Немцова Божена

Дом в предгорье

Дом в предгорье. Картинка из Словакии.

Перевод с чешского и примечания А.И. Серобабина (часть примечаний верстальщика).

Иллюстрации О.Л. Бионтовской.

Издательство «Детская литература», Ленинград, 1984 г.

Был канун Яна Крестителя.[1]

После нескольких дней изнурительного зноя вечером разразилась сильная гроза с ливнем. В доме Медведей в небольшой деревне у подножия Дюмбьера,[2] самой высокой горы в Зволенских[3] лесах, собирались ужинать, но загремел гром, и стало не до ужина.

Бабушка завесила окно белым платком, а чтобы гроза обошла дом, в пылающий огонь очага бросила три освященных сережки с вербы. На протяжении всей грозы хозяин и работники молились, и лишь когда поутихло и гром перестал греметь, старуха с дочерьми вышла из дома, чтобы посмотреть, готов ли на кухне запоздавший ужин. Пока накрывали на стол, старик хозяин отправился взглянуть, прояснилось небо или все еще затянуто тучами. Темень стояла хоть глаз коли, дождь лил как из ведра.

— Ну, тот, кого эта гроза застигла под открытым небом, долго будет ее помнить! — сказал хозяин, возвращаясь в сени, освещенные светом пламени открытого очага летней кухни, возле которого хлопотали женщины.

Неожиданно со двора донесся собачий лай.

— Что это пес залаял? Волка чует или недоброго человека? — произнес хозяин, шагнул в открытую дверь и стал всматриваться в ночную тьму.

Вскоре он услышал шаги, но идущего увидел, лишь когда тот подошел к самому порогу. Это был молодой человек в дорожном костюме, с рюкзаком за плечами и с окованным посохом, которым он отгонял кидавшегося на него пса, сопровождавшего путника до самого порога и отбежавшего только после окрика хозяина.

— Дай вам бог счастья, хозяин! — поздоровался пришелец, входя в сени и снимая шляпу, набухшую от дождя и похожую на гриб.

— И вам дай бог, — ответил тот и, приподняв низкую, обшитую белой овчиной шапку, с любопытством взглянул на путника и спросил: — Кто вы?

— Я странствую, в здешних местах никого не знаю. Ночь и гроза застигли меня врасплох, в темноте сбился с пути. Явите милость, не откажите в ночлеге и куске хлеба, — попросил путник приятным голосом.

— С удовольствием, проходите же! В чужих местах заблудиться легко, да еще в такую непогоду, — сказал хозяин, гостеприимно открывая перед незнакомцем дверь.

— А ну, дети, быстро готовьте галушки, яичницу, несите что есть вкусного, надо гостя как следует накормить.

— Студент небось какой-нибудь! — заметила старуха, а дочка, сноха и шестнадцатилетняя внучка Катюшка, которые готовили ужин, с любопытством стали разглядывать гостя, как только он появился в дверях.

Распорядившись на кухне, старая хозяйка вошла в комнату, где гость в это время снимал свой рюкзак.

— Да ведь он насквозь промок, — озабоченно сказала старуха, дотрагиваясь до мокрой одежды гостя.

— На мне сухой нитки не осталось, лило нещадно, наверное, и там все промокло, — ответил незнакомец, развязал рюкзак и заглянул в него. Там лежало немного белья, книжки, ящичек с красками и кое-какие необходимые мелочи.

— Все сухое, — сказал он, довольный.

— Но в этой одежде оставлять человека нельзя, — заметила хозяйка.

— Это дело легко поправимое, — ответил хозяин, — Зверка ростом такой же, думаю, что пану его одежда будет в самый раз.

Повернувшись к маленькой батрачке, глядевшей на гостя вытаращив глаза, велел ей позвать Зверку. Девочка убежала, и вскоре явился Зверка, племянник хозяина, молодой, стройный парень. Услышав, что требуется, он тут же бросился за своим праздничным костюмом и принес все: ширицу  — белый толстого сукна армяк, ярко расшитый спереди и по краю разноцветным шелком, короткую рубашку с широкими, вышитыми красным рукавами, синюю суконную куртку, тоже вышитую, широкий кожаный пояс с желтыми латунными пряжками и цепочками, узкие белые штаны и крпцы, словацкую кожаную обувь с ремешками. Принес он также и широкополую шляпу с букетиком.

Приветливо улыбнувшись, путник взял одежду, только шляпу и рубашку вернул.

— Ты, Зверка, помоги пану надеть на себя все это, сам он тут не разберется, — подсказала хозяйка и, показав гостю на боковую дверь, которая вела в чулан, предложила войти туда и переодеться.

Гость вошел в чулан, а Зверка за ним.

Вскоре, переодетый во все деревенское, кроме рубашки, гость вышел из чулана. В этой одежде сразу стало видно, как он прекрасно сложен.

— Будто на вас шито! — воскликнула хозяйка, ставя на стол хлеб и соль в знак радушия.

— Я словно заново родился, и все благодаря вашей доброте и гостеприимству, — сказал он.

— Ну вот и хорошо, — ответила хозяйка, — а то давно уже за этим столом не случалось гостя видеть.

— Отведайте нашу хлеб-соль, — предложил хозяин и, когда гость отрезал хлеба, посолил и стал есть, сказал: — Мы тут вроде как на отшибе, поэтому нога постороннего редко переступает наш порог. А откуда же пан идет?

— Гостил у дяди, в Гевешском округе под Мишковцем[4] у него имение, я там каждый год живу. Захотелось немного Словакию посмотреть, и я двинулся в путь пешком, решив, что мир лучше узнавать не из повозки. Вчера заночевал в Тисовце,[5] там сказали, что уже сегодня могу быть в Брезно.[6] Не сойди я с главной дороги, может, и добрался бы. Да вот сошел, очутился в лесу и заблудился. Если бы не блеснул огонь вашего гостеприимного очага и не указал мне дорогу, блуждал бы я до утра в лесу, а может быть, там и погиб.

— Ну, вы не сильно уклонились, мы ведь у самого подножия Дюмбьера, а от нас до Брезно полтора часа ходьбы. Только я бы не советовал пускаться в путь по нашим лесам тому, кто не знает лесных троп, не знает, как через лес пройти, очень легко тут заблудиться так, что и вовсе не выберешься, — заметил хозяин.

В это время женщины подали ужин на стол, следом за ними явились и работники. Все встали вокруг стола, хозяин снял шапку, перекрестился и, сложив руки, стал молиться, а остальные громко повторяли за ним слова краткой молитвы и гость вместе с ними. И хотя он не привык молиться перед едой, установленный здесь порядок уважал.

Помолившись, все сели за стол, покрытый белой полотняной скатертью: хозяин с семьей — во главе стола, работники в противоположном конце. Гостя усадили на почетное место — в углу рядом с хозяином. Работники ели из одной чашки, у хозяина и у остальных стояли тарелки, лежали роговые ложки, а гостю положили, кроме того, вилку и нож. На хозяйском конце стола в честь гостя подали на два блюда больше.

— Ну что ж, угощайтесь чем бог послал да что наспех сготовили, — сказала хозяйка, придвигая гостю миску с похлебкой из пахты.[7] Гость же по господской привычке хотел, чтобы первой отведала хозяйка, но — боже упаси! — она ни за что на свете себе не налила бы.

— Гостю почет, — сказала женщина, и волей-неволей ему пришлось налить себе первому.

Все принялись за еду, наступила тишина, которую временами нарушала хозяйка, потчуя гостя, как это принято везде.

— Ну, попробуйте галушки, брынза там хорошая. А может, яичницы положить? — предлагала она, хотя проголодавшемуся гостю нравилось все.

Работники тоже ели молча и лишь иногда с любопытством поглядывали на незнакомца. Особый интерес он вызвал у женщин. Очень удивила их тончайшей ткани белая рубашка с длинным рукавом и манжетами, какие тут носили только женщины. Зверка глядел на него даже с гордостью, словно видел в нем себя.

Наибольшее же восхищение вызвал незнакомец у Катюшки, которая не могла понять: как он вдруг стал таким красивым? Ведь когда он переступил порог дома, закутанный в серую накидку словно в туман, она решила, что к ним в дом пробирается не то привидение, не то чернокнижник, и даже испугалась. И вдруг превратился в ладного молодца, равного которому она не знала. Его руки были маленькие и белые, меньше, чем ее, хотя тетка Ула говорила про ее руки, что они, как у феи. А таких черных, красивых зачесанных назад волос не было ни у кого из знакомых парней. И костюм Зверки казался на нем более красивым. Никто так не сидел и не ел, как он, а голос звучал словно колокол. Она досадовала, что гость не отрывал взгляд от тарелки, кроме еды, ни на что не обращал внимания, только иногда на мгновение поднимал глаза. Наконец, когда хозяйка, в который уже раз, стала потчевать его, гость положил вилку и нож на тарелку, поблагодарил, поднял голову, и тут глаза его впервые встретились с Катюшкиными. Смутившись, опустила она черные ресницы, и, словно тучи, заслонили они яркие звездочки, а нежный румянец, будто лучи зари, залил ее очаровательное личико.

Она стала поспешно есть, но второпях поперхнулась. Сидевшая рядом тетка хотела было стукнуть ее по спине, чтобы кусок проскочил, но девушка словно угорь ускользнула из-под ее руки и выбежала за дверь.

— Эх, одни глупости на уме! — с укором сказала вслед ей бабушка.

— Молодая еще, неразумная, — стала оправдывать девушку тетка.

— Это ваша дочь? — спросил гость у хозяина.

— Внучка, после сына осталась, — ответил тот и, указывая на стройную красавицу, сидевшую подле высокого мужчины, продолжал: — Вот наша дочь, а это ее муж, наш зять. Тут, — показал он в другую сторону, где сидели тетка и Зверка, — невестка Ула и сын ее Зверка. Это моя родная семья, а те — моя семья, богом данная, — добавил он, переводя взгляд с родственников на работников.

Гость смотрел на них и видел приветливые, красивые лица. Мужчины могучие, как скалы, женщины стройные, как сосны. А вот, вся зардевшаяся, вернулась и та, что показалась ему краше всех остальных. Хотя он и заметил ее у очага, когда входил в дом, но тогда ему, усталому и голодному, было не до красоты. Ведь у голодного только хлеб на уме. Утолив голод и отдохнув, гость обратил свои мысли к тому, что радует сердце, — к красоте и был поражен, когда увидел, что напротив сидит девушка, хороша, как маков цвет. Казалось, сам бог послал ее в этот мир.

Гость ругал себя за то, что упустил столько времени, не уделил ей внимания раньше, и, как вначале Катюшка не спускала глаз с него, теперь он не спускал глаз с ее лица. И бог знает, сколь долго любовался бы ею, если бы хозяйка не вывела его из этого приятного состояния, спросив, живы ли у него родители.

— Матери у меня нет, — ответил он. — Умерла, когда я был еще маленьким. Отец жив, но уже склонился к земле, как спелый колос. Боюсь, что смерть скоро его скосит. Ни братьев, ни сестер у меня не было. Из родственников знаю лишь дядю, у которого только что побывал. Он мне как отец, и я очень его уважаю.

— А разве пан не словак? — удивилась хозяйка.

— Я чех, — ответил гость.

— Чех, вот это мне нравится! — воскликнул хозяин. — А я думал, что пан словак откуда-нибудь из-под Трнавы.[8]

— Пан говорит по-словацки, как настоящий словак, — удивился молодой зять.

— А почему ему не говорить по-словацки? Ведь словаки и чехи — одного дерева листья и легко понимают друг друга, — сказал хозяин. — Ну а где же пан живет? И как зовут пана? — обратился он к гостю.

— Меня зовут Богуш Сокол, — ответил молодой человек, — а живу я в Праге!

«Богуш... какое красивое имя», — подумала про себя Катюшка. А хозяйка заметила вслух, что гость и впрямь как молодой сокол.

— Стало быть, мил человек, из Праги вы? — воскликнул обрадованный хозяин. — Я тоже в Праге был, в самом деле был. Ей-богу, чтоб мне головы не сносить! Но должен признаться пану Богушу, что наша семья происхождением тоже из Чехии. Во время великих смут[9] наши предки вместе со многими другими переселились из Чехии в здешние края и так тут навсегда и остались. Времена были суровые, как рассказывал мне прадед, бунт следовал за бунтом, беда за бедой, и под конец еще нагрянули в наши края нехристи-турки, как половодье, которое все сметает.

— И сюда, в эти дремучие леса и в горы, турки тоже добрались? — спросил Богуш.

— Эх, куда только они не добрались, сукины дети! — продолжал рассказ хозяин. — От Филякова,[10] через горы дошли они и до наших деревень. Все бы начисто уничтожили, если бы не любетовский юнак[11] Вавра Брезула. Вот это был юнак! Он и ста турок не боялся, а они от одного имени его дрожали в страхе. Турки дважды были в наших местах, грабили, жгли, Вавре отомстить хотели, но оба раза он их — то саблей, то хитростью — одолел, а во второй раз даже самого агу убил. Так он один всю округу и спас, потому как, услышав, что турки идут, все жители убежали в горы. Молва о словацком том юнаке далеко разнеслась, даже горы перевалила. А тут вам каждый покажет перевал в горах, где он от целой орды турок отбивался и одолел их, и «турецкий колодец», над которым голову аги выставил. Ну, да о нем я вам еще расскажу. А сейчас хочу показать самое дорогое наше сокровище, которое наши предки принесли из Чехии. Оно передается у нас в семье от отца детям, от детей внукам уже много поколений.

Досказав, хозяин повернулся, открыл старинной работы маленький шкафчик с выпуклыми дверцами, который стоял на лавке за столом, и вынул из него тонкой резьбы шкатулку из ясеня. В шкатулке, завернутая в шелковый платок, лежала книга в переплете из обтянутых кожей деревянных досок с латунными застежками. Это была Библия.

— Вот, — сказал он, указывая на исписанный изнутри переплет, — тут обо всем нашем роде сказано, кто когда родился, женился, умер, начиная от Прокопа Жатного, который пришел сюда из Чехии, до моего брата и сына. Видите вот тут — Юро Жатный! Не думал, что мне придется здесь писать о его смерти и что мы так неожиданно его потеряем. Словно гром с ясного неба его поразил! — вздохнул старик.

— Ох, и сильно же горевали мы, старики, когда пришлось оплакивать любимое дитя наше, такого молодого, — дрогнувшим голосом сказала хозяйка.

Кроме смертей и рождений о каждом из членов семьи в книге было написано, каким он был и что достойного памяти совершил. Так, о Мартине Жатном говорилось: «Был хорош, как отточенный нож! Воевал с нехристем-турком и пал под Белградом! Вечная ему память!» Рядом с именем Павла Жатного стояло: «Был человеком знающим и справедливым. Торговал кружевами по всему свету и был даже в земле испанской в городе Мадриде, откуда принес домой много денег. Мир праху его!» Об Ондрике Жатном: «Прости его боже! Никчемный был человек! Утонул в паленке!»[12]

Богуша эти записи очень заинтересовали. Однако, прочитав о Янке Жатном, отце хозяина, о том, будто сам он убил четырнадцать медведей, брат его — пять, а хозяин, когда медведь к нему в овес забрался, сперва придушил зверя в своих объятьях, а потом добил топором, Богуш как-то недоверчиво улыбнулся. Хозяин заметил это, пожал плечами и спросил:

— Пану кажется, будто это неправда? Ну, так глядите: правда это или неправда?

С этими словами хозяин распахнул на могучей груди рубашку, закатал рукава до самых подмышек и, показывая шрамы на груди и плече, сказал:

— Это от медвежьих когтей, когда мы с ним в овсе боролись. Эх, молодой человек, пожили бы вы с нами, не стали бы удивляться таким схваткам. Ведь мой сын был совсем молодым, а трех медведей убил.

— Ах, лучше бы он ни одного не убил, сидел бы тут сейчас с нами да с молодой женой и Катюшка не осталась бы сиротой, — вздохнула старушка, а у Катюшки глаза наполнились слезами.

— И что за страсть у парней! Как встретит мишку, каждой жилочкой задрожит, и даже если жизнью рискует — пошел на него! Так и с моим сыном было. Сызмальства умел он хорошо стрелять, а когда вырос, не было медвежьей охоты, чтобы Юро Медведь в ней не участвовал. Должен также сказать пану, что отца моего, знаменитого охотника на медведей, самого Медведем прозвали, а потом это перешло на семью, хотя были в ней и такие, кто никогда ни одного медведя не убил. Теперь уже соседи и не знают, что у нас фамилия другая, разве что пан священник помнит. Все так и говорят: Медведи.

Всего двадцать лет было Юро, а его уже дважды с охоты под волынку[13] с почетом домой провожали, а вот третья охота оказалась несчастливой! — глубоко вздохнув, сказал хозяин. Помолчал с минуту и продолжал: — Была на Черном Гронце большая охота на медведя. Много там собралось охотников, пригласили и Юро, потому что слава о нем как о метком стрелке разнеслась по всем окрестным горам.

Утром, когда Юро должен был уйти на охоту, Марушка, его молодая жена упрашивала не ходить, снились ей белые розы, а это, мол, к скорби. Но он только посмеялся над нею. Мать моя, старушка, не хотела его пускать, умоляла остаться, говорила, что месяц на ущербе, а для Юро это роковая пора.

— А почему роковая? — спросил Богуш.

— Потому что, когда мальчик родился, старая гадалка, которая живет в лесу, наворожила, что он будет счастливым, но, отправляясь в путь на ущербе месяца, должен быть осторожным. Этому, как говорит в проповедях пан священник, верить нельзя, но ведь гадалки как ведьмы, им известно много такого, чего другие люди не знают. Моя старуха им верит, и, чтобы успокоить ее, я тоже упрашивал Юро остаться дома. Но ни мое слово, ни просьбы матери и жены не помогли. Уговорам он не поддался и все-таки пошел на охоту.

— Не надо было вам, деверь, разрешать ему, — сказала невестка хозяину, — ведь вы глава семьи и мы все вас слушаемся.

— Ты же знаешь, Улка, я не умею быть строгим ни с вами, ни с кем другим. Пусть, думаю, получит удовольствие, а то, что оно несчастьем обернется, не предполагал, — сказал хозяин.

— Когда он вышел из дому, соседка Мара перешла ему дорогу с пустыми ведрами, — вспомнила старушка. — В последний раз просила я его, чтобы не ходил, говорила про дурные приметы. И все-таки пошел. Ах, лучше бы оленьи его ножки к порогу приросли! — вздохнула она и заплакала.

— Тогда мы видели его живым в последний раз, — сказал чуть погодя хозяин, подперев рукой седую голову. — Среди стрелков оказался один помещик из равнинного края, он впервые был на медвежьей охоте, да и медведя-то, наверно, никогда не видел. Поставили рядом с ним Юро — защищать в случае опасности. Ну так вот, разъяренный медведь аккурат под выстрел Юро пришелся. Юро выстрелил, смертельно раненный медведь взревел от боли и бросился в ту сторону, где стоял помещик. В тот же миг в зверя угодила вторая пуля из двустволки Юро, медведь рухнул, и тут раздался третий выстрел, и Юро, в которого попала пуля помещика, предназначенная медведю, упал мертвым рядом со зверем. Чтоб у этого злополучного стрелка рука отнялась перед тем, как выстрелить!

Вечером охотники принесли Юро домой на медвежьей шкуре, которая причиталась ему как первому стрелку, — продолжал хозяин с глубоким вздохом. — Какое это было горе, и рассказать невозможно. Мы все чуть с ума не сошли от ужаса! Парень он был видный и очень добрый, был хорошим сыном и хорошим мужем. Ах, бедная наша Маруша! У нее от горя сердце чуть не разорвалось. С той поры она стала чахнуть и увядать, как та яблонька, которой подрубили корни, а через год и она отправилась вслед за Юро. И осталась нам после нее одна-единственная веточка, — завершил свой рассказ хозяин, показав глазами на плачущую Катюшку.

— А что тот помещик, кто он был? — спросил Богуш, участливо глядя в опечаленное Катюшкино лицо.

— Он очень страдал из-за этого, — сказал хозяин, — ружье свое тут же разбил о дерево и поклялся, что никогда больше не выстрелит. Приходил он и к нам, умолял, чтобы мы его простили, готов был отдать все свое состояние вдове и Катюшке. Только на что нам его деньги? Господь бог и так нам все дал, а богатство его и одной нашей слезы не осушило бы. Простили мы его!

— Ну-ка, дети, вставайте и приготовьте пану постель, он, наверно, устал с дороги, — сказала хозяйка.

Хотя гость и уверял, что он вовсе не устал, хозяйка, однако, все же вышла из-за стола. Вместе с нею поднялись дочь, внучка и невестка, убрали посуду и вышли. Зять, которого в семье звали Блажо, тоже встал, сходил в соседнюю комнату, принес в маленьком сите нарезанный табак, три короткие глиняные трубки с проволочными крышечками и все это положил на стол.

— Не угодно ли пану выкурить трубочку? — спросил он гостя.

— Хотя я и не настоящий курильщик, но в компании курю с удовольствием, — ответил тот и хотел взять одну из трубок. Но Блажо удержал его.

— Сперва ее надо запечь, — сказал он.

Богуш не понял, что он имел в виду. И тогда хозяин сказал:

— У нас тут на Гроне считается, если табак в трубке запечь, он становится крепче, вот почему мы только так и курим. Пусть-ка тут в припечке[14] огонь разведут, чтобы нам к очагу не ходить, — велел он.

Блажо выбежал из дома, а вскоре пришла Катюшка с большой охапкой хвои, и минуту спустя на припечке потрескивал огонек, Катюшка же опять убежала, мимоходом глянув вполглаза на гостя. Когда хвоя сгорела, Блажо сгреб угли в кучку, а рядом с краю положил в горячий пепел трубки, набитые смоченным табаком, который не высыпался благодаря крышечкам.

Когда трубки запеклись, Блажо подал одну гостю, другую хозяину, а третью оставил себе.

— Ей-богу, хорош табак, — блаженствуя, заметил хозяин после нескольких затяжек. — Это штитницкий, настоящий. Пару трубочек выкуришь — сразу легче становится.

— Истинно так, — подтвердил Блажо, но Богуш не мог с такими заядлыми курильщиками ни согласиться, ни потягаться, он не привык много курить, тем более столь крепкий табак, какой курили гроновцы.

— Пан прямо домой направляется, — спросил хозяин Богуша, после того как он сделал несколько затяжек, — или хочет в наших краях побывать где-нибудь еще?

— Я бы рад побыть в здешних местах подольше, да не могу, решил двигаться прямо домой, — ответил Богуш.

— День-другой вас не выручат, а мы были бы искренне рады, если бы вы решили пожить у нас несколько дней. Можно сходить на Дюмбьер, на пастбище, а завтра канун Яна Крестителя. Увидите такое, чего в Праге не показывают даже за деньги. А вы когда-нибудь видели, как жгут костры в день Яна?

— Я-то не видел, но в Чехии еще кое-где жгут костры в канун Яна Крестителя, хотя с некоторых пор этот обычай постепенно забывается, а потом, наверно, вовсе исчезнет, как исчезли другие замечательные обряды. А жаль, потому что наши древние обычаи, привычки, нравы — надежная защита жизни нации, — сказал Богуш.

— И здесь многие обычаи забываются, но мы не даем погаснуть этому огню и следуем старым обрядам, — сказал хозяин.

— Только бы завтра не было такого ненастья, как сегодня, а то оно нам все испортит, — с тревогой произнес Блажо.

Тут вошла Катюшка, неся три рюмки наливки. Она поставила их на стол и, краснея под взглядом Богуша, с трудом смогла произнести, что постель для гостя приготовлена и он может идти отдыхать, когда ему будет угодно. Богуш поблагодарил ее, а хозяин спросил: идет ли еще дождь?

— Уже проясняется, дедушка, и небо усыпано звездочками, наверно, завтра будет хороший день, — ответила девушка.

— Если распогодится, вам стоит остаться на завтрашний праздник. Так вы завтра от нас не уйдете, обещаете? — обратился хозяин к гостю.

— С удовольствием побуду у вас этот день, мне здесь так хорошо, словно меня мать баюкает, — ответил тот, подавая хозяину руку.

— Нам приятно это слышать, — одобрительно кивнул довольный хозяин. У Катюшки заблестели глазки, она выбежала из комнаты, за дверью подпрыгнула и запела так, что было слышно по всему дому.

После ухода Катюшки хозяин стал расспрашивать о Праге.

Когда мужчины вдоволь наговорились, выкурили трубки и выпили наливку, все отправились отдыхать. Старуха, взяв горящий каганец,[15] из сеней повела Богуша по ступенькам в маленькую чистенькую комнатку, где была приготовлена белоснежная постель с одеялом из медвежьей шкуры. На стене висели два ружья, сабля и две валашки, затейливо украшенные пастушьи посохи-топорики. На противоположной стене — мужская одежда. Мебели в комнате было немного, но вся из ясеня, чисто сработанная. На окнах белые полотняные занавески, вышитые красным по краю. Пол застелен половиками. Богуш во всем чувствовал зажиточность, удобство в доме сочеталось с простотой, было заметно, что чистота и порядок наведены женской рукой. От всего тут исходил дух мудрой доброты.

Войдя в комнату, старушка поставила каганец на столик, затем подошла к постели, слегка взбила подушку, провела рукой по одеялу, глянула на оружие над кроватью, а когда повернулась к Богушу, в глазах ее стояли слезы.

— Здесь, в этой комнате, жил мой покойный сын с Марушей. Вон то ружье и та красивая валашка, пастушья сумка и бутылка из тыквы — все его. А эту медвежью шкуру он на охоте добыл. Весело было в комнатке, когда тут молодожены жили, а теперь смотрю и в каждом углу вижу печаль. Ну, пошли вам господь бог спокойной ночи, сынок, пусть вам приснится что-нибудь хорошее, — взволнованно сказала старуха и, погладив гостя по руке, вышла.

В сенях она задержалась у очага, потому что на ней, бабушке, самой старшей в семье, лежала забота о том, чтобы огонь в очаге не угас никогда. Она осторожно сгребла все тлевшие угли на середину, засыпала их золой, а сверху положила хвою. Не дай бог огню в очаге погаснуть и хозяйке просить его у соседей! Даже брат брату неохотно дает свой огонь, плохая это примета — с огнем вроде бы из дому уносят счастье. Приносить жертвы огню тоже было обязанностью бабушки. От каждого блюда, которое готовилось на очаге, огонь получал свою долю. Все объедки, все крошки старуха бросала в огонь со словами: «В жертву». Управившись с огнем, хозяйка ушла спать, и вскоре в доме все затихло. Но Богуш, как ни был он утомлен дорогой, долго еще не мог уснуть. Мысли его возвращались к тому, что видел и слышал, и прежде всего к двум глазкам-искоркам. Он и предполагать не мог, что глазки эти тоже не спят.

Солнце во всей своей красе уже стояло в небе, когда Богуш проснулся. Быстро вскочив с постели, он начал одеваться, так как хозяйка сказала гостю, что утром он мог бы пойти с теткой на Мухово, где облюбовал пастбище их пастух.

Снова надев костюм Зверки — его одежду еще не отдали, — Богуш через вторую дверь вышел на галерею, тянувшуюся вдоль всего дома.

Он остановился в изумлении, увидев со всех сторон, куда только хватало глаз, зеленые горы, поднимавшиеся до облаков.

Дом стоял на склоне холма, высившегося над долиной Грона у самого леса. Справа виднелся маленький костел[16] с домом священника, а ниже, как бы во впадине, были разбросаны деревянные дома с галереями. Но ни одна из них не выделялась такими красивыми балясинами,[17] ни одна галерея не была украшена такой искусной резьбой, как та, на которой стоял Богуш. Ни одна постройка не была такой большой и благоустроенной, как верхний дом.

На просторном дворе росло старое развесистое ореховое дерево, поодаль находились голубятня и колодец. Вымощенная камнем завалинка[18] была чисто подметена. По сторонам расположились хозяйственные постройки.

На солнечном склоне к дому примыкали сад и небольшой палисадник.[19] Двор окружала низкая каменная ограда, а на ней росла дереза.[20] На дворе бродила и копошилась всякая домашняя птица, в навозной куче рылась свинья с поросятами, у ворот лежал великолепный белый волкодав Дунча, заклятый враг волков, а на бревне перед чуланом сидел головастый кот.

Над ним под крышей, на которой местами зеленели веточки трилистника, прилепились гнезда ласточек. Обидеть их считалось грехом, а обидчик за это всегда был наказан. В кроне ореха воробьи расшумелись так, словно шло заседание парламента.

В это время из дома вышел Зверка и, увидев Богуша на галерее, в два прыжка оказался рядом с ним.

— Доброе утро... ну как, выспались? — спросил он улыбаясь.

— Слишком долго я спал, — ответил Богуш.

— Я уже подходил к дверям послушать, встали вы или нет, но вы спали, как уж зимой. Мы встаем до зари, работы ведь много. А вам нравится вид отсюда?

— Вид прекрасный! — воскликнул Богуш и, показывая на самую высокую вершину, спросил: не Дюмбьер ли это?

— Он и есть, Дюмбьер, вон тот, самый высокий, с плешивой макушкой. Я там был с дедом, ой, до чего же круто наверху! Приходится карабкаться то на коленях, то на четвереньках, а то и ползком, как змея. И ничего там нет, ни дубов, ни буков, одни скалы да карликовые сосны. Зато видно оттуда почитай полсвета. Ну, а там, ниже Дюмбьера, голая вершина, Баба называется, а вон там Магура, Пекло, Чертова гора, через нее идет путь на Липтовскую, а вон та черная — Кралув лаз. А те, что поменьше, — Окошена, Градек, Мухово, где наше пастбище находится, а за костелом Брезина, там мы будем жечь костры на Яна Крестителя.

Как раз когда Зверка показывал на костел, оттуда вышло несколько мужчин одинаково одетых, одного роста. На них были синие куртки с черными шнурами, такие же синие штаны, пояса, короткие черные жилеты, сапоги и круглые шляпы с небольшими полями. Среди них был священник в сутане, а позади шли женщины. Под липами у костела они остановились, каждый мужчина подал священнику руку, несколько женщин тоже протянули им руки для прощания, потом все разошлись. Мужчины и некоторые женщины повернули от костела в сторону полей, священник вошел к себе в дом, а остальные направились вниз в деревню.

— Кто эти мужчины? — спросил Богуш.

— Это леготяне, жители вон той деревни, что внизу, они торгуют кружевами по всему свету. Когда возвращаются из чужих стран, первым делом идут в костел, а когда снова соберутся странствовать, прежде чем двинуться в путь, опять идут в костел, это уж всегда так. А пан священник дает им благословение, желает успеха в их делах, — пояснил гостю Зверка.

— Очень хороший обычай. А где они берут кружева?

— Да около Быстрицы, у шахтерских жен покупают, те плетут кружева сами. Живут очень бедно. Наши девчата тоже умеют кружева плести, но самые лучшие все-таки на ярмарке в Брезно покупают. Ну а теперь идемте завтракать.

Завтрак, но только для гостя, уже стоял на столе.

— Вы уж извините, что мы вас не подождали, — стала оправдываться хозяйка. — Работники уходят рано, а в доме уж так заведено, завтракать всем вместе.

— Из-за одного сони не стоит нарушать домашний обычай, — улыбнулся Богуш и с аппетитом принялся за завтрак.

В комнату вошли хозяин и Катюшка, оба пожелали гостю доброго утра. Его уже не стеснялись, смело смотрели ему в глаза, ведь он отведал с хозяевами хлеба-соли, делил с ними кров и таким образом стал уже как бы своим, чему помогли и национальный костюм, и умение говорить по-словацки!

— А пан пойдет с нами? — спросила тетка.

— С большим удовольствием, если только вы возьмете меня, — ответил Богуш.

— Да отчего же не возьмем? Пойдемте, нам будет веселее. Ну, а ты, сынок, давай-ка к Катюшке, пусть собирается.

Богуш, услышав, что и Катюшка пойдет в горы, быстро сбегал за шляпой и захватил принадлежности для рисования. Он не знал, куда их сунуть, в этом непривычном для него костюме не было карманов. Поэтому нес все в руках. Когда Богуш спустился, внизу уже стояли готовые тронуться в путь Зверка, тетка, Катюшка и Зузула, служанка, которая должна была принести с пастбища творог для брынзы.

— А это у вас что? — спросил хозяин, показывая на тетрадь для зарисовок. После того как Богуш объяснил, хозяин сказал:

— Ну, пан найдет здесь много красивых мест. Дайте пану сумку, чтобы он мог все это в нее сложить.

— Зачем же пану нести сумку, когда все можно сунуть за пояс или в рукава кабаницы, меховой куртки. Летом ее только на плечи набрасывают, а рукава внизу зашивают, чтобы туда можно было что-то класть, — давал Зверка советы с пояснениями.

Богуш так и сделал: кабаницу набросил на плечи и закрепил ее, не туго завязав ремешок на груди. Зверка, который тщательно осмотрел его с ног до головы, заметил, что завязки на обуви слабо затянуты, тут же наклонился и подтянул их, чтобы, как он сказал, легче было идти, а хозяин, увидев в руках Богуша бамбуковую трость, покачал головой и сказал, что такая палка к этому костюму не идет, она только к плундрам, широким штанам, годится. Он вернулся в дом и принес валашку с широким лезвием и топорищем, красиво отделанным оловом. Отдавая ее Богушу, сказал:

— Вот, держите, без нее гроновец из дому не выйдет. Вдруг встретится дикий зверь или того хуже — злой человек.

Богуш поблагодарил заботливого хозяина, все попрощались и тронулись в путь. Дунчо тоже отправился с ними, он носился вокруг и лаял, будто знал, что они идут к его братьям на пастбище.

Выйдя со двора, пошли через ржаное поле. Катюшка все время отставала и на ходу собирала букет из васильков, маков, куколя,[21] лютиков и других полевых цветов, которые попадались под руку. Когда букет был готов, она засунула его за корсаж.[22] Что за девушка без букета за корсажем! А парни носили букетики на шляпах.

Катюшка всегда любила цветы, особенно на воскресном наряде. Бабушка удивилась, когда утром Катюшка вместо белой полотняной юбки, какие носят женщины по будням, надела воскресную, зеленую со множеством складок. Кроме зеленой юбки на ней оказался белый окантованный фартук с широким красным тканым поясом, которым она дважды обвила себя вокруг талии. Да если бы только фартук! И рубашка белая, как лебедь, из тонкой, похожей на батист материи с синей и красной вышивкой на рукавах, вокруг шеи и на плечах. Поверх рубашки — ярко-красный корсаж, отороченный голубой лентой, на трех застежках спереди, короткий настолько, чтобы между ним и поясом на добрую ладонь, как положено, виднелась рубашка. Шею украшала узкая черная ленточка с серебряным крестиком между двумя бантиками. На ноги натянуты сапожки из тончайшей кожи. С удовольствием надела бы на голову нарядный девичий венец, богато расшитый золотом и серебром, с шелковой розой сзади и множеством лент, спадающих на плечи. Такого не было ни у одной девушки во всей округе. Да и не каждая жила в столь зажиточной семье, не у каждой были такие дедушка и бабушка, которые могли бы из года в год ездить на большую радваньскую ярмарку, куда купцы из Вены, Пешта[23] и других дальних городов привозили дорогие товары и среди них всегда было что-нибудь, что нравилось бабушке, дедушке и Катюшке.

Но надеть венец и идти в нем на пастбище она не могла: его носят лишь по воскресеньям, а по будням — только невесты. И поэтому она гладко зачесала свои прекрасные светлые волосы назад, заплела их в косу с лентами, а на конце завязала красный бант. Коса получилась длинная и плотная, как ремень. Под мышку сунула большой белый платок, но перед тем надела вышитую курточку-кабаничку белого сукна, какие летом носят только женщины, а девчатам они достаются зимой, когда женщины переодеваются в шубейки.

Бабушка удивилась Катюшкиному наряду, но когда та пояснила, что все это ради гостя, что и Зверка тоже в праздничной рубахе, а тетка в чепце, старушка ничего не сказала. Она всегда хотела того же, чего хотела Катюшка.

Белый платок все же пришлось на голову повязать, так как бабушка боялась, чтобы с девочкой не случился солнечный удар да личико бы не обгорело.

— Эй, Катюшка, нарвала бы ты нам по букетику. Разве не видишь, что собранный в воскресенье совсем завял у пана на шляпе, а у меня и вовсе никакого нет. Пастух увидит — засмеет! — подзадорил девушку Зверка, когда она свой букетик сунула за корсаж.

— А пану это будет приятно? — спросила она с ласковой улыбкой, обернувшись к Богушу.

— Кому же не приятно получить букет от красивой девушки? — ответил Богуш.

Катюшка ничего не сказала, но, быстро сорвав несколько васильков, выбежала на межу, от которой исходил пряный аромат чабреца и разных лекарственных трав, а с межи, порхая как мотылек с места на место, сбежала на пестрый луг — цветок среди цветков! Собирая букет, она пела:

— Ты зачем ходила на лужок зеленый?

— Букет собирала из розочек красных.

Луг возле Линтавы в цветах утопает,

а меня сердечко туда завлекает.

Зверка тоже не выдержал:

— Чья же это девушка песни распевает?

— Это моя милая букет собирает.

— Недаром говорится — где словачка, там и песня. Здесь и в самом деле целый день поют, за любой работой, — сказал Богуш, — удивительно, откуда столько песен берется?

— Катюшка на это тут же вам бы спела, что «не с неба песни падают и не в лесу растут, а девушки с парнями поищут и найдут».

— Вот у кого голосок целый день звенит, — подтвердила тетка, — и в поле, и дома, и за прялкой, и за ткацким станком.

— А разве она и ткать умеет? — спросил удивленный Богуш.

— Да ведь у нас это каждая женщина умеет, и не только из льна и пеньки, но и из шерсти, парням — на куртки, а нам — на юбки. А Катюшка прекрасно умеет и ткать, и прясть, и кружева плести, да и вышивает замечательно, вот уж поистине рукодельная девица.

— А кто же всему этому ее научил? — спросил Богуш, разглядывая красивое кружево на теткином чепце и вышивку на рубахе и на сумке Зверки, о которых тетка сказала, что это работа Катюшки.

— Они друг у друга учатся, та, что посмышленее, всегда что-нибудь придумает. Эх, да если бы мы, женщины, и мужья наши не умели бы все это делать сами, а покупали бы в лавках, то ходили бы в лохмотьях, как цыгане, — сказала тетка.

За разговорами подошли к Катюшке, которая связывала букеты, молодые люди подали ей свои шляпы. Отцепив увядшие цветы со шляпы Богуша, она приколола свежий красивый букетик.

— Какие прекрасные цветы, а листочки красивые, как перья, — сказал Богуш.

— Это лисохвост,[24] а эти красные — гвоздики, вот этот цветок называют «любовник». Если мать, купая дочку, бросит в воду эти цветы, потом девушка всем парням будет нравиться, — сказала тетка, показывая на цветок с лепестками желтыми, как у «живого огня».

— А вас в такой воде не купали, Катюшка? — улыбнулся Богуш, глядя в ее прекрасные глаза.

— Ах, нет, я ведь родилась в январе, а в это время он не цветет, — засмеялась она, подавая ему шляпу, украшенную букетиком. Будь Катюшка городской девушкой, Богуш позволил бы себе признательно поцеловать ей руку, зная, что этим ее не обидит. Но смутить девушку непривычной для нее городской галантностью не посмел. С несказанным наслаждением слушал он ее певучий голос, а простая речь и мысли трогали Богуша больше, чем заученная гладкая болтовня городских барышень. И хотя в их обществе он за словом в карман не лез и со многими был галантен, у него не хватало смелости сказать Катюшке, как она ему нравится. Богуш с наслаждением любовался ее расцветающей красотой, она казалась ему бутоном розы, которого он боялся коснуться, чтобы не стряхнуть пыльцу с нежных лепестков.

Когда Катюшка подала Зверке шляпу, украшенную букетиком, он погрозил ей пальцем, показывая на шляпу Богуша: цветы, мол, на ней покрасивее. Катюшка лишь пожала плечами и, вынув из фартука маленькую веточку с мелкими цветами, подала ее Богушу и спросила:

— Знаете, как называется?

Богуш сказал, что не знает.

— Ну так вот, называется это туранка, пастухи носят ее в горах, чтобы не заблудиться.

— И когда привидение в доме, туранку втыкают во все четыре угла у потолка, потом где главная дверь, под порог и на порог, тогда у привидения нет силы в доме, — добавила Зузула, показывая, что и она кое-что знает.

— А если привидение преследует кого-нибудь в безлюдных горах, лучше всего, как говорил мне наш пастух, вывернуться наизнанку, — поддержал разговор Зверка.

— Как это? — спросил с улыбкой Богуш. Зверка пояснил ему, что тот, кого преследует привидение, должен быстро вывернуть куртку или шубу наизнанку, чтобы привидение решило, будто это кто-то другой, и отстало.

Не задерживаясь дольше, они снова двинулись небольшой долиной вдоль ручейка, который, однако, вскоре пропал в горе, уйдя под землю. В этом месте они свернули с дороги и стали подниматься по лесным тропкам. Зверка счел, что так будет ближе, и пошел впереди, потому что хорошо знал дорогу. Богуш никогда бы не поверил, что таким путем, как они двигаются, можно дойти до места. Никаких примет дороги не было, хотя иногда казалось, что деревья образуют коридор, и под ними по мягкой, буйной траве легко шагалось. Но тут же путники оказывались снова в густом лесу среди высоких пихт и елей невероятной толщины. Им приходилось лезть по скалам, они падали в ямы, оставшиеся после корчевки, погружаясь в вязкий перегной, продирались сквозь густые заросли ежевики, путаясь в них, не раз перелезали через огромные, истлевшие стволы, карабкаясь на них и снова спускаясь на землю. И все же это была дорога, правда, знакомая только местным жителям. Зверка шел по ней уверенно, как у себя дома, но вела его не она, а деревья. Он осматривал их по обеим сторонам, отыскивая зарубки. Разбираться в них научил его отец, а отца, наверно, дед. И сам Зверка делал топориком засечки, там, где знак был неясным или помеченного ранее дерева почему-то не было. Преодолев крутой склон с буреломом, вышли на поляну, поросшую буйной зеленой травой, среди которой торчали замшелые пни.

— Здесь мы немного отдохнем и перекусим, ведь до пастбища еще час ходьбы, — предложила тетка, стряхивая с себя капли влаги, падавшие на нее с деревьев. Зузула тотчас сняла со спины корзину, а Зверка сразу зажег трут и, вырвав клок сухой травы, обернул ею трут, зажал между пальцами и стал размахивать рукой как маятником, пока трава не вспыхнула. Потом он быстро положил сверху сухого хвороста, которого было полно вокруг, и вскоре под деревьями пылал костер. Нужды в нем не было, но словаку веселей, когда рядом горит огонек. Тетка выложила на пень пироги, холодное мясо, вынула флягу с вином. Когда немного подкрепились, Катюшка стала напевать «Течет ручей к реке чащобой дикой, а мы с тобой пойдем за земляникой» и действительно собралась идти, пригласив Богуша. Повторять приглашение не понадобилось. Они брели в высокой траве среди цветов, пока не вышли на полянку, где все было красно от земляники. Принялись собирать, но пока Богуш успевал сорвать две ягоды, Катюшка — десять, целую горсть. Налакомившись, Катюшка присела на сухой пень, сняла с головы платок, оторвала отросток плюща, который вился вокруг пня, и обернула им голову.

— А правда, он мне идет больше, чем платок? — спросила она Богуша.

— Вам, Катюшка, все идет, но цветы девушке больше всего к лицу.

— Так ведь у нас все девушки в сенокос или когда на лугу соберутся любят плести венки на голову. А у вас разве не так?

— В деревне, наверно, так, а в Праге девушки носят шляпки и чепцы. — И, вынув из рукава тетрадь для зарисовок, быстро набросал барышню в шляпке, которая очень Катюшку насмешила. Она взяла блокнот, долго удивлялась шляпке и, вдоволь посмеявшись над нею, стала переворачивать листы и рассматривать разные пейзажи, замки и костюмы.

— А вы что, художник? — спросила она у Богуша.

— Нет, я рисую для собственного удовольствия и на память, когда путешествую. Если вы, Катюшка, позволите, то я попрошу вас немножко вот так посидеть, а я попробую вас нарисовать.

— А разве я достойна этого? — скромно спросила она, недоверчиво взглянув на Богуша.

— Если не вы, Катюшка, значит, никто, — ответил Богуш.

— Ну, тогда рисуйте, — зардевшись, сказала она и, сложив руки на коленях, где у нее лежали букетик земляники и обрывок плюща, замолчала и не двигалась.

Над ее головой белели цветы калины, куст которой одиноко рос возле старого пня. У Богуша дрожала рука, и он не раз прерывал работу. Тем не менее ему посчастливилось сделать хороший портрет очаровательной девушки.

— Ах, да ведь это же не я! — воскликнула она и зарделась пуще прежнего. А когда Богуш дал ей маленькое зеркало, чтобы она взглянула на себя и сравнила, Катюшка умолкла. И вдруг словно ее что-то осенило, она спросила в страхе:

— А разве вы хотите этот портрет носить с собой?

— Конечно же, я буду беречь его, как сокровище! — ответил Богуш. Катюшка, прижав рисунок к груди, чуть не плача, прошептала дрожащим голосом, что пусть он его лучше порвет, но не берет с собой.

— А почему, Катюшка, почему, скажите мне? — воскликнул Богуш, напуганный ее словами.

— Говорят, — тихо сказала она, — если девушка даст кому-нибудь свой портрет или разрешит его взять, потом этот человек может заставить ее пойти за ним куда угодно, хоть на край света. И даже может заколдовать ее.

Богуш не знал даже, что ей на это ответить. Он, пожалуй, хотел, чтобы так оно и было, но виду не подал и попытался успокоить девушку.

— Если вы, Катюшка, верите этому предрассудку, если думаете, что я плохой человек, тогда оставьте рисунок себе. Я вас так запечатлел в памяти, что смогу нарисовать и вы даже знать об этом не будете.

— Ну уж ладно, берите, бог с вами, — сказала она немного погодя, решительно протягивая ему рисунок.

Богуш взял портрет, легонько сжал ее руку и молча спрятал рисунок. Катюшка приумолкла и опустила глаза, взгляд ее упал на божью коровку, которая села ей на руку. Некоторое время девушка смотрела, как букашка ползет, потом подняла руку и стала приговаривать, как это делают дети: «Божья коровка, куда полетишь? Вверх или вниз, или к любимому богу?» Божья коровка бегала по руке и вроде не хотела улетать, а потом вдруг расправила крылышки и полетела прочь.

— У нас присказка другая, — сказал Богуш.

— А у нас такая. Девушки загадывают, в какую сторону божья коровка полетит, в той и замуж выходить, а если вверх, значит, суждено умереть, — сказала Катюшка, вставая.

Тут они услышали, что их зовет Зверка, и, не теряя времени, вернулись. Зверка уже раскидал костер, а Зузула взвалила на спину свою ношу.

— Ну и украсила ты себя, как невесту, — сказала тетка.

— Это же не розмарин, — улыбнулась Катюшка, сунула платок под мышку, и они опять пошли лесом по мягкой хвое, поднимаясь по крутому склону в тени высоких пихт и елей. Местами лениво текли ручейки, сбегая вниз сквозь заросли папоротника, цветок которого многие хотели бы найти в ночь на Яна Крестителя, чтобы обрести способность видеть скрытые в земле клады.

Тихо было в лесу, лишь время от времени раздавался клекот ястреба-орешника либо с вершины дерева с криком взлетал филин. Выйдя наконец из-за деревьев на просторный луг, поросший свежей зеленой травой, путники оказались на пастбище. В верхней части его находились хижина пастуха и загоны для овец. От хижины навстречу им бросился с оглушительным лаем огромный белый пес, но, после того как Дунчо проявил дружелюбие, а Зверка окликнул его, пес подбежал к нему, весело помахивая хвостом. Как только пес залаял, из хижины выбежал маленький мальчик, посмотрел, кто идет, и бросился обратно в хижину.

— Эй, бача, бача,[25] сюда поднимаются Зверка, Катюшка и тетка Улка!

— Ах ты господи, ну, да что поделаешь! — И, сняв с костра, горевшего у порога хижины, котел, в котором варился кусок баранины в кислом молоке, пастух поставил его за деревянную перегородку, где находились кадки с молоком и всякая посуда.

В это время гости уже вошли в хижину.

— Дай бог счастья! — приветствовали они пастуха.

— Ну, дай бог, дай бог, — ответил он как-то растерянно, но тут же шагнул за перегородку и принес гостям по ковшу овечьего молока.

— Если не хотите, чтобы пастух вас обругал, выпейте одним духом, — шепнул Зверка Богушу. Тот послушался доброго совета и, хотя деревянный резной ковшик вмещал без малого три четверти литра, осушил его до дна.

— Пейте на здоровье еще, — предложил пастух, когда все выпили, и хотел было снова наполнить ковши, но, поняв, что гости больше пить не смогут, поставил их на чистую полку.

Потом он спросил, кто такой Богуш, и, когда Зверка ответил, что пан из Чехии, очень удивился и тут же начал расспрашивать про чехов. Услышав, что пан первый раз на пастбище, стал ему все показывать и называть.

Пастушья хижина — просторный деревянный домик, перегороженный внутри. В передней его части находится очаг, где день и ночь горит огонь. Над ним на балке укреплен толстый деревянный крюк, на который вешают котел. Дым выходит через дверь и щели в крыше. Он сушит головки сыра, уложенные за деревянные балки. Вдоль всей стены длинная полка с посудой и деревянные лавки. Возвращаясь домой, хозяева вешают бурки на гвозди, а валашки втыкают в балку.

За перегородкою хранятся высокие кадки, ковши, подойники, деревянные резные формы для сыра и другая пастушеская утварь. Снаружи у самой хижины стоят кошары, плетенные из прутьев загоны, куда на ночь запирают овец, а утром, подоив, выпускают. Загоны можно собирать и разбирать — к осени стадам приходится спускаться с гор все ниже и ниже. Кошару забирают с собой и, выбрав новое место, опять устанавливают.

Когда все вышли из хижины, Зверка увидел на крыше овечью шкуру.

— Никак, бача, вы барана зарезали? — спросил он.

— Что было делать, коль его солнечная ведьма опалила, разрази меня гром, если это неправда, — поклялся хитрый пастух.

Богуш поинтересовался, что он имеет в виду. Пастух объяснил: солнечная ведьма — дочь солнца, она ненавидит скот, который топчет и пожирает цветы в ее горных садах. Лицо у нее вроде бы приветливое, как солнце, но если она коснется овцы или коровы, та обязательно погибнет.

— А можно ли эту солнечную ведьму видеть? — поинтересовался Богуш.

— Ни-ни, человек не должен даже и желать этого, — ответил пастух, изобразив при этом ужас. — Один овчар как-то раз увидел ее и тут же ослеп.

Показав свое хозяйство Богушу, пастух вернулся в хижину. Тем временем Зузула выложила из корзины муку, сало, соль и бутылку, подарок пастуху от хозяйки для настроения. Пастух в свою очередь отдал тетке запас свежего творогу, из которого дома женщины сами приготовят брынзу.

Гости отдохнули еще немного, выпили овечьего молока, пастух порассказал им всякого о волках, о своем стаде, о последней грозе и о том, как в страшный ливень искал потерявшуюся овцу Тарканю. Когда они собрались уходить, зазвенели колокольчики  — овчар[26] пригнал стадо, вокруг которого носился белый пес, не давая овцам разбегаться. Овчар играл на фуяре.[27] Одет он был так же, как и пастух: в узкие штаны, замасленную рубаху из грубой ткани с широкими рукавами, на поясе спереди висел кисет с табаком, а сбоку — валашка. Обут в крпцы, на голове низкая шляпа с околышем[28] из меха ягненка, из-за околыша торчала короткая глиняная трубка. На плечи наброшена коричневая бурка. Парень был высокий, плотный, как и пастух, дочерна опаленный солнцем, с сильными, мускулистыми руками, длинные черные волосы он зачесывал за уши.

Увидев его, пастух тотчас же пошел открывать кошару. А Богуш, когда овчар загонял стадо, удивился, каким образом они с пастухом отличали овец по виду, по характеру, каждую звали по кличке, хотя ему казалось, что Бакуша совершенно такая же, как Тарканя, а Белена — как Гвездула или же Быструла.

Перед самым уходом Богуш, как гость, получил от пастуха в подарок сыр — таков обычай, а Зверке досталась кожа змеи, которую овчар убил утром, — обтянуть мундштук трубки. Богуш тоже кое-чем отдарил пастуха «ради добрых отношений».

По дороге Зузула поведала Катюшке, что барана солнечная ведьма не опалила, просто пастух его зарезал и сварил в котле.

— Ну что ж, дед ведь от этого не обеднеет, у него их еще две сотни, а пастуху иногда тоже хочется мяса поесть. Только надо говорить правду, — рассудила девушка.

— То-то и оно, — согласилась с нею тетка.

Путь домой прошли быстрее, потому что двигались не лесными тропами, а удобной дорогой, хотя и более длинной. По пути Зверка рассказывал о жизни овчаров, о том, что они находятся на пастбище непрерывно с конца апреля и до конца октября, или, как принято говорить, — от Юрия до Димитрия, о том, как они закалены в борьбе со всякими трудностями. Им часто приходится встречаться с волками, нередко и гайдуки,[29] что скрываются в горах, заглядывают к ним и забирают лучших баранов, а чтобы незваные гости ушли по-хорошему, приходится их обхаживать, поить овечьим молоком.

Так, рассказывая обо всем понемногу, спустились в небольшую зеленую долину, по которой торопливо бежала речка, «живая вода», и вскоре очутились у своего дома, где их под ореховым деревом уже поджидали хозяин и хозяйка. Опять завязался разговор, хозяин первым делом спросил, что нового наверху, и, услышав про погибшего барана, покачал головой, улыбнулся, будто хотел сказать: «Знаю я его, мошенника!» Вскоре из-под дерева удалились женщины, ушел и Зверка. Только Богуш остался сидеть с хозяином и, когда старик захотел посмотреть рисунки, начал с пастушьей хижины и пастуха, что старику очень понравилось, и он, словно пастух был перед ним, погрозил ему:

— Вот погоди у меня, пройдоха! — Но тут же добавил — Ну что ж, пастух он все-таки хороший, хоть и зарежет иногда барана, тут уж ничего не поделаешь!

Богуш дал посмотреть и портрет Катюшки, без утайки поведав, как девушка испугалась.

— Да, болтают такое, — подтвердил хозяин и долго не мог оторвать глаз от рисунка, хотя это был всего лишь набросок. — Фигурой, — произнес он, — фигурой она пошла в мать, а лицом похожа на отца, на бедного моего Юро.

Когда старик возвращал рисунок Богушу, на седых ресницах его блеснула слеза.

— Прежде чем уйду, я сделаю вам такой же портрет, — пообещал Богуш, заметив, что старику это будет приятно.

— Ох, большую радость мне доставите, кто знает, долго ли она еще у нас в доме поживет. Я не собираюсь выдавать ее, как здесь принято — в пятнадцать-шестнадцать лет девушки уже становятся женами, — но если ее придут сватать в зажиточный дом, да жених ей понравится, что я на это скажу? Придется сделать так, как она пожелает. А я бы очень хотел, чтобы она попала в хорошую семью, мы ведь растим ее словно ягодку.

Тронутый этими словами Богуш спрятал рисунок. Близился вечер, пригнали домой скотину, и это прервало разговор о Катюшке. Услышав звон колокольчиков, она вышла из дома и стала подзывать коров по кличкам.

Старик заговорил о своем хозяйстве, сколько доходу оно ему приносит, не преминув после слова «свиньи» добавить: «не при вас будь сказано».

— Так же как у овец, быков, коней, у каждой коровы тоже есть своя кличка, — продолжал он. — Если у нее нрав веселый — она Веселина, если ноги стройные, как у оленя, — Олешка, если пасется у дома — Домашка, и тому подобное.

Спустя некоторое время шум во дворе утих, все угомонилось, и хозяйка позвала ужинать.

— А хворосту уже наготовили? — спросил хозяин у молодежи.

— Эх, и костер будет! — прищелкнул пальцами Зверка. — Как только появятся звезды, пойдем, чтобы разжечь первыми!

Поужинали. Надвигались сумерки. Когда на небе засверкала первая звездочка, собралась молодежь вместе, все принаряженные, и двинулась на Брезову гору. Дочь хозяина, зять, старик и Богуш пошли заодно с молодежью, но только посмотреть. Хозяйка же, тетка и старая Зуза остались не только присматривать за домом, но и чтобы принятыми в таких случаях средствами изгонять злых волшебниц, которые в эту ночь строили разные козни и всячески вредили скоту.

На Брезовой горе, в самом высоком месте среди старых берез и пихт был сложен огромный костер, который до начала праздника стерегли парни.

На юго-восточном склоне горы у ее подножия лежит деревня, от нее через пашни и луга к вершине ведет дорога. С севера гора круто спускается почти к самому берегу Грона,[30] откуда днем и ночью доносится грохот и стук железоделательных мастерских.

С запада — отвесная стена, голые скалы, но вид на долину Грона до самой Лопеи и дальше открывался великолепный. Молодежь знала, что прекраснее места для костра нет. Когда семейство Медведей пришло на Брезову гору, там уже было много парней и девушек из деревни. Не вся молодежь еще собралась, и с каждой минутой народу прибывало.

Хозяин с семьей и Богуш стали в сторонку под березами, Катюшка пошла к девчатам, а Зверка к парням. Костер подожгли, и пламя мгновенно взметнулось, осветив ближние березы красным светом, разом гикнули парни так, что стало слышно по всей округе. Девушки взялись за руки, образовали вокруг костра хоровод и, медленно двигаясь по кругу, запели:

Если бы я знала, когда праздник Яна,

костры б разложила на три стороны.

Один в ту сторонку, где солнышко всходит,

другой в ту сторонку, где оно зайдет,

третий в ту сторонку, откуда пригожий,

парень мой любимый ко мне подойдет.

Ян, Ян, Вайян!

За этой песней следовало много других, по большей части любовных, которые девушки пели, не останавливая хоровод, пока костер, прогорев, не стал рушиться. Тогда к нему подскочили парни, выхватили горящие головни, стали крутить их над головой, кричать и петь так громко, что гора содрогалась. Тем временем костры вспыхнули и на других горах, от гомона и песен, долетавших оттуда, долина гудела. Когда пламя немного спало, девушки стали прыгать через костер, и каждая старалась прыгнуть как можно дальше, но за парнями им было не угнаться. Сколько при этом смеху, шуток! Девушки дразнили парней, те задевали девушек, кто-то принес еще охапку хвороста, бросил на раскаленные угли, и пламя опять взметнулось ввысь. Девушки снова взялись за руки и запели:

Эй, гуси мои, гуси,

эй, белые гуси!

Эй, летите вы высоко,

видите далеко.

Гуси, вы не видели

милого моего?

Эй, по табору он ходит,

эй, четырех коней водит,

как увидите его,

вы ему скажите:

не дождаться мне его,

должна я выйти замуж.

Мелодия песни была прекрасна. Пели много других песен хором и поодиночке. Вот девушка, которой что-то нашептывал молодой парень, отвечает песней:

Зачем тебе, шугай,[31] жена молодая,

коль зимою нету тепла в твоем доме?

А он ей в ответ:

Терна нарублю я четыре воза,

и тепло нам будет зимою дома.

Пели и радовались повсюду, у всех лица сияли от удовольствия. Кое-кто из парней позволял себе и поцеловать девушку, и обнять, но при этом никакого озорства не было. Самые задорные парни показывали свою силу и ловкость, крутили топорики над головой, перепрыгивали костер друг через друга, пока у одного полштанины не сгорело. Всякий раз когда костер начинал угасать, в него снова подбрасывали хворосту, а девушки при этом повторяли припев:

Ян, Ян, Вайян!

Было уже поздно, когда хозяин сказал, что пора бы и домой. Парни разгребли костер, засыпали его землей, и все двинулись по домам. На других горах костры тоже погасли, но в небе появился месяц и озарил бледным светом долину Грона. На обратном пути, словно сговорившись, все дружно затянули:

Виноград, виноград, виноград зеленый,

ты, шугай, не уходи, оставайся на ночь.

Я останусь ночевать, сизая голубка,

если рано на заре ты меня разбудишь.

Занимается заря, на дворе светает,

пора просыпаться, шугай мой любимый.

Быть мне битой с утра матушкой сердитой,

ведь зеленой травы я не накосила.

Буду битым и я батюшкой суровым,

я еще не поил коня вороного.

Хоть и встала заря, а ты спи, Зузана,

ни тебя, ни меня не даст бог в обиду.

«Спокойной ночи! Спокойной ночи!» — слышалось отовсюду, так как дороги расходились, одна вела к деревне, другая — к дому Медведей. Богуш был всего лишь зрителем, но общее веселье так его захватило, что он даже пел вместе со всеми. Во время праздника ничто не ускользало от его внимания, и, хотя среди девчат было несколько красивых, высоких и стройных, в сравнение с Катюшкой они не шли. Каждое движение ее было исполнено природной грации. Парни из деревни вели себя с ней совсем иначе, чем с остальными девушками, за весь вечер ни один из них не отважился обнять ее за талию, ущипнуть за плечо или неожиданно поцеловать, как это делали с другими.

Зверка все время вертелся возле красивой молоденькой девушки и трижды удачно прыгнул вслед за нею через костер. Когда Богуш спросил его, чья это девушка, тот вспыхнул и сказал:

— Это моя ровесница, Фружа, дочка старосты.

Богуш ни о чем его больше не спрашивал, но в душе пожелал славному парнишке счастья, чтоб мечты его, как и мечты Богуша, сбылись.

Когда уже подходили к дому, Богуш оказался рядом с Катюшкой. Она спросила, видел ли он раньше, как жгут костры на празднике Яна Крестителя.

— У нас, — ответил он, — раньше тоже жгли святоянские костры, но, я думаю, теперь уже это повсюду забыли либо запретили. Увидел я такое впервые здесь и очень этому рад. Только зачем вы прыгаете через огонь, ведь это опасно?

— Иначе никак нельзя. Прыгают для того, чтобы сбылось желание. Если удачно перепрыгнешь, желание сбудется, а если упадешь или обгоришь, тогда нет.

— А что задумали вы, Катюшка? — спросил Богуш.

— В прошлом году я прыгала ради того, чтобы лен подлиннее уродился, — улыбнулась она, — и желание мое сбылось.

— А сегодня?

Не сразу, но все же она ответила:

— Сегодня... сегодня я сказала себе так: «Кто что любит, пусть то и получит» и один раз за то, чтобы в семье все были здоровы.

— И прыгали вы удачно, я видел!

— Да, удачно. Но мы ведь празднуем по обычаю, потому что наши предки праздновали, говорит дедушка, а верить в это не обязательно. — И по тону, каким она сказала, Богуш понял, что верить ей хотелось больше, чем не верить. Он с удовольствием спросил бы, кого она имела в виду, но вопрос застрял у него на губах.

Когда переступили порог, почувствовали едкий запах чернобыльника,[32] которым женщины окурили весь дом, отгоняя злых волшебниц. Пожелав друг другу спокойной ночи, все отправились спать. А Богуш открыл окно и еще долго наслаждался прекрасной светлой ночью, любовался вершинами гор и зелеными долинами, где над ивами у ручья клубились белесые облачка тумана, мерцая в лунном свете как серебряные ризы. Там, как гласит молва, при свете месяца танцуют лесные феи и сладостным пением заманивают к себе молодых парней. Горе тому, кто позволяет увлечь себя в их хоровод! «Залюбят» они его до смерти, «затанцуют» так, что ноги отвалятся по колено, а тело разметают по воздуху, чтобы и память о бедняге исчезла. По утрам, когда девушки ходили за травой и им попадались места, где не было росы, они говорили: «Тут ночью танцевали лесные феи, роса стерта!»

«Сколько дивной поэзии я здесь нашел! — подумал Богуш, закрывая окошко. — Но самая дивная поэзия во всей природе — она!» — прибавил он, бросаясь в постель.

Утром, еще до восхода солнца, девушки выбегали в ржаное поле умываться росой и при этом пели:

Ты лицо мое, лицо, яркой розой расцветай,

умывать тебя я буду в поле утренней росой,

той росой, что собрала со ржи я утром рано,

пока солнце не взошло в день святого Яна.

Катюшки не было среди них. Она сидела в своей каморке, подперев рукой головку, и печально напевала:

Слезы сердце мое оросили обильно,

как усыпал корону венгерскую жемчуг.

Она и сама не знала, почему ей в голову приходят такие печальные песни, почему ей хочется плакать, куда подевалось ее радостное настроение.

Кто знает, как долго она бы так сидела, если бы не пришла бабушка. Катюшка стала быстро одеваться, чтобы бабушка ничего не заметила в ее настроении и не стала спрашивать, в чем дело.

Когда Богуш спустился к завтраку, уже не в Зверкиной одежде, а в своем костюме, вся семья и работники были уже в сборе.

Сперва всем показалось, что пришел не он, а кто-то другой. В своем привычном платье Богуш чувствовал себя намного свободнее, и хозяин это сразу заметил. В одежде Зверки он казался им почти своим, но когда его увидели в господском костюме, рассмотрели с головы до ног, то даже сам хозяин подумал: «Он, должно быть, из хорошей семьи». Катюшка единственная на него не смотрела, но при его появлении в комнате покраснела, потом побледнела. Катюшка обрадовалась, когда дедушка велел Блажо, как самому высокому из парней, достать из-за потолочной балки «белых кроликов», цветы ромашки, чтобы посмотреть, чей цветок завял, а чей нет.

Богуш не знал, что это за «кролики», но, взглянув вверх, увидел уложенные в ряд белые цветы. Их засунули туда вечером, по одному на каждого, от самого старшего до самого младшего в доме. Чей цветок до утра засохнет, не пройдет и года, как тот умрет. Блажо вытаскивал и каждому подавал его цветок. Многие из них завяли, но Катюшкин оказался самым свежим, видимо, оттого, что ее цветок положили едва распустившимся. У одной лишь Зузулы ромашка совсем завяла.

— На все воля божья, коль суждено умереть, значит, умру, да и то, старая ведь я уже, — сказала она, заплакав.

— Эх ты, дуреха старая, поверила! Это же обычай наших предков. Мы его соблюдаем, чтобы не забывать о них, а верить во все это нельзя, — сказал хозяин, хотя втайне сам во многие приметы верил. Зузула немного успокоилась, коль хозяин сказал, но увядший цветок не выходил у нее из головы.

После завтрака Богуш отдал хозяину рисунок хижины с пастухом и портрет Катюшки, но не тот, где она сидит под кустом калины в венчике. Он рисовал рано утром, желая доставить старику радость, и это ему удалось. Потом Богуш поблагодарил за радушие и гостеприимство и сказал, что собрался в путь, хотя уходить ему очень не хочется. Все стали уговаривать его остаться, одна Катюшка молчала, но весть эта поразила ее в самое сердце. Она вышла из комнаты вроде бы по делу и направилась в чулан, а придя туда, не могла понять, что ее туда привело. Вышла во двор, оттуда в сад, в самый дальний его угол, к яблоне. Там упала на колени и, заломив руки, воскликнула:

— Что же со мной будет, господи!

А в это время в комнате хозяин говорил:

— Ну, коль уж иначе нельзя, идите с богом, и если опять окажетесь в наших краях, то теперь вы знаете, где, мы живем. А валашку эту возьмите на память, я сам ее делал. Но до обеда мы вас не отпустим, раз вы прямо домой. В Брезно приедете еще засветло, Зверка домчит вас туда как в сказке. А ты вот что, Зверка, подари-ка пану этот костюм, пусть он его покажет у себя дома и почаще о нас вспоминает. Эх, мне даже тоскливо стало, — добавил старик взволнованным голосом, а старуха сказала, что полюбила Богуша, как сына.

Когда уже поговорили обо всем, Богуш попросил хозяина побеседовать наедине. О чем они толковали, никто не ведал и даже не догадался бы, но «поклялась земля когда-то раю, что нет под солнцем тайн». Может, и эта станет явью. Оба, однако, были взволнованны.

— Катюшка... Катюшка... где ты?.. Отзовись! — звала бабушка. Она искала внучку по всему дому, искала, как закатившееся яичко, но Катюшки нигде не было.

— Может, она с девчатами пошла бросать венки в ручей? — предположила дочь.

— Нет, нет, она бы сказала, — покачала головой бабушка.

— А может, пошла к лесничихе, у той девчушка хворает, вы же знаете, Катюшка любит ее, — сказала тетка.

— Поищите, где-нибудь да найдется, — велел хозяин и пошел со Зверкой осмотреть повозку, на которой должен был уехать гость.

Богуш тоже не мог понять, куда Катюшка подевалась. Он беспокоился за нее: после того как она неожиданно вышла из-за стола, он ее не видел, а ему очень хотелось еще полюбоваться ею. Ведь через несколько часов они расстанутся надолго, а может быть, и навсегда.

Собираясь поискать Катюшку, он забежал в свою комнату за шляпой, но, взглянув в окно, заметил в зелени сада что-то белое. «Это она», — подумал Богуш и помчался вниз, потом в сад, где в самом дальнем углу под яблоней застал совершенно поникшую Катюшку.

— Ради бога, Катюшка, что с вами? Вас ищут, что случилось? — спросил он в сильном волнении, увидев ее бледное, залитое слезами лицо.

Опустив сложенные руки, она посмотрела на него так, словно в душу проникла, и с улыбкой на устах и слезами в глазах сказала:

— Кажется, меня околдовали.

Под этим взглядом, от этих слов Богуш забыл, что он хотел всего лишь полюбоваться ею. В эту минуту для него на свете не существовало ничего, кроме нее. Целуя ей руки, он воскликнул:

— Меня, меня, дорогая Катюшка, твои глаза околдовали! Я так долго смотрел в них, что сердце мое не выдержало. О сладкая, дорогая, единственная моя... ты любишь меня? — тихо спросил он, обняв ее тонкий стан.

Катюшка затрепетала, как листок осины, слезы навернулись ей на глаза, и, прижав руки к сердцу, она прошептала:

— Когда я услышала, что вы уезжаете, думала, умру... а сейчас... ах, я даже не знаю, как сказать о том, что я чувствую!

— Милая моя! — воскликнул Богуш, совершенно счастливый от ее признания. Он еще крепче прижал любимую к сердцу, целуя ее глаза и белый лоб.

Долго стояли они так, объятые тихой лаской и увлеченные друг другом. Очнувшись, Богуш взял Катюшку за руку, и то, что он ей сказал, подействовало на ее сердце, как теплый дождик на увядающий луг. Когда они выходили из сада, Катюшка уже не напоминала шаловливое дитя, она стала нареченной Богуша, а он шел рядом с нею, словно в ней для него заключался весь мир.

В тот же день к вечеру Богуш простился с обитателями дома в предгорье. Все были взволнованны, в том числе и хозяйка. Только хозяин попрощался спокойно. Он что-то знал, но помалкивал. У Катюшки дрожала рука, когда она подавала ее своему единственному, а слезы затуманили ей глаза. Но едва он, нежно взглянув на нее, прижал к губам золотое обручальное кольцо на своей правой руке и показал на ее палец, она вытерла слезы. Повозка скрылась из виду, и Катюшка тихо вошла в дом.

А вечером, когда девушки на лужайке под окном запели:

Мы любили друг друга, как два голубка,

а расстались с тобою, как ласточки.

Ты оставил меня одну горевать,

улетел от меня за зеленую гору,

за гору зеленую, за тучу черную.

Милый мой, сердце мое, возвращайся скорей! —

она заплакала.

.....

Прошел год с той поры, как умер старый пан Сокол из Соколова, и полтора года, как сын его, ставший за это время доктором прав и богатым наследником, забрел в дом у подножия гор.

В салоне фрау Зауэршюль — так именовала себя пани Завржилова, у которой собиралось только избранное общество, чему она придавала большое значение, — бывал и молодой пан Сокол из Соколова (она называла его бароном). Он всегда был желанным гостем по многим причинам: во-первых, он был «фон»,[33] во-вторых — богат, в-третьих — доктор и, в-четвертых, потому, что барышня Амелия, ее красавица дочь, была на выданье. Около нее, как мотыльки вокруг яркого цветка, порхали молодые люди, называя ее королевой всех балов. К тому же она пела, словно соловей, виртуозно играла на фортепьяно, говорила по-французски и по-английски, «Декамерон»[34] перед сном читала в оригинале и учила испанский. Она прочла все романы, могла судить как о театре, так и о модах.

Фрау Зауэршюль, а тем более барышня Амелия не сомневались, что любой из этих господ сочтет за честь, если Амелия даст согласие выйти за него замуж, и потому была почти уверена, что пан Сокол станет добиваться руки ее дочери, как только кончится траур и он вернется из путешествия, в которое отправился после смерти отца. Ведь молодой человек всегда относился к Амелии с особой почтительностью, аккомпанировал ей на скрипке, а барышня утверждала, что доктор в нее влюблен.

Истекло время, которое определил себе молодой пан Сокол для путешествия за границей. В салоне фрау Зауэршюль поджидали его со дня на день с приятелем, который путешествовал вместе с ним, chere maman[35] подумывала уже о приданом, как вдруг салон потрясла страшная весть. «Скандал, настоящий скандал! Кто бы мог подумать, что он, светский человек... образованный... богатый... который мог взять красивейшую девушку из благородной семьи, женится на простушке... на цыганке!»

— А может, не на цыганке, фрау фон Заплетал? — воскликнули некоторые из гостей, обращаясь к даме, которая принесла эту новость.

— На настоящей цыганке, ведь в том краю живут одни цыганки. Говорят, она его околдовала, — уверяла фрау фон Заплетал.

— Скандал, скандал!

В это время пришел новый гость.

— Ах, пан доктор! — все радостно обратились к нему.

Друг, спутник его, вот кто им об этом расскажет лучше всех. Они еле дождались, пока гость усядется.

— А где же, пан доктор, вы оставили своего друга?

— В его новом доме... где он поселился со своей молодой красавицей женушкой.

— Красавицей?

— Да, пани моя, красавицей, благородной внучкой богатого землевладельца, отца которой случайно застрелил дядя моего друга.

— Ах, значит, он женился из чувства долга? — сказала хозяйка дома.

— Это выяснилось позже. Она была его первой любовью, только в ней он нашел достоинства, которые украшают девушку! — ответил доктор с усмешкой и, поклонившись избранному обществу, удалился.

Барышня Амелия презрительно отвернулась, гордо вскинув голову, но chere maman от этого скандала заболела.

1858 г.

Примечания

1

Иван-Купала (праздник Яна Крестителя) — народный праздник языческого происхождения. Изначально был связан с летним солнцестоянием. По мере распространения христианства обряды стали привязываться ко дню рождества Иоанна (Яна) Крестителя, который крестил в реке Иордан Иисуса Христа.

2

Дюмбьер  — горная вершина в Словакии. Гора расположена в центральной части страны в горном массиве Низкие Татры. Является высшей точкой Низких Татр. Высота над уровнем моря — 2043 м.

3

Зволен  — город в центральной Словакии на слиянии рек Грон и Слатина.

4

Мишкольц (венг. Miskolc, словацк. или чешск. Miskovec) — город на северо-востоке Венгрии, административный центр.

5

Тисовец  — городок в центральной Словакии.

6

Брезно  — город в центральной Словакии на реке Грон.

7

Пахта  — сыворотка, остающаяся при сбивании коровьего масла.

8

Трнава  — город в западной Словакии, расположенный на реке Трнавка у южных склонов Малых Карпат.

9

Имеются в виду крестьянские войны в Европе в начале XV века.

10

В 1554 году турки захватывают важную крепость Филяково и её оборонительные функции переходят на Зволен. Здесь вырастает новая мощная крепость, которую туркам так и не удалось взять.

11

Юнак  — молодец.

12

Палинка (венг. pálinka, словацк. palenka)  — венгерский фруктовый бренди.

13

Волынка — народный духовой язычковый инструмент. Представляет собой мех (воздушный резервуар) из кожи или пузыря животного, в который вделаны маленькая трубочка для нагнетания воздуха и несколько игровых трубок.

14

Припечек  — место перед устьем печи.

15

Каганец  — плошка с салом и фитилем, светильник.

16

Костел  — католический храм.

17

Балясина  — фигурный столбик в ограждении лестницы, террасы.

18

Завалинка  — невысокая насыпь, обычно закрытая досками, вдоль наружных стен избы, сделанная для утепления.

19

Палисадник  — небольшой огороженный садик перед домом.

20

Дереза  — кустарниковое растение семейства пасленовых.

21

Куколь  — травянистое сорное растение семейства гвоздичных с розовыми цветками.

22

Корсаж  — плотно посаженная по телу часть женского платья, охватывающая грудь, спину и бока.

23

Пешт — восточная, равнинная часть Будапешта, раньше был отдельным городом. В 1873 в результате объединения городов Пешт, Буда и Обуда на карте появился город Будапешт, столица Венгрии.

24

Лисохвост  — род  луговых трав семейства Злаки или Мятликовые, название дано по сходству соцветия с хвостом лисицы.

25

Бача  — у словенцев и моравов, баца у поляков — главный пастух овец в горах; отвечает за надзор над стадом, доит овец и приготовляет сыр.

26

Овчар  — работник по уходу за овцами, овечий пастух.

27

Фуяра  — традиционный словацкий деревянный духовой инструмент, поперечная флейта с тремя отверстиями, возникла как пастушеский инструмент. Имеет большой размер (от полутора метров).

28

Околыш  — обод головного убора, та часть его, которая облегает голову.

29

Гайдуки — повстанцы из крестьян, участники вооружённой борьбы южнославянских народов против турецких завоевателей (в 15—19 вв.).

30

Грон (словацк. Hron) — вторая по длине река Словакии, левый приток Дуная.

31

Шугай  — парень.

32

Чернобыльник   — полынь обыкновенная. Название «чернобыльник» происходит от черноватого стебля (былинки).

33

Фон (от нем. von — букв. «из») — приставка при немецкой фамилии, указывающая на дворянское происхождение. Например, Отто фон Бисмарк.

34

«Декамерон» — собрание ста новелл итальянского писателя Джованни Боккаччо, одна из самых знаменитых книг раннего итальянского Ренессанса, написанная приблизительно в 1352—1354 годы. Большинство новелл посвящено теме любви.

35

Chere maman  — дорогая матушка (фр.)

Content

Немцова Божена Дом в предгорье

Примечания