксеров» в Китае, а затем – флота в блокированном японцами Порт-Артуре. Тяжелая служба на миноносцах стала прекрасной школой для молодого моряка.

11 марта 1904 года лейтенант Карцов, командуя миноносцем «Властный», отличился в ночном бою, когда находившийся в дозоре отряд из четырех миноносцев вступил в бой с японскими кораблями. В этом бою миноносец «Выносливый» получил повреждение главного паропровода, на нем находились раненые и обожженные паром из перебитой трубы. Полученное повреждение мешало подаче снарядов, и корабль перестал отстреливаться от зашедшего с кормы японского миноносца.

Лишь благодаря блестящим действиям командира «Властного» лейтенанта Карцова, стремительно атаковавшего японца торпедой, команда «Выносливого» благополучно вышла из крайне опасного положения, исправила повреждение и даже продолжила бой. За этот подвиг В.А. Карцова наградили орденом Святого Георгия 4-й степени.

Накануне сдачи крепости миноносец «Властный» под командованием Виктора Андреевича прорвал блокаду японского флота и благополучно прибыл в Чифу.

По окончании войны В.А. Карцов командовал боевыми кораблями на Балтике, а с 1910 по 1913 год выполнял обязанности морского агента во Франции, Бельгии, Испании и Португалии.

В 1913 году капитан I ранга Карцов – командир крейсера «Аврора» и одновременно командир отряда кораблей Морского корпуса. Виктор Андреевич действительно являлся зятем морского министра адмирала И.К. Григоровича. Правда, он вступил в брак задолго до назначения директором Морского корпуса, а своего тестя – морским министром: в 1907 году И.К. Григорович, в ту пору командир порта Александра III в Либаве, благословил брак своей дочери Марии Ивановны с командиром эскадренного миноносца «Генерал Кондратенко» капитаном II ранга Виктором Андреевичем Карцовым.

В РГА ВМФ сохранилось письмо В.А. Карцова, адресованное И.К. Григоровичу, с просьбой руки Марии Ивановны. Вот его содержание:

«Дорогой Иван Константинович!

Извините, что называю Вас так, но слова из песни не выкинешь, а поэтому продолжаю. Дорогой Иван Константинович я сейчас, точнее, два часа тому назад предложил Вашей дочери делить со мной радости и горе жизни и быть моим другом и женой. Она согласилась. Согласитесь ли Вы иметь в лице моем почтительного и любящего сына?..»

Согласие получено, и 10 февраля 1909 года в соборе Святого Николая Чудотворца в Либаве состоялось торжественное венчание счастливой пары. В тот торжественный для них час молодожены вряд ли могли себе представить, сколько бед и горьких потерь ожидает их в ближайшем будущем.

Таким был новый директор Морского корпуса, планами которого предусматривался обширный перечень конкретных мероприятий по совершенствованию учебной подготовки командных кадров для военно-морского флота России.

Имея за плечами огромный практический опыт, капитан I ранга Карцов вел свою линию прямо и неукоснительно. Настороженность и недоверие к нему офицеров и воспитанников быстро исчезли. К Виктору Андреевичу не только привыкли, но и искренне уважали за его героическое прошлое, талант организатора и особенно за справедливость при решении самых конфликтных ситуаций. Он любил воспитанников, постоянно заботился о них, и кадеты, чувствуя это, отвечали ему искренней признательностью.

Морской корпус при капитане I ранга В.А. Карцове по-прежнему числился престижным учебным заведением Санкт-Петербурга и продолжал оставаться популярным среди молодежи. Многих мальчиков тогда манило и волновало здание этого знаменитого военно-морского училища, хорошо видное с набережной Большой Невы. Издалека виднелась красивая голубая вывеска, на которой золотыми буквами было четко выведено – «Морской корпус».

Как мечтали мальчишки появиться среди своих сверстников в аккуратной черной форме с белыми погонами, в бескозырке и с пристегнутым к широкому флотскому ремню личным оружием – палашом в черных блестящих ножнах.

В 1913 году из 300 мальчиков, прошедших строгий медицинский отбор и допущенных к экзаменам, приняли лишь 60 человек.

Как и в прежние годы, конкурсные экзамены перед Первой мировой войной проходили торжественно. В огромной столовой зале с бронзовым памятником Петру I, украшенным боевыми знаменами, расставили 150 небольших столиков, а не парт, более привычных для учащихся гимназий и реальных училищ. Первым кандидаты сдавали письменный экзамен по алгебре. Каждый получал пронумерованный конверт с заданием и информировался о времени, отпущенном на его выполнение. В это же время в картинной галерее – широком коридоре, идущем из столовой залы параллельно 12-й линии Васильевского острова, ожидали своих отпрысков взволнованные родители и репетиторы.

Письменный экзамен по русскому языку проводился уже по группам в зале третьего этажа, занимаемого 6–й кадетской ротой. Писали изложение рассказа Станюковича. И так в течение нескольких дней юные абитуриенты должны были последовательно сдать около 10 вступительных экзаменов.

С каждым днем число конкурентов постепенно уменьшалось. Получивший неудовлетворительную оценку по любому предмету автоматически выбывал из «соревнований». В 1913 году основная масса из 60 принятых в Морской корпус кадет являлась потомками известных морских династий – моряков, чьи имена прославили отечественный флот.

Зачисленных в корпус воспитанников разделили на 2 отделения (61-е и 62-е). Первая цифра обозначала наименование учебной роты – 6-й, самой младшей, цифры 1 и 2 – номера отделений.

Каждый воспитанник получал персональный номер, соответствовавший сумме его проходного балла среди общей массы конкурсантов, выдержавших все экзамены (с номера 1 по номер 60). Теперь на весь период обучения этим персональным номером будут помечаться одежда воспитанников, ящики конторок, увольнительные билеты и рундуки для обмундирования. Это представлялось довольно удобным нововведением. Например, при увольнении в отпуск, являясь к дежурному офицеру, воспитанник четко рапортовал: «Господин лейтенант, кадет 6–й роты, 2-го отделения (имярек) просит разрешения идти в отпуск, номер билета – 21». Офицер протягивал руку к висевшему на стенке ящику с увольнительными билетами и в ячейке номер 21 сразу же находил билет отправлявшегося в отпуск кадета.

6–я кадетская рота в 1913 году размещалась в отдельном трехэтажном доме на 12-й линии Васильевского острова, примыкавшем к крылу основного корпуса здания, выходившего своими фасадами на 11–ю линию, Николаевскую набережную и 12-ю линию. В первом этаже здания, разделенного сводами на два помещения, находились спальни воспитанников. В одной из двух половин, с окнами на улицу, располагались койки 1-го отделения, на другой – с окнами во двор – 2-го отделения. Койки были железными, с мягкой панцирной сеткой и матрасами. В головах каждой кадетской койки располагались стойки с синей овальной табличкой, на которой указывалась фамилия кадета. Таблички унтер-офицеров окрашивались в красный цвет. На этих же стойках висели и полотенца. Койки обычно расставлялись голова к голове, со свободным проходом между ними.

Второй этаж считался ротным помещением, расположенным в большом зале с окнами на улицу. В нем располагались комнаты дежурного офицера, командира роты, унтер-офицерские помещения, цейхгауз (комната, где находились рундуки с одеждой и располагался карцер).

На третьем этаже здания находился небольшой зал и три класса: два учебных, а третий – для практических такелажных и столярных работ. В зале проходили занятия по фехтованию, гимнастике и практике в ручном семафоре флажками.

Каждый кадет наделялся индивидуальной конторкой и табуретом В конторках обычно хранились учебники, тетради, книги для чтения, бумага и т. п. Внутри конторки выкладывались цветной промокательной бумагой. Порядок и чистота в конторке не только строго соблюдались, но и являлись своеобразной гордостью хозяина.

В классе кадеты рассаживались строго по алфавиту. Произвольное пересаживание категорически запрещалось. Новички, прежде чем получить право ношения формы, обязательно проходили курс первоначальной строевой подготовки, позволявшей им иметь должную военную выправку, уметь отдавать честь на ходу и в положении «во фронт». Они также обучались четкому подходу и отходу от офицера, рапорту при увольнении и возвращении из отпуска и другой обязательной воинской премудрости. Кадеты 6–й роты выучивали на память имена, отчества и фамилии всех прямых начальников, от унтер-офицера до морского министра, имена и отчества всех членов императорской фамилии. Новичок не выпускался в увольнение и не получал полного комплекта форменного обмундирования до тех пор, пока не сдавал зачет по этой своеобразной и обязательной матросской «словесности».

Кадет должен был без запинки ответить своему унтер-офицеру на вопросы, при встрече кого следовало становиться во фронт, как себя вести на улице и по каким из них в Петербурге и в какие часы запрещается ходить (солнечная сторона Невского проспекта и левая сторона Большого проспекта Петербургской стороны после шести часов вечера), как себя вести в трамвае, в театре и многое, многое другое.

Во время обеда кадеты 6–й роты в общем зале занимали пять столов, на каждой половине которых сидели 6-7 воспитанников во главе с унтер-офицером, а на первом столе – во главе с фельдфебелем. Унтер-офицеры строго следили за правилами приличия, хорошего тона и порядком за столом. Они являлись официальными помощниками штатных офицеров-воспитателей. Как правило, унтер-офицер подмечал все огрехи и недостатки в поведении кадетов (как они стоят, сидят, здороваются), указывали им на малейшую небрежность в одежде, на грязные руки, плохо заправленную койку или сложенные наспех на ночь белье и одежду, на то, как воспитанники обращаются со столовыми приборами, правильно ли они держат нож, вилку и т. п. Любое нарушение распорядка и элементарных правил поведения сразу же пресекалось.

Дежурный офицер мог подойти к построенной роте и приказать: «Первая шеренга, пять шагов вперед, шагом марш! Первая шеренга, кру-у-гом! Поднять руки до уровня плеч!» Затем он медленно проходил вдоль леса вытянутых ладоней и записывал воспитанников с грязными руками. Возмездие наступало неотвратимо. В субботу грязнуля лишался отпуска.

Подобные меры быстро прививали будущим офицерам правила личной гигиены и хорошего тона. Кадеты с этого момента начинали очень тщательно мыть руки перед едой, причем эта привычка оставалась у них на всю жизнь. Родные часто подсмеивались над морскими офицерами и считали причудой мытье ими рук по всякому случаю и поводу.

В столовую залу кадеты входили строем в два ряда. Встав у столов на свои места, поворачивались кругом лицом к проходу. Когда все 6 рот занимали свои места, дежурный офицер давал знак горнисту, и по его сигналу все одновременно садились. Перед обедом и после него на середину залы обычно выходил запевала, становился лицом к иконе, висевшей в углу зала, и запевал: «К тебе, Господи, прибегаю…» – перед обедом и «Благодарим тебя, Создатель…» – после традиционного фирменного корпусного третьего блюда – чая с пирожным. Пока запевала возвращался на свое место, горнист давал сигнал отбоя.

Если во время принятия пищи в столовую залу входил директор корпуса В.А. Карцов, горнист играл сигнал «Внимание», по которому все вставали, дежурный офицер выходил навстречу и рапортовал, что воспитанники завтракают или обедают. Виктор Андреевич нередко бывал в столовой зале и интересовался качеством питания кадетов и гардемаринов. Старые кадеты со смехом вспоминали, как осенью 1914 года воспитанники только лишь успели сесть за обеденные столы, чтобы начать завтрак, как горнист подал сигнал «Внимание», все вскочили и встали по стойке смирно. Быстрым шагом в залу вошел директор капитан I ранга В.А. Карцов и сразу же направился к крайнему столу шестой роты, к самым юным кадетам, и обратился к воспитаннику Леониду Погодину с вопросом: «Ну, как, сыты?» Новичок с перепугу громким командным голосом отрапортовал: «Так точно, господин капитан I ранга, сыт!», хотя у него во рту еще и крошки не побывало.

Столовая зала, также как и в прошлые годы, зимой по-прежнему использовалась для занятий по строевой подготовке, репетиций парадов и сокольской гимнастики.

В делах В.А. Карцов проявлял необыкновенную энергию, добиваясь, чтобы воспитанники Морского корпуса получали необходимы объем знаний и практических навыков, соответствовавших требованиям их будущей суровой службы. В результате целого ряда преобразований, проведенных в период его руководства учебным заведением, качество подготовки будущих офицеров было признано достаточно высоким. Многие выпускники во время Первой мировой войны проявили себя тактически грамотными и решительными командирами. Однако учебное заведение тем не менее не решало проблему недокомплекта офицеров на кораблях флота. Директор корпуса принял решение готовить и выпускать мичманов не в шесть лет, как это было раньше, а в пять. При этом основные учебные предметы и программы были полностью сохранены. Пришлось пожертвовать уроками танцев и частично гимнастики. Но вместе с этим В.А. Карцов ввел обязательные уроки плавания (2 раза в неделю) в открытом при нем громадном плавательном бассейне в стенах Морского корпуса. По сути, это был первый закрытый плавательный бассейн столицы.

В корпусе высоко ценили справедливость своего директора, для которого не существовала избитая формула «начальство всегда право». При нем произошел случай серьезного и принципиального конфликта гардемаринов с ротным командиром. Конфликт не перерос в тяжелую по своим последствиям историю только благодаря своевременному и справедливому разбору происшествия самим директором. Офицер оказался не прав и был вынужден уволиться из Морского корпуса.

Продолжали недолюбливать Виктора Андреевича лишь воспитанники, дежурившие по кухне, за его привычку экзаменовать их у большого звездного глобуса, когда они приносили в директорский кабинет очередную пробу пищи. Память и познания у контр-адмирала были феноменальными.

Вся история Морского кадетского корпуса полна случаями конфликтных ситуаций воспитанников со своими командирами, причиной обострений коих являлась не строгость начальства, а его несправедливое отношение к кадетам и гардемаринам. Однако отметим, что большинство директоров учебного заведения всегда объективно разрешали подобные конфликтные ситуации.

Русский моряк, последний гардемарин Морского корпуса Борис Борисович Лобач-Жученко в своих мемуарах о годах своей юности вспоминал о «бунте» кадетов младшей роты против несправедливости офицера-воспитателя лейтенанта Страховича, прозванного воспитанниками Манькой. В сентябре 1914 года кадеты 6-й роты, руководствуясь принципами корпусного товарищества и братства, решили «обложить» ненавистного офицера и не отвечать в строю на его приветствие перед фронтом: «После чая и молитвы, когда он обратился к нам – „Спокойной ночи, господа “, – мы все промолчали, если не считать одного, который загудел не то ослом, не то козлом. Он еще раз: „…Господа“ – и еще раз промолчали…

Ночью дополнительно устроили в спальне кошачий концерт… Утром снова решили не отвечать. „Маныса“ это чувствовал, потому после молитвы, желая застращать, громко крикнул: „Здравствуйте, господа!“ – последовало молчание, только некоторые усиленно зашевелили губами. Он второй раз повторил приветствие. Вновь молчание, прерываемое легким смехом. Третий раз – тот же результат. На четвертый раз – „Здравствуйте, первая полурота!“ – молчание. Он идет к телефону и звонит ротному командиру. Возвратясь, опять здоровается, и снова молчание…

Вернувшись после завтрака в помещение роты, увидели ожидающего нас командира роты, капитана 1-го ранга Берлинского, произнесшего пламенную речь о том, что „в нашей благородной морской семье завелась паршивая овца“, и без излишней скромности повторил свое любимое и всем надоевшее: „Мне и государю-императору таких не нужно!“ Красноречивое увещевание просить извинения у Страховича ни к чему не привело. Не распуская фронта, ротный по телефону пригласил заместителя директора по строевой и хозяйственной части генерал-майора А.А. Есаулова, безрезультатно пугавшего нас, что это не проступок, а преступление. В конце концов, генерал приказал всю роту оставить без отпусков до корпусного праздника 6 ноября, но, если кто из кадетов извинится перед лейтенантом Страховичем, того можно увольнять по субботам в обычном порядке. Собрание кадет решило не извиняться и сидеть без отпуска. Помню, что кадеты прыснули смехом, когда генерал Есаулов скомандовал: „Зачинщики, три шага вперед, шагом марш!“ Вся рота четко выполнила команду и сделала три шага. Разговор о зачинщиках всегда вызывал смешки. Все вспоминали идиотские слова инструкции для часовых внутреннего караула Зимнего дворца: „…Если ко дворцу подойдет толпа мерзавцев – бить стекла и стрелять в зачинщиков…“

Проходят две недели, и в субботний день, по окончании учебных занятий, смотрим, кадет Канин переодевается в парадное, является к дежурному офицеру и получает увольнительный билет.

Когда Канин вернулся в воскресенье из отпуска, его сразу же пригласили в курилку, где вершились наши ротные дела, и спросили, почему ему дали отпуск. Он признался, что просил прощения у лейтенанта Страховича, что, будучи влюбленный в одну гимназистку, не выдержал… Решили: с Каниным не разговаривать. Его и пальцем не тронули, считая кулачную расправу не отвечающей традициям Корпуса. Проходит еще две недели, никто не словом не обмолвился с провинившимся, не ответил ни на один его вопрос.

Как-то вечером, после чая и молитвы, нас оставляют во фронте, и является ротный, генерал Есаулов и директор Корпуса, сопровождающие начальника штаба Балтийского флота вице-адмирала Канина. Адмирал здоровается с ротой, ему громко и тепло отвечают. Держит речь – он сам де окончил Морской корпус, чтит его славные традиции и прочее, и прочее, но позволяет себе просить нас простить его сына. Прощается с нами и со своей свитой уходит.

Все в курилку. Мнение одно – не прощать, с Каниным по-прежнему не разговаривать.

В скором времени его перевели в младшую роту, тем более что он сильно отставал в науках и был туповат. В роте бытовали двустишия на преподавателей, начальство и самих кадет, так называемые „журавли“. На преподавателя физики капитана 2-го ранга А.М. Толстопятова, очень доходчиво объяснявшего самые трудные вопросы своего предмета, ходил такой „журавлик“: „Толстопятов нам читает – даже Канин понимает!“

Как только узнали о его переводе в шестую роту, туда ходоки с наказом – с Каниным не разговаривать! И кадеты не разговаривали. Пришлось вице-адмиралу забрать своего сына из Морского корпуса».

Задолго до лета кадеты, оканчивавшие первый общий класс, уже знали, что летом 1914 года они на полтора месяца пойдут в плавание на судне Учебного практического отряда Морского корпуса «Верный», после похода им будет предоставлен отпуск такой же продолжительности. Командир роты капитан I ранга Николай Иванович Берлинский рассказывал кадетам о задачах и маршруте летнего плавания. Оказывается, за это время корабль посетит Гельсингфорс, Ревель, Котку, Гангеудд, Пернов, Ригу, порт Балтийска, Либаву. В мае месяце кадеты 6–й роты собрались на Николаевской набережной у памятника Крузенштерну. Торговое судно доставило их на борт «Верного» – старого трехмачтового парусно-парового крейсера, выполнявшего до передачи его в Учебный отряд функции минного заградителя.

Кадетам отвели жилую палубу под шканцами. Роту разбили на две корабельные вахты, подчинявшиеся сигналу боцманской дудки и его командам, типа: «Обе вахты в машинное отделение на тали парового катера!», или «Все наверх, с якоря сниматься!», или «На якорь становиться!»

В жилой палубе «Верного» первая вахта кадетов разместилась по правому борту, а вторая – по левому. Спальные места воспитанникам достались разные по своим удобствам и «комфорту». Часть кадетов раскладывала свои койки на рундуках, расположенных вдоль бортов, остальные спали на подвесных койках. Кадеты долго приучались застилать подвесную койку и влезать в нее под самый потолок. Вначале некоторые часто переворачивались и вместе со всеми спальными принадлежностями летели на палубу.

Всех переодели в парусиновую робу, научили скатывать койку в тугой аккуратный цилиндр. Койки ставили вертикально вдоль фальшбортов на верхней палубе в специальные коечные сетки, закрытые чехлами – дань старинному обычаю парусного флота, когда койки защищали команду корабля от мушкетного огня противника и ядерных осколков. Койки же часто являлись также надежным спасательным средством на воде благодаря пробковому матрасу.

Пищу кадеты принимали у себя в жилой палубе на подвесных столах, убиравшихся после обеда под потолок. Еду разносили взятые из корпуса дневальные – вольнонаемные дядьки, чистившие за дополнительную денежную мзду обувь и одежду воспитанников.

Командир «Верного» капитан II ранга С.Н. Тимирев был строг, требователен, но справедлив. Его любили кадеты и матросы. Он никогда не кричал и не допускал рукоприкладства. Вездесущие кадеты разузнали, что его первая жена – драматическая актриса Анна Васильевна Сафонова, известная по своим мемуарам как Книппер. В лихолетье гражданской войны она станет любимой женщиной и верной спутницей адмирала Колчака.

На «Верном» кадеты быстро привыкли к напряженному режиму работы учебного корабля: утром ловко убирали койки, вместе с матросами выполняли работы на судне (драили палубы, медяшки, укладывали тросы в аккуратные бухты, участвовали в погрузке угля). Они также осваивали обязанности вахтенных на различных боевых постах.

Весной 1914 года выпускники, произведенные в корабельные гардемарины и расписанные по броненосным кораблям «Император Павел I», «Андрей Первозванный», «Цесаревич» и «Слава», крейсерам «Рюрик», «Адмирал Макаров», «Паллада» и «Баян», вызываются радиотелеграммой в Петербург, откуда их специальным поездом 16 июля привезли в Петергоф. На вокзале их встречал дежурный флигель-адъютант, он сопроводил их во дворец в дворцовых экипажах. Один из воспитанников Морского корпуса вспоминал: «С теплыми и сердечными словами обратился к нам Государь, с невыразимой скорбью говоря о надвигающихся на мир событиях. Он поздравил нас с досрочным производством в мичманы. Каждого из нас представлял Государю наш директор и каждому император лично вручил погоны. После завтрака во дворце, обласканные царем, на яхте „Стрела“ мы ушли в Петербург, а вечером того же дня разъехались по своим кораблям».

В 2 часа ночи 20 июля 1914 года Германия объявила России войну. И вновь народу объявлен высочайший манифест, в нем говорилось, что «…Россия вынуждена принять меры, чтобы оградить честь и достоинство государства и сохранить его положение среди великих держав…»

В который уже раз на Россию обрушилась волна бедствий, несчастий и горя. Война перекорежила и исковеркала судьбы людей, разрушила и разбросала по всему свету семьи, любимых и родных.

Война, унесшая тысячи и тысячи жизней. По всей Европе отмобилизовали армии таких размеров, каких ранее не видывал мир. Сразу же 4 миллиона русских бросили в мясорубку войны.

В Петербурге, также как в первый день русско-японской войны, все на подъеме, полны энтузиазма. Еще бы! Русская армия и флот, британская и французская артиллерия быстро сделают свое дело. К Рождеству все будет закончено! Забыто все – кровавая война с Японией, ее позорный конец и сотни тысяч унесенных ею жизней. Забыто все, о чем с таким возмущением говорили 10 лет тому назад. Подъем духа необычайный. Вновь огромные толпы горожан энергично демонстрировали на улицах столицы, пока еще Петербурга, свою ненависть ко всему немецкому. Выкрикивали яростные оскорбления в адрес Австрии, Германии и немецкого правительства. Вокзалы города переполнены – провожали на войну родных и близких. Патриотические крики, плач, разноголосые вопли. Воинские эшелоны один за другим уходили из столицы, носившей уже русское название Петроград.

Морской корпус, как и всю Россию, охватило чувство неописуемого патриотизма. 3 августа 1914 года директор корпуса В.А. Карцов производится в контр-адмиралы, а 6 ноября того же года Николай II лично принимал в стенах старинного военно-морского учебного заведения парад и назначил его шефом наследника цесаревича Алексея. Белые погоны воспитанников украсились царскими вензелями, а корпус с этого дня стал именоваться Морским его императорского высочества наследника цесаревича корпусом. Новое название со многими сокращениями золотом сверкало на ленточках бескозырок кадетов и гардемаринов. Сокращения приводили в недоумение публику, пытавшуюся расшифровать надпись.

Из-за недокомплекта офицеров на флоте отменили сыгравшее столь огромное значение в подготовке высококвалифицированных офицерских кадров производство выпускников в корабельные гардемарины. Время пребывания воспитанников в корпусе официально сократили до 5 лет. Теперь в офицеры производились гардемарины, окончившие средний специальный класс.

Вернувшись из Морского корпуса, Николай II вечером 6 ноября, в четверг, записал в своем дневнике: «Поехал в город и в 11 час прибыл в Морской корпус. Оба батальона были собраны в большом зале; там было отслужено молебствие по случаю корпусного праздника. Затем произвел 188 кораб. гардемарин в мичманы и назначил Алексея шефом корпуса. Состоялся парад, они молодецки прошли дважды церемониальным маршем. Посетил больных в лазарете и осмотрел новый большой бассейн для обучения плаванию. На лестнице мне представились все вновь произведенные. Уехал в 12 1/2 и вернулся в Царское Село в 1.10…»

Зима 1914 года прошла для администрации, преподавателей и воспитанников Морского корпуса в довольно напряженной обстановке. Требования к выполнению учебных планов и программ значительно повысили. Гардемаринам специальных классов стало особенно тяжело – в сокращенное время необходимо успеть полностью освоить весь курс обучения и сдать выпускные экзамены. Война требовала от воспитанников особой старательности и усидчивости. У гардемаринов весь день занимали классные и практические занятия или подготовка к очередным репетициям. Для чтения газет не оставалось времени. Урывками прочитывали лишь сообщения из главной ставки. Они не радовали: русские войска терпели неудачи. Немецкий главнокомандующий Пауль фон Гинденбург сообщал в Берлин: «Мы должны были отодвигать горы русских убитых солдат, чтобы очистить себе путь к наступлению». Сообщения с фронта с каждым днем становились все более и более тревожными.

Из отпуска по воскресеньям воспитанники приносили в корпус тревожные, смутные слухи о борьбе Думы, и даже общества, с властью, рассказы об усталости страны и армии, о всяких сплетнях, расползавшихся по Петрограду. Бывая в городе, кадеты и гардемарины воочию убеждались, насколько напряженным и удрученным стало настроение в обществе. У всех в разговоре одно: «Когда же кончится эта война! Слишком долго тянется, слишком ужасна!» В народе росло недовольство всем и вся.

Иностранцы, осуждая русских, отмечали странную психологию у этого загадочного народа, способного на жертвы, подвиги, но быстро поддающегося унынию и отчаянию при неудачах, заранее считающего, что к ним должно прийти все самое худшее.

В декабре 1914 года председатель Государственной Думы М.В. Родзянко в беседе с Николаем II в присутствии министров сказал: «Вы погубите страну, погибнет Россия при таких порядках… Вы приведете нас к такой разрухе, какой свет не видывал, потому что, раскачав такую страну, как Россия, вы ее нескоро успокоите». Царь выслушал председателя Думы и спокойно сказал: «Пожалуйста, вы не каркайте…»

Промышленность и сельское хозяйство приходили в упадок. В столице уже не хватало хлеба и основных продуктов питания. Холодные снежные метели закружили над Россией. Люди устали, везде слышались унылые речи, и все они – о проклятой войне. Все говорят или думают об одном: бессмысленно продолжать бойню. Болезненный пессимизм отмечался не только в народе, но и в гостиных столичных аристократов, где часто бывали гардемарины Морского корпуса. Оттуда в учебное заведение приносились подслушанные беседы, «дворцовые тайны» и салонные сплетни.

Французский посол Морис Палеолог в воспоминаниях приводит содержание беседы у княгини Г. с неким Б., тот в припадке пессимистического и саркастического настроения сказал: «Эта война окончится как „Борис Годунов“ … Вы знаете оперу Мусоргского? Борис, измученный угрызением совести, теряет рассудок, галлюцинирует и объявляет своим боярам, что он сейчас умрет. Он велит принести себе монашеское одеяние, чтобы его в нем похоронили, согласно обычаю, существующему для умирающих царей. Тогда начинается колокольный звон, зажигают свечи, попы затягивают погребальные песнопения, Борис умирает. Едва он отдает душу, народ восстает. Появляется самозванец – Лжедмитрий, ревущая толпа идет за ним в Кремль. На сцене остается только один старик, нищий духом, слабый разумом, юродивый, и поет: „Плачь, Святая Русь православная, плачь, ибо ты во мрак вступаешь“… Мы идем к еще худшим событиям… У нас даже не будет самозванца, будет только взбунтовавшийся народ, да юродивый, будет даже много юродивых!»

Но воспитанники Морского корпуса не падали духом, они верили в победу, в отечественный флот, стоящий на страже водных границ России. Верили в то, что весной начнется небывалое, общее с союзниками, наступление. Сомнений в близкой победе над врагом у воспитанников не было. Старшие гардемарины мечтали о том, чтобы скорее получить офицерские погоны и принять участие в войне.

30 июля 1915 года, в день рождения цесаревича Алексея, воспитанников старшей гардемаринской роты произвели в мичманы. Традиционные летние плавания кораблей Учебного отряда корпуса из-за военных действий в Балтийском море отменили. 5-ю роту воспитанников разместили в летних лагерях на побережье Финского залива, вблизи Петергофа. Они занимались шлюпочными учениями, хождением на веслах, под парусами и такелажными работами. А 2-ю гардемаринскую роту отправили специальным поездом по железной дороге во Владивосток. В пути каждое утро дежурный горнист обходил вагоны и играл побудку. В вагонах находились корпусные офицеры-воспитатели, они следили за выполнением установленного дорожного режима и воинской дисциплиной.

Воспитанники вспоминали: «Занятия в поезде отсутствовали, но несколько раз мы должны были брать высоты солнца из окна вагона. Мы любовались мощной красотой сперва Урала, потом необъятной Сибири и воочию увидели все величие и красоту нашей России.

По прибытии во Владивосток под звуки оркестра Сибирского полуэкипажа строем мы прошли в казармы, показавшиеся нам неуютными. Нам пришлось пробыть в них около недели – суда не были вполне готовы, чтобы нас принять. Сам город нам показался захолустным, но его китайские кварталы нас очень заинтересовали.

Первая смена роты плавала на транспорте „Ксения“, вторая – на заградителе „Монгучай“ и четырех миноносцах. Через месяц смены менялись. На „Ксении“ проходили занятия по всем частям. С большим интересом мы относились к обучению работы донным тралом, определяя рельеф и природу морского дна. Интересно было посещение Русского острова: осматривали золотоносные рудники и видели промывку руды, знакомились с бытом рыбаков-корейцев, живущих на своих незатейливых суденышках, поразивших нас примитивностью оснастки (деревянный якорь, снасти из морской травы).

После „Ксении“ заградитель „Монгучай“ показался нам образцом чистоты и порядка. На нем и на миноносцах мы постоянно ходили, занимаясь штатными корабельными работами, судовождением, стрельбами, несли вахты и дежурства. В конце второго месяца мы все были собраны на „Ксении“ и пошли в Японию. В пути мы попали в тайфун и едва не погибли. „Ксения“ была мало загружена и, попав в „глаз тайфуна“, ее начало сильно бить и бросать на волнах. На беду еще лопнул штуртрос, и несколько гардемарин с лейтенантом-механиком, с опасностью для жизни, несколько часов ловили обрывки цепи, чтобы ее склепать. Выбравшись из тайфуна, взяли курс на Котэ – ближайший большой порт в Японском море… Население нас встретило приветливо, и его любезность удвоилась, когда японцы узнали, что мы не „американ“, а „рус“…»

В напряженной обстановке прошла для директора Морского корпуса контр-адмирала В.А. Карцова зима 1915/16 года. Традиционного корпусного бала 6 ноября на сей раз не устраивали, но разрешили устроить концерт, доход от которого и деньги, отпускаемые на устройство ежегодного бала, передали на подарки матросам судовых команд действующего флота. Война не помешала приподнятому настроению выпускников корпуса, они пребывали в состояние радостных хлопот по примерке офицерского обмундирования, разборке вакансий, распределяемых для большинства мичманов по жребию. Только первый десяток лучших гардемаринов пользовался правом выбора по своему желанию и усмотрению места будущей службы.

Выпуск 1916 года состоялся в зале Морского министерства. После оглашения приказа морской министр зачитал письмо императора, в коем Николай II высказывал свое огорчение невозможностью покинуть ставку и лично поздравить выпускников. Мог ли тогда предполагать директор Морского училища Виктор Андреевич Карцов, что выпуск 1916 года будет последним выпуском корабельных гардемаринов российского императорского флота?

Война. Россия погибала. Страна огромных возможностей постепенно погружалась в пучину глубокого национального кризиса. Голодными и холодными стояли ее города, пустыми и безмолвными – деревни. Многочисленные займы не могли поправить расстроенные финансы страны.

Петроград встречал Новый, 1917 год – третий год войны. Невеселой и тревожной стала эта встреча. В квартирах холодно, лица горожан печальны. Продукты с каждым днем дорожали. Царствовали и наживались спекулянты. Народ возмущался, возникали драки, разъяренные толпы избивали спекулянтов, ругали правительство. А оно долго и нудно обсуждало вопрос, кто же должен отвечать за продовольствие в Петрограде и не следует ли ввести твердые цены на хлеб. Топлива не хватало не только для жилищ, но и для предприятий города. В учебных заведениях занятия практически прекратились – термометр показывал в них всего 6-8 градусов тепла. Разруха, голод, политический кризис, падение авторитета правительственной власти достигли последнего критического предела. Во всех бедах народ винил царя и его ближайшее окружение.

К стенам города грозно приближался шквал могучей революционной бури. Ее первое грозное дыхание в Петрограде ощутили еще осенью 1916 года, когда широкой волной прошли забастовки и стачки рабочих, выдвинувших политические требования. Все понимали, что остановить эту мощную волну было практически невозможно. Она реально ощущалась и всей своей мощью нависла над династией Романовых, загнавших страну в тупик, выход из которого был возможен только через революционные потрясения. Это видели и понимали все задолго до событий 1917 года.

В 1915 году крупный финансовый деятель и новый руководитель Путиловского завода Алексей Иванович Путилов (однофамилец покойного Н.И. Путилова) в частной беседе со своим приятелем французским послом в России Морисом Палеологом предсказал: «Дни царской власти сочтены, она погибла безвозвратно. А царская власть – это основа, на которой построена Россия, единственное, что удерживает ее национальную целостность… Отныне революция неизбежна, она ждет только повода, чтобы вспыхнуть. Поводом послужат военная неудача, народный голод, стачки в Петрограде… У нас же революция может быть только разрушительной, потому что образованный класс представляет в стране лишь слабое меньшинство, лишенное организации и политического опыта. Вот, по моему мнению, величайшее преступление царизма: он не желал допустить, помимо своей бюрократии, никакого другого очага политической жизни… Сигнал к революции дадут, вероятно, буржуазные силы, интеллигенты, кадеты, думая этим спасти Россию. Но от буржуазной революции мы тотчас перейдем к революции рабочей, а немного спустя – к революции крестьянской. Тогда начнется ужасающая анархия на 10 лет… мы увидим вновь времена Пугачева, а может быть, и еще худшие…»

Сведения о происходящих в столице волнениях конечно доходили и до руководства Морского корпуса. Однако вряд ли вице-адмирал Карцов предполагал, что эта буря примет те трагические формы, которые приведут к величайшим потрясениям, а февральские события повлияют не только на государственные устои Российской империи, но и на судьбы всего мира.

При увольнении в субботу 18 февраля 1917 года в отпуск воспитанников Морского училища предупредили о возможных провокациях и эксцессах на окраинах города в связи с недовольством населения отсутствием продуктов питания и активностью революционных элементов, использующих выгодную для них напряженную ситуацию. Однако 19 февраля, в воскресенье, все воспитанники радостно вернулись в учебное заведение без каких-либо происшествий. По мнению молодых людей, в городе все оставалось по-прежнему спокойно и тихо и ничто не предвещало каких-либо потрясений и беспорядков. Однако воспитанники ошиблись в своих прогнозах. Буквально через 7 дней социальные потрясения начались не только в Петрограде, но и в других российских городах.

23 февраля 1917 года, в пятницу, адмирал В.А. Карцов первым официально узнал о происходивших в городе беспорядках. На улицы вышли толпы народа с красными флагами, лозунгами, требовавшими окончания войны, хлеба и свержения правительства. 25 февраля у всех присутственных зданий установили воинские караулы и взяли под охрану мосты. Толпы рабочих стекались к центру города. На улицах появились казаки, цепи полицейских. Очевидцы беспорядков наперебой возбужденно рассказывали обывателям столичные новости: «В городе беспорядки и стрельба, вчера было много убитых, толпа стреляла в семеновцев, те отвечали и убивали. Павловский полк и казаки, говорят, отказываются усмирять толпу. Новочеркасский тоже… Думу распустили, на что она себя объявила Временным правительством. Керенский вышел в толпу и говорил войску, окружавшему Думу, оно его слушало дружелюбно. Многие солдаты примкнули к народу…»

И все же, несмотря на это, 25 февраля, в субботу, кадеты и гардемарины ушли в увольнение. Правда, буквально через 2 часа не успевших уйти в отпуск дежурная смена задержала на проходной училища. Она получила приказ вице-адмирала Карцова: «Прекратить отпуск воспитанников!»

Тревожно для директора прошла ночь с субботы на воскресенье. 26 февраля, в воскресенье вечером, многие кадеты и гардемарины опоздали из увольнения. С улиц исчезли извозчики, трамваи ходили редко, а движение через Николаевский мост было закрыто. В стенах корпуса поселилась тревога. Спать легли с тяжелым сердцем.

26 февраля появились новые домыслы и новости: оказалось, что Думу действительно распустили, а царь отказывается от самодержавия. Регентом назначается великий князь Михаил Александрович, а Алексей – главнокомандующим. В городе во лшогих местах раздают оружие. Все войска примкнули к народу. Интеллигенты шепотом делились новостями: «По-видимому, династия пала и регентства никакого не будет». А по улицам едут грузовые авто с красными флагами, в них – оборванные люди и солдаты…

27 февраля 1917 года, в понедельник, в Морском училище, как обычно, вовремя начались учебные занятия. После вечернего обеда воспитанники, не успев дойти до своих ротных помещений, услышали громкий сигнал горниста, игравший общий сбор. Тревожный сигнал в необычное время суток, при беспорядках в городе взбудоражил и взволновал всех.

Мичман Фусс вспоминал об этом событии: «Все Училище было собрано в зале не в батальонном строю, а в две шеренги. Дежурный по Училищу быстро шел навстречу приближавшемуся вице-адмиралу Карцову, который медленно вышел на середину зала и поздоровался с воспитанниками. Прозвучал громкий четкий ответ, а затем наступила мертвая тишина. Все сразу почувствовали, что мы присутствуем при каком-то историческом моменте. Все в облике директора Училища говорило о том, что перед нами стоял действительно наш начальник. В минуту трудную все потянулись к нему. Величавым, спокойным и уверенным взглядом оглядел он фронт. Таким взглядом смотрел он в ночную тьму, когда сквозь строй японских судов прорывался на миноносце „Властный“ в Чифу.

Адмирал обратился к воспитанникам со словами: „Гардемарины и кадеты! Нашему врагу – Германии – сегодня удалось одержать самую крупную победу за все время этой беспримерной, охватившей весь мир войны… – Адмирал остановился. Было видно, как тяжело ему говорить. – Их золото, руками врагов престола и Отечества, предателями своей Родины, вызвало беспорядки на столичных заводах. Темный народ не ведает, что творит… Некоторые запасные полки изменили своему императору… Но по воле Божьей (здесь голос адмирала окреп) у России еще остались верные сыны, а у Государя верные слуги. И не пройдет трех дней, как порядок будет восстановлен и Великая Россия победит. Будьте верны своему государю и служите ему, как служили ваши отцы и деды! Да здравствует государь! Да здравствует Великая Россия и императорский флот!

Вы пришли сюда учиться на благо нашей Родины и нашего государя, пусть изменяют только бунтовщики, вместе с подкупленными немцами – врагами России. Но если они войдут в стены Училища, мы исполним свой долг и присягу до конца и с оружием в руках выйдем им навстречу. Оставьте и забудьте в эти тяжелые дни для России мелкие счеты и проказы“.

Громкое „ура“, под звуки «Боже, царя храни» покатилось по залу. Могли ли думать тогда воспитанники Морского корпуса, что в этот вечерний час, в понедельник 27 февраля 1917 года, им пришлось в последний раз выслушать гимн и кричать «ура» своему императору?»

Училище, также как и весь Петроградский гарнизон, объявили на осадном положении, воспитанникам старших рот были розданы винтовки и патроны. В приподнятом настроении воспитанники вернулись в свои помещения. В 3–й роте в музыкальной комнате, собрался ротный оркестр. Окна открыли настежь и по простору Николаевской набережной и 11–й линии Васильевского острова полились торжественные и мощные аккорды российского гимна. Притихшая толпа и солдаты-дезертиры быстро убрались подальше от здания училища.

В эту ночь все спали не раздеваясь, с подсумками, в обнимку с винтовками. По училищу разнеслись слухи, что к присяге будут приведены кадеты. Гардемарины поочередно несли боевую вахту. Утром 28 февраля в училище сыграли нормальную побудку и после чая в столовом зале воспитанники разошлись по классам. Однако в 10 часов утра огромная толпа народа и вооруженных солдат запасного лейб-гвардии Финляндского полка стала стучать и ломиться в парадные двери Морского училища, требуя выдачи им пулеметов и боеприпасов. Толпа с каждой минутой росла, возбуждение ее накалилось до предела. Из бессвязных выкриков подвыпивших солдат были ясны их намерения – ворваться в здание училища. Офицеры и вооруженные гардемарины вопросительно смотрели на вице-адмирала Карцова. Послышались крики с просьбой разрешить открыть огонь. Реакция адмирала была мгновенной. Он приказал всем оставаться на местах и вышел на переговоры с вооруженными солдатами один. Что произошло потом, рассказал в своем донесении начальнику Главного Морского штаба инспектор классов генерал-лейтенант А.М. Бригер, который был последним человеком, видевшим вице-адмирала Карцова в стенах училища.

Находясь на верхней площадке парадной лестницы, он увидел, как толпа оттеснила директора от дверей на нижнюю площадку лестницы. Весь вестибюль и первый марш парадной лестницы были запружены солдатами. Шум стоял невообразимый. Адмирал громко крикнул толпе, что внутрь корпуса он никого не пустит, но нескольким выборным он покажет помещения и убедит их, что в училище пулеметов и боеприпасов к ним нет.

От толпы отделился прапорщик с красным бантом, рабочий и солдат в расстегнутой шинели, который обратился к Виктору Андреевичу: «Мы, вишь, желаем…»

– Я тебе не «вишь», – парировал Карцов, – а адмирал… Ваше превосходительство… Встань смирно, руку под козырек! Теперь говори, что тебе надо?

Однако солдату договорить не пришлось. Адмирала ударили сзади прикладом по голове, связали и отправили в Государственную Думу.

Толпа начала постепенно расходиться и больше к подъезду Морского корпуса не подходила.

Когда в столовую залу училища вернулся генерал-лейтенант Бригер, то к нему подошел дежурный офицер и доложил, что часть толпы и солдат лейб-гвардии Финляндского полка в этот момент начали громить корпусной арсенал. Воспитанникам больно было смотреть, как солдаты и гражданские лица охапками выносили на улицу оружие и боеприпасы.

Генерал Бригер срочно связался по телефону с начальником Морского штаба адмиралом Стеценко, который, узнав о случившемся, приказал ему вступить в исполнение обязанностей директора училища. При этом он сказал: «Вам представляется управляться по способностям, так как мы теперь не в таком положении, чтобы оказывать вам помощь… Сделайте все возможное, чтобы сохранить вверенные вам молодые жизни и имущество его величества… Я знаю, что для вас наступило трудное время! Помоги вам Бог!»

2 марта 1917 года государь отрекся от престола. Оставшееся после ареста вице-адмирала Карцова корпусное руководство находилось в положении, при котором могло быть принято лишь одно верное решение – распустить воспитанников по домам до особого распоряжения. В 3 часа дня прозвучала последняя команда: «По ротам! Во фронт!» Роты выстроились в своих помещениях, где им объявили, что воспитанники распускаются по домам и будут снова собраны письменным извещением. Расходились молча, опустив от стыда головы, не разговаривая и не смотря друг на друга. Немногих, которым некуда было сразу уйти, временно перевели в лазарет, и им пришлось быть свидетелями, как 2 марта двери арсенала были открыты вторично и из него солдаты раздавали толпе то оружие, которое не успела вынести первая волна взбунтовавшихся финляндцев. Те же, кому винтовок не досталось, сорвали с огромных красных дисков, развешенных вдоль лестницы 6–й роты, уникальные образцы старинного оружия – пищали, кремневые пистолеты и унесли их с собой.

27 февраля стал роковым днем для русской армии и флота. Взбунтовавшиеся матросы вышли на улицы Петрограда и обагрили свои руки кровью морских офицеров.

В февральские дни 1917 года группы матросов «Авроры» и бывшей царской яхты «Штандарт» приняли активное участие в подавлении сопротивления полиции Коломны. Разгрому подверглись полицейские участки и тюрьмы. Начались массовые убийства офицеров. Жертвами «бархатной» Февральской революции стали верные присяге и своему долгу морские офицеры, первыми вошедшие в синодик мучеников, уничтоженных «великим и бескровным» переворотом. В основной своей массе эти люди честно служили Родине и храбро воевали с ее врагами. Для них, покрытых шрамами флотоводцев и моряков, а также для еще не понюхавших пороху недавних гардемаринов Морского училища февраль 1917 года стал путем на голгофу.

28 февраля в Кронштадте убили адмирала Р.Н. Вирена – главного командира и военного губернатора крепости. В русско-японскую войну, командуя крейсером «Баян», он выдержал бой с шестью крейсерами японцев и вывез через кольцо морской блокады все боевые знамена Порт-Артура. Вместе с ним расстреляли начальника штаба порта контр-адмирала А.Г. Бутакова, начальника школы юнг генерал-майора К.И. Степанова, коменданта Кронштадтской крепости вице-адмирала А.П. Куроша и многих морских офицеров.

В Гельсингфорсе матросы зверски убили командующего флотом Балтийского моря вице-адмирала А.И. Непенина и начальника 2-й бригады линейных кораблей А.К. Небольсина.

А.И. Непенин был достаточно авторитетен и популярен в матросских массах. В своем приказе по флоту № 302 от 4 марта 1917 года он писал: «Приветствуя и всецело поддерживая новый строй Свободной России, я предлагаю всем гг. офицерам во имя блага нашей великой Родины, сохраняя дальнейшее полное спокойствие, вступить в открытую и тесную связь с подчиненными им командами, ибо только при обоюдном доверии и связи мы можем сохранить наш флот сплоченным и сильным на глазах врага – немца. Считаю абсолютно недопустимым пролитие драгоценной русской крови. От имени нового правительства Великой и Свободной России еще раз призываю офицеров к спокойствию и единению с командой и категорически запрещаю пролитие крови, ибо жизни каждого офицера и матроса особенно нужны России для победоносной войны с внешним врагом».

А.И. Непенина убили матросы, подло, сзади, двумя револьверными выстрелами в спину. Затем тело подняли на штыки. Адмирала, уже мертвого, матросы топтали ногами. Топтали человека, отдавшего жизнь флоту, того, кто первый поднял среди моряков знамя буржуазной революции…

С кораблей, стоявших на рейде Гельсингфорса, матросы вели систематический отстрел командиров боевых судов и морских офицеров, пытавшихся спастись бегством по заснеженному льду Финского залива. Всего на Балтийском флоте в дни «бархатной» Февральской буржуазной революции 120 морских офицеров было расстреляно и более 600 арестовано.

Тем не менее в Петрограде в те дни царили небывалый подъем и оживление. Люди с огромными красными бантами на одежде, со слезами радости на глазах поздравляли друг друга с праздником свободы и революции. Ее признали все, и все были ей безгранично рады. Перестроились довольно быстро. Это оказалось нетрудно сделать. На роскошных туалетах светских дам появились изящные шелковые красные банты. В аристократических салонах и на официальных приемах вместо царского гимна стали исполнять и даже дружно петь хором «Марсельезу». За вечерним чаем и при встречах считалось хорошим тоном разговаривать об Учредительном собрании.

7 марта 1917 года Совет министров Временного правительства утвердил новый текст присяги для лиц православного и римско-католического вероисповедания. Текст звучал довольно торжественно: «Клянусь честью офицера (матроса, солдата) и гражданина перед Богом и своей совестью быть верным и неизменно преданным Российскому Государству как своему Отечеству. Клянусь служить ему до последней капли крови, всемерно способствуя славе и процветанию Русского Государства. Обязуюсь повиноваться Временному Правительству, ныне возглавляющему Российское Государство, впредь до установления образа правления волею народа при посредстве Учредительного Собрания. Возложенный на меня долг службы буду выполнять с полным напряжением сил, имея в помыслах благо Отечества. Клянусь повиноваться поставленным надо мной начальникам, чиня им полное послушание во всех случаях, когда это требует долг офицера (матроса, солдата). Клянусь быть честным, добросовестным, храбрым офицером (матросом, солдатом) и не нарушать своей клятвы из-за корысти, родства, дружбы и вражды…»

Текст присяги требовал повиноваться всем начальникам, чиня им полное послушание. Но как же могли требовать послушания начальники, которые за несколько дней до издания текста этой новой присяги не только не исполнили своего долга перед государем и Отечеством, но изменили и тому и другому?

Парадоксально, но факт – представители всех родов войск Петроградского гарнизона стройными рядами, под звуки бравурных маршей продефилировали в Таврический дворец во главе со своими офицерами, прицепившими на кокарды фуражек огромные красные банты. Сам великий князь Кирилл Владимирович признал Думу и, одетый в форму капитана I ранга, привел в Таврический дворец для присяги Временному правительству Гвардейский экипаж.

А из Царского Села, где под арестом сидел бывший всероссийский император с семьей, спешно прибыла делегированная гарнизоном группа офицеров и солдат императорской гвардии, чтобы также заявить о своем переходе на сторону революции. Во главе депутации шла отборная сотня казаков Свиты Его Императорского Величества. Шествие бравых гвардейских частей замыкал отряд дворцовой полиции и телохранителей царя. Все они – гвардейские офицеры и солдаты – заявили о своей искренней преданности новой власти и ее лидеру – адвокату Керенскому, хотя в тот момент о нем имели весьма смутное представление.

Французский посол в России М. Палеолог писал в своих мемуарах: «Во время сообщения об этом позорном эпизоде я думал о честных швейцарцах, которые были перебиты на ступенях Тюильрийского дворца 10 августа 1792 года. Между тем Людовик XVI не был их национальным государем, и, приветствуя его, они не называли императора „Царь батюшка“».

17 марта 1917 года журнал «Морской сборник» опубликовал восторженную статью старшего лейтенанта императорского флота Н. Нордмана «Да здравствует свободная Россия!» В ней бывший воспитанник Морского корпуса с умилением писал: «Свободная Россия вступила в новый счастливый период своей жизни. Великий русский народ, придавленный тяжестью деспотического правления, скованный бесчисленными ограничениями всякого проявления народного творчества, одним мощным движением сбросил свои путы и может теперь свободно использовать свои творческие силы для дальнейшего культурного развития и улучшения материального благосостояния широких масс населения…

При старом режиме этот глас народный был гласом вопиющего в пустыне. Его не только не слушали и всячески заглушали, но как бы нарочно старались сделать все ему наперекор. К власти, к направлению жизни государства призывались не те, кто был наиболее достойным, знающим и благородным, а часто совершенно ничтожные люди в силу эгоистических и даже корыстных мотивов.

Новый порядок вносит сюда коренной переворот. В лице Временного Правительства признанного Советами рабочих и солдатских депутатов, Россия получила высших руководителей, на которых давно уже указывала народная молва как на своих избранников. Созванное на основании всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное собрание определило и наше государственное устройство в соответствии с народным сознанием. Чтобы новое начало вполне воплотилось в жизнь, остается, чтобы каждый из нас, как бы ни было незначительно его дело, во всех своих поступках прислушивался к народному голосу.

Введение новых начал не могло пройти безболезненно. Перед военными стояла особенно трудная задача, как перейти к новому порядку, не нарушив боеспособности армии и флота, абсолютно необходимых в данную минуту для защиты завоеванной свободы от внешнего врага. И, может быть, наиболее трудным может показаться вопрос, как совместить гражданскую свободу с воинской дисциплиной – основой военной организации.

Но трудность здесь только кажущаяся. Прислушаемся к народному голосу. Попытаемся своим поведением достичь признания, что данная офицеру власть опирается не на приказание, а на признание его авторитета командами и, таким образом, создается основа взаимного понимания, настоящей внутренней дисциплины, составляющей действительную силу флота.

Перед флотом стоит еще другая задача. Чтобы слышать действительный народный голос, необходимо быть близким к народу. Нужно, чтобы флот не был чем-то отдаленным от него, а его частью, вооруженной для защиты Отечества со стороны моря. Нужно чтобы не было офицера, солдата, рабочего и крестьянина, а была бы единая народная семья равных граждан. Но до сего времени этого не было. От флота своего народ был далек, мало его знал или не знал вовсе. Употребим же все усилия, чтобы уничтожить это разделение, чтобы и мы, офицеры и матросы народного русского флота, могли постоянно черпать силы из неиссякаемой сокровищницы народного духа!»

С момента образования Временного правительства во главе Морского министерства встал получивший портфель морского министра член Государственного совета по выборам, член III Государственной Думы, сын купца 1-й гильдии, выпускник историко-филологического факультета Московского университета и прапорщик запаса армейской пехоты Александр Иванович Гучков. Это была натура, требующая острых и ярких ощущений, с «флибустьерскими» чертами характера (о них много судачили друзья и недруги). Жажда острых впечатлений, стремление проверить и утвердить себя в рискованных предприятиях были присущи Гучкову с ранних лет.

Заняв кресло морского министра, «пехотный прапорщик запаса» пытался мобилизовать усилия флота для победоносного завершения войны с Германией. Однако сделать это ему помешал не только полный непрофессионализм в морских делах, но и удивившее его новое явление, порожденное Февральской буржуазной революцией – «безбрежная демократизация» жизни страны и ее вооруженных сил. Расположившись в кабинете бывшего главы Морского министерства, Гучков руководствовался не только директивами Временного правительства, но и приказами по флоту Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, вводившими во флотских экипажах военных кораблей и в морских организациях выборные матросские комитеты, без их одобрения никакие правительственные решения приниматься не могли. Воинский принцип единоначалия сводился на нет.

«Эти комитеты – вспоминал А.И. Гучков, – возникли немедленно, и перед Морским министерством встал вопрос не о том, вводить или не вводить на флоте это революционное новшество, а о том, в состоянии ли мы их распустить». Реального влияния на ход дел у морского министра было мало, что для властолюбивой натуры Гучкова являлось непереносимым.

Политические настроения одетых в матросские бушлаты крестьян и рабочих путали все карты, парализовали стремления продолжать «войну до победного конца». Ситуация на флоте складывалась довольно неприглядно: «Матросы усердно митинговали, дисциплина была расшатана вконец, командный состав не обладал ни властью, ни авторитетом. Морской министр прекрасно понимал, что если не будет дисциплины, то начнутся матросские бунты, которые сметут последние остатки командного состава флота…»

Усиление хаоса и анархии Гучков пытался ликвидировать жесткими мерами и подавлением силой параллельных Временному правительству органов власти в лице Советов. Но в этом его поддержал лишь министр иностранных дел П.Н. Милюков, а все остальные, боясь социальных осложнений и кровопролития, такие меры не поддержали.

Уничтожение русской армии и флота начиналось с уничтожения дисциплины. В Петрограде возникает двоевластие. Наряду с Комитетом Государственной Думы, считавшим себя законным правительством, создается Совет рабочих и солдатских депутатов из нелегальных партий революционной демократии, издающий 1 марта 1917 года свой знаменитый приказ № 1, обращенный ко всем солдатам, матросам революционной армии и флота и рабочим Петрограда. Своим первым распоряжением Совет постановил: «Во всех ротах, батальонах, полках… и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из числа представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей…

Во всех своих политических выступлениях воинская часть и флотский экипаж подчиняются Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам.

Приказы военной комиссии Государственной Думы следует исполнять только в тех случаях, когда они не противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов.

Всякое оружие должно находиться в распоряжении и под контролем ротных, батальонных и флотских комитетов и ни в коем случае не выдается офицерам, даже по их требованиям.

В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты и матросы должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя, в своей политической, общегражданской и частной жизни, солдаты и матросы ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фронт и обязательная отдача чести вне службы отменяется. Равным образом отменяется титулование офицеров… Грубое обращение с солдатами и матросами всяких воинских чинов и в частности обращение с ними на „ты“, воспрещается. О нарушении сего, как и о всех недоразумениях между офицерами, матросами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов…»

Началась деморализация армии и флота. Офицеры, призванные к восстановлению дисциплины, теперь попадали под пристальное внимание солдатских и матросских комитетов. Временное правительство, заигрывая с большевиками, издает свой документ, имевший эффект разорвавшейся внезапно бомбы. Это была «Декларация прав солдата и матроса», в соответствии с которой военнослужащие получали все политические права, в том числе на участие в выборах, на пребывание в любой политической партии, исповедующей любые политические убеждения, даже антивоенного характера. Отменялось отдание чести вообще, ликвидировались все дисциплинарные наказания. Воинской дисциплины больше не существовало.

Первым шагом А.И. Гучкова в Морском министерстве стала замена лиц, стоявших во главе его, более свежими и непричастными к делам прежнего порядка людьми. Своим помощником он назначил молодого контр-адмирала М.А. Кедрова, участника обеих войн и обороны Порт-Артура, теперь ему подчинялись все центральные учреждения Морского ведомства, за исключением Морского Генерального штаба, находившегося в непосредственном подчинении Гучкова.

Начальником Главного Морского штаба Гучков назначил сына погибшего в Цусимском сражении командира крейсера «Аврора», 33-летнего капитана I ранга В.Е. Егорьева, поручив ему задачи комплектования и подготовки личного состава действующего флота. Все учебные военно-морские заведения, в том числе и старейшее из них – Морское училище, напрямую подчинялись теперь начальнику Главного Морского штаба.

Довольно оригинален по своему содержанию первый приказ В.Е. Егорьева (от 13 марта 1917 г., № 18): «Вступив в исполнение обязанностей Начальника Главного Морского штаба, призываю всех служащих в нем к дружной и энергичной работе. Обращаю внимание всех, что работа штаба нужна для победы, победа же – для защиты свободы дорогой нашей Родины, той свободы, которая так счастливо завоевана народом… Тяжелая работа предстоит Главному Морскому штабу… В урегулировании нарушенных Великой Революцией взаимоотношений между офицерами и матросскими чинами. Главный Морской штаб должен урегулировать те нормы, которые вырабатывались за последние дни в отдельных частях флотов на основах свободы и равенства.

Вторая главная задача штаба заключается в комплектовании флота и его вспомогательных учреждений личным составом, в достаточной и соответствующей требованиям форме…»

По мнению В.Е. Егорьева, Морское училище должно быть отнесено к разряду высших учебных заведений с трехгодичным курсом специальных классов, переведенных на время войны на двухгодичный срок обучения. Общеобразовательные классы бывшего Морского кадетского корпуса, временно оставленные при учебном заведении, подлежали по распоряжению начштаба постепенному упразднению.

После ареста 28 февраля 1917 года директора Морского училища вице-адмирала В.А. Карцова фактически закончилась более чем 200-летняя деятельность старейшего российского военно-морского учебного заведения, основанного великим преобразователем нашего Отечества императором Петром I. Созданное по его повелению Морское училище подготовило и выпустило для флота тысячи строевых корабельных офицеров, чьи имена вписаны в историю отечественных военно-морских сил.

Директора Морского училища вице-адмирала В.А. Карцова в апреле 1917 года освободили из тюрьмы и распоряжением Временного правительства уволили в отставку. Исполняющий обязанности начальника учебного заведения генерал-лейтенант флота A. М. Бригер был поставлен властями в довольно сложное положение. Пытаясь предотвратить расформирование и закрытие училища, он вынужденно согласился выполнить все требования морского министра А.И. Гучкова и начальника Главного Морского штаба B. Е. Егорьева – обновить в духе нового революционного времени весь штат преподавателей и офицеров-воспитателей, учебные программы и идеологию системы подготовки командных кадров для нового флота. Эти уступки в угоду новой власти, по существу, лишь продлили на несколько месяцев агонию старейшего военно-морского учебного заведения. По распоряжению начштаба Егорьева В.А. Бригер обратился к родителям всех воспитанников с циркулярным письмом, в нем родственники официально извещались о коренном изменении в идеологии воспитания кадетов и гардемаринов в новых условиях изменившегося государственного строя. Родителям, не согласным с нововведениями в учебном процессе, предлагалось взять своих сыновей из училища. Однако большинство родителей и воспитанников наивно полагали, что эти изменения и меры следует принять как временные тактические уступки Временному правительству, а оно, по их глубокому убеждению, просуществует недолго.

После вынужденного месячного «домашнего ареста» большая часть воспитанников 2 апреля 1917 года возвратилась в Морское училище. Разойдясь по ротным помещениям, они обнаружили, что их конторки и рундуки оказались разграбленными. Оставленные в феврале личные вещи, часы и фотографии пропали. Однако кадеты и гардемарины, также как и их отцы, считали, что отречение Николая II от престола не является окончательным и в ближайшее время в России вновь возродится монархия. Порядок восстановят, и занятия в корпусе наладятся. Они еще долго скрывали под шинелями и форменными башлыками вензеля наследника-цесаревича на своих погонах. Новый режим и политику Временного правительства воспитанники не признавали и всячески старались бойкотировать незаконные, по их мнению, постановления и распоряжения новой власти, не сумевшей защитить их старших товарищей – офицеров Балтийского флота. В частности, гардемаринов возмущало, что на фасаде старейшего училища на всех флагштоках круглосуточно развевались на ветру не Андреевские или национальные трехцветные государственные флаги, а полотнища красной материи. Знатоки государственной геральдики охотно разъяснили своим товарищам в курилке, что подобная расцветка национального флага существовала только на острове Мадагаскар. Группа гардемаринов, в составе Сергея Шульца, Николая Петрова, Евгения Крюгера и Бориса Лобач-Жученко приняла решение снять с флагштока хотя бы одну подобную «красную тряпку».

В ночь на 15 апреля они пробрались в один из классов, открыли окно, содрали ближайший красный флаг и затолкали его в топку печки, не топившуюся с незапамятных времен. Виновников обнаружили довольно оперативно, арестовали и 17 апреля, утром, доставили во временный суд 21-го района Петрограда (он заседал тогда на набережной Фонтанки, в доме номер 107). Рассмотрев это уголовно-политическое дело, суд оправдал всех четверых, не найдя в их действиях состава преступления. Однако все же по возвращении в училище двух гардемаринов, Бориса Лобач-Жученко и Евгения Крюгера, как не достигших призывного возраста, за дисциплинарный проступок отчислили приказом директора из учебного заведения. Остальных двоих списали в инженерную маршевую роту, из коей они быстро сумели перевестись в Елизаветградское кавалерийское училище.

Невероятными усилиями и хлопотами генерал-лейтенанта Бригера в 1917 году в Морском училище все же состоялся выпуск и производство в мичманы 147 старших гардемаринов.

Дела в училище шли из ряда вон плохо. После увольнения опытных педагогов учебные занятия проходили со сбоем и не всегда на достаточно высоком уровне. Многие воспитанники покинули учебное заведение.

После Октябрьского переворота, который (не будем преуменьшать размах событий) являлся революцией огромных масштабов, Декретом Совета народных комиссаров от 29 января 1918 года официально было объявлено, что российский флот, «существовавший на основах всеобщей воинской повинности, установленной царскими законами», объявляется распущенным и организуется «социалистический рабоче-крестьянский флот» на вольнонаемных началах. Вполне естественно, что этим же декретом вместе с ликвидацией императорского флота отпала необходимость и в военно-морском учебном заведении, готовившем для него специалистов с устаревшими классовыми принципами и неприемлемой для советской власти идеологией. 24 февраля (9 марта) 1918 года приказом военно-морского комиссара Льва Троцкого Морское училище объявили расформированным. Из него уволили всех преподавателей и воспитателей. Кадетов и гардемаринов распустили по домам. Дело подготовки командных кадров для социалистического рабоче-крестьянского флота Советская республика теперь могла доверить лишь людям, преданным делу революции и новой власти.

Навсегда уходили последние гардемарины российских военно-морских сил. На их долю выпали времена величайших национальных смут и человеческих трагедий. В годы геноцида и террора, великих войн они страдали, голодали, подвергались тяжким преследованиям и репрессиям, но стойко переносили все испытания, не ожесточились сердцем, без ропота и обид несли тяжкий крест неимоверных унижений, нищеты и незаслуженного общественного остракизма.

Многих из них не миновала вечная разлука с отчим домом, близкими и друзьями. Некоторым пришлось доживать свой век на чужбине, до последнего своего часа надеясь на возвращение к родным очагам, чтобы умереть на Родине.

Трагичны судьбы этих людей. В течение грозовых лет гражданской войны они становились жертвами политических интриг. Лишенные своей Родины и права служить российскому флоту, офицеры невыносимо страдали.

Долгие годы жизни в эмиграции воспитанников Морского кадетского корпуса продолжали соединять общие воспоминания, офицерская честь, верность традициям русского флота и теплившаяся надежда на возвращение в Россию.

Там, на чужбине, они постепенно, один за другим, уходили к месту своего последнего причала – на далекие заморские кладбища, занимая места в строгих кильватерных колоннах могил русских флотоводцев, боевых морских офицеров и гардемаринов России.

Прежний директор Морского училища вице-адмирал Виктор Андреевич Карцов после октябрьских событий бедствовал и пребывал в крайне тяжелом материальном положении.

В 1922 году бывший гардемарин Б.Б. Лобач-Жученко в один из морозных февральских дней прибыл в Петроград и, разыскивая кого-то из знакомых, зашел во двор одного из домов на Фонтанке. Посреди двора двое бородачей в черных форменных пальто с обшитыми материей золотыми пуговицами перепиливали толстенное заледенелое бревно. Бородачи распрямились, и один из них окликнул его: «Борис Лобач-Жученко?» – «Так точно!» – громко отчеканил в ответ бывший воспитанник Морского корпуса. В бородатых мужиках он узнал вице-адмирала В.А. Карцова и его тестя, последнего морского министра Российской империи адмирала И.К. Григоровича.

Тяжелые испытания выпали на долю Виктора Андреевича Карцова и его близких, оставшихся на Родине. 29 декабря 1930 года неожиданно арестовали его жену – Марию Ивановну, на следующий день – его самого и сына Андрея. Их осудили органы Ленинградского ОГПу. Во время следствия, длившегося около двух лет, они находились в печально известных «Крестах». Марию Ивановну осудили по ст. 58 п. 10 У К РСФСР сроком на 10 лет с отбыванием наказания в одном из северных лагерей ГУЛАГа, а Виктора Андреевича Карцова и его сына Андрея выслали в Архангельск.

Девятнадцатилетняя дочь последнего директора Морского кадетского корпуса адмирала Карцова Наталия Викторовна, работавшая на Путиловском заводе пирометристом, по счастливой случайности избежала ареста, поскольку в это время работала в ночную смену. На заводе ее пытались заставить отречься от родителей, но она категорически отказалась. Старый мастер по-дружески посоветовал ей не появляться больше на работе.

В 1933 году Марию Ивановну неожиданно освободили из лагеря с правом проживания в любом городе страны. Она выбрала Архангельск, где находились в ссылке муж и сын.

Виктор Андреевич подолгу болел, было плохо с сердцем Томительно тянулись дни за днями. Он не надеялся получить свободу. Со второй половины 30–х годов «политическим», таким как он, лишь усиливали наказание. Он знал, что ему суждено здесь закончить свои дни.

Не дождавшись свободы, последний директор Морского кадетского корпуса Российской империи вице-адмирал В.А. Карцов скоропостижно скончался в Архангельске в 1936 году.

В 1951 году в Париже отмечалось 250-летие Морского кадетского корпуса. В докладе председателя всезарубежного объединения морских организаций особо отмечалось, что «доблестное поведение последнего начальника Морского его императорского величества наследника цесаревича училища, вице-адмирала Виктора Андреевича Карцова, не нарушившего верность долгу и присяге, спасло достоинство старейшего учебного заведения. Морской корпус до конца пребывал верным престолу и Отечеству. Рыцарь-адмирал проявил полное презрение к личной опасности перед озверевшей толпой и своей грудью прикрыл вверенных ему моряков…»

После Октябрьского вооруженного восстания 1917 года, решением комиссии Управления морских учебных заведений всех офицеров, преподавателей, гардемаринов и кадетов отчислили из Морского училища. В его стенах временно остались лишь начальник учебного заведения и технический персонал «для сбережения здания, материальной части и имущества».

15 сентября 1918 года приказом по флоту и Морскому ведомству в Петрограде в помещениях бывшего Морского кадетского корпуса организовали Курсы командного состава флота. В июне 1919 года курсы реорганизовали в Училище командного состава, рассчитанное на прием 320 слушателей, с трехлетним сроком обучения. Впервые в истории привилегированного учебного заведения его двери открылись для матросов, выходцев из рабочих и крестьян.

Позднее, 10 октября 1922 года, Училище командного состава флота преобразовали в Военно-морское училище, положившее начало Высшему военно-морскому училищу имени М.В. Фрунзе.

С деятельностью первого советского военно-морского учебного заведения связано имя выпускника Морского корпуса 1910 года Воина Петровича Римского-Корсакова – последнего представителя старейшей морской династии офицеров флота России.

Несколько лет тому назад я познакомился с племянницей Воина Петровича – известным петербургским искусствоведом, сотрудницей Русского музея. Мария Андреевна Алексеева, дочь Андрея Петровича Римского-Корсакова – брата Воина Петровича, любезно познакомила меня с семейным архивом и рассказала о жизни своего дяди, оставшегося после событий 1917 года служить России и трагически погибшего в 1937 году.

Воин Петрович Римский-Корсаков после окончания Морского корпуса служил на крейсере «Аврора», а затем, окончив Артиллерийские офицерские классы, продолжил службу на новейшем по тому времени линейном корабле Балтийского флота «Петропавловск». Он участвовал в действиях русской эскадры в период Первой мировой войны и был заслуженно отмечен высокими боевыми наградами.

В критический для молодой Советской республики момент офицер участвовал в знаменитом Ледовом походе – выводе кораблей Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт ранней весной 1918 года. Он остался в России, откликнувшись на призыв Пятого съезда Советов к бывшим офицерам царской армии и флота «честно и добросовестно работать над развитием и упорядочением военной мощи Советской России». При вступлении в ряды советского флота он заявил: «Я искренне люблю свою Родину и русский народ и готов отдать все свои знания, опыт и труд на благо отечественного флота…»

Опытный артиллерист, Воин Петрович во время гражданской войны становится ведущим специалистом по использованию в боевых условиях морской артиллерии. В 1920 году он назначается флагманским артиллеристом Действующего отряда Черноморского флота. Боевые заслуги морского офицера высоко оценил Реввоенсовет Советской республики, наградив его именными золотыми часами.

В 1920 году военмор В.П. Римский-Корсаков назначается начальником Училища командного состава флота. Под его руководством завершился организационный период становления первого советского военно – морского учебного заведения.

Воин Петрович возглавлял училище всего несколько месяцев, но и за тот короткий период времени им было разработано и утверждено Положение о приеме курсантов в учебное заведение, определены цели и задачи училища, утвержден Перечень обязательных навыков и знаний его выпускников. При нем провели первый в советский период истории выпуск красных командиров флота.

Затем приказами командования военмор Римский-Корсаков последовательно назначался заместителем начальника Высших специальных курсов командного состава флота, начальником Артиллерийского отдела технического управления УМС РККА, заместителем начальника учебно-строевого управления. На всех постах морской офицер работал профессионально и инициативно.

Однако обстановка, в которой тогда приходилось служить военным специалистам, являлась неоднозначной. Бывшие морские офицеры, все до единого, находились под постоянным наблюдением компетентных советских органов, относившихся крайне подозрительно ко всем делам и поступкам военспецов. Такова была государственная политика в 20-30–е годы по отношению к «царским кадрам». Она не изменилась и после того, когда в годовщину Красной армии советскому правительству пришлось публично признать, что «честные и добросовестные военные специалисты внесли значительный вклад в победы конца 1918 года».

Тучи над головами военспецов сгустились после того, как буквально через три дня после официального признания советской властью заслуг морских офицеров была опубликована Программа РКП(б). 27 февраля 1919 года Российская коммунистическая партия большевиков категорически заявила, что «Красная армия – как оружие пролетарской диктатуры, должна иметь классовый характер, то есть формироваться из пролетариата и дружественных ему средних слоев крестьянства». Выходило, что приглашенным ранее в вооруженные силы старым военным специалистам в будущем места не отводилось.

В конце 20-х – начале 30–х годов против бывших офицеров стали широко фабриковать политические дела и хитроумно плести сети, в которые один за другим попадали «царские кадры».

Не миновала сия горькая чаша и потомственного офицера В.П. Римского-Корсакова. В августе 1930 года его по нелепому обвинению уволили из рядов флота, арестовали и приговорили к 10 годам заключения в лагерях ГУЛАГа. Вместе с Воином Петровичем в те дни по надуманному обвинению осудили многих талантливых военных специалистов – цвет военной интеллигенции, на деле доказавшей свою преданность советскому государству в годы гражданской войны и после ее окончания.

В 1932 году по распоряжению начальника Морских сил СССР В.М. Орлова из заключения освободили большую группу командиров флота, официально восстановив их в должностях и званиях после «долгосрочного отпуска». Прервать этот «долгосрочный отпуск царских кадров» пришлось по банальной причине: на флоте остро ощущалось отсутствие опытных кадров начсостава. В числе освобожденных военспецов оказался и В.П. Римский-Корсаков.

После столь внезапного и счастливого освобождения из мест заключения Воин Петрович несколько лет работал в Центральном конструкторском бюро спецсудостроения, участвовал в разработке проектов новейших систем артиллерийского вооружения для надводных кораблей всех классов. В достопамятном 1937 году его вновь арестовали и предъявили стандартно сфабрикованное обвинение. Воин Петрович, также как и прочие арестованные военные специалисты, обвинялся как участник белогвардейской военноофицерской диверсионно-шпионской организации «Российский общевоинский союз». Решением комиссии НКВД и прокурора СССР В.П. Римский-Корсаков был осужден к высшей мере наказания – расстрелу. Приговор привели в исполнение 3 мая 1937 года.

Так трагически прервалась старейшая морская династия боевых флотских офицеров Римских-Корсаковых, предок которых героически сражался на первых русских военных кораблях флота, созданного помыслами и трудами Петра Великого.

В ИЗГНАНИИ

И никто не додумался просто стать па колени

И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране

Даже светлые подвиги – это только ступени

В бесконечные пропасти к недоступной весне.

А. Вертинский

24 октября (7 ноября) 1917 года в Петрограде произошел новый революционный переворот. Временное правительство было низложено, к власти пришли большевики. Центробалт объявил о вступлении в управление флотом. Всеми военно-оперативными вопросами ведал теперь его Военный отдел, во главе которого стояли матрос Н.Ф. Измайлов и произведенный 29 ноября Верховной морской коллегией в контр-адмиралы А.А. Ружек – бывший командир отряда заградителей. На всех кораблях торжественно подняли красные флаги, на палубах гремели оркестры – флот отмечал окончательный переход власти к Центробалту.

Командный состав бывшего императорского флота должен был сделать свой выбор. Руководитель Союза офицеров капитан I ранга Г.К. Граф – командир эсминца «Новик» – открыл заседание Морского собрания и призвал всех обсудить сложившееся на эскадре положение. В зале бушевали страсти. Ярый монархист Граф и многие заслуженные офицеры флота категорически утверждали, что упразднение Центробалтом должности командующего флотом обязательно приведет к хаосу и последующей гибели Балтийского флота. Служба в условиях коллегиального управления кораблями для большинства офицеров стала в дальнейшем невозможной. Для них подобная ситуация являлась поводом для протеста и официальной отставки.

В явном меньшинстве оказались офицеры, чьи голоса призывали прекратить ненужную фронду в тяжелое военное время и честно служить флоту и новой России. Однако большинство проголосовало за резолюцию с отказом от признания новой системы большевистских реформ в управлении флотом. Началась непримиримая борьба морских офицеров с большевистской властью. «Как же иначе, – возмущались они, – когда во главе морского ведомства фактически оказался баталерный юнга с „Гангута“, судимый за кражу бушлата, некий Дыбенко, а руководителем мозга флота – Генерального штаба – стал самозванный мичман-недоучка Раскольников (Ильин)».

На заседании Морского собрания произошел раскол, разделивший морских офицеров на два противоположных лагеря. В числе убежденных и непримиримых противников большевизма, не шедших ни на какие компромиссы и считавших несовместимым со своей совестью, честью, понятием о служебном долге и пользой для Родины остаться и добровольно слркить большевикам были адмиралы Развозов, Бахирев, князь Черкасский, Паттон, Старк, Беренс и Тимирев. Рапорты об отставке подали также заслуженные морские офицеры Пилкин, Шевелев и большинство командиров боевых кораблей.

По инициативе группы молодых офицеров и воспитанников расформированных приказом комиссара Льва Троцкого Морского училища и Отдельных гардемаринских классов была вынесена решительная резолюция отказаться от дальнейшего сотрудничества с новой властью. Не примирившиеся с политикой большевиков морские офицеры, гардемарины и кадеты группами и поодиночке, часто с подложными документами и риском для жизни, прорывались через большевистские кордоны на окраины бывшей империи, где тогда формировалась белая Добровольческая армия и иные военные отряды для вооруженной борьбы с «Советами».

Революция и гражданская война выплеснули за границу сотни тысяч человек, покинувших Россию по разным причинам. Среди них находились убежденные противники новой власти и люди, просто напуганные пресловутыми эксцессами революции, а также те, которые в водовороте событий потеряли всякие ориентиры и бежали буквально «куда глаза глядят».

Инженер-механик лейтенант Н. 3. Кадесников в книге «Краткий очерк белой борьбы под Андреевским флагом» писал: «Еще летом 1917 года среди молодых офицеров армии и флота и учащейся военной молодежи возникла мысль о необходимости организоваться для защиты Родины от посягательств внутренних и внешних врагов.

Воспользовавшись именем Совета Союза казачьих войск, находившегося в Петрограде на Знаменской улице, они создали патриотическую организацию, во главе которой стоял командир лейбгвардии Измайловского полка полковник Веденяпин. Один из участников этой организации, капитан Измайловского полка В. Парфенов через своего брата, старшего кадета Морского училища, и при посредстве некоторых гардемаринов распространил ее влияние на большинство бывших воспитанников Морского училища. Во время большевистского переворота несколько его воспитанников тайно связались с другими военно-учебными заведениями столицы.

Вскоре вступившие в организацию Союза казачьих войск кадеты и гардемарины получили приказание пробиваться на юг России и организованными пятерками стали покидать город.

В первые месяцы 1918 года, после похода балтийских кораблей из Гельсингфорса в Кронштадт, мичманы, лейтенанты, кадеты и гардемарины расформированных большевиками Морского училища и Отдельных гардемаринских классов устремились к Черному и Каспийскому морям, в Архангельск и Мурманск, к Онежскому озеру, на Волгу и даже на далекие сибирские реки, где создавались тогда военные флотилии.

Пятерки, организованные Союзом казачьих войск в Петрограде, стали прибывать в Новочеркасск уже в начале ноября 1917 года. Здесь собирались офицеры, юнкера, кадеты и гардемарины Морского училища…»

Из прибывших сформировали юнкерский батальон, причем последний взвод этой первой воинской части белой Добровольческой армии укомплектовали исключительно моряками – кадетами и гардемаринами бывшего Морского кадетского корпуса.

25 ноября 1917 года юнкерский батальон и полусотня Донского военного училища погрузились в вагоны и направились в Нахичевань. На подъезде к городу воинский эшелон обстреляли перешедшие на сторону красных солдаты 223-го запасного пехотного полка. Завязался бой, юнкера, гардемарины и кадеты участвовали в штыковых атаках, в одной из них полностью погиб взвод капитана Донского, состоявший из кадетов Одесского и Орловского военных корпусов. Найденные потом тела мальчиков были буквально изрешечены солдатскими штыками. 4-й взвод морских кадетов вел оборону на левом фланге и попал под сильнейший винтовочный обстрел. Треть морских кадетов приема 1916 года в этом бою погибла. Ночью юнкерский батальон отвели в степь, и утром, при поддержке прибывших регулярных казачьих частей, кадеты и гардемарины пошли в наступление, закончившееся взятием Ростова.

Так жизнями мальчиков-кадетов и гардемаринов Морского корпуса и кровью других русских детей – кадетов сухопутных корпусов – тогда добыли победу в первом бою регулярной белой Добровольческой армии.

В конце ноября 1917 года генерал М.В. Алексеев поручил капитану II ранга В.Н. Потемкину сформировать морскую роту из числа прибывших в Ростов морских офицеров, кадетов и гардемаринов Морского училища. Личный состав юнкерского батальона и его 4-го морского взвода наградили за нахичеванский бой Георгиевскими крестами.

30 января 1918 года морская рота в составе Кавказского сводного дивизиона защищала Батайск от подразделений наступавшей дивизии красного главкома Сорокина. В этом неравном бою рота потеряла половину своего личного состава.

В течение 1918-1919 годов, при атамане А.М. Каледине на Дон из Петрограда прибыли адмирал А.А. Кононов и его сын – капитан I ранга И.А. Кононов, адмирал С.С. Фабрицкий, адмирал Степанов, капитан I ранга А.Н. Заев, капитан II ранга Бодиско, инженеры-механики Щепотьев и Герасимов, старшие лейтенанты Соловьев, Селезнев, Елкин, Коженков и Медведев, лейтенанты Шестаков, Кунаков, Киашкин, Поздеев, Чехов и другие офицеры флота, гардемарины и морские кадеты.

В 1918 году военно-морское Управление Добровольческой армии сформировало несколько военных подразделений на Дону. Первой организовали Донскую флотилию. Речные пароходы оснастили 3-дюймовыми орудиями и пулеметами. Самоходные баржи, оснащенные корабельными орудиями, снятыми с бездействующих военных судов в Севастополе, превратили в плавучие артиллерийские батареи. Флотилии поставили задачу очистить все порты Азовского моря от большевиков. Эту задачу она выполнила. В Таганроге учредили Управление портов Азовского моря и Управление морской тяжелой артиллерии. Командиром Таганрогского порта был назначен адмирал Степанов.

Моряки под руководством капитанов I ранга Я.И. Подгорного и И.А. Кононова, оснастив 6-дюймовыми орудиями бронепоезда, успешно действовали в составах Донской и Добровольческой белых армий. Особенно успешно сражался бронепоезд «Адмирал Непенин», который под командой старшего артиллерийского офицера линкора «Слава» капитана II ранга В.Н. Маркова вывел из окружения двухтысячный отряд дроздовцев. Однако тот же бронепоезд 15 ноября под командой артиллерийского офицера линкора «Златоуст» старшего лейтенанта А.Д. Макарова попал в засаду и его уничтожил красногвардейский отряд у разъезда Базовое. Погибли почти все гардемарины и кадеты, входившие в состав его команды. В расположение Добровольческой армии удалось пробиться лишь старшему лейтенанту Н.Р. Вирену, гардемарину Петру Поплавскому и кадету Всеволоду Гусеву.

На соседнем участке фронта действовали бронепоезда «Единая Россия», «Дмитрий Донской» и «Князь Пожарский», в их командах числились офицеры флота и воспитанники Морского корпуса.

В приказе донского атамана генерала А.П. Боглаевского по поводу участия моряков в боевых операциях говорилось: «Правильно организованные морские части на Дону, спаянные железной дисциплиной, во время общего наступления на север разбросались по всему югу России, где донские кадры были тем ядром, тем скрепляющим цементом, на котором, как на прочном фундаменте, быстро создавались новые морские организации. Морская тяжелая артиллерия развернулась в отдельный корпус, а Донская и Азовская флотилии – в речные силы России.

Я, как атаман Всевеликого Войска Донского, горжусь славной работой моряков».

Как уже упоминалось, осенью 1917 года кадетские роты Морского корпуса распустили по домам, а роту старших гардемаринов перевели в Отдельные гардемаринские классы, к «черным» гардемаринам (в отличие от воспитанников Морского училища они носили не белые, а черные погоны; отсюда и пошло – «черные» гардемарины). Морское ведомство Временного правительства тогда полагало, что слияние «белых» и «черных» гардемаринов позволит политически оздоровить дворянских детей из Морского корпуса в среде разночинной молодежи Отдельных гардемаринских классов.

Положение на фронтах мировой войны вынудило администрацию морского учебного заведения Петрограда провести учебное плавание гардемаринов не на Балтике, а на Дальнем Востоке. Руководителем морской практики назначили капитана I ранга М.А. Китицина, офицера с героическим военным прошлым, награжденного за храбрость золотым оружием и Георгиевским крестом.

Учебный отряд судов, сформированный во Владивостоке, состоял из вспомогательного крейсера «Орел» (им тогда командовал выбранный матросами старший лейтенант М. Афанасьев) и двух миноносцев – «Бойкий» и «Грозный». В отряде существовал свой ревком, фактически командовавший походом. В учебное плавание из Владивостока вечером 12 ноября 1917 года ушли 280 гардемаринов, 20 офицеров и 300 матросов. Известие об Октябрьском перевороте в Петрограде руководитель учебной морской практики капитан I ранга Китицин получил в порту Гонконга. Среди матросов начались беспорядки и активная подготовка к захвату учебных судов. Офицеров практически отстранили от командования. Матросами исполнялись только приказы судового комитета, на чью сторону перешли «черные» гардемарины Петр Гуркало, Федор Дажин и Иван Кожанов. Под их влиянием команда стала с подозрением и недоверием относиться к большинству офицеров и «белых» гардемаринов. По мнению командира учебного судна «Орел», «эти гардемарины были присланы кем-то специально все портить!»

18 ноября несколько «белых» гардемаринов и офицеров собрались в японском ресторане «Москва», открыто провозглашали монархические тосты, а под занавес – даже спели царский гимн. На следующий же день решением судового комитета офицеров и гардемаринов, посетивших ресторан, матросы арестовали. Их решили под конвоем отправить во Владивосток в ревтрибунал. Однако ночью командир вызвал на крейсер японских жандармов, и они не только освободили арестованных, но и помогли им скрыться. Возмущенные члены судового комитета вынесли постановление об отдании под суд Владивостокского ревтрибунала командира крейсера «Орел» старшего лейтенанта Афанасьева и морских офицеров, виновных в пропуске на русский корабль вооруженных иностранцев, освободивших врагов Советской республики. Председатель судового в комитета в категоричной форме даже потребовал от командира изменить курс и вернуться во Владивосток. Вестовые донесли капитану I ранга Китицину, что при уходе из Гонконга в открытом море произойдет открытый матросский бунт. Планами судового комитета предусматривалось выбросить за борт часть офицеров и гардемаринов, а командира корабля Афанасьева и руководителя учебной морской практики Китицина матросы собирались передать во Владивостоке в ревтрибунал.

Узнав об этом, капитан I ранга Китицин срочно связался с русским послом в Лондоне через военно-морского агента в Японии контр-адмирала Б.П. Дудорова и получил разрешение первому нанести заговорщикам упреждающий удар при поддержке английских боевых кораблей, стоявших на якоре в бухте Гонконга.

Утром 25 января 1918 года корабли учебного отряда блокировали английские крейсера. На «Орел» прибыл русский консул В. Эйтинген. Посты у арсенала, складов и ружейных пирамид заняли 40 вооруженных гардемаринов. Команду построили на верхней палубе, и консул зачитал бумагу, по которой все революционные нововведения отменялись. Не желавшим подчиняться решению предложили вернуться во Владивосток на английском вспомогательном крейсере. Матросы бросились к хранилищу оружия, но их встретил вооруженный караул из гардемаринов и офицеров. Председатель судового комитета вынужден был сдать командиру «Орла» ключи от артпогребов и складских помещений с оружием.

К вечеру того же дня на трех кораблях Учебного отряда из личного состава нижних чинов остался только один матрос. Вместе с матросами, списанными с кораблей Учебного отряда, в Россию возвратился и «черный» гардемарин Иван Кожанов. Подозрения командира вспомогательного крейсера «Орел» о его неблагонадежности и причастности к работе большевистской организации на корабле оказались не напрасными. Гардемарин с 1917 года являлся активным членом РСДРП.

Головокружительна и трагична морская карьера этого человека. Ровно через год после неудачного военного переворота на крейсере «Орел» 22-летнего Ивана Кузьмича Кожанова назначили начальником военно-морских отрядов Волжско-Каспийской флотилии. Его усилиями и талантом, по существу, сформировали тогда первое в нашей истории регулярное соединение морской пехоты. Через 2 года, после разгрома Врангеля, в феврале 1921 года, 24-летнего моряка Реввоенсовет назначил командующим морскими силами Балтийского моря. И наконец, в 1938 году по ложному доносу арестован командующий Черноморским флотом, член Военного совета РККФ, флагман II ранга Иван Кузьмич Кожанов, ему предъявили стандартное для того времени обвинение в измене Родине и «в преступной связи» с одним из руководителей «военного заговора» – Тухачевским. 28 августа 1938 года его расстреляли. Позже в беседе с адмиралом Кузнецовым маршал Ворошилов спросил, знает ли он Кожанова, и, получив утвердительный ответ, довольно определенно сказал: «Я не думаю, чтобы он был врагом народа».

В том же роковом и тревожном 1918 году после удачно проведенной контроперации бунта нижних чинов на кораблях Учебного отряда и списания революционных моряков во Владивосток крейсер «Орел» и оба миноносца остались без матросов. Капитан I ранга Китицин распределил всех гардемаринов по основным корабельным службам и боевым частям – от сигнальщиков и комендоров до трюмных и кочегаров включительно.

Позже, в ноябре 1918 года, распоряжением прибывшего в Сибирь адмирала А.В. Колчака во Владивосток направили всех гардемаринов Морского корпуса, Морского инженерного училища и Отдельных гардемаринских классов. В городе, в помещении Шефнеровских казарм, в расположении школы морских специалистов, открыли Морское училище, его начальником назначили капитана I ранга М.А. Китицина.

В январе 1919 года директор Владивостокского Морского училища в своей докладной записке на имя адмирала Колчака писал, что «самая большая ценность нынешнего выпуска (бывшей 3–й роты Петроградского Морского училища), что он сохранит историческую непрерывность отечественного морского воспитания офицеров… Если влияние старшего выпуска распространится на новый, то это обеспечит ему традиционную преемственность…»

Распоряжением адмирала Колчака во Владивостоке сформировали специальный учебный отряд кораблей Морского училища. В его состав входили канонерская лодка «Манджур» (брейд-вымпел начальника Учебного отряда капитана I ранга Китицина), миноносец «Смелый», посыльное судно «Якут» и два ледокола – «Улисс» и «Диомид». В декабре того же года во Владивосток вернулись из-за границы миноносцы «Бойкий» и «Грозный», а также вспомогательный крейсер «Орел», которые сразу же были включены в состав судов Учебного отряда Морского училища Владивостока. На них летом проводились регулярные практические занятия и учебные плавания гардемаринов.

Однако к середине января 1920 года революционная обстановка в городе значительно осложнилась. Ввиду создавшегося критического положения командование приняло оперативное решение – эвакуировать весь личный состав и воспитанников Морского училища из Владивостока на кораблях Учебного отряда. Командующий морскими силами контр-адмирал М.А. Беренс приказал начальнику учебного заведения капитану I ранга Китицину сформировать также отряд судов особого назначения из всех способных двигаться кораблей Сибирской флотилии.

Но таковых к этому времени оказалось немного. «Магнит» стоял на рейде с разобранной машиной, на «Улиссе» вдруг «неожиданно» взорвался цилиндр высокого давления, а на «Свири» все цистерны с пресной водой буквально перед выходом кто-то просверлил во многих местах. М.А. Китицину удалось взять под личный контроль и сохранить в неприкосновенности лишь три судна: вспомогательный крейсер «Орел», посыльное судно «Якут» и ледокол «Богатырь». На исправных кораблях организовали круглосуточную вооруженную охрану из гардемаринов и офицеров. Решили эвакуировать личный состав Владивостокского Морского училища на этих судах. Офицеры и гардемарины погрузились на корабли. Дополнительно на уходивших из города судах Учебного отряда разместили также около 500 морских офицеров Сибирской флотилии и членов их семей.

Выход кораблей в море, однако, все время откладывался. Контр-адмирал Беренс медлил с отдачей приказа об отходе. Обстановка была довольно сложной. Отсутствовала какая-либо согласованность в действиях между сухопутным и морским командованием. На рейде на виду у города стояла довольно внушительная эскадра кораблей союзников, по непонятным для всех причинам ведших двойную игру. Союзники противились уходу отряда гардемаринов из Владивостока. Американцы высказывались по этому поводу без дипломатических церемоний, заявляя, что откроют орудийный огонь, если русские суда станут уходить. Только смелое личное вмешательство в спор союзников японского флагмана вице-адмирала Кавахары, позволило, наконец, адмиралу Беренсу решиться на эвакуацию воспитанников Морского училища из города – Владивосток практически находился под контролем большевистски настроенных матросов, солдат и рабочих.

В ночь с 30 на 31 января 1920 года контр-адмирал Беренс наконец-то прибыл на крейсер «Орел» и отдал приказ: «Сняться с якоря!» В 5 часов утра ледокол «Байкал», ломая прибрежный лед, начал медленно выводить корабли Учебного отряда из бухты Золотой Рог. В этот момент американский крейсер «Бруклин» вместо традиционного прощального салюта с кораблями своих союзников вдруг демонстративно навел на них свои прожектора и орудия главного калибра, потребовав застопорить ход. Выручили японцы. На броненосце «Миказа» сыграли боевую тревогу и, в свою очередь, навели мощные орудия на «Бруклин». Отряд судов Морского корпуса, увеличив ход, прошел мимо противодействовавших в этом конфликте кораблей союзников. Однако, выйдя на чистую воду, команды кораблей теперь опасались обстрела мятежной артиллерийской батареи Русского острова. Но при проходе отряда пушки крепости безмолвствовали.

Ледокол «Байкал», пожелав судам счастливого плавания, вернулся во Владивосток. Гардемарины разошлись по корабельным постам и службам. Они поочередно несли судовые вахты. На уходивших кораблях имелся запас свежей провизии, довольно много консервов и приличное количество пресной питьевой воды и угля. Начальнику Морского училища М.А. Китицину удалось обменять денежный запас учебного заведения на валюту, к ней прибавилась сумма в 10 000 иен – личный подарок японских морских офицеров с броненосца «Миказа».

По прибытии в японский порт Цуругу с кораблей Учебного отряда сошли на берег вывезенные из города офицеры Сибирской флотилии, члены их семей, некоторые офицеры Морского училища и контр-адмирал М.А. Беренс. На берегу они были дружески приняты местными властями, получили необходимую материальную помощь и возможность выезда в различные государства на кораблях пассажирских линий.

Капитан I ранга М.А. Китицин, приняв от адмирала Беренса командование отрядом, решил продолжить плавание и направиться в Севастополь, тем более что японцы уведомили его о том, что, по их сведениям, белая Добровольческая армия успешно развивает наступление в Крыму и прочно закрепляется на отвоеванных у большевиков территориях Крымского полуострова.

Суда отряда вскоре вышли в плавание по маршруту Моджи – Гонконг – Сингапур. В Сингапуре отряд Морского училища простоял около месяца (с 8 апреля по 5 мая 1920 года). За это время корабли были введены в местный док для профилактического осмотра и некоторых ремонтных работ. Пятинедельная стоянка судов отряда на рейде Сингапура использовалась руководством Морского училища для продолжения занятий с гардемаринами по совершенствованию теории и практики морского дела. В Сингапуре 1-я рота гардемаринов завершила сдачу выпускных экзаменов, начатых еще в походе.

11 апреля 1920 года, в день Святой Пасхи, 116 старших гардемаринов торжественно произвели в корабельные гардемарины.

В Египте, в Порт-Саиде, учебный отряд судов Морского училища задержался на довольно продолжительное время из-за претензий к командиру отряда со стороны агента Добровольного флота, в категорической форме потребовавшего вернуть оба судна (раньше, до мобилизации, они являлись торговыми пароходами) одной из компаний Добровольного флота. Он даже дублировал свою просьбу официальной телеграммой в адрес руководства флотом Добровольческой армии в Константинополе. В ответ на исковое заявление из Константинопольской базы на имя капитана I ранга Китицина пришел приказ: немедленно сдать суда представителю Добровольного флота в Египте, экипажам сойти на берег и следовать в Севастополь. Любопытно, что при этом морское командование не дало каких-либо конкретных указаний о средствах передвижения людей и их финансовом обеспечении в пути.

М.А. Китицин выразил официальный протест и категорически отказался сдать военные корабли. Примечательно, что русский консул в Египте не только не оказал военным морякам какого-либо содействия, но, наоборот, занял непримиримую позицию в этом возмутительном и аморальном деле. Посол даже пытался добиться у местных английских властей помощи и силой принудить начальника Морского училища подчиниться требованиям коммерсантов из Правления Добровольного флота, те, как выяснилось несколько позже, имели намерения выгодно продать русские военные корабли и даже уже нашли на них покупателей. Английский командор отказал М.А. Китицину в просьбе обеспечить корабли углем, провизией и питьевой пресной водой. Мало того, он категорически запретил им выход за пределы акватории Порт-Саида. Взбешенный наглостью союзных военных чиновников, капитан I ранга М.А. Китицин вынужден был явиться на прием к английскому комиссару в Египте и в ультимативной форме заявить ему, что если через 36 часов на русские корабли не поставят уголь, провизию и воду и не будет дано официальное разрешение на выход судов в море, то он прикажет команде затопить военные корабли поперек Суэцкого канала и таким образом на долгое время перекроет по нему всякое регулярное судоходство.

Ответ англичан на ультиматум последовал незамедлительно. Ровно через 2 часа на кораблях началась погрузка угля, провизии и закачка в судовые цистерны пресной воды. Капитану I ранга Китицину принесли «искренние» извинения и сожаления в связи с бюрократическими проволочками в его деле.

Получив все необходимое, отряд русских военных судов благополучно проследовал дальше.

12 августа 1920 года «Орел» и «Якут» вошли в Адриатическое море и встали на якорь в бухте югославского курортного города Дубровник.

В гостеприимной и дружеской Югославии гардемаринам представилась возможность отдохнуть после продолжительного плавания, поправить свое здоровье и привести себя в должный порядок.

Связавшись по телефону со Штабом флота в Севастополе, капитан I ранга А.М. Китицин доложил руководству о всех злоключениях перехода кораблей Учебного отряда Морского училища. Начальник штаба, одобрив решительные действия командира, посчитал все же необходимым возвратить Добровольному флоту «Орел», мобилизованный в начале Первой мировой войны. Возвратить, но с условием выплаты его правлением денежной компенсации за доставку корабля в полной сохранности и пригодности к дальнейшей эксплуатации. Полученные от Правления Добровольного флота денежные средства израсходовали на погашение долга всем чинам отряда, несколько месяцев не получавших положенного им денежного содержания.

Посыльному судну «Якут» предписали следовать в Севастополь с обязательным заходом в Константинополь для погрузки на его борт военного снаряжения, предназначенного Севастопольскому гарнизону.

Югославский король Александр Сербский организовал в стране Морское училище, в то время остро нуждавшееся в опытных педагогических кадрах. Королю удалось убедить нескольких русских морских офицеров и корабельных гардемаринов остаться поработать в Югославии в качестве преподавателей и воспитателей кадетов учрежденного им военно-морского учебного заведения. Поэтому в Севастополь «Якут» ушел со значительно поредевшим экипажем. На нем под командованием капитана I ранга М.А. Китицина ушли к родным берегам 49 корабельных гардемаринов, 47 гардемаринов 2-й роты и 15 гардемаринов 3–й роты. Офицеры, корабельные гардемарины и гардемарины Морского училища Владивостока, «отставшие» по разным причинам от кораблей Учебного отряда в различных портах, вначале числились в отпуске, а затем, после окончания гражданской войны, получили статус политических беженцев и рассеялись по всему миру.

К сожалению, «Якут» пришел в Севастополь в самый критический период военных действий в Крыму. В ноябре 1920 года под ударами частей Красной армии началось паническое бегство врангелевских войск.

Вице-адмирал М.А. Кедров, исполняющий обязанности командующего Черноморского флота, 10 ноября получил приказ Главкома Русской армии: «Срочно готовить все исправные корабли военного флота и суда торгового пароходства для ухода из Крыма». Общее число уходивших судов составляло около 160 единиц. В их число сразу же включили и пришедшее из Константинополя учебное судно «Якут» с командой корабельных гардемаринов и гардемаринов Владивостокского Морского училища. 14 ноября с Графской пристани на мятежном крейсере «Очаков», переименованном в «Генерала Корнилова», уходил из Севастополя Главнокомандующий Русской армии генерал-лейтенант барон Петр Николаевич Врангель. В его воззвании к войскам говорилось: «Мы идем на полную неизвестность, и никто не хочет нас понимать. Оставленная всем миром, обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании исполненного долга…»

Флот ушел в Константинополь, а затем в Бизерту.

Прощально, подбитой птицей билось за кормой «Якута» белое полотнище Андреевского флага с косым перекрестием ярких синих линий. Лишь в Бизерте удалось объединиться гардемаринам Владивостокского Морского училища с воспитанниками Севастопольского Морского кадетского корпуса. Главнокомандующий Русской армии генерал Врангель произвел 49 корабельных гардемаринов из Владивостока в мичманы прямо в Черном море, при подходе кораблей к Константинополю. Однако приказ об этом производстве командующий флотом вице-адмирал М.А. Кедров объявил только в Аргостолли во время адмиральского смотра учебного парусного корабля «Великая княгиня Ксения Александровна». Часть вновь произведенных мичманов включили в штат Морского корпуса в Бизерте, а остальных расписали по кораблям ушедшего из Севастополя флота.

Морской кадетский корпус в Севастополе начал возводиться еще в 1916 году. Строительную площадку, где предполагалось построить здание нового военно-морского учебного заведения России, тогда посетил русский император, находившийся на отдыхе в Крыму. Об этом визите свидетельствует запись в дневнике Николая II: «14 мая 1916 года. Суббота. Дивный жаркий день. В 10 отправились на линейном корабле „Императрица Мария“ к обедне. Алекс с детьми вернулась в поезде, а я заехал к Эбергарду на „Георгий Победоносец“ и выслушал его доклад. Начали завтрак в час с половиною. В 2.45 отправился со всеми детьми на Северную сторону, где осмотрел весь участок, на котором возводятся постройки здешнего Морского корпуса. Посетил авиацию Черноморского флота и оттуда проехал через город на другую гидро-авиационную станцию у Круглой бухты – все вновь устроено…»

Однако изнурительная для России мировая война и Февральская революция 1917 года не позволили реализовать планы Морского министерства по открытию в Севастополе, у незамерзающего Черного моря, современного военно-морского училища. Тогда в труднейших условиях в недостроенном и необорудованном учебном комплексе все же предприняли попытку набрать в новый Кадетский корпус одну роту воспитанников и начать с ними занятия. Но из этого ничего не получилось. В 1917 году кадетов перевели в Морское училище Петрограда. Комплекс же недостроенных учебных зданий Севастопольского Морского корпуса распоряжением морского министра Временного правительства законсервировали. Его комендантом назначили капитана II ранга В.В. Берга, он до прихода белой Добровольческой армии в Крым охранял помещения и имущество Морского корпуса от неоднократных попыгок новых властей Крыма перепрофилировать здания корпуса для иных целей и задач.

Военно-морские силы армии Юга России остро нуждались в офицерских кадрах. Требовалась срочная организация специализированного морского учебного заведения на территории, занятой вооруженными силами Добровольческой армии. Летом 1919 года вооруженные силы Юга России овладели полуостровом Крым и установили свою власть в Севастополе. Все прекрасно понимали, что создать в самый разгар гражданской войны в городе такое сложное специальное учебное заведение, как Морской корпус, дело нереальное. Лишь случайное посещение старшим лейтенантом Н.Н. Машуковым – офицером флота Добровольческой армии – недостроенных корпусов Севастопольского Морского кадетского корпуса утвердило его в решении претворить в жизнь идею подготовки морских офицеров в Севастополе. В этом его горячо поддержал бывший преподаватель и воспитатель Морского корпуса капитан II ранга В.В. Берг. Позже контр-адмирал Н.Н. Машуков вспоминал, что «этот неожиданный двухчасовой контакт с капитаном II ранга Бергом решил судьбу возникшего вновь в Севастополе Морского корпуса».

11 июля 1919 года старший лейтенант Машуков подал рапорт на имя Главного командира портов и судов Черного и Азовского морей контр-адмирала А.П. Саблина. В нем морской офицер изложил мотивы открытия в Севастополе Морского корпуса в комплексе ранее возведенных для него зданий. К рапорту он приложил необходимые расчеты и тщательно обоснованные сметные расходы на приведение учебных корпусов в полную готовность к приему воспитанников через 2 месяца – к началу учебного года. Инициатива, как известно, наказуема. Начальник Морского управления Добровольческой армии вице-адмирал А.М. Герасимов, поддержав предложения и расчеты старшего лейтенанта Машукова, назначил его исполняющим обязанности директора Морского корпуса.

Новый директор, облеченный широкими полномочиями, получив кредиты, выделенные Главнокомандующим вооруженными силами Юга России генерал-лейтенантом А.И. Деникиным, энергично включился в работу. В здании корпуса приступили к срочным ремонтным работам. Комплектовался преподавательский состав и коллектив офицеров-воспитателей. Заместитель директора капитан II ранга В.В. Берг занимался поиском необходимого учебного оборудования, форменного обмундирования, белья и постельных принадлежностей. На растерзанной и разграбленной гражданской войной территории Юга России он с трудом находил необходимое для укомплектования и оснащения Морского корпуса. Помогали все кто мог и чем мог. На складах Юго-Западного фронта получили постельное и нижнее белье. Союз Земств городов выделил корпусу столовую посуду и кухонную утварь. Из реальных училищ Севастополя пришлось, с извинениями, взять обратно мебель и учебные пособия, переданные туда в год закрытия Севастопольского корпуса. Частными пожертвованиями сумели прекрасно укомплектовать корпусную библиотеку, насчитывавшую 3500 томов. Английская союзническая военная база в Новороссийске выделила Морскому корпусу солдатское обмундирование, небольшое количество голландок и матросских брюк. Французы подарили воспитанникам партию роскошных армейских синих форменных брюк.

В корпусе в тот период отсутствовало электрическое освещение и не было банных помещений. Энергичный директор, получив предварительное разрешение начальства, пришвартовал к корпусной пристани крейсер «Память Меркурия», на нем англичане взорвали золотниковые коробки паровых машин. Корабль стал прекрасной учебной базой для практических занятий кадетов и несения на нем регулярных учебных вахт. Мощные же электроустановки крейсера стали снабжать электроэнергией все учебные и жилые поещения корпуса морского учебного заведения. Корабельные душевые и помывочные помещения крейсера также находились в полном распоряжении корпуса, и «банный вопрос» перестал беспокоить.

Севастопольский Морской корпус стал доступен абсолютно для всех юношей, желавших поступить в него. О начале приема воспитанников широко объявили в приказе по флоту и трижды – во всех газетах, издававшихся на территории, занятой вооруженными силами Добровольческой армии Юга России.

Прием в корпус производился по конкурсу аттестатов без каких-либо сословных ограничений. В сентябре 1919 года в Севастопольский Морской кадетский корпус зачислили 130 молодых людей со средним образованием в возрасте от 16 до 18 лет – в гардемаринскую роту и столько же, в возрасте от 12 до 14 лет, окончивших 3 класса гимназии или реального училища – в младшую кадетскую роту.

14 октября 1919 года поступил приказ Главнокомандующего о производстве старшего лейтенанта Н.Н. Машукова, исполняющего обязанности директора Севастопольского Морского кадетского корпуса, в капитаны II ранга – «за громадные труды, положенные им на открытие Морского корпуса». Но, к великому удивлению всех, тем же приказом по представлению начальника Морского управления Добровольческой армии вице-адмирала А.М. Герасимова директором Морского корпуса назначили контр-адмирала С.Н. Ворожейкина, он в течение нескольких месяцев 1916 года возглавлял это военно-морское учебное заведение. Выбор подобной кандидатуры в качестве директора в самое трудное и тяжелое время удивил не только офицеров штаба, но и многих авторитетных деятелей российского флота. На их недоуменные вопросы, почему корпус не доверили капитану II ранга Машукову, поднявшему учебное заведение из руин в весьма короткий срок, адмирал ответил, что «Ворожейкин любит детей, пусть их и воспитывает!»

По мнению морских офицеров, контр-адмирал С.Н. Ворожейкин являлся человеком мягким по характеру, недостаточно энергичным и не обладавшим должным авторитетом среди офицеров и гардемаринов. Кроме того, в критический период гражданской войны адмирал скомпрометировал себя в глазах офицеров флота Добровольческой армии, перейдя в 1918 году на службу к гетману «Украинской державы» генерал-лейтенанту П.П. Скоропадскому.

Оскорбленный, капитан II ранга Машуков, фактически отставленный от дел по дальнейшему руководству Морским корпусом, вынужден был подать рапорт командующему Черноморским флотом с просьбой о переводе его на один из действующих военных кораблей. Просьбу офицера удовлетворили – его назначили командиром крейсера II ранга «Алмаз».

Свидетель событий по открытию Морского кадетского корпуса в Севастополе офицер Черноморского флота П.А. Варнек впоследствии вспоминал: «С утра 17 октября 1919 года, после проверки документов, было приступлено к раздаче обмундирования воспитанникам и, ввиду предстоящего официального открытия корпуса, к усиленным строевым занятиям. В старшей гардемаринской роте это пошло неплохо, так как большинство ее воспитанников являлись гардемаринами, прибывшими в Крым из Петроградского Морского училища и прошедшими все азы строевой подготовки.

20 октября 1919 года в присутствии вице-адмирала Ненюкова и контр-адмирала Саблина состоялась церемония торжественного открытия Севастопольского Морского корпуса. После обедни во временной церкви Св. Павла Исповедника и Великомученника Алексия на плацу епископ Вениамин служил молебен. Воспитанники были выстроены покоем, в свободной части поместились съехавшиеся морские офицеры, гости и родители. Потом был торжественный обед, во время которого офицеры устроили овацию капитану 2 ранга Машукову и его долго качали».

Воспитанники Морского корпуса выглядели со стороны довольно странно. Гардемаринов и их ротного командира обрядили в необычную для моряков и недостаточно хорошо пригнанную военную форму пехотинцев английской армии: защитного цвета френчи без погон и брюки, на ногах – тяжелые армейские ботинки и обмотки. Вместо бескозырок гардемарины носили зеленые фуражки с огромным козырьком. Форма не имела каких-либо знаков и эмблем принадлежности гардемаринов к военно-морским силам России. На груди многих гардемаринов поблескивали Георгиевские кресты и памятные знаки одного из легендарных переходов Добровольческой армии. Фельдфебелем гардемаринской роты назначили бывшего воспитанника Морского кадетского корпуса в Петрограде, а в недавнем прошлом – лихого хорунжего казачьей сотни, награжденного двумя Георгиевскими крестами.

Естественно, что воспитанники гардемаринской роты 1919 года значительно отличались от таковых, обучавшихся в столичном Морском корпусе. Вот как характеризует своих подопечных командир гардемаринской роты капитан II ранга Кольнер: «Благодаря тому, что прием в корпус был всесословный, а главное благодаря тому, что он происходил в тяжелых условиях гражданской войны, во времена упадка всякой морали и дисциплины, средний моральный уровень роты был невысок, даже после исключения 20 человек…»

Два года междоусобной гражданской войны, потери и лишения превратили юношей во взрослых мужчин, приучили их к самостоятельности и развили у молодежи критическое отношение ко всему происходящему в мире.

Особенно комично выглядели воспитанники младшей кадетской роты. Их строй всегда вызывал у прохожих улыбки. Ну и как не улыбнуться маленьким солдатикам, одетым в зеленые «безразмерные» френчи, свисавшие до колен подростков. Рукава этих форменных английских мундиров полностью скрывали пальцы рук мальчиков. Синие форменные брюки солдат французской армии оказались для них непомерно велики, и кадеты подвязывали их веревками чуть ли не под мышками. Тяжелые армейские ботинки, прозванные мальчиками «танками», были также несовместимы с размерами детских ног„Они постоянно мешали ходьбе в строю и не позволяли подросткам быстро бегать. И все же, несмотря на недостатки и трудности с экипировкой, воспитанники чувствовали себя прекрасно. П.Я. Варнек отмечал, что «из-под провалившихся до ушей огромных зеленых фуражек, закрывавших носы своими козырьками, выглядывали 130 веселых мордашек, довольных своей судьбой детей. Морской корпус для большинства из них, сирот или потерявших своих родителей, явился чудесным спасением и в моральном, и в материальном отношении. Этим во многом они могут быть благодарны своим воспитателям и педагогам».

В дальнейшем, получив дополнительные кредиты, администрация Морского корпуса сумела перешить и индивидуально подогнать по фигуре новую форменную одежду воспитанников. В качестве парадной формы для кадетов и гардемаринов утвердили английские синие матросские голландки без воротников и черные матросские брюки. Утвержденный «выходной гарнитур» портила зеленая английская фуражка. Правда, со временем гардемарины и некоторые кадеты на свои собственные средства разными путями стали приобретать отечественные русские бескозырки, в которых им разрешалось уходить в отпуск.

Гардемарины особенно остро и болезненно ощущали отсутствие настоящего флотского обмундирования и постоянно мечтали о нем. Они недоумевали, почему матросы Черноморского флота обмундированы по всем уставным правилам, а они продолжают смешно выглядеть в зеленых мундирах английских пехотных частей. Кстати, цвет английской формы стал главной причиной того, что в историю отечественных военно-морских учебных заведений гардемарины Севастопольского Морского кадетского корпуса вошли под названием «зеленые гардемарины».

21 октября в корпусе начались регулярные занятия. Следует отметить, что инспектору классов капитану II ранга А.М. Александрову, энергичному офицеру, не составило особого труда сформировать в короткий срок прекрасный преподавательский коллектив. В 1919 году в Крыму скопились сотни беженцев из многих городов России, где установилась советская власть. Среди них находились известные ученые, педагоги высших учебных заведений, знаменитые профессора и даже академики.

Выгодное расположение Морского корпуса на берегу незамерзающего Черного моря позволяло прекрасно сочетать теоретический курс морского дела с регулярной практикой на боевых кораблях флота. Именно там гардемарины знакомились с техническими особенностями судовых машин, агрегатов и иных корабельных механизмов. Повседневная работа военного порта приобщала воспитанников к реальным особенностям флотской службы не на схемах и учебных макетах, а на конкретных жизненных примерах.

День кадетов и гардемаринов в Севастополе начинался летом побудкой в 6 часов 30 минут утра, а зимой – в 7 часов. После молитвы обе роты пили чай и приступали к строевым занятиям или к выполнению гимнастических упражнений. С 9 до 12 часов проходили учебные занятия в классах, а затем наступало время обеда и послеобеденного отдыха. Занятия обычно заканчивались в 17-18 часов вечера. Очевидцы свидетельствуют, что в 1919 году в Морском корпусе неплохо организовали питание воспитанников. Этому во многом способствовала энергичная деятельность заведующей корпусным пищеблоком госпожи Брискорн, она на своей даче, находившейся неподалеку от корпуса, организовала прекрасную ферму для содержания и разведения свиней, домашней птицы и другой живности, разнообразившей рацион кадетов и гардемаринов. Нередко корпусной камбуз пополнялся продуктами питания, приобретенными не совсем обычным образом. Офицеры флота, воевавшие в частях Добровольческой армии, не забывали о своих будущих коллегах и периодически поставляли им продукты питания. Всем запомнился подарок старшего лейтенанта И.С. Рыкова, тот со своим отрядом отбил у красных на Тендре целое стадо баранов и переправил его морем в морское учебное заведение.

Весь 1919 год прошел в напряженных занятиях. По старой петербургской традиции преподаватели и воспитанники торжественно и весело отметили корпусной праздник 6 ноября.

После рождественских каникул, 7 января 1920 года, занятия в Морском корпусе возобновились. Однако с театра военных действий в город стали поступать неутешительные новости. 6 ноября красные войска заняли Геническ, а 12–го – начали наступление на Перекопский перешеек. Оборонявший Крым генерал Слащев вынужден был отправить на фронт все тыловые воинские подразделения. В Севастополе стало тревожно. Боялись выступления находившихся в подполье местных большевистских боевых отрядов.

На кораблях Черноморского флота не хватало личного состава. Принимая во внимание осложнившуюся обстановку на фронте и постоянные требования командиров кораблей о пополнении, командующий Черноморским флотом принял решение о закрытии Морского корпуса, роспуске кадетской роты и мобилизации на корабли всех гардемаринов. Невзирая на протест директора корпуса о неправомочности подобного приказа, объявленного через голову начальника Морского управления Добровольческой армии, в непосредственном ведении которого находилось учебное заведение, командующему флотом вице-адмиралу Ненюкову все же удалось расписать по кораблям около 20 гардемаринов.

К этому времени в связи с отходом войск морское и военное управления Добровольческой армии были объединены и дислоцировались в Екатеринодаре. Директор Морского корпуса срочно связался по прямому проводу с новым руководителем объединенною управления генерал-лейтенантом Лукомским и доложил ему о самоуправстве командующего флотом вице-адмирала Ненюкова. Ответная телеграмма на имя командующею Черноморским флотом позволила на некоторое время сохранить в Севастополе Морской кадетский корпус Текст телеграммы содержал следующее распоряжение: «Ваше решение распустить Корпус означает погубить с таким трудом созданное дело, лишить флот будущих офицеров, город лишить надежной воинской части, мальчиков же кадет выбросить на улицу и превратить в беспризорников. Главнокомандующий приказал Корпус не распускать. Генерал-лейтенант Лукомский».

Ситуация в Крыму с началом 1920 года ухудшалась с каждым днем. Добровольческая армия Крымского полуострова с огромным напряжением удерживала под своим контролем берега Черноморско-Азовского бассейна. Красные части теснили соединения генерала Деникина на всех участках фронта. На Перекопском перешейке продолжались упорнейшие бои с переменным успехом.

В связи со складывавшейся на побережье Крыма обстановкой личный состав Севастопольского Морского кадетского корпуса перевели на военное положение. Занятия не прекращались, но 18 января 1920 года командующий Черноморским флотом вынужден был издать приказ о переводе в Морское собрание полуроты гардемаринов для усиления расквартированного там отряда охраны Крымского побережья и для несения регулярной караульной службы в городе. Правда, подобные новые функции гардемаринов не освобождали их от посещения занятий в корпусе. Они совмещали несение караульной службы и патрулирование улиц Севастополя с присутствием на занятиях и лекциях. В строевом отношении эта группа гардемаринов подчинялась приказам начальника охраны Крымского побережья капитана II ранга А.Д. Кисловского, а в учебном – директору корпуса.

Другая же полурота гардемаринов и кадетов охраняла территорию и здания Морского кадетского корпуса, в том числе и прилегавшие к нему земельные участки с их огородами, полями и строениями – руководство опасалось нападения повстанцев.

Переведенный на осадное положение, Морской корпус ночью затихал, движение по его огромной территории всем категорически запрещалось. С моря не пропускались даже маломерные суда и шлюпки. В январе и феврале в Севастополе установились небывалые для юга морозы. Земля покрылась толстым слоем снега. Маленькие кадеты безропотно несли караульную службу, вооруженные тяжелыми винтовками, намного превышавшими рост юных часовых. Часто такие стражи со страхом вглядывались в заснеженные поля, завьюженную темень, принимая иногда черный одинокий куст за человека, шедшего ему навстречу.

По распоряжению директора корпуса маленьких часовых заботливо укутывали в одеяла, посты сменяли каждый час и согревали мальчиков в караульном помещении горячим чаем.

В середине февраля в Севастополь прибыли дополнительные воинские части. В начале марта гардемаринов освободили от несения караульной службы в городе, и они возвратились в корпус. Занятия в нем продолжались и сочетались с регулярной морской учебной практикой не только на судах корпусной флотилии, но и на действующих военных кораблях Черноморского флота, базировавшихся в Севастополе.

Гардемарины неоднократно выходили в море на линкорах и крейсерах, когда корабли выполняли конкретные боевые задания по уничтожению артиллерийских батарей противника на занятых красными частями территориях Крыма.

В марте 1920 года бои на Перекопе стали особенно ожесточенными. Успехи большевиков являлись настолько серьезными и значительными, что все начинали понимать – конец Добровольческой армии неизбежен.

22 марта 1920 года генерал А.И. Деникин добровольно передал обязанности командования армией Юга России генерал-лейтенанту барону П.Н. Врангелю. Ситуация на фронте заставила нового Главнокомандующего подготовить оперативный приказ на случай срочной эвакуации армии, флота и государственных учреждений из Крыма в Константинополь. Секретным распоряжением начальника штаба Главнокомандующего вооруженными силами Юга России от 4 апреля 1920 года за № 002430 командующему флотом было приказано: «Соблюдая полную секретность, в кратчайший срок подготовить соответствующий тоннаж для перевозки, в случае необходимости около 100 000 человек в Константинополь…» Для этого предлагалось: «Распределить нужный тоннаж по предлагаемым портам эвакуации с таким расчетом, чтобы было можно начать посадку на суда через 4-5 дней после начала отхода с перешейков». В приказе Главнокомандующего фигурировали конкретные пункты эвакуации и численное распределение войск по отдельным портам Черного моря.

Правда, в самом Севастополе после издания этого секретного приказа ничто не предвещало будущей катастрофы. В мае гардемарины сдавали годовые «репетиции» (зачеты) и экзамены. Приказом по корпусу от 10 июня, всех успешно сдавших экзамены переведели в «средний» специальный класс, во 2-ю гардемаринскую роту.

Перед уходом в учебное плавание гардемаринам дали несколько дней увольнения в город. Теперь на прогулки и при всех передвижениях по Севастополю воспитанники Морского корпуса ходили с личным оружием – винтовками и запасом патронов к ним.

Однажды группа гардемаринов, находясь в увольнении и гуляя в Инкерманской долине, встретила Главнокомандующего со свитой. Генерал Врангель, поздоровавшись с ними, спросил, из какой они части. Получив ответ, он чрезвычайно удивился, узнав, что эти одетые во все зеленое молодые солдаты являются гардемаринами Севастопольского Морского кадетского корпуса.

Через несколько дней генерал Врангель посетил корпус. Он прошелся вдоль строя воспитанников, останавливаясь перед Георгиевскими кавалерами и спрашивая каждого гардемарина, за что тот получил эту высокую награду.

В своем обращении к воспитанникам генерал сказал, что не привык видеть будущих морских офицеров в столь необычной форме и что он немедленно прикажет сшить для них настоящую форменную морскую одежду. И действительно, вскоре в Морской корпус доставили отличное сукно и каптенармусы сняли с каждого воспитанника индивидуальные мерки для пошива полного комплекта настоящего морского обмундирования.

Между тем положение частей Добровольческой армии в Крыму настолько ухудшилось, что неожиданно для всех 28 октября 1920 года, в 4 часа утра, по флоту был объявлен приказ о начале эвакуации.

Во время Перекопско-Чонгурской операции соединения Красной армии Южного фронта под командованием М.В. Фрунзе форсировали Сиваш, прорвали оборону белогвардейских войск генерала Врангеля и с ходу ворвались в Крым.

В Морском корпусе объявили тревогу и отдали срочное распоряжение о подготовке личного состава к эвакуации из Севастополя. 2-й взвод гардемарин выделили в караул, а остальные воспитанники вместе с офицерами и преподавателями приступили к упаковке корпусного имущества, оборудования и перевозке его на пристань, где была пришвартована баржа «Тилли». В ее трюм в течение нескольких дней и ночей кадеты и гардемарины загружали упакованные тюки обмундирования, ящики с книгами, съестными припасами, учебными приборами и всякой другой утварью. В довершение всего на палубу баржи даже подняли трех коров из хозяйства корпуса. В последний момент инспектору классов капитану I ранга Александрову удалось вызволить из симферопольской швейной мастерской тюки с заказанными для воспитанников голландками и форменными черными брюками. (К огорчению всех воспитанников, пошивочная мастерская не успела к сроку закончить шитье форменных морских шинелей).

Утром 30 октября груженная имуществом Морского корпуса баржа отошла от пристани и направилась к стоявшему в Южной бухте Севастополя линейному кораблю «Генерал Алексеев».

Личный состав Морского кадетского корпуса покинул учебное заведение в глубоком молчании. Капитан I ранга Берг предложил директору провести прощальный парад кадетов и гардемаринов, но в связи с напряженной обстановкой в городе проводить парад ему не позволили.

Предложение гардемаринов увезти с собой всех коров, свиней и овец, остававшихся в подсобном хозяйстве корпуса, контр-адмирал С.Н. Ворожейкин одобрил и всячески содействовал его реализации. Операция была выполнена воспитанниками блестяще. Животных (стадо коров, несколько десятков свиней и 80 баранов) погрузили на стоявшую у пристани угольную баржу, которую к вечеру прибуксировали к борту линкора «Генерал Алексеев». Воспитанники Морского корпуса теперь на много дней обеспечили себя свежими мясными продуктами.

За день до окончания погрузочных работ командующий Черноморским флотом по просьбе командира крейсера II ранга «Алмаз» – В.А. Григоркова приказал капитану I ранга Кольнеру перейти вместе с 1-м и 4-м взводами гардемаринов на этот корабль. С «Алмаза» перед эвакуацией на берег ушла почти вся команда. Гардемарины на крейсере заменили палубную и машинную команды, встали к котлам и судовым машинам, несли вахтенную службу. Капитан I ранга Кольнер вспоминал: «Только благодаря этой полуроте гардемарин крейсер „Алмаз“ смог самостоятельно выйти в море и в сложных штормовых условиях дойти до Константинополя».

После разгрузки оборудования на палубу линкора «Генерал Алексеев» старшие гардемарины заняли караульные посты у артиллерийских погребов, складов с оружием, в машинном отделении, охраняя их от возможных диверсий со стороны уходивших на берег матросов. Свободные от нарядов гардемарины грузили на корабль уголь и перевозили на шлюпках из портовых складов боеприпасы и необходимые материалы.

В бухтах Минной, Северной и Стрелецкой шла спешная погрузка на корабли. К трапам и погрузочным люкам выстраивались вереницы повозок с ранеными, армейским имуществом и толпы беженцев. Охваченные паникой и ужасом, люди любой ценой старались пробиться на корабли и даже на подводные лодки. Некоторые, потеряв надежду попасть на корабль, кончали жизнь самоубийством, и их тела сбрасывали с трапов в море.

Свидетели этих трагических дней помнят, как тысячи людей под траурный звон колоколов и свет пожарищ грузились на корабли покидавшего Россию флота. Уходившие суда вели люди, которые, как их отцы и деды, с петровских времен свято почитали славу Андреевского флага. Уходивший флот не имел больше национальной принадлежности, поскольку его флаг не принадлежал отныне суверенному государству. К Константинополю корабли уже подходили под флагом Франции – страны, предоставившей флоту возможность базироваться в ее территориальных водах.

31 октября, в 7 часов утра, «Генерал Алексеев» вышел на внешний рейд Севастополя и стал на якорь у Стрелецкой бухты, неподалеку от крейсера II ранга «Алмаз». Старший офицер линкора старший лейтенант А.Н. Павлов сформировал машинные команды, дополнив вахты кочегаров пассажирами – юнкерами казачьего училища. Из гардемаринов и кадетов организовали вахту сигнальщиков. Кадеты провели работы по перегрузке вещей Морского корпуса с палубы в корабельный трюм.

Весь день к «Генералу Алексееву» подходили буксиры и баржи с беженцами и грузами. На его палубы даже подняли три сторожевых катера. Последней пришла баржа с гардемаринами, несшими патрульную службу в городе.

31 октября 1920 года, в 23 часа, «Генерал Алексеев» снялся с якоря и вышел в открытое море. На полчаса раньше ушли стоявшие рядом с ним крейсер «Алмаз» с командой гардемаринов Севастопольского Морского корпуса и посыльное судно «Якут» с воспитанниками Владивостокского Морского училища. «Якут» принял дополнительно на борт 150 беженцев и 70 юнкеров Константиновского училища.

Последним видением родного берега стал для беженцев Херсонский маяк, чей мерцающий огонь еще долго прощально мигал уходившим в изгнание русским людям, плотно забившим все уголки кораблей Черноморского флота. Правда, по воспоминаниям кадетов и гардемаринов, им в этот поздний вечер было не до ностальгических переживаний. За несколько дней и ночей беспрерывных погрузок и караульной службы они настолько физически обессилели, что после окончания этого беспрерывного аврала большинство из них не имели сил и желания добраться по лабиринтам огромного незнакомого корабля с темными узкими коридорами и бесчисленными горловинами до своих спальных мест в матросских кубриках. Они предпочли найти какое-нибудь подходящее место на покрытой угольной пылью палубе, под орудийными башнями или на тюках и, заснув крепким сном, отдохнуть, чтобы завтра утром все начать заново. Молодые люди, утомленные непосильной для их возраста работой, даже проспали сильнейший шторм.

Разбушевавшаяся стихия внезапно обрушилась на корабли. Казалось, что само Черное море бурно протестует, выказывая свое недовольство уходом некогда могучего Российского флота, побеждавшего врагов в легендарных исторических сражениях. Волны поглотили миноносец «Живой», нанесли существенные повреждения многим судам. Положение пассажиров было ужасным. Сильная качка изматывала их, особенно женщин и детей, многие теряли сознание. Некоторые суда в шторм дали течь, и с них в открытом штормовом море стали срочно переправлять пассажиров. По неустойчивым веревочным трапам на уходящие из-под ног палубы кораблей карабкались женщины и дети.

Вечером 4 ноября 1920 года линкор «Генерал Алексеев» встал на якорь на рейде Мода при входе в Мраморное море. Рядом с ним бросили якоря крейсер «Алмаз», посыльное судно «Якут» с гардемаринами на борту и еще 140 судов разного типа и назначения, – начиная от боевых кораблей Черноморского флота и кончая плавучими землесосами, маяками, буксирами и катерами, которые, имея протечки, неисправные машины, непонятно каким чудом смогли добраться сюда сквозь непоюду и шторм. Однако добрались, прошли Черное море и вывезли из Севастополя 146 000 россиян, не пожелавших остаться у красных. Правда, из-за значительной скученности людей на палубах, незнания корабельной архитектоники и отсутствия навыков ходьбы по боевому судну среди пассажиров отмечались случаи падения за борт. Течение уносило упавших в сторону моря. С «Алмаза», превратившегося в спасателя, моментально высылался вельбот с гардемаринами, тем удавалось благополучно вытаскивать из воды пострадавших людей.

Через несколько дней, по приходе в Константинополь, вице-адмирала А.М. Герасимова назначили директором Морского кадетского корпуса, в состав которого вошли и воспитанники Владивостокского Морского училища. Контр-адмирал С.Н. Ворожейкин, заведующий хозяйственной частью генерал-майор А.Е. Завалишин, капитан II ранга А.Н. Подашевский и некоторые другие офицеры и преподаватели покинули Морской корпус и уехали во Францию.

26 ноября (по новому стилю) капитан I ранга Кольнер и два гардемаринских взвода перешли с «Алмаза» на линкор «Генерал Алексеев». На крейсере отказала главная машина. На чужбину, в изгнание его дальше потащили на буксире.

Высадив армию и беженцев в Турции, эскадра, согласно решению своих новых хозяев – правительства Франции, – ушла на постоянное базирование в североафриканское государство Тунис – протекторат Французской республики. Еще в Крыму генерал Врангель подписал обязательство, по которому все корабли Черноморского флота передавались Франции как залог в уплату издержек по оказанию помощи русским морякам и их семьям. «Отдавая себе отчет в том, – писал Врангель, – что Франция – единственная держава, признающая Правительство Юга России и оказавшая ему материальную и моральную помощь, я отдаю мою армию и мой флот и всех, кто за мной последовал, под ее покровительство». Именно по приказу Врангеля на кораблях русской эскадры подняли по приходе в Турцию вместе с Андреевскими флагами французские государственные флаги. В Тунисе порт Бизерта навсегда стал убежищем русских кораблей.

Военная база размещалась на южном берегу Средиземного моря, в 50 км от древнего Карфагена. Бизерта – самая северная точка Африки. Город основан финикийцами 3000 лет тому назад и на финикийском языке означал «гавань» или «убежище». Город и порт Бизерта располагались вдоль канала шириной 450 м, при глубине 10 м. Канал соединял аванпорт – внешний рейд – с внутренним Бизертским озером – диаметром свыше 15 км. Туда бывший Черноморский флот в количестве 33 вымпелов пришел 29 декабря 1920 года. Теперь он официально назывался «русской эскадрой». С эскадрой в Бизерту пришло в общей сложности более 5000 россиян. Они образовали русскую колонию в Тунисе. Через канал-протоку русские корабли вошли в круглое Бизертское озеро. На них были подняты карантинные флаги. Сообщение с берегом французские власти категорически запретили. Круглосуточно сторожевые катера французских военно-морских сил несли дозор вокруг эскадры, берег тщательно охранялся сенегальскими стрелками. Крупнотоннажные русские корабли встали на якоря, малые – швартовались у пристани. Так продолжалось 3 недели. Затем суровые меры предосторожности власти несколько смягчили. Рождество и Новый, 1921 год русские люди встречали в непривычной обстановке – без традиционной елки, искристого снега, вдали от родных и милых сердцу мест. Настроение у всех было далеко не праздничным.

Кроме экипажей кораблей и семей моряков, в Бизерту прибыли беженцы, связанные с флотом своей прошлой слркбой или работой. С русской эскадрой на французскую военно-морскую базу прибыл и весь личный состав Севастопольского Морского кадетского корпуса, воспитанники Владивостокского Морского училища и служившие в морских частях Добровольческой армии Юга России кадеты и гардемарины Петроградского Морского корпуса (17 офицеров – экстернов, 235 гардемаринов, 110 кадетов, 60 офицеров и преподавателей, 40 человек команды и 50 членов семей офицеров).

Личный состав Морского корпуса и их семьи перевели с кораблей на берег, остальных разместили на боевых судах некогда могущественного Черноморского флота. На эскадренном броненосце «Георгий Победоносец», в частности, поселили семьи морских офицеров. На огромном корабле открыли свою школу, церковь и лечебницу. На линкоре продолжали строго соблюдаться все отечественные праздники и старые русские традиции.

Под жарким африканским солнцем российская колония сама себя обслуживала и занималась воспитанием подрастающего поколения. Работали все упорно, честно, не за страх, а за совесть, искренне веря в скорую возможность возвращения флота к русским родным берегам. Все наивно верили и надеялись, что флот и его корабли еще послужат Отечеству – далекой и любимой Родине. Любовь к Отчизне упрочняла их надежду на скорое возвращение к родным очагам, к оставленным близким людям. Поэтому на всех кораблях русской эскадры в Бизерте продолжалось никому не нужное несение службы по ранее заведенному штатному расписанию. Офицеры и команда, также как раньше, отстаивали вахты на боевых постах, участвовали в корабельных учениях, авралах и учебных тревогах.

На каждом корабле старались поддерживать флотский порядок, по-прежнему выполнялся церемониал утреннего подъема флага, проводились тщательный осмотр и ремонт техники. Пользуясь стоянкой, моряки приступили к регулировке и отладке судовых механизмов и агрегатов. На всех судах запахло краской – началась отделка корабельных помещений: скребли, грунтовали и окрашивали обшарпанные стихией корпуса старых судов-ветеранов.

В 1921 году отремонтировали линкор «Генерал Алексеев», крейсер «Генерал Корнилов», которым, по некоторым сведениям, тогда вернули прежние названия – «Император Александр III» и «Кагул». Несколько позже закончились ремонтные работы на эсминцах «Беспокойный», «Дерзкий» и «Пылкий». В полный порядок привели также шесть старых миноносцев и все пришедшие в Бизерту подводные лодки («Утка», «Буревестник», «Тюлень» и АГ-22).

В 1922 году французские власти заставили русских моряков сдать весь боевой запас, хранившийся на кораблях, и включили в состав своих военно-морских сил прекрасную плавучую мастерскую «Кронштадт», переименовав ее в «Вулкан». Ледоколы «Илья Муромец» и «Кузьма Минин» французы переоборудовали в минные заградители, переименовав их, соответственно, в «Поллукс» и «Кастор». Вспомогательные и транспортные суда французские власти, в счет долга за содержание русских команд в Бизерте, начали постепенно распродавать иностранным судовладельцам.

Контр-адмирал Н.Н. Машуков провел переговоры с морским префектом Туниса адмиралом Варрнеем и просил его оказать содействие в размещении на берегу Морского кадетского корпуса. Французский адмирал, не дожидаясь распоряжений из Парижа, предложил разместить, на выбор, военно-морское учебное заведение в одном из двух находившихся в районе Бизерты зданий бывших французских казарм Сфаят или в старинном форте Джебель – Кебир. Для осмотра предложенных помещений адмирал сформировал комиссию под руководством капитана I ранга Н.Н. Александрова. Офицеры остановили свой выбор на двух военных объектах: воспитанников Морского корпуса разместили в помещениях форта Джебель-Кебир, а руководство, офицеров, педагогический персонал и склады – в казармах военного лагеря Сфаят, находящегося на расстоянии 1 км от форта.

С учетом степени подготовки и уровня полученных ранее знаний в разных учебных заведениях России, гардемарины распределились по разным ротам. По настоянию бывшего директора Владивостокского Морского училища капитана I ранга Китицина 36 гардемаринов этого учебного заведения, вернувшиеся из сложного дальнего океанского плавания (Владивосток – Севастополь), зачислили в 1-ю роту. Из ее состава назначили корпусных фельдфебелей и унтер-офицеров в кадетские роты. Ротным командиром стал старший лейтенант Брискорн, совмещавший эту должность с обязанностями заместителя начальника корпуса по строевой части.

Севастопольская рота гардемаринов и младшие гардемарины Морского училища Владивостока общей численностью 110 человек, стали считаться 2-й ротой.

2я кадетская рота в количестве 90 человек состояла из воспитанников Севастопольского Морского кадетского корпуса и воспитанников сухопутных кадетских корпусов, ушедших из города на кораблях эскадры.

Дочь российского морского офицера Александра Сергеевича Манштейна, Анастасия Александровна Манштейн-Ширинская, вспоминала: «Некоторые кадеты были совсем детьми, оторванными от своих семей гражданской войной, или сироты военного времени. Полшится, как ждали некоторые из них в далекой Африке никогда не приходивших им писем. Как мучались эти дети об оставшихся в России родных, узнав о репрессиях в Крыму. Дамы из эскадры опекали их, шили им белье и форменное обмундирование».

Благодаря активной работе директора Морского корпуса вице-адмирала Александра Михайловича Герасимова и прекрасному педагогическому составу учебный процесс быстро наладился, несмотря на материальные трудности. Моральное состояние воспитанников улучшилось, они снова дорожили своей принадлежностью к корпусу. Прекратились разговоры и мечтания гардемаринов о переходе на американские «шипы». Казалось, что жизнь постепенно входит в нормальную колею. Несмотря на неслыханные затруднения и невиданные ни в одном учебном заведении сложности, благодаря налаженной работе, сознательному отношению воспитанников к учебе и великолепному подбору преподавателей уровень подготовки в Морском корпусе Бизерты оказался настолько высоким, что после окончания корпуса многие его выпускники блестяще завершили свое образование в высших технических учебных заведениях Франции, Бельгии и Чехословакии.

Адмирал Герасимов провел реорганизацию Морского корпуса и реформировал учебные программы таким образом, чтобы без ущерба качеству общеобразовательной и профессиональной подготовки выпускать специалистов в более короткий срок.

При размещении воспитанников по казармам все они прошли тщательную санитарную обработку. Их вещи отдали в дезинфекцию. В казематах форта Джебель-Кебир имелись старые солдатские железные нары в два яруса. Через окна-амбразуры и бойницы в помещения проникал дневной свет, но после 16 часов в половине из них становилось настолько темно, что читать и писать уже было невозможно.

1-я рота поселилась в одном из капониров форта, а в другом оборонительном сооружении гардемарины устроили корпусную церковь. Во внутреннем дворе цитадели расположился лазарет и размещалось помещение дежурного офицера.

Под устроенными навесами располагались походные кухни с их складскими помещениями. Форт не имел электрического освещения. Пришлось срочно установить в нем вывезенную из Севастополя дизель-электрическую станцию, ее работа позволила регулярно освещать все помещения форта Джебель-Кебир. Перед главным входом в старый форт располагался широкий строевой плац, где проводились занятия по строевой подготовке воспитанников, устраивались военные парады и периодические смотры личного состава корпуса.

Учебную практику кадеты и гардемарины проходили на боевых судах эскадры. Гардемарины принимали активное участие в ремонте и наладке механизмов и агрегатов кораблей. Они регулярно совершали плавания на приписанном к Морскому корпусу учебном судне – баркентине «Моряк» – по акватории Бизертского озера.

Несмотря на неоднократные переговоры и просьбы контр-адмирала М.А. Беренса, французы так и не разрешили команде учебного судна выходить в открытое море, ограничив плавание акваторией озера. Однако, несмотря на это ограничение, учебные плавания являлись всегда желанным событием и развлечением в довольно однообразной жизни воспитанников. Кроме того, это давало возможность воспитанникам, не боясь огромных корабельных крыс, на какое-то время убегать от хигцных арабских клопов, те почему-то не дохли от чудодейственных патентованных дезинфекционных средств, изобретенных в начале XX века.

Директор, офицеры и преподаватели, их семейства и вся хозяйственная часть корпуса разместились в барачном лагере Сфаят. Вице-адмирал А.М. Герасимов, взяв на себя общее руководство Морским корпусом, возложил на начальника строевой части капитана I ранга Михаила Александровича Китицина все организационные и практические вопросы учебно-воспитательной работы, наблюдение за воспитанниками, их питанием и бытом. Михаил Александрович даже переселился из лагеря Сфаят в форт Джебель-Кебир – поближе к своим подопечным Его жизненный распорядок теперь мало чем отличался от режима воспитанников корпуса Он вставал вместе с ними по сигналу горна, питался из общего котла, строго следил за выполнением распорядка дня и воинской дисциплиной. Результаты работы, проведенной начальником строевой части в форте Джебель-Кебир, сразу же не замедлили сказаться. Вот что писал об этом в своей книге «Сфаят» преподаватель истории Н.Н. Кнорринп «Трудности чисто воспитательного характера считались до прихода Михаила Александровича непреодолимыми… Надо отдать справедливость строевой части – внешняя сторона воспитательного дела ей в этом отношении удалась. Через 2-3 месяца работы на форту, о закулисной стороне которой мы, как правило, знали немного, ученики стали неузнаваемыми. И действительно, взаимоотношения между двумя старшими гардемаринскими ротами сразу же вошли в мирное русло и, наконец, стали не только нормальными, но и дружескими».

Хозяйственная часть Морского корпуса демонстрировала чудеса «солдатской находчивости», чтобы обеспечить воспитанников всем необходимым. Лейтенант И.Д. Богданов всегда находился в крайне затруднительном положении, ибо не имел для этого достаточных ассигнований, средств и материалов. Особенно трудно ему бывало обеспечить питание 500 человек. Французское правительство, финансировавшее корпус «от щедрот своих», вдруг уменьшило ассигнования статьи расходов «на питание» с первоначальной суммы в 2 франка 12 сантимов в день на человека до 80 сантимов.

Воспитанников перевели на голодный паек, во лшогом сходный с рационом питания жителей блокадного Ленинграда. Они стали получать в день по 150 г хлеба и 2 тарелки жидкого супа из чечевицы, в нем при очень внимательном рассмотрении можно было все же углядеть микроскопические частички консервированного мяса. Начальник корпусного камбуза полковник А.Ф. Калецкий буквально изощрялся, чтобы суметь приготовить из этого мизерного суточного набора продуктов полноценный обед для своих мальчиков. Забыв о своем высоком воинском звании и должности, он теперь лично присутствовал на кухне во время всего процесса приготовления пищи. Сам орудовал огромным половником и строго следил за тем, чтобы ни один грамм продуктов не пропал из рациона воспитанников. Правда, период вынужденного голодания в корпусе продолжался сравнительно недолго. Благодаря переговорам командующего русской эскадрой вице-адмирала М.А. Кедрова с представителями французского правительства и активным хлопотам русского морского агента в Париже капитана I ранга В.И. Дмитриева справедливость все же восторжествовала, и ассигнования, отпускаемые на питание воспитанников Морского корпуса в Бизерте, вновь увеличили до первоначальной суммы.

В лагере Сфаят по инициативе и при непосредственном участии жен морских офицеров и отдельных преподавателей корпуса организовали швейную и сапожную мастерские. Из присланной командиром плавучей мастерской «Кронштадт» бязи местные дамы шили всем воспитанникам легкую летнюю морскую форму, и даже головные уборы на манер шапочек американских матросов. Умельцы сапожного дела соорудили кадетам и гардемаринам щегольские парусиновые туфли. Привезенное из Севастополя обмундирование, сшитое по личному распоряжению Главнокомандующего генерала Врангеля, считалось парадной формой и одевалось только по торжественным дням, праздникам и на парадах. К ней, кстати, прекрасно подошли подаренные французами в Бизерте новые черные матросские бушлаты.

По инициативе капитана I ранга Китицина в Сфаяте организовали также мастерскую по производству ученических тетрадей, бумагу для которых прислал из Парижа М.М. Федоров, выхлопотав необходимые ассигнования на ее покупку у Союза земств и городов.

Энергичными действиями инспектора классов капитана I ранга Александрова и его помощников лейтенантов Куфтина и Насонова в помещениях старого форта обустроили специальные тематические учебные кабинеты и классы, оснащенные оборудованием и мебелью, переданными в Морской корпус с кораблей русской эскадры.

Учебники и пособия в корпусе отсутствовали, поэтому всем преподавателям пришлось в срочном порядке подготовить необходимые пособия и руководства по основным предметам, предусмотренным программой офицеров флота. Учебники отпечатали в корпусной литографии, оборудованной в одной из казарм лагеря Сфаят. В ней же под редакцией капитана II ранга Н.А. Монастырева стали периодически публиковать номера «Морского сборника».

В летние дни из-за сильной жары администрация корпуса обычно сокращала количество учебных часов с 8 до 3–х.

В корпусе недоставало обслуживающего персонала. В нем, в частности, отсутствовал штат уборщиков, работников прачечной, не говоря уже о категории ротных «дядек», столь привычных и обязательных для Петербургского Морского кадетского корпуса. Поэтому в Бизерте уборка корпусных помещений, стирка белья, заготовка и чистка овощей являлись непосредственной обязанностью кадетов и гардемаринов. Нередко в корпусной прачечной можно было наблюдать умилительную картину, как кадеты, гардемарины и холостяки-преподаватели, весело переговариваясь друг с другом, с большим усердием и умением отстирывали свое белье и обмундирование.

Рядом с фортом воспитанники оборудовали прекрасную спортивную площадку. Инвентарь для нее закупили на средства Всероссийского Красного Креста в Париже. Кроме гимнастики, кадеты и гардемарины с удовольствием играли здесь в футбол и баскетбол. Команда-победительница торжественно награждалась «ценным» призом – каждый ее игрок или участник соревнований получал в награду ложку сгущенного молока.

Здесь, в Бизерте, морские офицеры, преподаватели и воспитанники продолжали традиционно отмечать праздник Морского корпуса – православный праздник 6 ноября, день Святителя Павла Исповедника – праздник, с которым у всех выпускников и гардемаринов были связаны дорогие и радостные воспоминания.

Вот как описывал один из первых на чужбине корпусных праздников настоятель церкви Морского корпуса в Бизерте отец Георгий Спасский: «6 ноября – день Святителя Павла Исповедника, наш Морской праздник. Сколько с ним связано воспоминаний, и самых дорогих. Здесь, на чужбине, особенно дорог этот день. Маленькая полутемная в каземате церковь. Посреди ее паникадило, сделанное из баночек и старой жести. Облачение из бязи, точно из белого шелка. Все сделано самими: свои художники, плотники и портнихи. Делали любящие руки… Этот маленький пещерный храм, как он дорог нам! Радостно собраться вместе и грустно вспомнить былое. Какой блеск раньше – первый в сезоне бал всей столицы. А теперь форт, вместо горящего огнями огромного зала – ров и сверху моросит дождик. Но настроение у всех приподнятое… Гостей очень много во главе с командующим контр-адмиралом Беренсом…

Выходит командующий и принимает парад. Церемониальный марш. Под бодрящие звуки оркестра плывут мимо стройные ряды, первая, вторая рота… и в конце седьмая – дети без ружей. К горлу подступает комок… Обед во рву крепости на 600 человек. Традиционный гусь. Тосты. Громовое «ура!» За любимого адмирала Кедрова. Он – защита и опора Корпуса в парижских сферах… На другой день – гимнастический праздник. А затем в том же мрачном рву заброшенного форта для гостей с эскадры и жителей Кибира было дано представление пьесы „Руфь“. Проведена была параллель между скитающейся на полях благородной Руфью и трудящейся на чужих полях Русью».

Летом 1921 года после сдачи в корпусе экзаменов 17 офицеров-экстернов бывшей сводной роты получили аттестаты об окончании полного курса Морского корпуса. Это был первый выпуск в Бизерте. Некоторые офицеры этого выпуска продолжили свое обучение в организованных для офицеров флота Артиллерийских классах и Классах подводного плавания, размещенных на линейном корабле «Генерал Алексеев» и подводных лодках русской эскадры.

16 июля Морской корпус посетил приехавший из Парижа вице-адмирал Кедров. Его вполне удовлетворили познания воспитанников и их бодрый вид. К этому времени морально-психологическое состояние кадетов и гардемаринов нормализовалось, они верили в свое будущее и делали все, чтобы успешно овладеть выбранной ими профессией офицеров флота. Об этом можно судить по письму гардемарина 3–й роты Давица, опубликованному в журнале «Годы»: «Много нового, ценного, крепкого получил я. Много пришлось увидеть, пережить и перенести тяжелого, но ничто не сломало мне духа бодрости… Мы страшно заняты и работаем положительно круглые сутки. Лекции 8 часов, рабочий труд самый правильный, масса нарядов по хозяйству, по службе, по роте… По вторникам и четвергам репетиции. Забываешь наше изгнание, вечно идет энергичная, кипучая работа. Сыт, одет, о завтрашнем дне не думаю, а учусь… Мы проходим очень хороший курс учения, подбор преподавателей великолепный, и мне так нравится этот русский кипучий муравейник с заветами старины, с традициями, с крепким военно-морским духом…»

Морской кадетский корпус в Бизерте сделал 5 выпусков офицеров флота, служивших затем во Франции, Австралии и на кораблях других держав. Благодаря энергичным хлопотам директора Морского кадетского корпуса вице-адмирала А.М. Герасимова дипломы, выдаваемые его выпускникам, официально приравняли к европейским документам о специальном морском образовании. Все постепенно налаживалось и стабилизировалось.

Однако в середине 1922 года французские власти внезапно распорядились сократить личный состав русской эскадры и в течение второй половины года приступить к ликвидации гардемаринской роты в корпусе. Сообщение произвело тягостное впечатление на всех. Его расценивали как вероятную прелюдию к последующему приказу союзников об окончательной ликвидации Морского корпуса в Бизерте. Это неприятное известие особенно глубоко взволновало кадетов, боявшихся, что они не успеют завершить курс своего среднего образования.

Ликвидация Морского корпуса действительно была предрешена. Об этом через некоторое время морской префект в Тунисе адмирал Варрней официально объявил личному составу учебного заведения. Однако благодаря настойчивым переговорам командующего русской эскадрой вице-адмирала М.А. Кедрова с правительством Франции корпус просуществовал в Бизерте еще около 3 лет. Правда, руководству пришлось несколько ускорить официальные выпуски гардемаринов и позаботиться об их дальнейшей судьбе. Хлопотами директора Морского корпуса, командующего русским флотом и влиятельных русских эмигрантов в Париже (М.М. Федорова) и Праге (графини С.В. Паниной) удалось почти всем гардемаринам, выпущенным из Морского корпуса в Бизерте, предоставить именные стипендии для продолжения обучения в высших учебных заведениях Европы. Правительство Франции дополнительно выделило для русских воспитанников некоторое число мест в своем высшем Морском училище в Бресте.

Офицерский и преподавательский состав стал постепенно сокращаться. Корпус покинули энергичные и способные педагоги – инспектор классов капитан I ранга Александров, начальник строевой части капитан I ранга Китицин и многие другие. С этого периода в учебном заведении начались вынужденные и довольно частые перемещения должностных лиц, офицеров воспитателей и преподавателей, что, конечно, не способствовало налаживанию дисциплины и повышению качества преподавания. Помещения Морского кадетского корпуса в Тунисе, в военном лагере Сфаят и форте Джебель-Кебир постепенно пустели.

И все же после неоднократных унизительных просьб и ходатайств представителей русской стороны официальные лица Франции согласились в конце декабря 1922 года предоставить возможность кадетам закончить в Бизерте среднее образование, но при условии обязательного переименования Морского кадетского корпуса. Администрация учебного заведения согласилась на это требование.

С 1 января 1923 года некогда знаменитое военно-морское училище Российской империи было официально переименовано в «Орфелинат» («Сиротский дом»). Неофициально же для всех русских оно продолжало оставаться до конца Морским корпусом, тогда как для центральных французских правительственных чинов в «Орфелинате» оставались лишь бедные иностранные сироты младше 15 лет, что в действительности выглядело несколько иначе.

17 июня 1923 года успешно сдали экзамены, получили аттестаты о среднем образовании и были произведены в гардемарины 33 кадета 4-й роты. В начале октября 1924 года закончила обучение и произведена в гардемарины следующая кадетская рота, численностью 58 человек. Эти дети поступили в Морской корпус за год до эвакуации учебного заведения из Севастополя. Оставшиеся две последние кадетские роты, к этому времени значительно поредевшие, перешли из помещений старого форта в бараки бывшего военного лагеря Сфаят. И передислокация совпала с трагическим историческим событием в летописи Черноморского флота. Последние кадеты Морского корпуса России стали очевидцами унизительной и позорной сцены спуска с гафелей кораблей русской эскадры святых для всех моряков Андреевских флагов.

После признания в сентябре 1924 года правительством Э. Эрио СССР русскую эскадру в Бизерте расформировали и передали в ведение начальника бизертской военно-морской базы. По распоряжению французских властей 24 октября на всех русских кораблях спустили Андреевские флаги, русские моряки сошли на берег и официально перешли на положение беженцев, покинув свое последнее пристанище – палубы родных кораблей.

Адмирал Эксельманс, новый французский морской префект в Тунисе, волнуясь, объявил всем о решении французского правительства. Он прекрасно понимал чудовищный трагизм смысла своего заявления для тех, кто совсем еще недавно являлся союзником Французской республики в тяжелой войне с общим врагом.

Это произошло 29 октября 1924 года, с заходом солнца, в 17 часов 26 минут. В Бизертской бухте в тот час было тихо и спокойно. Легкий бриз ласкал кормовые флаги русских боевых кораблей. Солнечный пурпурный диск медленно спускался за африканские горы. В это мгновение на всех российских судах и прозвучала последняя четкая команда: «На флаг и гюйс» – и, спустя минуту, в тягостном молчании, – «Флаг и гюйс спустить!» Тоскливо запели горны. С гафелей и кормовых флагштоков медленно заскользили вниз флаги с изображением креста Святого Андрея Первозванного, былого символа морского флота России и знаменитых исторических побед русских моряков.

Слезы текли по мужественным лицам морских офицеров – воспитанников Морского кадетского корпуса. В эти минуты закончилась их морская карьера, о которой они мечтали в своей юности, поступая в корпус. Разве могли они тогда предположить, что их мечты о далеких морях, о дальних походах, о радостных лицах верных друзей, о славе своей Родины и ее флота так унизительно и бесславно рухнут в бездну на далеком берегу заштатного африканского городка…

Андреевский флаг спущен, и для многих навсегда. Командиры кораблей с экипажами сошли на берег в лагерь русских беженцев. Теплая звездная ночь окутала своим темным покровом осиротевшие русские корабли, покинутые своими моряками, потерявшими в этот день все самое сокровенное и дорогое. Русский Андреевский флаг, спущенный с мачты эскадренного миноносца «Дерзкий», был сохранен его командиром Робертом фон Виреном и отправлен в Нью-Йорк, в Общество офицеров Российского Императорского флота.

Судьбу русских кораблей решала прибывшая из Москвы комиссия во главе с бывшим командующим Морскими силами Республики, порученцем при председателе Реввоенсовета Советского государства Львом Троцким. Особый интерес военно-технической комиссии вызвал линкор, который, безусловно, смог бы усилить возрождавшиеся морские силы Черного моря. Начавшиеся переговоры о передаче кораблей русской эскадры «Советам» не поддержал Сенат Франции. Суда так и остались ржаветь в Бизерте. С 1930 года Франция начала распродавать русские корабли на слом. Последним разобрали линкор «Генерал Алексеев». Флагмана русской эскадры продали на слом в 1936 году нашему соотечественнику – инженеру и купцу А.П. Калягину. Трехдюймовые башни дредноута французы позже приспособили для береговых укреплений на Атлантическом побережье.

Так бесславно завершилась история некогда могущественной боевой группировки Черноморского флота, брошенной в Бизерте, за тысячи миль от родной земли.

Сочувствуя русским морякам, адмирал Эксельманс «на свой страх и риск» разрешил двум ротам кадетов бывшего Морского корпуса завершить учебный год. 1 мая 1925 года из корпуса выпустили две оставшиеся кадетские роты бизертского набора. Последним выпускникам, произведенным в гардемарины, торжественно вручили аттестаты о законченном среднем образовании.

6 мая 1925 года для личного состава и выпускников расформированного Морского кадетского корпуса на построении в лагере Сфаят прозвучала заключительная команда директора: «Разойтись!»

Всех выпускников вывезли из Туниса в Европу и распределили по родственникам, опекунам, знакомым и русским семьям. Каждого кадета при отъезде из корпуса снабдили запасом белья и двумя сменами платья.

В последнем приказе по Морскому кадетскому корпусу № 51 от 25 мая 1925 года вице-адмирал Герасимов отмечал:

«…25 мая 1925 года считаю днем окончательной ликвидации Морского корпуса, просуществовавшего в Бизерте четыре с половиной года. За этот период из него было выпущено 300 юношей, часть которых удалось устроить в Высшие учебные заведения Чехословакии, Франции и Бельгии…

Понятна та грусть и то тяжелое состояние духа, которые проявляются при разорении этого устроенного и налаженного гнезда, где русские дети учились любить и почитать свою православную веру, любить больше самого себя свою Родину и готовились стать полезными деятелями при ее возрождении…

Считая 25-е мая днем окончательной ликвидации Морского корпуса, я могу пожелать всем моим бывшим сотрудникам по Корпусу наилучшего устройства их личной судьбы, в чем, имея в виду их трудоспособность и познания, – я не сомневаюсь. Наградой же за их службу и работу в Корпусе пусть будет сознание честно исполненного перед Отечеством долга и та благодарная память кадет, которая сохраниться у них о тех, кто воспитывал их и проявлял о них заботу.

Лагерь «Сфаят», мая 25-го дня 1925 года.

Вице-адмирал Герасимов».

Директор Морского кадетского корпуса вице-адмирал Александр Михайлович Герасимов остался доживать свой век в Бизерте с земляками, которые без средств к существованию тяжело переживали разлуку с Россией. С горечью и обидой следили они за медленной кончиной своих кораблей. Александр Михайлович умер 11 января 1931 года, когда Франция начала открытую распродажу русских военных судов на слом.

Тогда же среди наших земляков в эмиграции возникла идея увековечить память кораблей Бизертской эскадры. Мысль эта встретила горячую поддержку не только в русских эмигрантских кругах, но и в Главном штабе французского морского флота. С его одобрения и с его помощью в Тунисе организовали Комитет по сооружению в Бизерте монумента-часовни в память русских кораблей и их команд. Комитет обратился с призывом ко всем русским людям помочь делу сооружения часовни. В 1937 году приступили к ее постройке. Закончили строительство храма-памятника до начала Второй мировой войны.

Проходили годы. Церковь в Бизерте постепенно пустела. Люди уходили. Неухоженные могилы соотечественников, заброшенных волею судеб в Тунис более восьмидесяти лет тому назад, сегодня выглядят диссонансом по сравнению с величественными мемориалами иностранцев. Стерлись имена русских моряков на разбитых могильных плитах. Состояние могил, по лшению зарубежной морской делегации, посетившей Бизерту в 1994 году, удручающее. Большинство надгробных плит как будто бы специально разбито – сплошная смесь каменной крошки, земли и пожухлой травы. И только Андреевский крест за царскими вратами православной обители да мраморная доска с названиями кораблей бывшего императорского флота еще напоминают немногочисленным прихожанам о горестных днях далекого 1920 года.

После завершения гражданской войны в числе многих русских эмигрантов за рубежом оказались и бывшие воспитанники Морского кадетского корпуса, морские офицеры императорского флота. К чести этих людей, надо сказать, что у них никогда не угасала любовь к России и ее военно-морскому флоту. Нелегкими, а порой трагичными оказались судьбы некоторых воспитанников корпуса в изгнании. Люди, посвятившие свою жизнь идее служения российскому флоту, оказались лишенными возможности до конца исполнить свое предназначение. Без родных корней, без средств они мучительно переживали разлуку с Родиной. Многие из них в тяжелых раздумьях не раз сомневались в правильности собственного решения – покинуть Россию. Но офицеры, воспитанные в знаменитом Морском кадетском корпусе – люди особой жизненной закалки. В пестрой волне русской эмиграции морские офицеры всегда выделялись особой сплоченностью и корпоративностью. Везде, куда бы ни забрасывала их судьба, они, согласно вековым законам Морского корпуса, объединялись в кают-компании, в военно-исторические кружки. В эмиграции выпускников корпуса объединяли не только острая тоска по оставленным родным очагам, верность флоту и святому для них Андреевскому флагу, воспоминания об ушедших в прошлое годах, старых общих знакомых и друзьях, но и жестокая нужда, невозможность найти работу. И моряки всегда приходили на выручку друг другу. В каждой кают-компании существовала касса взаимопомощи, всегда помогавшая продержаться на плаву в трудные минуты жизни за кордоном. Они никогда не забывали традиционных обычаев и законов морского братства, о них всегда помнил каждый выпускник корпуса, каждый русский морской офицер.

В 1931 году в Париж съехались представители девятнадцати морских кают-компаний с четырех континентов планеты (Европы, Азии, Америки и Африки). Они учредили Всезарубежное объединение морских организаций. Комитет старшин нового морского объединения возглавил бывший начальник Морского Генерального штаба Российского флота адмирал А.И. Русин – предпоследний директор Петербургского Морского кадетского корпуса.

В соответствии с уставом этой морской организации Всезарубежное объединение учреждено на началах традиций русского флота и офицерской чести. Оно сплачивало русских морских офицеров в прежнюю, морскую семью. Объединение являлось национальной беспартийной организацией и поэтому никогда не примыкало ни к каким общественным, церковным или иным союзам, на которые распалась тогда русская эмиграция первой волны.

Офицеры флота в далеком зарубежье всегда помнили о ежегодном традиционном дне Морского корпуса – 6 ноября. В этот святой для них день они всегда сходились под Андреевским флагом компаниями отметить корпусной праздник. Коронным блюдом подобных традиционных встреч, так же как на праздничном обеде в столовом зале корпуса, всегда был жареный гусь. Сколько воспоминаний, тостов и дружеских бесед включала в свою программу каждая подобная встреча.

Известный публицист и писатель-маринист Николай Черкашин в статье «Мы те, кто когда-то носили погоны…», опубликованной в межрегиональном морском информационно-историческом вестнике «Андреевский флаг» (1992.

№ 2), приводит воспоминания старшего лейтенанта Б.А. Арского о праздновании традиционного дня Морского корпуса, 6 ноября, в норвежской кают-компании Всезарубежного объединения морских организаций в 1931 году: «Осло, 1931 год. В течение 12 лет мы не имели возможности собраться в единую, дружную семью. И вот теперь, влекомые властным порывом любви к своему прошлому, пренебрегая эмигрантскими затруднениями, все бывшие офицеры российского императорского флота, которых судьба забросила в Норвегию, откликнулись на призыв собраться 6 ноября в небольшом ресторане. Уютный кабинет ресторана мигом, как по щучьему велению, превратился в кают-компанию корабля. Под сенью кормового Андреевского флага, вывезенного мичманом А.Н. Смирновым из России, красовался стол, заботливо украшенный цветами, маленькими Андреевскими флагами и национальными флажками. Сами же участники обеда, имея в петлицах андреевские флажки, а некоторые даже с нагрудными значками корпуса, своим торжественным видом дополняли знакомую всем родную обстановку чествования 6 ноября.

Но вот по команде „Господа офицеры!“ вошел старший из находящихся в Осло морских офицеров капитан 2 ранга В.Э. Лиснер и по предложению всех занял председательское место. Неожиданно – к удивлению всех – из главного зала ресторана донеслись звуки родной музыки Чайковского: трепак из балета „Щелкунчик“. А вслед за тем пронесся и достиг нашего чуткого обоняния дурманящий запах долгожданного традиционного гуся. Застучали ножи, зазвенела посуда, полилась живительная влага, и все быстро окунулись в чарующий мир прошлого. По общефлотскому образцу огласились присланные за день до праздника „Морским журналом“ поздравления русских моряков со всех концов мира… Затем минутой молчания почтили память основателя Морского корпуса императора Петра I, Павла I, и царственного мученика – императора Николая II, и наследника цесаревича Алексея Николаевича, доблестного правителя адмирала Колчака, и всех моряков, ушедших от нас в лучший мир.

Далее начались тосты. Под крики „ура“ высоко поднимались чарочки вина за процветание будущих Морских корпусов… А дальше! Дальше всем известно, как дивно, душевно, дружно, без всяких разногласий, проходят наши флотские праздники. Тут вам и „Чарочка моя“, и „Цветок душистый“, и бесконечные имена и прозвища близких нам учителей, воспитателей и товарищей по флоту, все переплелось в ненасытной беседе, затянувшейся далеко за полночь. Но ударили „склянки“, и все, как херувимы с облаков, спускались на грешную землю. Но кто-то еще полз „на вахту“, а кто-то в дивной дали прошлого еще вихрем летел с бубенцами на „вейке“ скорей, скорей в Кронштадт, в экипаж, в классы и школы!

А ныне, хоть и с защемленными сердцами, тянутся на привычную работу господа шоферы, парикмахеры, приказчики и прочий эмигрантский люд с несокрушимой верой в будущее величие России и ее флота».

Неумолимое время стирает из памяти людей подробности многовековой давности, эпох, наполненных потрясениями и историческими событиями. Давно ушли из жизни последние кадеты и гардемарины Морского корпуса, учрежденного некогда в России Петром Великим. На старых заморских погостах покоятся русские офицеры бывшего императорского флота, чья жизнь и героическая служба являют собой пример верности воинскому долгу и присяге. Хочется верить, что их имена и подвиги останутся в истории Российского государства и людской памяти.

Недавно по инициативе ветеранов флота в Кронштадтском Морском кадетском корпусе заложена часовня Святого Праведного Феодора Ушакова – знаменитого выпускника Морского шляхетного корпуса, не побежденного ни разу адмирала Российского флота. Святую обитель моряки воздвигали с надеждой, чтобы мальчики, надевшие в свои 10 лет матросские тельняшки и бескозырки, видели, что Россия помнит и гордится своими сыновьями, для которых жизненным кредо всегда и везде был только один морской сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь!»

* * *

В Петербурге – морской столице России – предполагается поставить памятник адмиралу Ушакову. Созданный скульпторами В.Д. Свешниковым и Я.Я. Нейманом величественный монумент в ближайшее время установят на бывшей Николаевской набережной Васильевского острова, неподалеку от исторического здания Морского кадетского корпуса. Это прославленное учебное заведение Святой Праведный Федор Ушаков окончил в 1766 году.

В 1999 году Российская научно-историческая экспедиция «Андреевский флаг» под руководством Е.П. Истомина привезла на родину из Бизерты историческую реликвию – Андреевский стяг. Он служил завесой на Царских Вратах храма, сооруженного на пожертвования русских моряков, приведших в Северную Африку остатки Российского флота.

Церемония чествования реликвии и водружение флага на почетное место в знаменитом петербургском храме – Казанском соборе – состоялись 18 декабря 1999 года. По завершению богослужения гости и прихожане храма совершили торжественный обряд поклонения русской святыне.

В настоящее время Андреевский флаг постоянно хранится рядом с могилой фельдмаршала М.И. Кутузова и доступен для всеобщего поклонения.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

Авелан Ф.К. 274, 289

Авинов А.П. 138

Автономов Игорь 3

Александр I 134

Александр II 185-186, 212-213, 220

Александр III 247, 260

Александр Михайлович, великий князь 245, 302-303

Александр Сербский, король Югославии 394

Александра Федоровна, императрица 171

Александров А.М. 402, 419

Александров Н.Н. 406, 414

Алексеев Е.И. 292, 295

Алексеев М.В. 385

Алексей, цесаревич 52

Алексей Александрович, великий князь 225-226, 259, 262, 269, 278

Алексей Михайлович, великий князь 245

Альтфатер В.М. 321

Андрей Владимирович, великий князь 278

Анна Иоанновна 77, 83, 87

Анна Леопольдовна 84-85

Алтухов 309

Антонов В.Г. 318

Антокольский М.М. 274

Анцев 260

Апостоли Н.Н. 254

Апраксин Ф.М. 29-31, 35, 40, 47, 50, 59, 87

Арбузов А.П. 40, 151

Арсеньев В.М. 61

Арсеньев Д.С. 228-235

Арский Б.А. 429

Афанасьев М. 388

Афросимов А.А. 61, 79

Балакирев М.А. 199

Баленкур 298

Баранов Н.М. 224

Баратынский Б.А. 84, 100, 130

Барш Василий 79

Бахирев М.К. 254, 383

Бозу э. 99

Белли В.А. 289, 322

Беллинсгаузен Ф.Ф. 6, 102, 130, 204

Белобров А.П. 264-265, 322

Белосельский-Белозерский М.А. 41, 77-79

Беляев А.А. 153

Беляев П.А. 148, 153

Белявский Капитон Васильевич 234, 266

Беньяминсон С. 292

Берг В.В. 396, 407

Березин В. ф. 266

Беренс Е.А. 320

Беренс М.А. 383, 391, 416

Бересфорд Чарльз 338-339

Беринг В.И. 6

Берлинский Н.И. 350, 352

Беспятов М.М. 237

Бестужев А.А. 150-152

Бестужев А. ф. 151

Бестужев Евстафий 94

Бестужев М.А. 140, 150-152

Бестужев Н.А. 112, 151-152

Бестужев Петр 151

Бешенцов Петр 79

Бильцов 94

Бирилев А.А. 305, 308, 312, 335

Блудов Л Н. 219

Богаевский А.П. 386

Богданов И.Д. 417

Богданов П.Н. 135

Богданов С.Н. 135

Богданович Л.Ф. 130

Богомолов А.П. 205

Болес Герман 56

Большов 236

Борис Владимирович, великий князь 278

Боровик В.Н. 173

Бострем И. ф. 312

Бригер А М. 106, 237, 309, 338, 363

Броневский Владимир 148

Брылкин В.Н. 247

Брюллов Карл 153

Брюс Яков 19

Бубнов П.К. 237

Бубнов С.И. 309

Булганин Н.А. 319

Буняковский В.Я. 167, 190

Бутаков А.Г. 365

Бухарин 94

Бухвостов Н.М. 252

Быков П.Д. 322

Буфендорф 97

Валуев П.А. 185

Вальронд П.П. 229, 237-238

Варнек П.А. 399

Варрней 414, 422

Васильев М.П. 253

Вебер X. В. 52

Вербицкий П. 303

Верещагин В.В. 6, 172, 205

Верховский В.П. 246, 248-249

Веселаго Ф.Ф. 106, 117, 204, 262

Вилькицкий А.И. 253

Вилькицкий И.А. 250

Вильстер Д. 61

Вильсон X. 298

Вирен Н.Р. 386

Вирен Р.Н. 365, 424

Витте С.Ю. 301

Возницын П.В. 13

Воеводский С.А. 323-328, 336

Воинов М.Ф. 97

Волков Ф.И. 88, 123-124

Ворожейкин С.Н. 399, 407, 410

Воронихин А.Н. 97

Ворошилов К.Е. 45

Врангель П.Н. 405-406

Гадд Г.О. 197, 246

Галлер Л.М. 272, 319

Гамалея П.Я. 102, 134-136

Гарковенко 136-137, 182

Гвин Стефан 21, 43, 53

Гейльман 94

Гельцер 238

Герасимов А.М. 397, 410, 417, 425, 481

Геркен Ф.М. 246

Герцен А.И. 211

Гиляровский В.А. 45

Гинденбург Пауль 355

Голиков Г. 176

Гире Ф.А. 246

Глазенап Б.А. 182

Глотов Я.И. 188

Голенищев-Кутузов И.Л. 79, 94, 104-107, 110, 112, 121

Голенищев-Кутузов Л.И. 73, 125-127

Голиков Г. 176

Голицин М.М. 41

Голицин Н. ф. 24

Голицин Борис, князь 77

Головачев Д. 3. 235

Головин Н.Ф. 41, 77

Головин Ф.А. 13, 22, 25, 29, 31, 42

Головкин 85

Головнин В.М. 102, 117-118

Голостенов, майор 114

Гончаров Л.В. 322

Гост П. 106

Граф Г.К. 269, 283, 289, 300, 382

Грейг А.С. 147, 219

Грехнев A. А. 250

Григорков В.А. 407

Григорович И. К 252, 341, 343

Григорьев С.И. 300

Грис Ричард 21

Гусев Всеволод 386

Гучков А.И. 369-373

Давыдов А.К. 187-190

Давыдов A. М. 96, 103

Давыдов В.А. 236

Даль В.И. 139-141, 146-147, 204

Даль И.М. 6, 146

Даль Ю.X. 146

Данилов П.А. 91

Дезин Валим 122

Деникин А.И. 397, 405

Де Рибас 127

Дибич И.И. 154

Дмитриев В.И. 418

Дмитриев И.Н. 322

Домашенко A.А. 147

Доможиров A.М. 279-282

Дохтуров П.А. 138

Дудоров Б.П. 228

Дыбенко П.Е. 383

Евневич И.А. 250

Евреинов И.М. 24

Егорьев В.Е. 372-373

Егорьев Е.Р. 252

Екатерина II 104, 120

Елена Владимировна, великая княгиня 278

Елизавета Петровна 64, 78, 80, 85

Елисеева М. 171

Елманов А.В. 79, 133

Епанчин А.П. 106, 203, 208, 210, 215-217, 227

Епанчин И.П. 209

Епанчин Н.А. 209, 214

Епанчин Н.П. 209

Епанчин П.П. 209

Есчаулов A. А. 350

Жданов Б.К. 299

Жданов И.П. 142

Желябов А.И. 212

Жерве В.

Жирар П. 83

Забудский 240

Завалишин А.Е. 410

Завалишин Д.И. 139-140, 153

Загоскин Л.А. 158

Заев А.Н. 385

Зарубин М.Т. 142

Зацаренный И.М. 251

Заденаго С И. 124

Зеленой А.И. 182

Зеленой А.П. 321

Зеленой А.С. 161

Зотов К.Н. 41

Зотов Никита 41

Зубов Н.Н. 321-322

Иванов Герасим 56

Иванов М.В. 319

Ивашинцев Н.А. 204

Игнациус В.В. 252

Измайлов Н.Ф. 382

Иоанн Кронштадтский 267, 274

Истомин В.И. 259

Каванах Н.X., купец 122

Каганович Л.М. 45

Кадесников Н.3. 383

Казакевич П.В. 204

Казин Н.Г. 181

Каледин А.М. 385

Калецкий А.Ф. 418

Калягин А.П. 424

Калмыков 40, 74

Карцов В.А. 340, 349, 354, 358, 376

Карцов П.К. 106, 130, 133, 138, 147-148

Кедров М.А. 371, 395

Керенский А.Ф. 361, 367

Керн Г.Ф. 254

Кикин А.В. 50

Кирилл Михайлович, великий князь 245

Кисловский А.Д. 404

Китицин М.А. 387 389 391-395, 415 417-418

Киткин А.Ю. 173

Киткин Н.А. 173

Киткин П.А. 173, 239

Киткин П.П. 239-242

Кирилл Владимирович, великий князь 278, 367

Кириллов И.К. 24, 42

Кладо Н.Л. 237, 253, 258-259, 294-295, 304-305

Клокачев Ф.А. 79, 133

Князев М.В. 340

Кноррич Н.Н. 417

Кобри 144

Ковтырев 54

Кожанов Иван 388-389

Козлянинов Т.Г. 130

Кокоринов А.Ф. 87

Колбасьев Е.В. 254

Колеткевич Н.М. 212

Колокольцев И.И. 138

Колонг И.П. 250

Колчак А.В. 389-390

Кононов А.А. 385

Кононов И.А. 385-386

Константин Николаевич, великий князь 181, 183, 186, 187, 195, 217-219, 224-225

Константин Павлович, великий князь 98, 151

Коргуев Н. 212

Коркин А.Н. 249

Корнилов В.А. 259

Коробов И.К. 86-87

Коцебу О.Е. 179

Краевич К.Л. 250

Кропоткин Степан 14, 79

Красильников А.Д. 24

Красильников Василий 94

Краут Г. 292

Кривов 94

Кригер А. X. 268

Кригер А.Е. 135

Кроткое А.С. 251

Кроун Р.В. 154-155

Круз А.И. 100, 119

Крузенштерн И.Ф. 6, 102, 106, 116, 130, 159-162, 176-178, 219, 254

Крылов А.Н. 6, 232, 237, 244-245, 248

Крюгер Евгений 374

Ксения Александровна, великая княгиня 278

Кузнецов Д.И. 138

Кузнецов И.В. 143

Кудинович А.Н. 237

Куликов Пимен 56

Кульстрем К.Ф. 208

Куманин М.Н. 246

Курбатов А.А. 17, 28

Курганов Н.Г. 99, 101, 116

Куропаткин 296

Курош А.П. 365

Кутузов М.И. 145

Кушелев Г.Г. 130

Кюхельбекер М.К. 153

Лаваль А.Г. 89

Лазарев А.М. 138

Лазарев А.П. 135

Лазарев М.П. 6, 138, 204

Лаптев X. П. 94

Лебедев И.Н. 252

Леблон Ж.Б. 83-84

Леер Г.Д. 189

Лейхтенбергский, герцог 277

Ленц Э.X. 167

Лесовский С.С. 204

Лефорт Ф.Я. 13, 22

Ливрон К.Ф. 141, 246

Лисянский Ю.Ф. 6, 102, 116, 130

Литвинов В.И. 332, 334

Литке Ф.П. 219

Лишин Н.Г. 300

Лобач-Жученко Б.Б. 341, 349, 374

Лобзин Н.Ф. 250

Лупандин Василий 79

Львов, князь 39-41

Магницкий Л.Ф. 32-24, 28, 35, 43

Майер Альфред 292

Макаров А.С. 254

Макаров М К. 100, 133

Макаров С.О. 205, 288

Максимович П.П. 163

Малыгин С.Г. 6, 24, 69, 79

Манштейн-Ширинская А.А. 415

Маньковский Н.С. 338

Мария Федоровна, царица 277

Марков В.Н. 386

Матвеев А.А. 59

Матусевич И.А. 254

Машуков Н.Н. 397, 399, 414

Меншиков А.Д. 69

Ментиков А.С. 14, 219

Мертваго Д.Ф. 188

Мессер В.П. 246

Мессер П.В. 321

Мешков Н.В. 274

Миклуха В.Н. 252, 299

Милославский Ф.С. 103

Милюков М.В. 139

Милюков П.Н. 370

Милютин Д.А. 225

Миних Б. X. 32, 83-85

Михаил Павлович, великий князь 156, 168

Михайлов А.А. 89

Мишуков Захар 77

Монастырев Н.А. 418

Мониччетти И.А. 178

Мордвинов Н.С. 130

Мордвинов С И. 64, 79

Де ла Мотре Обри 56

Мошков Е.В. 97

Муравьев С.В. 6

Мусатов А.А. 299

Мусин-Пушкин А.И. 79

Мякишев А.К. 253

Мятлев В.А. 61

Нагаев А.И. 6, 61, 69, 79, 81-82, 102-103, 107

Назимов П.П. 246, 264

Нартов А.К. 19, 20

Нарышкин А.Л. 61, 63

Нахимов П.С. 139-140, 184

Нахимов С.С. 191-192

Небогатов Н.И. 295, 298-300

Небольсин Е. 304

Небольсин А.К. 365

Невельской Г.И. 204

Немитц А.В. 321

Ненюков, вице-адмирал 403

Непенин А.И. 365-366

Николай I 155-159, 168-169, 185

Николай II 225, 267, 286, 289-290, 322, 334

Нордман Н. 368

Ньюбери 94

Овцын Д Л. 24, 76

Огарев Н.Г. 211

Огородников С.Ф. 71

Одинцов В.П. 161, 164

Ольга Константиновна, королева Греции 328

Ольденбургский, принц 277

Опаровский 248

Остерман А.И. 83, 85

Остроградский М.В. 163

Павел I 97-98, 100, 122-123, 125, 128

Павлинов В.Я. 308

Павлинов Я.И. 237

Палеолог Морис 356, 367

Пальчиков Ф.П. 54-55

Панин И.П. 151

Панина С.В. 422

Панцержанский Э.С. 318

Парфенов В. 384

Пестель П.И. 319

Петр I 3, 10, 13-14, 16-17, 28, 31, 48, 57, 72

Петр III 104

Петров М.А. 321

Петров Николай 374

Пиленко А.О. 245

Пилкин К.П. 324

Пилсудский Г.С. 318

Папскин В.Т. 163

Плещеев Федор 14, 79

Победоносцев К.П. 218

Подгорный Я.И. 386

Повалишин Л.А. 130

Полетика Г.А. 105

Поплавский Петр 386

Попов А.С. 204-205

Прецкий Егор 94

Прибой 294

Прокофьев И.П. 97

Пустошкин П.В. 130

Путилов А.И. 359

Путилов Н.И. 204

Путятин Е.В. 204

Пушкин А.С. 102

Пушкин П.К. 61

Рагозин Михаил 79

Развозов А.В. 383

Разумовский С. 99

Расторгуев 94

Рейнеке М.Ф. 139-140

Раммерт А.А. 253

Рид Э. 202

Рикорд П.И. 130

Римский-Корсаков В.А. 6, 165, 169, 178, 193-202

Римский-Корсаков В.П. 377-381

Римский-Корсаков В.Я. 77, 79

Римский-Корсаков Н.А. 6, 178, 199, 293, 323

Римский-Корсаков Н.П. 178-181

Рогачев Н.М. 212

Родзянко М.В. 355

Рожественокий 3.П. 339

Рожнов П.М. 148-149, 156-158

Романов В.В. 230

Ромм Ш. 99

Ромодановский Ф.Ю. 13

Ростопчин Ф.В. 44

Руднев В.Ф. 252

Ружек А.А. 382

Русин А.И. 337-338, 428

Руска Л. 89, 97, 124

Рыков И.С. 402

Рыкунов Михаил 79

Саблин А.П. 397

Садовский А.И. 250

Садкевич В.А. 322

Сарычев И.Г. 130, 236-237

Сарычей И.Г. 6, 102, 214

Свиньин П.П. 148

Селиванов Ф.М. 61, 69

Сент-Иллер 57-60

Сенявин Д.А. 132

Сенявин Д. Н 102, 114-116, 130

Сергеев А.С. 254

Серебряков П.И. 252

Скарятин В.Я. 227-228

Скорняков-Писарев Г.Г. 50, 53, 61, 63

Скоропадский П.П. 399

Скрыдлов Н.И. 280

Смирнов 278, 300

Смирнов A. Н. 429

Соймонов Ф.И. 24, 41, 63

Соколов А.П. 204

Спиридов Г.А. 79, 94, 130, 132

Ставраки 266

Сталин И.В. 45-46

Станюкович Е.Н. 138

Станюкович К.М. 203, 205

Старк Г.К. 318, 383

Степанов К.И. 365, 385

Стеценко В.А. 324

Струкгов Б.Е. 143

Суханов Н.Е. 211-212

Сухой Иван 56

Сухомель В.М. 237, 254, 309

Сухотин Я.Ф. 76

Тет Е. 100

Терпигорев 142

Тиздель С.К. 141-142

Тиме Г.А. 250

Тимирев С.Н. 353, 388

Тихонов А.Ф. 142

Того X. 298

Толстонятов A.М. 351

Торсон К.П. 153

Траверсе И.И. 93, 147

Трезини Д 83

Троцкий Лев 276, 375

Трубников Иван 76

Трусов Е.А. 252

Тупылев И.Ф. 97

Тютчев Ф.И. 186

Унковский В.А. 322

Унковский С.Я. 135

Урусов В.А. 61

Устроялов П.Г. 167

Ухтомский Д.В. 87

Ушаков Ф.Ф. 100, 102, 129-130

Фабрицкий С. С 385

Фальер Арман, президент Франции 332

Фальц-Фейн Э.А. 227

Фархпарсон Генри 17, 25, 53

Федоров М.М. 418

Ферзей П.К. 227, 228

Фрунзе М.В. 406

Ханыков П.И. 100, 130

Хитрово И.С. 79

Хлюстин Б.П. 322

Хметевский Степан 79

Холодилин А.Н. 20-21

Холодовский Н.Н. 254

Чаплин Петр 94

Чапман Ф. 99

Чевакинский C.И. 86-87

Челюскин С.И. 6, 24

Черкасский М.Б. 85

Черкашин Николай 429

Четвериков 94

Четверухин Г.Н. 264-266, 328

Чириков А.И. 6, 24, 61, 69

Чичагов В.Я. 79

Чичагов П.В. 141

Чухнин Г.П. 281-285, 292

Цингер Н.Я. 250

Шейковский А.И. 308

Шенснович Э.Н. 252

Шершов А.П. 308

Шестаков И.А. 156, 250

Шиндлер И.Б. 250

Ширинский-Шихматов C. А. 135, 138, 140

Шишков А.С. 100-101, 130, 145

Шишков Иван 94, 99

Шишмарев Г.C. 135

Шмидт В.П. 248

Шмидт П.П. 266

Шокальский Ю.М. 6, 237, 245, 252, 309

Шпак Иван 56

Шпиндлер И.Б. 309

Шредер И.Н. 178

Шталь А.В. 254

Штейнгель, барон 112, 117

Штромберг А.П. 210-211

Шубин 110

Шувалов И.И. 104

Шульгин Г.И. 237

Шульгин И.П. 163

Шулы К.Ф. 253

Шульц К.Ф. 253

Шульц Сергей 374

Щастный A.М. 274-276, 320

Щеглов A. Н. 287, 308, 320

Щепин-Ростовский Д.А. 153

Эбергард A.А. 328

Эйлер Л. 99

Экенберг A.А. 250

Эксельманс, французский префект 423-424

Энгельгардт Н.А. 150, 158

Эрио Э., президент Франции 423

Эссен Н.О. 253, 295, 331, 340

Юнг Н.В. 252

Юрасовский К.К. 254

Юргенсбург Ж.К. 296

Юсупов Александр, князь 74

Яковлев В.В. 230

Яковлев Ф.А. 299

Яцынко И.А. 237

ЛИТЕРАТУРА

Абрамов Е. Светоч российской баталистики // Морской сборник. 1903. № 4.

Аммон Г.А. Морские памятные даты. М., 1987.

Антонова В.В., Грибовский В.Ю., Лобов В.С., Матрохов В.А. Высшее военно-морское училище им. М.В. Фрунзе. Л., 1989.

Барабанова А.И., Ямщиков Е.А. Народовольцы в Петербурге. Л., 1984.

Баренбаум И.Е., Костылева И.А. Книжный Петербург – Ленинград. Л, 1986.

Белявский К. Очерк истории церкви Морского кадетского корпуса. СПб., 1900.

Бронсвский В. Записки морского офицера. Ч. 3. СПб., 1818.

Веселого Ф.Ф. Очерки истории Морского кадетского корпуса. СПб., 1852.

Веселаго Ф.Ф. Очерки русской морской истории. СПб., 1875.

Веселаго Ф.Ф. Краткая история русского флота. М., 1939.

Георги И.Г. Описание Российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга с достопримечательствами в окрестностях оного. СПб., 1794.

Гиляровский В.А. Москва и москвичи. М., 1960.

Гордеев М Морские обычаи, традиции и торжественные церемонии русского императорского флота // Андреевский флаг. 1992.

Гречанюк И.М., Дмитриев В. 14., Корниенко А. 14. и др. Дважды Краснознаменный Балтийский флот. М., 1990.

Даринский А.В. Высшие учебные заведения старого Петербурга. СПб., 2002.

Демин А.В. Сквозь туманы и штормы (мореплаватель В.А. Римский-Корсаков). М., 1986.

Дневники императора Николая II. М., 1992.

Доцсико В. Д История Российского флота // Морской альманах. 1992. № 1; 1993. № 2.

Дудоров Б.П. Адмирал Непенин. СПб., 1993.

Епанчин И.А. На службе трех императоров. М., 1996.

Ермолаева Л.К, Лебедева 14. М Перед взором владыки морей. СПб., 1998.

Загоскин Л.А. Воспоминания о Морском корпусе // Русская старина. 1886. Т. 52.

Зеленой А.И. Морской кадетский корпус (1822-1826) // Русская старина. 1883. Т. 40.

Зонин С.А. Адмирал Л.М. Галлер. М., 1991.

Зубов Н.Н. Отечественные мореплаватели-исследователи морей и океанов. М., 1954.

Зуев Г.И. Мастер минного дела // Андреевский флаг. 1992. № 3.

Зуев Г.И. Любовь к отеческим гробам // Патриот. 1993. № 12.

Зуев Г.И. Судьба черного гардемарина // Патриот. 1994. № 15.

Зуев Г.И. Пушкин: «Сей старец дорог нам…». Патриот. 1995. № 4.

Зуев Г.И. Последний директор императорского Морского корпуса // Гангут. 1999.

Зуев Г.И., Суханов И.П. «Я знаю, как дорога Мальта и ее Орден русскому императору» // Новый часовой. 2001. № 11-12.

Зуев Г.И. Адрес мой – Владивосток, крейсер «Алмаз». СПб., 2002.

Зуев Г.И., Суханов И.П. Тайна старинного кортика // Новый часовой. 2002. № 13-14.

Иванова Е.В., Шкаровский М.В. Никольский Морской собор и другие морские храмы Санкт-Петербурга. СПб., 2003.

Кадосников И.3. Краткий очерк белой борьбы под Андреевским флагом. М., 1993.

Келлер Е.Э., Келлер А. 3. Петербург – морская столица. СПб., 2003.

Книга Устав морской. СПб., 1720.

Кук Д. Путешествие к Южному полюсу и вокруг света. М., 1948.

Коргуев И. Обзор преобразований Морского кадетского корпуса с 1852 года. СПб., 1897.

Кротков А.С. Начало Морского кадетского корпуса. СПб., 1892.

Кротков А.С. Морской кадетский корпус. СПб., 1901.

Крылов А.И. Мои воспоминания. Л., 1979.

Ливрон К.Ф. Отрывочные воспоминания старого моряка // Морской сборник. 1890. № 5.

Лобач-Жученко Б.Б. Записки последнего гардемарина // Андреевский флаг. 1993. Мавродин В.В. Основание Петербурга. Л., 1983.

Максимов Г. Морской корпус и Николаевская Морская академия в Санкт-Петербурге.

Материалы XI международного конгресса. СПб., 1908.

Мальков П.Д. Записки коменданта Кремля. М., 1967.

Мертваго Д Воспоминания Воина Андреевича Римского-Корсакова // Морской сборник. 1872. № 3.

Мертваго Д Морской кадетский корпус в 1856-1858 гг. // Морской сборник. 1918. № 12.

Михайлов А. Жизнь под барабан (военные учебные заведения Петербурга) // Родина. 2003. № 1.

Ольдероггс Г.Б. Модест Иванов. М., 1969.

Оппоков В.Г. Морские сражения русского флота. М., 1994.

Отчет о плавании учебного отряда судов Морского кадетского корпуса за кампанию 1899 г. Экономическая типо-литография. СПб., 1899.

Петров А.И. Савва Чевакинский. Л. 1983.

Раскольников Ф.Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М.; Л., 1925.

Римский – Корсаков В.А. О морском воспитании // Морской сборник. 1860. № 7.

Романов В.В., Дмитриев В.И. и др. Колыбель флота. Навигацкая школа – Морской корпус, Париж, 1951.

Русин А.И. Из воспоминаний о Морском корпусе // Морской журнал. 1935. № 95/11.

Савченко А. Потомок декабриста // Нева. 1988. № 9.

Сирык В. Традиции и обычаи флота // Калейдоскоп. 1997. № 297.

Скрицкий И.В. Самые знаменитые флотоводцы России. М., 2000.

Снегирев И.М. Сухарева башня // Прибавление к Московским Губернским Ведомостям. 1842.

Томилин – Вразоль А. Жизнь и судьба Федора Соймонова. Л. 1991.

Холодилин А.И. Профессор навигацких наук // Андреевский флаг. 1992. № 6.

Холодняк А. Прошлое русского военного флота // Красный флот. 1923. № 1-2.

Чстверухин Г.И. Сполохи воспоминаний // Морской сборник. 1989. № 10-12; 1990. № 2-3.

Энгельгардт И. А Морской кадетский корпус (1822-1829) // Русская старина 1844. Т. 41.

Яковлев В.В., Романов В.В. Колыбель флота. Париж, 1951.

Другие источники

Материалы архивов (фонды государственных учреждений и личные)

РГИА (Российский государственный исторический архив СПб)

ЦГИА (Центральный государственный исторический архив СПб)

РГАВ МФ (Российский государственный архив Военно-морского флота СПб) ЦГАКФФД (Центральный государственный архив кино-фотодокументов СПб) Петербургский архив литературы и искусства

Газеты XVIII–XX веков Санкт-Петербурга, Петрограда, Ленинграда

Примечания

1

Галиста – большая галера, парусно-гребной военный корабль; промежуточный тип судна между галерой и парусным кораблем

2

Брандер – в эпоху парусного флота – судно, груженное горючими и взрывчатыми веществами; предназначалось для поджигания вражеских кораблей.

3

Градшток – старинный угломер, инструмент для измерения высот светил относительно линии видимого горизонта.

4

Квадрант – старинный угломер. Астрономический прибор для измерения высот светил над горизонтом, по которому рассчитывают широту места и момент прохождения светила через первую вертикаль, а по моменту и отсчету хронометра – долготу.

5

Каптенармус – должностное лицо в роте, отвечающее за учет и хранение имущества и оружия.

6

Крюйт – камера – специальное помещение на кораблях парусного флота для хранения взрывчатых веществ. В нем поддерживался строгии режим, исключающий возможность случайного взрыва.

7

Скампавея – малая галера, гребное военное судно русского флота петровского времени для операций в шхерах; дополнительно к 36 веслам имела одну – две мачты.

8

Кренгование (кренование) – придание кораблю крена посредством поперечного перемещения специального груза (например, чугунных балластин) с целью определения опытным путем начальной поперечной остойчивости.

9

Констапель – младший офицерский чин морской артиллерии в российском военном флоте XVIII века. В обязанности констапеля входило принимать на корабль все артиллерийское вооружение перед походом, а по возвращении в порт – сдавать на склад, следить за состоянием пороха на корабле, составлять орудийные расчеты.

10

Шканцы (шханцы) – часть верхней палубы корабля от грот до бизань мачты, в российском флоте считавшаяся почетным корабельным местом, где объявлялись высочайшие повеления и где запрещалось курить и садиться.

11

Секстан – морской угломерный инструмент, служащий для измерения высот небесных светил, а также углов между видимыми с корабля земными предметами.

12

Ликтор – в Древнем Риме – почетный страж при высших должностных лицах, всегда сопровождавший их.

13

Аванзал (фр. avant «перед» + salle «зал») – передний зал, комната перед главным залом.

14

Квартирмейстер – младший унтер-офицер в русском флоте. Звание присваивалось с 1702 года специалистам корабельной службы.

Content

Зуев Г.И.
Историческая хроника Морского корпуса. 1701-1925 гг.

ОТ АВТОРА

«МАТЕМАТИЧЕСКИХ, НАВИГАЦКИХ И МОРЕХОДНЫХ ХИТРОСТНО НАУК УЧЕНИЮ БЫТЬ»

«УКАЗУЮ ОСНОВАТЬ НА АДМИРАЛТЕЙСКОМ ОСТРОВУ МОРСКУЮ АКАДЕМИЮ»

«ПОВЕЛЕВАЕМ ДЛЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ПОЛЬЗЫ УЧРЕДИТЬ МОРСКОЙ ШЛЯХЕТНЫЙ КАДЕТСКИЙ КОРПУС»

МОРСКОЙ КАДЕТСКИЙ КОРПУС

ВРЕМЯ РЕФОРМ. МОРСКОЕ УЧИЛИЩЕ

«…ИМЕНОВАТЬ ВПРЕДЬ МОРСКОЕ УЧИЛИЩЕ МОРСКИМ КАДЕТСКИМ КОРПУСОМ»

В ГОДЫ ВОЙНЫ И РЕВОЛЮЦИЙ

В ИЗГНАНИИ

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

ЛИТЕРАТУРА

Примечания