Александр Ладейщиков

Кот баюн и чудь белоглазая

Сундук первый Доска первая

ЯВЛЕНИЕ КОТА БАЮНА

В светло-серых глазах Арианта стояли слёзы, но он сжимал зубы, терпел — ни одна слезинка не скатилась на чумазые щёки. Ладошка горела, из ранки сочилась кровь. Всё из-за игривого серого котёнка — в глиняной крынке хранился клубочек, Ари сунул руку, чтоб достать его, и укололся о костяную иглу.

Пошипел мальчик, попрыгал от боли на одной ножке и пошёл за избу, в заросли смородины. Поросёнок и куры сыты — можно и поиграть.

В смородиновом царстве холодно и сыро. Сквозь изумрудные резные листья просачивается зелёный свет, словно в подводном царстве. Земля под кустами чёрная и влажная, холодит грязные пятки. Вокруг висят незрелые ягоды, сквозь прозрачную зелёную кожицу просвечивают семечки. На свёрнутых в трубочку листьях, опутанных паутиной, пасутся стада зелёных тлей. Жужжат пчёлы, по корявым веткам путешествуют божьи коровки.

Ари поймал одну, зажал в кулак. Подглядывая в дырочку, зашептал:

— Божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба…

Коровка развернула крылышки, красные, с чёрными точками, недовольно загудела. Просилась на волю, к теляткам, что пасутся на белых молочных полях, где ветер гоняет пуховые облака и небо так близко, что можно дотянуться рукой. Мальчик разжал ладонь, коровка выпустила прозрачные крылышки и полетела, задевая травинки. Забыв про кровь, Ари побежал за ней, раздвигая руками ветки, чтобы не поцарапать лицо, перепрыгивая через повалившиеся жерди забора. Весь мир исчез — беспокоили только колючки, норовящие добраться до глаз. С разбегу мальчик налетел на существо в странной одежде, сшитой шнурами из кусков кожи, и застёгнутой на продолговатые костяные пуговицы.

Опустив взгляд, Ари увидел растоптанные сапоги, когда-то выкрашенные киноварью в красный цвет, но давно выцветшие. Из прорезей торчали острые когти, от их вида мальчик задрожал. Робко посмотрев вверх, мальчик остолбенел — на него смотрели кошачьи зелёные глаза. Кот носил шапку-пирожок из войлока, по бокам торчали треугольные уши.

— Затопчешь насмерть, — пропел Кот высоким мурлыкающим голосом.

Потрясённый Ари стал разглядывать Кота, про которого мать зимними вечерами рассказывала сказки. Под кожаной курткой Кота угадывался широкий пояс, на котором висели нож и баклажка, сделанная из круглой тыквы. Мальчик сообразил, что существо проделало длинный путь — дома ходили в лаптях, сплетённых из липового лыка дедом Ратаем. Не в красных сапогах.

— Не затопчу! Вы вон, какие большие! — прошептал мальчик дрожащим голосом. — Если, захочешь меня съесть — у меня есть меч!

— Не буду, я тебя есть, я уже скушал рыбку. Ну, пошли, покажешь мне меч, — сказал Кот. — А ты, из какого племени?

— Не знаю, — ответил Ари, как учили.

— А я знаю, — пропел Кот, — вы жмудь из-за озера!

— Какая жмудь? Мы самая настоящая чудь! — возмутился мальчик.

— И какими же чудесами вы прославились? — захохотал Кот.

— Что? Какими чудесами? — мальчик непонимающе уставился на волшебного Кота, запустившего лапу в мешок.

— Возьми, поешь, — протянул Кот соты.

— Просто так незнакомые люди… коты… мёдом не угощают, — засомневался Ари.

Они пролезли в огород через повалившийся плетень, прошли вдоль зарослей малины и крыжовника. На грядках зеленели капустные листочки, тянулся вверх лук, выкинувший стрелки, большую часть огорода занимала репа и морковь.

— Ну, беги, скажи своим, что Баюн пришёл, — сказал Кот, подтолкнув Ари в затылок. А то, как я гляжу, вы опять мхом покрылись!

Мальчик подбежал к сараю, приподнял рогатинку, запиравшую калитку. Оттолкнул руками потянувшуюся мордочку козы, перепрыгнул через дремлющего поросёнка.

— Мама, берегитесь, в огороде говорящий Кот! Меня мёдом угощал!

Селение чуди пряталось в бескрайнем северном лесу, с тёмными ельниками и хилым березняком пополам с осиной. В низинах раскинулись болота с корявыми стволами сухих берёзок на редких кочках. Местами водная гладь ещё не заросла, и под бледно-голубыми, как глаза чуди, небесами, темнели глубокие омуты. Туда пробирались по бесконечным лабиринтам в камышовых зарослях на лодочках-долблёнках. Летними ночами, с лучинами острожили дремлющих лещей — лучили, ставили сети на линей и судаков.

Там, где поверхность болота заросла травой, трясина улеглась под тонкое одеяло из переплетённых корешков трав. Зимой охотник пробирался в широких снегоступах, летом же один неверный шаг — и поминай, как звали. Немногие местные жители знали тайные тропы между селениями.

Народ чуди состоял из десятков племён. Племя — из нескольких селений, там понимали язык соседей, молились одним богам, имели общие сказания и праздники. Племена чуди перетекали в другие, близкие народы — в мерю, весь, вятичей, емь, на краях земли — в щугру, печёру, мегру, суру, мещёру, ижору. Так и жили — от Варяжского моря до Уральского пояса. В древних песнях эта земля именовалось Великой Пермью. Беловолосые, со столь светлыми глазами, что синеглазые словене боялись — будто бы такими глазами чудь видит не только Явь, но и Навь.

В такое селение, днях в семи от великого Чудского озера, чей западный берег принадлежал, племенам води и жмуди, и явился Кот, на которого так неожиданно наткнулся мальчик.

Ещё накануне, готовясь к ночёвке, Кот приметил следы человека. Не проходящего охотника или рыбаря, а следы постоянного человеческого пребывания. Вот на середине полянки трава ниже, чем по краям — явно косили сено. Вот зарубки на молодых соснах — это сборщики живицы насекли стволы, чтоб по весне поставить берестяные воронки для смолы. Вот выкорчеванные пни — стволы зимой вывезли волокушей, а пни сожгли в ямах, выгнав дёготь и собрав древесный уголь.

Обнаружив деревню, Кот осмотрел её издали, с высокого камня-останца. Камень этот в древние времена притащил гигантский ледяной язык, приползший с севера. Давным-давно, после Великой битвы богов и крушения Старого мира, резко похолодало, появившийся лёдяной пласт с каждым годом становился всё толще — и полз, полз, сминая могучие дубы, пропахивая землю до каменного ложа, толкая перед собой огромные горы земли и поломанных деревьев. Всё живое в ужасе бежало от гнева сумеречных богов Арктики — стаи волков и лис уходили вперемешку с кабанами и оленями, тиграми и махайродами. Трубили туры, гибли от голода стада великанов-мамонтов. Огромные стаи гусей, гагар, уток улетали в неведомые южные моря. Они гибли в налетевших метелях, терялись в пространстве — созвездия дрогнули и сместились на небосклоне.

Затем Кот подобрался ближе, но не настолько, чтобы получить в грудь стрелу. Забор из жердей и огород отделял его от сараев. Во дворе стояла изба из соснового кругляка. Крыша была покрыта сосновой коры и соломой, маленькие окошки затянуты от гнуса рыбьими пузырями. Из одного окна торчала глиняная труба.

Избы стояли кругом, в центре — большой дом, сложенный из толстых брёвен, в два поверха.

Значит — свои люди. Никто не завоевал.

Сняв рогатину, Кот толкнул калитку и через сарай прошёл во двор, покрытый камнями, вросшими в землю. Меж камней зеленела трава, цвели одуванчики. Тут и там бродили пёстрые куры, за ними присматривал петух. Облезлая шкура волка, служившая занавесью, колыхнулась, из сеней вышла молодая баба с ухватом в руках. Увидев Кота, она побледнела и упала на колени. За плетнём зашуршало — Кот заметил затаившихся парней с рогатинами и луком, погрозил им лапой. Те исчезли, кто-то тихо выругался.

— Заходите, дорогой гость, в дом. Покушайте с дороги, — голос бабы дрогнул.

— Светлых дней и спокойных ночей тебе, хозяйка, — успокоил Кот.

Женщина встала, поклонилась странному существу. Кот вошёл в жилище вслед за хозяйкой. В сенях стояла деревянная кадка с ковшом, из неё шибало в нос крепким духом тёмного кваса. Тут же стояли плетёные из тонкого прута туеса для ягод — клюквы и морошки, брусники и ежевики. Большие корзины из лыка служили для сбора грибов. За занавеской примостилась лежанка для гостей-свояков, в чулане пребывало множество березовых веников, струганных черенков, удилищ, топорищ и прочих, необходимых в хозяйстве вещей.

В доме было прохладно. Битая из глины печь стояла возле окна. Очаг покрывала бронзовая плита с двумя отверстиями, возле неё на земляном полу стояли ухваты. На плите — большой котёл, тут же пара поменьше, в одном стыла пареная репа.

Наверху, под самой крышей, на жердях висела зимняя одежда, сети. Шкурки белки, песца, соболя распялили на крестовинах.

Из-за печи выполз старый дед Ратай — в рубахе до пят, с длинной белой бородой, нечесаными волосами. Распрямился с трудом, хрустя костями, с любопытством взглянул на гостя.

Кот стоял, молча, смотрел на старика. Тот не стерпел взгляда, поклонился, прохрипел:

— Здравствуй, древний. Почто явился? До сих пор о нас печёшься? Э-хе-хе. Нынешние тебя уже и не помнят. Откушай нашей еды…

Кот был усажен на гостевую лавку, за стол, скоблёный ножом. Хозяйка положила в деревянную миску ароматную толокняную кашу. В другую насыпала квашеную капусту с морковью и клюквой. В кружку для гостей, свитую из бересты, налила козьего молока.

Кот кушал кашу деревянной ложкой, она плохо держалась в лапе, выпадала. Но он соскучился по человеческой еде, заедал кашу капустой, хватая её лапой из миски, запивал молоком. Поев, вытер усы рукавом, встал, поклонился хозяйке.

— Благодарствую за угощение.

— На здоровье. Есть ли нужда, какая, не промокли в наших болотах?

— Нужды нет, а что промок — так давеча уже высох.

Кот ещё поозирался, углядел серого кота под кровлей, что скалился и сверкал глазами, почуяв опасного конкурента, отметил отсутствие в избе детей. Парни на хозяйстве, с отцом — в лесу или на озере, а девочки у соседских баб учатся прясть. Мальчика тоже не видно — наверное, получил по шее, за то, что привёл Кота. Или всех детей попрятали. Ну, да — скорее всего.

— Я очень долго спал, — Кот поглядел на людей. — Наверное, многое изменилось на белом свете, — промурлыкал он высоким голосом, — но, странно, меня опять тянет подремать…

— Возьмите тулуп, поспите в чулане! Тише все! (В сторону занавесок, хотя, Кот чуял — там никого нет). Видите, древний Кот отдохнуть желает!

Баюн улёгся на лежанку, укрылся. Под голову сунул свой дорожный мешок. Нащупал щекой старинный кинжал с тонким лезвием, скованный неведомым умельцем из железного камня, упавшего с неба, в горячем и пыльном городе, название которого уже выветрилось из памяти. Богом Данный, что ли? Ну да, Багдад.

Мысли путались, мелькали образы ревущих верблюдов, вспомнился тёплый ночной ветер, раскачивающий резные листья пальм, пригрезились одуряющие терпкие цветочные запахи и гомон восточного базара. «Вот, интересно, почему город южный, а базар восточный?» — подумалось в полусне.

Спал он в пол-уха, слышал тихие разговоры, хождение, скрип калитки.

— Говорит по-нашему. Кожаные сапоги стёрлись почти до дыр. Только проснулся, — голос женщины.

— Последний раз кот-оборотень являлся при наших дедах. Сведи его к Стине — может быть, уйдёт сразу. Ох, не к добру это! — голос пожившего человека.

— Да, соседушка, — женщина закрыла скрипучую калитку, прошуршала по траве, вошла в дом.

«К соседу ходила. Пама деревни почему-то нет — тот бы сразу стал бегать и орать. Ничего, сейчас и так все сбегутся. Интересно, когда меня начнут вязать? Они почему-то думают, что при солнечном свете со мной легче справиться…»

Стина перебирала травы — связывала зверобой и ромашку в пучки, подвешивала для просушки. Вдруг стукнула калитка, кто-то вошёл во двор. Женщина надела на волосы кичку, расправила сарафан, дорогой — десять кун. Сморщенная рука отодвинула занавесь, в горницу заглянула бабка Грыня, досконально знающая, кто, чем дышит в деревне.

— Матушка, — заблеяла она старческим голосом. — Ужас, ужас, что делается! К Майсаре из леса Кот явился! А мужик-то её, Скилур, в лесу на промысле. Сожрёт всех этот Кот! — заголосила старуха.

— Да охолонись ты! — повысила голос Стина, — В дом пришла, а ни здравия, ни привета… Кот, говоришь? Давненько древний Кот не являлся! Вон, старая ведьма Партата за всю жизнь его не видала. Но рассказывала, что её бабка встречалась с ним. Не сожрёт он никого, не бойся. Он не за тем приходит.

— Мужики на делянках, остались старые, да малые. Что прикажешь, матушка?

— Быстро иди по избам — веди детей, да баб на сносях к Папаевой избе. Спрячь их в подпол, пусть возьмут, сама знаешь, что — детей накормить, если надолго. Да не от Кота хорониться, а чтоб никто не напугался до смерти!

— Бегу, матушка, бегу. Кот, чтоб ты знала, в избе у Майсары спать изволит.

— Пошли мальчишек, бойчее, пусть побегут на дегтярню, да в кузню — про Кота расскажут. Да не вздумайте его ловить!

После ухода старухи Стина тяжело села на лавку. В голове всплывали когда-то полученные знания про лесного Кота Баюна — хитрого оборотня. Будет играть с детьми согласно древнему ритуалу, потом уведёт мальчишку в лес. Пращуры знали Кота Баюна, как заступника племени. Да уж всё позабыли — нынешние-то.

Мужики всё равно попытаются его поймать. Но Кот умеет людей заговаривать. Как бы узнать, что он хочет? Лишнего слова из него не вытянуть — древние существа своими задумками с людьми не делятся. Даже с ведуньями. Может быть.

В лесу за тыном фыркнула лошадь. Стина выскочила во двор. Пам сидел на вороной лошадке, упёршись ногами в стремена. Увидев женщину, немолодой Папай, кряхтя, спрыгнул на землю. Его лицо, покрытое морщинами, было непроницаемым, но глаза беспокойно блестели.

— Где он? — бросил мужчина коротко.

— В чулане у Скилура спать завалился. Майсара его приютила, накормила…

— С людьми что?

— Детей собрали, сейчас в твой подвал прячут. И баб тоже.

— Он тот, о ком ты рассказывала? Древний Кот, что когда-то являлся нашим пращурам?

— Да, это кот-оборотень, знаток пещер и колдовства. Но не вздумайте его ловить — он хитёр и коварен, — промолвила Стина.

— Что ему надо? Почему он не явился в людском обличии?

— Он всегда приходил Котом и забирал с собой ребёнка. — Взгляд ведуньи был твёрд, — Случалось, что дети не возвращались. В пещерах полно чудес.

— Тогда его надо поймать, чтоб ты не говорила, и попытать. В пещерах полно не только чудес, там полно и самоцветов, и золота. В Словенске русь торгует шерстью, узорчатыми тканями… булатом, — сделал многозначительные глаза Папай. — Под присмотром своих же дружинников, что зовутся варангами, варягами. Уже на словен цыкать стали. А мы… сидим по лесам, дичаем.

— Понимаю, господин пам, — тщательно подбирая слова, промолвила Стина. — Но Кота я бы не стала трогать. Он когда-то покровительствовал народу Великой Перми. Проще сторговаться, чем поймать…

— Ишь, вспомнила какую древность. Иди, ведунья, занимайся бабами да детьми, не влезай в мужские дела.

Всех детей привели в избу Папая, спрятали в подпол. В лесу прятаться от лесного Кота — какой смысл? Не спрячешься в лесу от волшебного существа. Весь вечер собирали мужиков с делянок, готовили оружие, Скилур наточил бронзовый акинак — меч, потому как он метит врага. Наконец, обложили избу Скилура со всех сторон, залегли по кустам, по канавам.

Кот проснулся ночью. В щель крыши смотрела холодная белая Луна.

Быстротечное время порождало и убивало империи, острова уходили под морские воды, народы и расы текли, словно глина в руках богов, быстро забывая и предков и обычаи. Язык менялся до неузнаваемости всего за пятьдесят поколений, даже здесь, на Севере, где народы уже давно не двигались с места. Только Вайрашура, Луна по-новому, ночная свидетельница тёмных деяний, неизменно светила с той самой ночи, как явилась на небосклон по зову бога Папая Дыя, вызвав Великий Лёд.

Кот расслабился, полностью успокоился, наконец, замурлыкал весёлую песенку.

Утреннее солнышко заглянуло в окошко сквозь мутный рыбий пузырь. Убрать бы его — да мелкий гнус замучает. По всей деревне заорали петухи — один прокукарекает, несколько мгновений тишины — кричит соседский, и так по всем дворам, по всем плетням и сараям. Заскрипели калитки — бабы осторожно, на цыпочках, понесли скотине пойло. Везде захрюкало, зашуршало, замычало. Загоготали гуси, закрякали утки, уводя выводок утят подальше от страшных зверей — собак и кошек, куда-нибудь в заросшую заводь, умирающую старицу постоянно меняющей русло реки.

Кот вышел во двор, мягко ступая по траве, полной грудью вдохнул чистейший утренний воздух, услышал далёкий звонкий перестук молотков. Кузница вне круга изб, в небольшой дубовой роще. Там в небо вился синеватый дымок, кузнецы правили оружие. Острым нюхом Кот учуял запахи меди и олова.

Баюн всегда мечтал сходить к кузнецам, но у кузнецов своя волшба, кота-оборотня в кузницу не пускали. Ничего, он им ещё преподнесёт подарок. Лучший способ — дать местным то, в чём они особо нуждаются — тогда их можно направить по правильному пути.

У колодца судачили бабы с деревянными бадейками на коромыслах, озираясь в испуге — не лезет ли из кустов страшный зверь:

— К Майсаре-то вчера забрёл волшебный Кот. Не видали? — медленно, нараспев, говорила старая баба Козиха в летней душегрейке, — Хитрый, рыжий. Сто лет, говорят, не являлся людям…

— А что хозяин велел? — прошамкала бабка Грыня в чёрном с цветами платке.

— Чтоб Папай не велел, древний Кот сам решит, что ему делать. Мне, вон, когда я ещё с голой задницей бегала, бабка про него рассказывала…

— Солнышко светит, хорошо-то как, — сказал Кот Майсаре, кормившей посреди двора кур.

— Слава богам, — ответила та, пятясь к амбару. — День хороший будет. Пойду-ка я с девками на огород, траву полоть.

— Не наблюдаю никаких девок, — ворчливо промурлыкал котище. «Сейчас, — подумал Баюн. — Пора им навалиться. Будут меня вязать, чтобы узнать, где лежит золото, и растут самоцветы».

Мужики полезли одновременно с двух сторон, выставив рогатины и пики, за ними маячил пам Папай, в коротком летнем кафтане, в собольей шапке. Однако, никаких колдовских амулетов на нём не было. Возле пама гордо прохаживались молодые люди, один с сабелькой из плохого железа. Кот отметил, что кузнецов с молотами в толпе нет.

Вжикнула стрела, Кот небрежным движением отбросил её в сторону. Закричав, мужики начали окружать лесного гостя, потрясая рыболовными сетями, однако, свояки пама с места не тронулись.

Вторая стрела попала Коту в хвост. Кот заорал и переломил её, отбросив огрызок с наконечником. Размахивая акинаками, с двух сторон на зверя налетели Скилур и Атей, пытаясь рубануть по гладкой голове с чуткими ушами. Баюн быстро извернулся, перехватил руку Скилура — раздался треск костей. Затем схватил Атея, придвинул его лицо с торчащей бородой и горящими глазами к своей пасти, попытался укусить за нос. Мужик выронил меч, вырвался из длинных лап. Но Кот успел его поцарапать длинными когтями, торчащими из прорезей сапог. Рубаха Атея с треском лопнула, на груди появились длинные раны, брызнула кровь. Набежала толпа, пытаясь набросить на Кота сеть, при этом не запутать окровавленного Атея и нянчащего сломанную руку Скилура.

Зелёные глаза зверя зажглись ярким внутренним светом. Кот, набрав полную грудь воздуха, завизжал тонким голосом, необычайно громким, дребезжащим. Звук лился из его открытой пасти сквозь загородку из острых белых зубов, всё, усиливаясь и утончаясь. С берёзы, растущей на дворе, свалилась ворона и закружила по земле, заломив крыло. Мужики остановились, как вкопанные, потом попятились, схватившись руками за уши, широко раскрыв рты. Сквозь пальцы и спутанные волосы у одного потекла кровь, другие попадали на плоские камни, вытаращив глаза, ругаясь непотребными словами. Зажав уши, все, включая близких людей пама, побежали. Наконец, Кот прекратил свой вопль, в один прыжок, догнав ползущего, на четвереньках Папая. Схватив пама когтявой лапой за кафтан, ободрав нарукавники, кот уставился в закатывающиеся глаза старосты и рявкнул:

— Слушаться меня! Я уйду, как только получу то, что желаю!

Кот, сокрушив памову дружину, сидел во дворе и кушал, отсекая трофейным акинаком вкусные куски от свиного окорока. Меч плохо держался в лапе, но всем было не до смеха. Перед Котом стояли мужики во главе с памом Папаем — охотник Скилур, с рукой, помещённой промеж двух дощечек, перевязанный тряпками Атей, другие мужи. Все опустили головы, ожидая, что скажет древнее лесное существо, о котором даже старики слышали только в сказках. Дескать, когда появляется Кот Баюн, тогда спокойной жизни племени наступает конец — в силу его хитрости и неугомонности.

— Рассказывай, старый, что в мире творится? — нараспев спросил Кот. — Я долго спал, только что вылез.

Баюн ощерил пасть, показав множество острых зубов. Красные потёртые сапоги с пряжками стояли рядом с чурбаном, на котором он сидел. Кот вытянул лапы и с удовольствием втягивал и вытягивал в подушечки лап длинные острые когти.

— В мире неспокойно, — начал Папай.

Кот зафыркал громко и прерывисто, видимо он так смеялся. Толпа мужиков чуть расслабилась. Скилур что-то промычал, почесал неряшливые волосы. Потом принялся разглядывать длинные ногти и грязные руки, коричневые от тяжких трудов, от земли и от солнца.

— В мире всегда неспокойно, — отдышался Кот, — Ты говори о народах и о царях.

— Мы, чудь, когда-то были могучи! — приосанился пам Папай. — Наши единокровные братья живут на восход до Каменного Пояса — охотятся, плавят бронзу, ищут злато-серебро. Дёготь гонят, рыбу ловят. Никаких царей у нас нет!

— Всё позабыли, — промолвил тихо Кот. — А на полудне что?

— На полудне по лесам сидят вятичи, да мурома — зверя ловят, на вырубках пшеницу, да овёс сеют. Одно время они платили дань каким-то хазарам, сейчас те хазары вроде с полянами в драке, от вятичей отстали. Давно вестей не было. Возле вятичей меря, да весь — наши дальние родичи — меняем у них пушнину на льняные полотна.

Ещё на полудне славный город Словенск, все тропинки ведут к нему!

— А на закате?

— Карелы да жмудь по лесам сидят, речь их для нас темна. Однако, словене и с ними торгуют! Бывал я там, в Словенске! И ладьи Ганзы видал, и драккары русов.

— Ромеев тоже видел? — продолжал допрос Кот.

— Ромеев? — изумился пам. — Да это же сказки, никаких ромеев не бывает.

Вдруг он уставился на Кота, прикусив язык — в глубине души пам всегда надеялся, что байки про Кота Баюна — байки и есть.

— Зачем же ты врёшь, старый, если русь ходит по рекам в Русское море и далее к ромеям? — прищурив зелёные глаза с продольным зрачком, спросил страшный Кот. — С Ильменя на полдень есть волок многотрудный. После того волока надо вниз по Днепру идти, мимо Самвата — города кагана Кыя.

— Ты и это ведаешь, древний! — выдохнул Папай. — Никогда я до того волока не ходил и в Кыеве не был. Тебе бы с ведуньей-матушкой поговорить, — сказал он масленым голосом, мечтая быстрее уйти с неприятного допроса, да и мужиков увести.

— Потом, потом поговорю, успею ещё! А сейчас — слушайте, что надо делать, чтобы не торчать тут попусту, а пойти по своим делам. Силки, небось, полны зайцев? Сети полны рыбы? Подкосить сена не мешает? Берёзу жечь пора? А кузнецам — не пора ли парней в дальние пещеры за медной рудой посылать? И за золотом, которое вы меняете на парчу и булат?

Мужики слушали речь Кота, не в силах промолвить ни слова. Папай, словно заговорённый, смотрел в ярко горящие глаза волшебного зверя.

— Уходите отсюда, идите по своим делам! Вечером явитесь с бабами, приведите мальчиков, лет десяти. Буду испытывать их, а что дальше будет — я потом скажу. Может быть, мне ученик нужен! Или слуга! Вам же дам вот что, — Кот пошарил лапой за пазухой и вытащил кожаный мешочек. — Самоцветы из пещер, что на Каменном поясе. Да, старух не зовите, — Кот поморщился. — Не люблю я лишнего вою.

— Не дам! — вдруг заорал старый пам. — Я тут над всем богами поставлен! Не дам увести и сожрать детей!

Кот стремительно вскочил, и залепил мужчине оплеуху. Голова Папая дёрнулась, глаза закатились. Он поболтался на ногах, ставших вдруг мягкими, и сел на траву.

— С ума спятил, старый? — тихо, но очень страшно сказал Кот. — Или наслушался баек, как Кот Баюн принцессу приворожил? Сказал ведь — потом всё узнаешь! А не послушаешь меня — пожалеешь!

Стина достала из сундука, доставшегося от предшественницы, саян, богато украшенный речным жемчугом. Подержала его на руках, одела через голову. Накинула на плечи душегрейку из серой белки, обула шитые сапожки. Присела на сундук, задумалась. В голову лезли воспоминанья о неудавшейся замужней жизни — молодую девчонку, приехавшую в город из лесу, прихватили прямо с рынка загулявшие норманны. Исчезла дочка чудского волхва — как в воду канула. Был визг и слёзы, и всё могло кончиться очень плохо — продажей в рабство куда-нибудь в Ютландию, но Стине крупно повезло. Молодой вдовец Лайф увёл полонянку в угол, накрыл наволокой и никого не подпускал к ней весь путь до родного фьорда. А ведь во время остановок у серых болотистых суомских берегов, к ней подкатывали его товарищи с грязными шутками. Ржали, показывая здоровые белые зубы, чесали бороды, подмигивали, что-то говорили на своём языке, лишь отдалённо похожем на чудские наречия.

Стина вспомнила неказистое жилище Лайфа, землянку, покрытую тонкими брёвнышками вперемешку с корой и мхом, в которой они вместе с козами и курами прожили несколько лет. Но, как, ни странно, это были счастливые годы, а может быть, просто молодость и здоровье превозмогли житейские трудности. Стина закрыла глаза, и, утерев покатившуюся слезу, запела:

Придёт с охоты иль с войны,

И, бросив меч и стяг,

Нет, чтоб монетку подарить —

Оставит у бродяг!

С бутылью до утра сидит,

Грызя орехов горсть,

Иль за столом костьми гремит,

Когда нагрянет гость.

Неделю будет сеть плести,

А рыбы не видать!

Но любит бабьи прелести,

Когда захочет спать!

И что же мне, до старости —

Кормить, стирать, ласкать?

И так девичьи радости —

Молиться, да молчать.

А то, напьётся с братьями,

И меч, воткнув в чурбан,

Всё хвастается ратями,

Гремит, как барабан.

Вся медовуха выпита,

Ох, точно быть беде!

И огненными прядями

Косички в бороде…

Стина смолкла, вспоминая о гибели названного мужа в набеге на франков. После этого местный конунг продал бездетную молодую пленницу богатому словенскому купцу. Но вмешались боги, купец по пути домой умер, и с его слугами Стина вернулась в Словенск.

Однажды словенский волхв, дядька купца, приметив сметливую женщину, долго ворожил, читал какие-то тайные знаки на небе и на воде — и принялся толковать Стине словенские веды. Постепенно волхв научил Стину тайному ремеслу, повелев возвращаться к чудскому народу, и строго-настрого запретив рожать — у ведуний колдовская сила намного сильнее, если ведьма бездетная. Но пути богов неисповедимы, и всё сложилось не так, как хотела молодая женщина. Но, ведь жить как-то было надо.

Вдруг, на дворе послышалось истошное кудахтанье и захлёбывающийся лай собачонки. Стина вскочила, словно её обдало холодом. Секунду, помедлив и взяв кочергу, она решительно откинула занавесь и вышла на крыльцо.

У изгороди, там, где брёвна для будущей баньки густо поросли крапивой, женщина увидела хвост Кота, торчащий прямиком вверх. Хитрый зверь стоял, наклонившись, и шарил лапами между брёвен, тихо шипя, при этом кончик его хвоста нервно дёргался и дрожал.

— Ах ты, воришка! — всплеснула руками Стина.

Кот вздрогнул, уши его прижались, хвост замер в форме вопросительного знака. Он повернул круглую голову, уставясь на ведунью большими зелёными глазами с продольными зрачками, из пасти его торчали куриные перья. Поморгав, Кот смутился. Он повернулся, начал приседать и махать лапами, скаля зубы.

— Вот, курочка… не удержался, — пропел он высоким голосом. — Прошу простить древнего лесного Кота, чародейка.

— Да я в чарах не очень прозреваю, — смутилась Стина. — Я так, немного по волшбе и ведам — народу помогаю, чем могу.

— Значит, ещё осталась Сила в Мидгарде, — не то, спрашивая, не то, утверждая, промолвил Кот. — Если волшба всё ещё продолжает тлеть огоньком.

— Скажи, почтенный, бывал ли ты в этих краях при наших бабках, лет сто назад? — ушла от ответа женщина, чувствуя, как между лопаток потекла холодная струйка пота.

— Что ты, что ты, — замахал лапами Кот. — Я спал более ста лет. Не был я в вашей деревне. А может, и был. Не помню, — почесал он уши, задумавшись.

— Придуривается, — похолодела Стина, но вслух изумилась. — Господину Коту двести лет?

— Намного больше, — проворчал Кот. — Я сказал, что спал более ста лет, но сколько раз — не сказал.

Кот закрыл глаза, стал шевелить лапами, — Раз, два, одиннадцать, забыл, — наконец сказал он. — Поэтому и говорят, что у Кота много жизней.

— Так то — у обычного кота, а не у волшебного, — подластилась Стина.

— Глупые люди, — зашипел Кот, — придумали, что их девять, этих жизней. Это у меня-то — древнего существа! А что, — вдруг сменил тему рыжий, — Ты, никак, побывала за пределами этого леса? Вон, у тебя серьги золотые, такие носили женщины асов, когда я их в последний раз видел. Конунг по имени Один уводил остатки своего народа от злых киммеров. Сгорел Асгард… — задумался Кот, потешно обхватив голову лапами.

— Будет ли Кот Баюн проводить вечером древнюю игру? — храбро спросила Стина, решив смолчать про названого мужа — морского разбойника. — Как ты заставишь детей быть смелыми? Тебе ведь нужно самого храброго мальчика? Твои боги свирепы?

Не успела ведьма моргнуть глазом, как почувствовала на шее длинные лапы, в глаза её уставились горящие зелёные угли Кота.

— Знаешь ведь мой ритуал, — тихо и сладко пропел Кот, — а дразнишься. Или вы тут уже всё позабыли? Да, мир опять приходит в движение — скоро все народы побегут, позабудут свои исконные порядки и Покон.

Как-то один раз я проснулся — а прежний мир рухнул. Народы двинулись на закат, сметая всё на своём пути. Горели города, манускриптами разжигали костры, чтобы жарить конину. Разбитыми мраморными статуями богов и героев мостили площади перед корчмой. И-хи-хи-хи-хи, — захихикал он весело, — людей пугает всё новое. Они не понимают, что страницы бытия переворачиваются не сами по себе и не по воле царей, консулов или заговорщиков, даже не по воле существ, наподобие меня. А только по воле небес, — поднял Кот острый коготь.

— Кот Баюн уже наелся? — мягко спросила Стина, перебивая философствующего Кота.

— С меня причитается, ведунья, за курочку — ухмыльнулся Кот. — А ещё мне надо вяленого мяса, солёной рыбы, мёда и мешок сухих лепёшек. Сделай, дорогая, если я начну лазить по амбарам и погребам, вся чудь по лесам разбежится.

— Соберём, не беспокойся, а про белый свет мне потом расскажешь. Я слышала, ты и колдовать умеешь? Когда-нибудь явишься, покажешь древнее мастерство? — улыбнулась женщина.

— Кот Баюн обязан жить в лесу, на заблудившихся людей морок напускать, к богам в гости ходить. Я же к вам в одежде прихожу, словно человек. Мало осталось колдовства, трудно оборачиваться в человека, — пожаловался Кот, — вот и нервничаю. Раньше древнего Кота почитали, как покровителя племени. Сейчас все убить норовят. Куда только мир катится?

«А ты изначально был котом или человеком? Или сразу родился оборотнем?» — хотела спросить Стина, но побоялась.

На тёмно-синем вечернем небе сияла полная Луна, чёрные стрелы елей пытались проткнуть её, но не дотягивались и стояли, молча, опустив лапы. На большой лесной поляне, под строгим взором идолов собралась чудь. Охотники и кузнецы, рыбаки и углежоги исподлобья смотрели на Кота, стоявшего у кромки леса. Женщины пришли с мальчиками, от девяти до одиннадцати лет. Многие бабы тихонько плакали, чего не скажешь о детях — всем захотелось пойти с лесным Котом в поход, полный опасностей и приключений.

Наконец, Кот Баюн вышел из тьмы леса на поляну, велел зажечь смоляные факелы. Как только запылал огонь, весь мир сузился до освещённого круга, за пределами которого лежала полная опасностей тьма. На искажённых лицах играли красные блики, тела людей отбрасывали длинные кривляющиеся тени, уходящие головами в страшный ночной лес. На лицах блестели не то слёзы, не то ночная роса, а может быть, это горели глаза — зверь держал в лапе кожаный мешочек с алыми рубинами: самоцветы тянули на годовую подать деревни, которую старый пам Папай отвозил в стольный град на Белом Озере. Да ещё на десяток лошадей останется, если со словенами сторговаться. Ох уж эта подать, эта неделя! Светлый князь Чурило с каждым годом становился всё более нетерпеливым и жадным, а может в этом вина его любимой северской жены.

Во тьме зелёные глаза Кота светились ярко и страшно. Внимательно всматриваясь в людей, он начал тихо говорить:

— Храбрая и трудолюбивая чудь! Ваша жизнь протекает в темноте лесов и трясинах болот! Ваши женщины прекрасны, светлые князья и памы храбры, дети умны и проворны. Вы честно платите неделю с рала, белку с дыма! Памы берегут ваш род, поклоняясь справедливым богам и испрашивая у них совета. Боги же благоволят своему народу, давая детей семьям и приплод скоту, урожай земле и зверя лесу, рыбу озёрам и птицу небесам.

Над поляной стояла мёртвая тишина. Никто из людей не слышал столь мягкого и завораживающего голоса, заставляющего сердца биться громче и чаще, утверждающего веру в услышанное слово. Женщины перестали плакать, дети уставились на Кота во все глаза. Луна тоже соизволила посмотреть на происходящее белым ледяным глазом.

Стина при полном параде, улыбаясь бледными губами, начала медленно и ритмично постукивать в большой бубен, сияя голубой искрой сапфира на золоте старинного перстня. Мальчишки беззвучно проскользнули меж взрослых на середину поляны. Кот посчитал детей, загибая правой лапой когти на левой лапе, а потом наоборот. Удостоверившись, что его приказание выполнено со всей тщательностью, Кот махнул лапой, веля начинать старинную игру. В центре свободного пространства, на утоптанной земле большим кругом стояли деревянные чурбаны, их количество было на один меньше расположившихся вокруг мальчишек.

Бубен забил чаще и сильнее, дети, повинуясь ритму, побежали посолонь, откинув левые руки назад, ладошками кверху, а правыми стараясь достать руки убегавших соперников.

Громче, громче, чаще, быстрее! Люди зашевелились, кто-то улыбнулся, раздались хлопки в ладоши, громче, отрывистее. Дети бежали друг за другом, громко крича, более слабые стали понемногу сдавать, более сильные догоняли отставших.

Вдруг Кот, подняв дыбом шерсть на загривке и прижав уши, громко рявкнул: «Лишний!» Возникла сумятица, кто-то налетел на соседа, упал в траву, все с визгом бросились к чурбанам. Раздался смех, народ закричал. Мальчишки сидели на деревянных пеньках, крепко держась за них руками, только самый маленький — сын углежога Артин, остался без места. Дети вскочили, радостно завопили, а Артин, размазав слезу по грязной щеке, взял в охапку тяжёлый чурбан, потащил его прочь. Мать, взмахнув руками, хотела обнять его и прижать к себе, но ребёнок, увернувшись, пробежал мимо, домой — переживать неудачу.

Снова забил бубен, игра продолжилась. И снова неудачник под смех народа покинул круг, который всё сужался. Дети бегали разгорячённые, мокрые, волосы торчали живописными клочьями, по лицам стекали капли пота, прокладывая грязные дорожки. У кого-то из разбитого носа капала кровь, кто-то держался за распухшее ухо. Люди племени чудь, позабыв про хитрого лесного гостя, кричали и прыгали, разгоняя по жилам северную кровь, бахвалясь перед соседями отпрысками.

Баюн смотрел на людей, погрузившихся в стихию соревнования, и думал про похожесть реакций в различных человеческих обществах. Так же точно бесновалась толпа в римских цирках. Обычно холодные и надменные римские аристократы на выступлениях гладиаторов, запутавшись в пеплумах, падали в экстазе со своих мест на нижние ступени, с выпученными глазами и вопящими ртами, вытянув вперёд правую руку с большим пальцем, направленным вниз, в землю. Жажда крови и жажда победы. Две стороны одной медали.

Наконец, в круге осталось трое. Среди них Кот узнал мальчика, которого встретил на огороде. Он испугался говорящего Кота, но держался храбро, даже угрожал зарубить его, лесного хитреца, деревянным мечом. Бубен забил ещё громче, ещё быстрее. Народ кричал, отец мальчика — тот, которому Кот сломал руку, Скилур, тоже был здесь. Женщины стояли отдельно, пам Папай с небольшой группой угрюмых вооружённых мужчин — его племянников и свояков, был в стороне от толпы. Несмотря на летнюю ночь, он был одет в кафтан, в меховую шапку, на груди сверкал драгоценный камень.

Толстый Струк, внучатый племянник Папая, и худой, но жилистый Ариант, сын Скилура — ровня, а Янай, сын охотника, на год моложе. Тяжело дыша, поправляя одежду, чтоб не топорщилась, они поглядывали на оставшиеся чурбаны. Игра их полностью захватила, мальчишки совсем позабыли, что победитель отправится с древним Котом в поход, который может быть опасным, даже смертельным. Дети побежали — Струк в кожаных тапочках на шнурках, похожих на те, что носили даки в старые времена, Ариант и Янай босые. Кот отметил, что до утра необходимо сшить сапожки для победителя, если таковые не найдутся в Папаевых закромах. Наконец, Стина сильно ударила в бубен, затем приложила к нему ладонь, и наступила тишина. Толпа замерла, в темноте белели глаза (у кота передёрнулись плечи) и блестели ровные здоровые зубы. Дети заорали и, толкаясь, втроём ринулись в центр круга. Толстый Струк отпихнул Яная, тот попытался зацепиться руками за чурбан, но пролетел мимо. Кинулся назад, краем глаза увидел, что Ариант уже прыгает и кричит, подняв руки. Янай бросился ко второму пню, но Струк, скаля зубы, коварно подставил ногу, и мальчик, запнувшись, зарылся лицом в землю. Струк поставил ногу на смолистый еловый комель одновременно с Ари. У Кота сузились глаза, он что-то прошипел на непонятном языке.

Пам во главе родни, тяжело дыша, приблизился к Коту. Родичи глядели сумрачно, исподлобья, руки лежали на рукоятях бронзовых мечей. Двое выдвинули из ножен слегка искривлённые сабли, плохой стали. Рукояти их плавно переходили в выщербленные тусклые лезвия. Один поигрывал круглым костяным шаром, на толстой верёвке.

— Победил мой племянник, — промолвил Папай. — Путь ему предстоит, конечно, опасный — будем просить богов о милости.

Кот подошёл к детям, приобнял их за плечи. Струк и Ариант были одного роста, но, Ари почти в два раза тоньше, жилистый, мелкокостный.

— Победил вот этот, — промурлыкал Кот, слегка подтолкнув сына Скилура.

Ари заулыбался, поднял руки. В толпе охнула Майсара. Скилур принялся гордо озираться, мужики подходили и стучали кулаками по спине, поздравляли. Кот вытащил длинным когтем кожаный мешочек из-за пазухи, высоко подбросил его. Пролетев по дуге, кошель упал в подставленную ладонь Папая. Пам медленно развязал его, высыпал девять не огранённых рубинов ярко-вишнёвого цвета, размером с орех каждый. Все головы повернулись к старому паму, народ жадно рассматривал драгоценные каменья. Бабы заахали, мужики принялись обсуждать ценность и достоинства редкостного дара. Папай, почесав голову, провозгласил, — Всё на нужды рода! Подати князю Чуриле сим даром выплатим за год вперёд! Купим коней! Скилуру причитается один самоцвет, если его сын погибнет в походе с древним Котом!

Народ закивал. Сделка состоялась. И только один человек смотрел на Кота с ненавистью.

— Вот ещё что, — вдруг сказал Кот, глядя на ведунью. — А ну-ка, лови! — серебряная монетка, редкость в деревне, полетела в ладонь Стины. — За курочку, — оскалился Баюн.

Сундук первый Доска вторая

Майсара, уперев руки в широкие бёдра, смотрела, как мальчик вприпрыжку бежит за Котом.

— Далеко ли нам идти, э… волшебный Кот Баюн? — спросил Ари, догнав его уже за плетнём.

— Идти-то? Далеко, мальчик. Я древний, а не волшебный.

— Хватит ли нам еды? Надо было взять больше рыбы да лепёшек.

— В лес со своей едой не ходят. Лес нас прокормит, — промурлыкал Кот.

— Ой, что сейчас было! Я от смеха катался — Снежка с нами в поход просилась, — прыснул мальчик.

Кот Баюн посмотрел искоса, кивнул — правильно, девочка должна сидеть дома.

Солнышко забралось высоко и застряло в кронах сосен. Белёсое небо в перистых облаках отражалось в маленьких озёрцах, зарастающих ряской и камышом. Слабый ветерок еле слышно шумел в ветвях деревьев, разгоняя назойливых комаров и мошкару. Кот с Ари шли по бездорожью, во всяком случае, так казалось мальчишке. Иногда Кот наклонялся к траве, что-то высматривал. Раз подошёл к старой сосне и провёл лапой по древней, заплывшей янтарной смолой зарубке.

— Ага, нам туда, — удовлетворённо хмыкнул Кот, и пошёл уверенно на восток, веля мальчику не отставать ни на шаг.

Лес жил своей жизнью. В подлеске возились маленькие полосатые кабанчики. Свинья залегла неподалёку, под дубом, было слышно её похрюкивание — жевала опавшие жёлуди. Далеко, в пролеске, прошествовал могучий тур с огромными острыми рогами. За ним плелась пара коров, щипая травку. Телёнок скакал по поляне, помахивая хвостом, отгоняя слепней.

Где-то мяукнула большая кошка. Рысь, сытая после ночной охоты, лежала на ветке, незаметная в листве.

К полудню Ари, уж, на что бойкий парень, да ещё в сапогах — не босой, начал отставать.

Через сто шагов Баюн остановился, выбрал упавший ствол крепкой берёзы, сел. Вокруг звенели мириады насекомых, где-то стрекотала сорока, на верхних ярусах деревьев резвились белки, гоняясь, друг за дружкой.

— Ну-ка, возьми нож, да надери бересты, потом веток насобирай — только далеко не уходи! Будем костерок жечь!

Ари, вынув из корзинки нож, сделанный из бронзовой кромки, занялся делом, высунув от усердия язык. Мальчик придавил бересту веточками, сложив их шалашиком, сел, и стал слушать цоканье белок, кваканье лягушек. Потом он заскучал.

Забыв наказ Кота, Ари прокрался к ёлкам, пролез под нижними ветками, плоскими, тёмно-зелёными, свисающими до земли. Мягкие сапоги, сшитые дедом Ратаем из тонкой кожи, мягко и неслышно ступали по еловой хвое. Стараясь не наступать на тонкие сухие веточки, на красные мухоморы, мальчик с любопытством высунул нос на освещённую солнцем поляну. Но вместо розовой кашки-клевера, белых ромашек, чуть слышно звенящих сиреневых колокольчиков, поляну покрывала светло-зелёная ряска. Жёлтые кувшинки раскрыли свои коробочки посреди тёмно-зелёных плавающих листьев. Вода почти не угадывалась, лишь у дальнего берега трясины серебрилась светло-голубая полоска, обрамлённая коричневыми, в жёлтом пуху, камышами.

На длинном осклизлом бревне, торчащем из воды, обросшем мхом и лишайником, спиной к мальчику сидела молодая девушка с распущенными зелёными волосами. Мальчик застыл, словно выпь посреди тростника, от изумления у него перехватило дыхание. Девушка смотрелась в воду, расчёсываясь, гребнем, и пела песенку. Особенно поразил воображение мальчика рыбий хвост, покрытый золотисто-зелёной чешуёй. Вила игриво плескала им по воде, разгоняя белые лилии.

— Тише, — мягкая лапа закрыла рот мальчику, — Не вспугни, неслух. Я где тебе велел быть? Я думал, их не осталось на белом свете, — прошептал Баюн. Как он подкрался, мальчик не понял — не хрустнула ни одна веточка.

Вила играла и забавлялась, но вдруг в лесу хрюкнуло, завыло, затрещали кусты. Показалось страшное существо, настолько, что у Ари душа провалилась в пятки. Оборотень скакнул на длинных когтистых лапах, колени у него согнулась назад. Пасть зверя ощерилась длинными клыками, глаза светились даже днём. Морда походила на волчью, но дышащую злобой и тёмным разумом. Не успел мальчик моргнуть, как оборотень выпрыгнул на узкую полоску сухого берега, мышцы его чудовищно напряглись. Зверь надеялся допрыгнуть до русалки, несмотря на приличное расстояние. Раздался пронзительный визг — вила заметила чудовище. Оборотень прыгнул. Так и запомнился он мальчику — на мгновение зависший в воздухе в блеске брызг, поднявшихся от падения русалки в воду.

Баюн вдавил голову мальчика в труху, упавшую с елок, вскочил на ноги, стремительно выкинул правую лапу по направлению к зверю. Хоть одним глазком, но мальчик заметил неизвестно откуда взявшуюся серебряную молнию.

Зверь упал на скользкое бревно. В тот же миг серебряный диск врезался ему в шею, чуть ниже ушной раковины. Оборотень издал страшный вопль, задёргал лапами и головой, хвост его заколотил по бревну. Из раны потекла багрово-чёрная кровь, пошёл дымок с неприятным запахом палёной шерсти. Затем, оборотень затих, мальчик стал гадать — страшное чудовище погибло или только притворяется?

Ари выскочил из-под ели и подбежал к Коту. Долго отплёвывался еловыми иголками, трухой от шишек, вытрясал из волос муравьёв и мокриц.

Они подошли к трясине, раздвинув камыши, уставились на страшного зверя. На морде Кота играли желваки — он думал, как подобраться к оборотню. Лодки на болоте не наблюдалось, вязать плот — необходимо плести верёвку, а где взять столько ивовых прутьев? А плыть — извините, не котовское это дело.

Вдруг рядом с телом зверя возник мощный бурун. Из воды, раздвигая листья лилий, появилась голова, большая, в ряске, с волосами, перепутанными длинными водорослями, с длинной зелёной бородой, растущей от глаз Водяного. Пальцы с перепонками гребли воду, помогая тому, кто вёз его на себе. Тело Водяного окуталось фиолетовыми листьями подводных растений, под бородой, на золотой цепи висела морская раковина, словно скрученный розовый пергамент. Наконец, появилась усатая пасть «чёртовой лошади» — Водяной ехал на огромном соме, который служил ему. От Водяного веяло холодом, каким-то древним, нечеловеческим ужасом. Ари спрятался за Кота, тот мягче, домашнее, ближе.

Дед одной рукой схватил тело оборотня, продолжив неспешный заплыв к Коту с мальчиком. Затем он разинул пасть, с торчащими в разные стороны чёрными кривыми клыками, словно у старой, заросшей мхом столетней щуки, захохотал страшно.

Когда Водяному осталось до берега немного, Кот вошёл по колено в воду, поклонился, коснувшись глади правой рукой.

— Дедушка Водяной, начальник над водой, не прогневи, что нарушили твой покой!

Водяной свирепо посмотрел на Кота, склонив голову набок, — А, это ты, древний Кот! Бери волколака, коль он тебе нужен, — по-старинному обозвав оборотня, дед без усилий швырнул тело к ногам Кота. Тот, наклонившись, извлёк из шеи зверя серебряный диск, спрятал его в заплечном мешке.

Ариант со страхом смотрел на мёртвое чудовище. Из спутанной шерсти, что закрывала морду, торчал чёрный нос без хрящевой перегородки, сморщенный, как у злобно оскалившейся собаки.

— За то, что спас вилу, проси, что хочешь. Может быть и дам, если много не попросишь, — пробулькал Водяной.

— Немного я могу и сам взять, — мягко ответил Баюн.

Оскалив чёрные зубы, хозяин вод приблизил бороду к морде Кота, пристально уставился в его таинственные зелёные глаза.

— Вила не нашего племени, сам знаешь. Её в русалки приняли, она была человеком! Хочешь, зови царицу русалок, а я рыбой заведую, а не водяными бабами. А вот серебряной чакрой ты меня порадовал. Думал я, что в Яви их больше не осталось, — сказал Дед. — Ладно, проси.

— Спасибо, старый, — смиренно промолвил Кот. — Чакра не моя — свою давным-давно истратил. Эту дал Агни в старые времена одному человеку — Васудеве. А потом она у меня оказалась.

Слушай, Дед, давным-давно шёл я мимо Кобыльева болота, и в одной трясине увидел ржавую воду. А нынче проходил — высохло то болото, и следов не осталось.

— Так вот чего тебе надобно! — изумился старик, потрясая начинающими сохнуть водорослями. — Что задумал-то? И так народы идут, текут, как весенняя вода… Вот что я тебе скажу, — наклонился к Коту Водяной. — Иди на реку Волхов, найди длинную заросшую старицу, в её петле растёт древний ясень. Там вода ржавая, и даже мои жабы там земляного цвета. Капля крови-руды, что сама Мать — сыра Земля пролила при творении, в том месте растёт вглубь, словно сосулька. Только сначала брось в воду подарок — местным вилам. Драхмы есть?

— Откуда у меня монеты, дедушка, — промолвил древний Кот. — У меня только вот что есть.

Пошарив в мешке, он выудил кунью шкурку. Водяной поморщился, затем гулко захохотал. Баюн прыснул, запустил лапу глубже, вытащил длинную полосу тонкой кожи, часто покрытую светлыми блёстками. У Ари перехватило дыхание. Слышал он про пресветлый вечный металл, что у конунгов на шеломах сияет, но видеть не приходилось — в семье была только одна серебряная ногата — на покупку коровы.

Водяной схватил пояс, присмотрелся, зачем-то понюхал жёлтые металлические гвоздики.

— Золотые заклёпки — тоже золото. Хорошо. Вот и договорились.

— С тобой, дедушка, в зернь играть не садись, — серьёзно сказал Кот Водяному, который уже дёргал сома за усы — поворачивай, дескать, нечего тут больше делать.

В этот момент у берега всплеснулась вода, раздался девичий смешок. Появились бледные руки, затем по воде расплылась грива зелёных волос, закрывшая высокую грудь, и, наконец, на собеседников весело глянули серые глаза русалки.

— Эй, хвостатый! Ты, ты, рыжий! Возьми подарок, за то, что спас меня от оборотня, — русалка раскрыла ладошку, в ней что-то сверкнуло синим.

— Благодарствую, красавица! Клянусь метлой Творца, я не за подарок спасал тебя от зверя.

— Упрям ты, как рыжий зырянин! Творец через мои руки тебя одаривает — не иди против сильного бога! Бери — чую, пригодится тебе.

Кот зашёл в воду ещё глубже, протянул лапу, взял перстень. В нём цветом морской воды переливался аквамарин.

— Старинная вещица! Из затонувшей ладьи, видать? Или клад шиши утопили? Слышал я, в Разбойном озере на дно лестница ведёт, а кто по ней пройдёт, тот бронзовый котёл с самоцветами увидит!

— Нет, рыжий, не из награбленного добра этот перстенёк. Давным-давно это было — бежал от погони царевич на сером волке! Тогда здесь текла широкая река — Лёд ещё таял. Князь и обронил игрушку для волшебства в воду! А звали его Арей, так мне подруги сказали.

В то время, как русалка игриво разговаривала с любезным Баюном, а мальчик, раскрыв рот, смотрел на них, водяной дед шумно сопел, пыхтел и плевался. Наконец, он не выдержал:

— Ну, русалочка, учудила! Сразу видно, в тебе кровь людского племени! Да, он мне золота меньше дал, чем ты ему вернула!

— Не злись, старый! Обмен равный, пусть владеет золотой вещицей! Всё равно, только Арей и помнил заклинания, что этот перстень оживляют, да где тот герой? Уж сколько веков-то пролетело, сотни? А боги молчат последнее время, спросить не у кого! Да и не скажет… богиня.

Я тоже, в конце концов, чего-то стою! — надменно произнесла девушка, и сильно плеснув хвостом, исчезла в глубине чёрного омута.

— Все готовы обобрать старого Водяного, никому нет веры, все научились торговаться! Вот молодёжь пошла, — бурча, старик медленно удалялся к центру омута, с каждым локтем погружаясь в родную стихию.

* * *

— Дядя Баюн, — робко спросил пришедший в себя Ари, — а как их зовут?

— Так и мы не представились, — усмехнулся Кот.

— Нет, ну, правда, — заныл мальчик. — Снурка, сестра, говорит, что у них очень страшные имена. Дескать, простой человек, услышав их, может окаменеть!

— Вот страсти! Нельзя нави свои имена называть — тот, кто знает тайное имя мавки, вилы, или водяного — тот может приказывать им, наговаривая заклятия. Потому боги запретили каждому встречному своё тайное имя произносить.

— А как же я? Меня Ариантом кличут, — важно сказал мальчик, — а сестёр — Снуркой да Снежкой. Еще старшие братья есть…

— Станешь старше — посадим тебя на комоня, да назовём тайным именем, — пошутил Кот, перебивая мальчика.

— Правильно надо говорить — на лошадь, — почему-то обиделся мальчик. — Комонями лошадей кличут древляне! Мне так дед Ратай сказал! Да, — вдруг он хлопнул себя по лбу, — а как же Кот Баюн? Вдруг кто-нибудь наколдует? чего?

— Так, то не имя. Просто прозвище прилипло. А тайное имя — оно не для каждого дня, только для особых случаев. Так что не переживай…

С этими словами Кот подошёл к телу зверя и пихнул его в бок, распахнул рыжую куртку, из-под рубахи вытянул поясок с многочисленными узелками. Зажав пояс в левой лапе, он стал потихоньку опускать его на шкуру волка. При этом, нащупывая узелок, зажимал его и шептал какие-то заклинания. Тело зверя перекорёжило, шкура зашевелилась, Ари от страха залез под еловые ветви, что росли шалашиком до самой земли. Когда поясок коснулся морды волколака, тот хрустнув сочленениями, сильно ударил Кота ногами в живот. От полученного удара Баюн согнулся пополам, но пояс не выронил, кинул его на загривок ожившего оборотня. Зверь вскочил, хватаясь за шкуру, которая трещала и распадалась на теле. Он поскакал в лес, проламываясь сквозь осиновый подлесок и заросли крапивы. Наконец, шкура окончательно облезла с убегающего существа, в кустах мелькнуло окровавленное человеческое тело.

— Ай, дядя Баюн, чего это он? — закричал Ари под елью.

— Забыл, я, старый дурак, что лапы у этой твари гнутся в другую сторону! — ругаясь, выпрямился Кот.

— Да я не про то! Как он ожил-то? Вроде мёртвый лежал, не дышал!

— Я хотел взглянуть на его человеческое лицо, а он обманул Кота, о, ямы Ваала! Оборотня убить трудно, — философски заметил Кот. — Надо было ему голову отрубить. Зато я ему оставил метку чакрой — не любят они серебро. Эх, волшебство в Мидгарде исчезает, — подытожил он.

— Серебро? — переспросил мальчик, в очередной раз, отряхиваясь от иголок. — У нас дедушка Зензевей мастер по серебру! Только в Чудово редко бывает — всё по лесам скитается, жилы ищет!

— Рудознатцы в деревне есть? Вот оно что! Ну, как не быть… Серебро стало важнее меди! Все хотят покупать!

— А как же! У нас народу в деревне много, есть и торговые люди! — похвастался мальчишка. — Ещё зимой гости бывают! Расскажешь мне про оборотней? Только не на ночь, а то я забоюсь.

— А я сам-то кто? — ухмыльнулся Кот.

Вечером Кот достал из мешка огниво, мальчик с любопытством принялся рассматривать его — в Чудово такая вещица водилась не в каждом доме, часто соседи ходили друг к другу, чтобы одолжить горячих угольков. А огниво с железным кресалом было только у пама — старосты и колдуна в одном лице, куплено на торжке за немалое количество пушнины.

Кот достал кремень, тщательно отожжённый в углях, стал чиркать его о кресало — овальное кольцо из железной пластины, изукрашенное узором. Ого! Такого богатого огнива Ари ещё не видел! Искры летели вниз, попадая в тонкую трубочку, отлитую из красноватого закопчённого металла и прикреплённую к кресалу колечком. В медной трубке находился сухой трутовик.

Наконец, искра подожгла гриб, он задымился. Баюн осторожно подул, смешно вытянув губы. При этом мальчику показалось, что Кот опечален. А может, почудилось — такое часто случалось с чудью.

Показался огонёк, он поджёг тонкую витую плёнку бересты, лежащую в основании сложенного мальчиком костра.

Кот подмигнул Ари большим зелёным глазом, отошёл на десяток шагов к старой ели, сунул лапу в сплошную стену веток, достал двух серых упитанных зайцев. Когда успел? Затем он снял шкурки, выкинул их в кусты на поживу мелким хищникам, птицам и жукам, насадил тушки на веточки. Когда костёр прогорел, воткнул веточки так, чтобы они зависли над угольями.

— Вот лес нас и накормил, — заявил Кот, наблюдая, как жир капает на шипящие угольки.

— Хлебца бы, — вдруг попросил Ари. — У нас осенью ржаной пекут, пока зерно есть. А к весне бабы просо толкут — лепёшки пекут, вкусные!

— Возьми вот, поешь, — Кот достал из-за пазухи пару луковиц.

Ариант узнал желтоватые луковицы саранок, что цветут большими оранжевыми цветами с чёрными точками. Он взял их из лапы Баюна, отряс землю, стал отщипывать от луковки чешуйки, тут же отправляя в рот. Луковицы безвкусные, маслянистые, но хорошо утоляют голод.

Подоспели зайцы. После обжаривания на костре они стали подозрительно тощими, но от них шёл соблазнительный запах. Ариант задумался, вспоминая про кабанчика, зарезанного осенью на сало. Мужики палили щетину — тут же пили горячую кровь, жарили мясо. Потом пришли жёны, отобрали кабанчика на засол — купцы из Соли Вычегодской всегда привозили соль.

Зайцы закончились быстро — тонкие косточки, одна за другой, улетали в кусты. Там мелкие зверьки — соболи, норки, горностаи, невидимые во тьме леса, дрались за вкусную поживу.

— А в мешке ведь и лепёшки есть, и варёное мясо, — сонно прошептал Ари.

Кот накрыл мешок туловищем, растопырив лапы, промурлыкал, — Это нам на чёрный день, сейчас нельзя, не дам.

Путешественники улеглись возле костра. Кот смотрел на вечернее розовое небо, на него же чёрными пальцами указывали верхушки елей. Зажглись звёзды — в каждой жила душа умершего человека. Когда-то, очень давно, в древние века, его первая жена Лиска рассказала байку — когда число людских душ достигнет числа звёзд — тогда людской род покинет Мидгард, и уйдёт искать счастья в новые миры, где и звёзды, и боги будут иными.

Мальчик давно спал, примостившись поближе к углям, краснеющим в костровище. Он прижался спиной к стволу упавшей берёзы, инстинктивно ища защиты от сырости и тёмного ужаса, притаившегося во тьме леса, за кругом света, который всё сокращался и сокращался по мере затухания огня.

Коту не спалось, он лежал на спине, подоткнув под бока рыжую кожанку и подложив под голову заплечный мешок. Внезапно чуткие уши Кота уловили осторожные шаги. Медведь так не ходит, он не выбирает место, куда можно поставить лапу — так бесшумно может ходить только человек. Или не человек, что ещё хуже. Кот подобрался, готовый в любое мгновение вскочить и броситься на неведомого врага.

— Мир добрым людям, — раздался бодрый старческий говорок. — Примите странника к огоньку!

В круг слабого света вошёл низкорослый старик, под соломенной шляпой спутанные волосы ложились на седую бороду. В руках путник держал рогатину, выполняющую роль посоха.

— И тебе мир, странник, подсаживайся к костру, — приветливо промолвил Кот, повернув морду.

Старик всмотрелся в того, с кем говорил, с трудом подавил желание шагнуть за пределы светлого круга и исчезнуть, растворившись во тьме леса.

— Не бойся, я тот, о ком ты подумал — Кот Баюн, — представился Кот, помахав лапами в сложном ритуале, демонстрируя, видимо, отсутствие оружия. — Мальчик Ариант из деревни Чудово меня уже не боится, мирно почивает! — голос древнего существа приобрёл оттенок иронии.

Старик бочком придвинулся к мальчику, заглянул в его лицо, задумался, потом, видимо, узнал своего, деревенского.

— Я старик-лесовик, по лесам хожу, по горам горбатюсь, — начал было скороговоркой дед, но Кот перебил его, оскалив зубы, блеснувшие во тьме. — А зовут тебя Зензевей, и в мешке у тебя серебряная руда.

Старик схватился, было за мешок, потом остановился, усмехнулся:

— Вижу, вижу, с кем говорю! Мне моя бабка рассказывала, как видала тебя в молодости, только в иных краях, в тех, что лежат на полдень!

— В Самвате, что ли? — навострил уши Кот. — Место там удобное, на Днепре. Твоя бабка в Самват была продана рабыней, а потом выкуплена?

— Как ты узнал? — изумился старик, чеша затылок растопыренной пятернёй. — От древнего Кота ничего нельзя скрыть!

— Тоже мне загадка, — усмехнулся Кот, зевнув во всю огромную пасть, — дорога на юг одна — и зовётся она — Днепр. А там крепость — Самват, которую Кыевом кличут. Кыевом она стала зваться после правления князя Кыя, которому помогал велет Михаил, сын Велеса. Но, оставим древние предания. Расскажи-ка мне, Зензевей, пока малый спит, что в Чудове творится?

Старик присел на берёзовый ствол, помешал веточкой угли в костре, нахмурился.

— Коль ты там побывал, то сам и догадался, видать. А меня пытаешь беспричинно. Пам Папай с богами говорит, но они молчат. Когда боги молчат — нежить силу набирает. А где нежить — там людям горе, добрым духам упадок. Да и волшебные народцы её сторонятся.

— Сдаётся мне, что злые силы совсем близко к селению подобрались. Как бы ни завёлся в Чудово оборотень. Недавно я встретил одного…

Старик уже доел скудный ужин, а древний Кот всё говорил:

— Оборотни бывают разными. Когда-то по земле бродили оборотни, сотворённые в минуту гнева, или по корыстным причинам мелкими божками. Герои старинных племён — невров, эллинов — могли по своей воле перекидываться в зверей. Юная Лето, мать Аполлона и Артемиды, спасаясь от гнева Геры, волчицей прибежала из Невриды в Элладу, в окрестности Фив, и там родила близнецов. Позднее, подросшие детки заступились за мать, которую оскорбила Ниобея — дочь титана Тантала, жена фиванского царя Амфиона. Дескать, у меня уже четырнадцать детей, а у тебя всего двое. Аполлон и Артемида, семя Зевса Олимпийца, перестреляли из луков всё семейство фиванцев…

Основателей Рима, братьев-близнецов Ромула и Рема, тоже родила волчица-оборотень. Она их и вскормила в волчьей личине. Народу же сказали, что Рея Сильвия, принцесса-весталка, нарушившая святой запрет на рождение детей, утоплена в Тибре. Служительницами Весты могли быть только девственницы, раз пошла под мужа — уже невеста. Правду знали немногие — царь Альб Лонг Нумитор — её отец, и великий герой Эней, её дед, приведший племя латинцев на землю этрусков.

Рею соблазнил бог Марс, известный эллинам, как Арес, а чуди — как Перун.

Кроме того, — рассуждал Баюн, — оборотни бывают навьими. Подземные боги выпускают своих слуг, чтоб они несли на землю зло, сокрушали людей, их силу и мужество, воровали детей, девушек. Таких оборотней убить тяжело, они уже мертвы, можно только загнать их обратно в Навь. Если такой волколак в человечьем обличье снюхается с ведьмой, то плодом их нечистой связи станет упырь, при жизни — колдун, как правило, имеющий хвост.

После смерти такой упырь, зарытый в землю, просыпается от замогильного сна, начинает грызть своё тело. Потом он вылезает из могилы-домовины, ищет добычу, чтоб напиться крови.

Если, разрыть могилу вампира — он и через год будет лежать нетленным, со свежей кровью на губах.

Бывают ещё оборотни, которых злые колдуны и ведьмы превращают в зверей по злобе или в наказание за проступки — на длительный срок, а то и навсегда. Ещё и условие придумают — дескать, пусть красна девица, полюбит такого и поцелует, тогда зверь опять станет человеком. Для сотворения зла ведьме нужен волшебный кнут-самобой или трава-тирлич, что растёт на Лысой горе под Кыев-градом, и собирать её надо в Купалову ночь. Значит, надо иметь знакомства со злыми киевскими ведьмами. Плюс уметь плести заклинания.

— Кого же ты встретил на болоте? — прошептал старик. — Скорее всего, несчастного человека, покусанного оборотнем. Зачем он напал на русалку, которая никакого отношения к чёрному колдовству не имеет?

— Слушай, старый, беспокойно мне. Сделай так — иди на реку Волхов, найди в заросшей старице древний ясень, вода там рыжая, железная. Вели кузнецам корзинами выгрести болотный камень-руду. Куйте мечи, шлемы, латы и пики. Я объявлюсь ближе к весне, ждите.

Старик тихо попрощался, исчез во тьме леса, как будто его и не было.

Чем дальше в лес уходили путники, тем больше зверей встречалось на пути. Несколько раз видели рысей, крадущихся за новорожденными оленятами со светлыми спинками и жёлтым горохом пятен на дрожащих боках. Огромные ели царапали острыми вершинами блёклые небеса, в их ветвях стрекотало, шуршало, чирикало, сыпались мелкие веточки, скорлупки от шишек. Путники шли по сплошному ковру из жёлтых иголок, лишь изредка сквозь него пробивались листья манжетки, кислицы, лесной фиалки. Тут и там в рыхлой мягкой подстилке блестели стайки маслят, белые грузди прятались меж корней, повсюду были рассыпаны весёлые разноцветные сыроежки.

Сухие ветки лезли в лицо, лес становился всё темней, стволы деревьев толпились чаще и плотнее, зелень ветвей уползла наверх, туда, где шла борьба за скудные лучи солнечного света.

Кот Баюн с мальчиком упрямо шли на восток, обходя глубокие промоины, оставленные весенними ручьями. Иногда посреди леса торчали огромные камни-останцы, в незапамятные времена, притащенные Льдом с севера. В жаркий полдень Кот сделал короткую остановку и разлёгся на плоской поверхности камня. Он подставил летнему солнышку спину, закрыл глаза и тихонько о чём-то замурчал. Ари сидел неподалёку, сломав прутик и обдирая с него зелёную кору. Просто так — ведь интересно, как всё устроено.

Вдруг уши Кота вздрогнули, слегка приподнялись. Вдали возник неясный шум, похожий на шуршание, как если бы стадо овец спешило домой по сухой осенней листве.

— Беги вниз, — вдруг нервно закричал Кот, — залезай под валёжину!

Путники скатились с останца под еловые ветви, побежали, пригибаясь, к упавшему дереву в зелёной бороде изо мха и лишайников, что висело, зацепившись за собратьев. Шуршание усилилось, по верхам, попискивая, двигалась тёмная туча, закрывая собой кроны деревьев.

Мальчик юркнул под ствол, сверху свалился котяра, больно придавив ему ноги, однако, успев накрыть Ари рыжей курткой.

Стволы начали мелко дрожать, туча внезапно разбилась на множество ловких тел, просветлела от белых животиков — зверьки летели по верхушкам деревьев, ловко перескакивая с ветки на ветку, хватая всё, что попадалось на пути. Вниз летели скорлупки от яиц, лежащих в укромных гнёздах, зазевавшиеся хозяева тоже шли на корм, так, что и косточек не оставалось — на землю медленно летели цветные пёрышки.

— Видишь, горние идут! — прошептал Кот на ухо Ари, уткнувшемуся лицом в траву и закрыв голову руками. — Стая горняя. Их горностаями кличут.

Вдруг перед самым носом Кота появилась любопытная мордочка с чёрными бусинами глаз, зверёк запищал, заверещал, застрекотал, куснул Баюна острыми зубами за чувствительный нос.

— Брысь! — крикнул Кот, потирая нос.

Махая лапами, древний Кот попытался отогнать назойливого горностая. Тот залаял, запищал, тут же возле него появилось ещё несколько голодных зверьков. Они выскакивали, шипели, кусали Кота за морду. Баюн орал дурниной, шерсть его встала дыбом, из укусов текла кровь. Вокруг каруселью кружились неуловимые наглецы, белые снизу, с тёмными спинками, со смешными ушками и острыми коготками.

Наконец, Кот вскочил, зелёные глаза горели, он вытянул когтявые лапы, зацепил одного, самого наглого хищника. Что-то хрумкнуло, во рту у Кота зачмокало, в траву полетела шкурка с хвостом и лапками. Стая бросилась на окровавленную тушку, затем отвлеклась на перепелиный выводок.

Шуршание и писк постепенно стихали, туча уходила на закат, превращаясь в тёмное пятно, верхушки елей перестали трястись.

— На закате мыши расплодились, — заметил Кот. — Значит, жди в Европе моровой язвы. Викинги грабить франков не пойдут, будут в Балтике пастись.

— Европа — это что?

— Это земли за Чудским озером. До Гибралтарских столбов. Их так эллины назвали.

* * *

Посреди елового леса лежала возвышенность, окаймлённая плоскими холмами, стёртыми почти до основания дождями, ветром и великим Льдом. В уютной горной ложбине вода падала с гранитного уступа в глубокий омут, маленькое озерцо по берегам поросло камышом, ивой и осокой.

Над омутом, вымытым падающей водой, на

толстой ветви дуба сидел Кот. Он легкомысленно болтал лапами, на берегу стояли растоптанные красные сапоги с прорезями для когтей. Кот держал большой плетёный сачок.

Из омута, обрамлённого камышами, выглядывали любопытные пескари. Кот мырчал на них, махая лапой, и они ныряли, громко хлопая по воде хвостиками. Вдруг Кот насторожился, глаза с узким вертикальным зрачком зажглись зелёным фосфоресцирующим светом. Молниеносный взмах сачка — тонкая ручка выгнулась, во все стороны полетели солнечные брызги, в сачке барахталась большая золотистая стерлядь. Кот вынул рыбу, положил в мешок из-под съеденной домашней еды. В мешке уже лежали, переложенные травой, толстые форели и хлюпающий жабрами сазан.

Окружающий мир до самых небес наполнился звуками. Шум падающей воды перекрывался кваканьем лягушек и звоном стрекоз. Высоко в небе резко кричали молодые соколы, в ветвях деревьев, шумящих на летнем полуденном ветру, пели соловьи и скворцы. Где-то высоко, на крутых берегах речки, в зарослях осин и сосен шумели кабаны, ломало кустарник стадо пятнистых оленей, далеко, на пределе слуха мяукала большая хищная кошка. Солнце, ярко сиявшее в каком-то даже не голубом, а лазурном небе, казалось намного крупнее обычного, облака громоздились белыми дворцами и куполами, кристальный воздух

был первобытно чист и свеж. Горизонт был далёким, уходящим в бесконечность, где-то на пределе видимости, облака, казалось, касались верхушек деревьев. И только на дальнем юге над зелёными волнами деревьев высилась сторожевая башня, да высоко в небесах летел по своим делам ярко-золотой в свете полуденного

солнца молодой Горыныч. Открыв от изумления пасть, Кот проводил его взглядом, пока тот не скрылся за холмами. Становилось жарко, мешок наполнился, и Кот осторожно слез с ветви.

На склоне холма, в частом ельнике, отбиваясь от злых комаров и надоедливых оводов, Ари жёг костёр. Сушняк быстро прогорал, и мальчик подкладывал ветки — Кот сказал, чтоб углей было много. От кострища прямо в небеса шёл раскалённый воздух, дыма почти не было, тепло от углей сливалось с солнечным полуденным жаром. Ари смотрел на угли, там плясали огненные человечки, по раскалённой древесине угольков пробегали таинственные письмена на каком-то позабытом древнем языке.

Кто-то очень тихо шёл по лесу. Ари лёг на землю, затаился, прислушался. На лице его расползлась улыбка, мальчик распознал шаги Баюна, который утром ушёл на ручей за рыбой. Довольный Кот что-то тихонько мурчал, под мышкой он нёс охапку мясистых тёмно-зелёных листьев водного растения. Достав из мешка рыбу, Кот обернул их листьями, положил на угли. От вкусного аромата у Ари потекли слюнки. Кот взял сырую форель, острым когтем распорол белое брюшко, достал икру. Красным шершавым языком стал слизывать её с лапы, жмурясь от удовольствия.

Достав рыбу из костра, Кот посыпал её золой. Путники стали жадно поедать нежную мякоть, особенно старался Кот, урча и облизываясь. Ари ел рыбу, выплёвывая в траву кости, и думал о важном деле — он никак не мог придумать, как ему называть Кота. Наконец, он решился:

— Это ничего, что я вас на «ты» называю? Можно ли вас величать дядя Баюн? А то говорить «Кот Баюн» как-то не с руки. Это всё равно, что нашего пама звать «человек Папай», или ведунью «ведьма Стина».

— Ты думаешь, что Стина не человек? — удивился Кот.

— Ну, она не такая, как все, — ответил мальчик. — Она на бересте чертит резы, собирает от болезней травы, правит свадьбы. Её даже сам пам побаивается, хотя он-то никого не боится!

Кот ухмыльнулся, вспомнив мужчину, ползущего по окровавленной траве, сразу после битвы на дворе Скилура.

— Она одна живёт? — спросил вдруг Баюн, — А где её муж? Где родичи?

— Родители её неведомо где, а ведам она училась у словенского волхва. Она же не с Чудово. Она к нам пришла, пам её ведуньей и оставил, наша-то старая была. Но это было давным-давно — ещё до меня.

— Значит, она, и вправду мир повидала, — сказал задумчиво Баюн, — Не всю жизнь в чудской веси в печурке ковырялась.

— У нас деревня, — упрямо поправил Ари древнего Кота.

— Ишь, ты! Упрямый, правильный! — захохотал Кот. — Ну-ка пойди, постирай рубахи в ручье, да сапоги поставь просушиться на солнышко!

Холмистая местность осталась позади, лес опять потемнел, посуровел. Яркое летнее солнышко лишь изредка заглядывало под полог еловых ветвей, внизу было сыро, мрачно. Чем чаще росли деревья, тем выше поднимались еловые лапы, освобождая место корявым стволам с острыми сучьями, с переплетёнными сухими веточками. Они лезли в глаза, ломались в руках, сыпались за шиворот.

— Дядя Баюн, сколько дней идём, а конца пути нет, — тихо сказал Ари, опустив голову. — Скоро ли уже пещеры-то?

— У вас в деревне болтают про пещеры? — оглянулся Кот. — Вот коровьи боталы! С чего ты взял, что мы идём в Дальние пещеры? Там рудознатцы ползают, золото да серебро ищут! Вот им Хозяйка покажет, где раки зимуют!

— Так мы не идём на Каменный Пояс?

— Ну, ты учудил, — улыбнулся Баюн. — Ты что ж, думаешь, я через всю Великую Пермь потащился бы искать мальчика, наподобие тебя?

— Значит, не в Дальние пещеры, — улыбнулся мальчик. — Значит, ты где-то недалеко прятался. Дедушка Ратай толковал как-то, что на восходе стоит стольный город Белозерск, а ещё дальше живут солевары — оттуда зимой купцы соль привозят, — похвастался Арии своими познаниями.

Кот удивлённо посмотрел на смышлёного парнишку и подумал, что знания всё-таки имеют свойство накапливаться и передаваться.

Пройдя минут десять, он вдруг остановился, стал принюхиваться, обнажив белые клыки. Когти вылезли из сапог сквозь прорези, хищно ощетинились в разные стороны. Баюн долго стоял, смешно сморщив нос, поводя большой головой с треугольными ушами, наконец, хмыкнул, подкинул плечами мешок, оглянулся на Ари и бодро зашагал, проламывая паутину сушняка.

— Что там? Учуял что-то? — быстро шагая за Котом, спросил мальчик.

— Я же Кот, — задрав нос, сказал Баюн. — Свои метки и учуял. Путь теперь не долог!

— Вот как, — удивился Ари, — Как же я сам не догадался? Кошки да собаки всегда свои владения метят. А я к тебе, дядя Баюн, совсем как к человеку относиться стал

— Ничего, ничего, — промурлыкал Баюн, — относись, как к человеку, потом ко мне легче привыкнешь в человечьем обличье. Главное — сейчас дойти до места. Там скажу, что делать.

— Сколько секретов у волшебных существ, — опять подивился мальчик, — Совсем как у кузнецов или у старика Зензевея. Он у нас знатный рудознатец!

— А я разве нет? Я в пещерах много лет провёл, все самоцветы мне знакомы, — похвастался Кот.

Внезапно он остановился, как вкопанный, полез неуклюжей лапой за пазуху, в потайной карман. «Там у него спрятан серебристый диск», — подумал Ари, озираясь, — «Что может испугать лесного Кота, храбро сокрушившего памову дружину на его, Арианта, дворе?»

По верхам ельника прошло дуновение, деревья заскрипели страшно и тоскливо, на мальчика посыпалась труха, сухие иголки. Прилетела зелёная шишка, ударила Кота в лоб, он подскочил, загривок встал дыбом, из-под верхней губы блеснули острые зубы.

Треснуло, зашуршало сначала слева, потом справа. Ветер опять дунул, стало совсем темно — солнце скрылось за набежавшей чёрной тучей. В полумраке засветились жёлтые глаза, кто-то тихо завыл, потом неожиданно умолк. Шорох, громкое дыхание слышалось с разных сторон, наконец, меж деревьев показались серые приземистые фигуры.

Кот подхватил осоловевшего от страха мальчишку, встряхнул его, дал лапой подзатыльник. Ари пришёл в себя, заозирался, присматривая, куда бы ему залезть. Баюн подскочил к старой ели, ветки которой были особо толстыми и длинными, подсадил мальчика. Ари влез на ветвь, обхватил дерево понадёжней, тихо застонал, полез выше.

На поляну вышли волки, недобро усмехаясь оскаленными мордами. Ариант прижался щекой к смоляному стволу ели, скосив глаза, посмотрел вниз. Волосы его встали дыбом, зашевелились, глаза вылезли из орбит. В середине стаи на матёром светло-сером волке сидело страшное до смертного ужаса существо. Кожа его древнего морщинистого лица была обезображена серыми пятнами, из-под тонкой губы торчал жёлтый клык, но самое страшное — ногти этого порождения ночи свисали с безвольно опущенных рук почти до земли.

— Меня зовут Граабр, — прошипело существо, и Ари понял, что оно никого не боится. — Я пришёл сюда, чтобы узнать — по какому праву глупый кошак хотел убить моего слугу? Убить этим ужасным серебряным диском, которому нечего делать в Мидгарде.

Волки переглянулись, с оскаленных морд закапала слюна, все сделали шаг вперёд, сжимая кольцо вокруг Кота.

— Каким диском? — усмехнулся Баюн, выпустив из лап острые когти, — Блестящим? Причиняющим мучения навьим оборотням, прикоснувшись к их чёрной крови? Кстати, почему чакра не убила, а лишь ранила твоего слугу? Магия в Мидгарде закончилась?

— Кроме того, мокрая рыба Квара отдала кошаку награду, обещанную мне древним героем, — повысил голос Граабр, проигнорировав обидные слова Кота.

— Так вот ты зачем здесь! — удивился Кот, запоминая имя русалки. — Стал брать за услуги перстнями? Кстати, расскажи, как тебя Арей оседлал?

— Молчи, древний враг нашего рода, — Граабр оскалил жёлтый клык. — Никто меня насильно не седлал. Князь Арей украл у царя бореев дочку, звали её Ладой. Кинулась царская дружина в погоню за похитителем, и догнала бы — конь у князя пал, да ничего не вышло. Обернулся я бурым волком и увёз молодых далеко на юг, не догнали их бореи. Обещан мне был за это перстенёк, что желания выполняет, игрушка из Вальхаллы, а может, из Вирия. Он нам нужен, так как скоро очередная страница бытия этого мира будет перевёрнута. Отдай мою награду, обещанную Ареем! — сверкнул красными глазами царь оборотней.

— Вот ведь чудеса, я не слышал эту историю, — невозмутимо ответил Баюн. — Так это, значит, колечко Фригг! Оно без особого заклинания никогда никому не подчинялось! Поэтому хитрый Арей и посулил его тебе. Только откуда оно у него взялось? — удивился Кот. — Никак, наш герой в окно к Фригг лазил? И куда ваш тупой Фенрир смотрит? Ах, он ведь привязан верёвкой, сплетённой из тишины кошачьих шагов!

— Да провались ты в Нифльхейм! Ты оскорбил Фенрира, моего предка! — брызгая слюной, заорал Граабр, скинув медвежью шкуру. — Последний раз говорю, отдай перстенёк!

Граабр спрыгнул с волка, шлёпнул зверя по спине. Волк отбежал и сел, глаза его горели страшным жёлтым огнём. Ари прилип к стволу ели, ни жив, ни мёртв. Мальчику остро захотелось, в избу к маме, и чтоб дверь была на запоре. Но перед ним был не родной дом, а поляна с обозлёнными существами, одно из которых сотрясалось в превращении. Морда его вытянулась, покрылась шерстью, вылез второй клык, ноги превратились в вывернутые лапы волколака. Затем оборотень перекинулся ещё раз, на этот раз превращение прошло легче, он встал на четвереньки и оказался огромным бурым волком.

— Всё, всё, всё! Мыр! — Баюн, выставив вперёд лапы, сделал несколько шагов назад. Хвост его нервно дёргался, шерсть на загривке стояла дыбом.

Сердце Арианта застучало часто, словно горох в сушёной тыковке — волк уставился на мальчика. Затем его пасть расплылась в усмешке, он проговорил тяжело, с подвыванием, — Я сейчас съем этого мальчика, если глупый кошак не отдаст мне перстень!

Волки, молча сидевшие, встали, сделали шаг, затем вновь сели. Они тоже улыбались, и от этих волчьих улыбок Ари чуть не расцепил руки. Над головой ухнула большая сова, поводя круглыми глазами. Чтобы не стать похожим на мальчика-дурачка без имени, которого пам отвёл в дальние леса к Бабе Яге, Ари зажмурил глаза и замер. Стало не намного темнее, чем снаружи, но спокойнее.

— Что ты говоришь, великий потомок могучего Фенрира, сына Локи? — мягким, добрым голосом промурлыкал Баюн. — Это мой мальчик, практически мой ученик. Я, как честный и благородный Кот, сейчас же отдам законному владельцу — то есть тебе, прекрасный перстень Фригг, который попал в мои никчёмные, не оттуда растущие лапы по полному незнанию и недоразумению! Я так долго искал вас по всему лесу, звал, плакал, я так счастлив, что нашёл вас! Не нужен он мне, этот перстень! Подумаешь, колечко! Я ж не только с богами Вальхаллы знаком, я и в Вирии свой Кот, меня Даждьбог, дедушка словен, рыбкой кормил! Мне ещё много разных безделиц надарят! Я вот прямо сейчас достану из потайного кармашка этот бесполезный перстенёк. Вот он где лежит, обратите внимание! Для друзей открываю все тайны! — мурлыкающая речь Баюна лилась плавно, завораживающе.

Волки сидели, открыв от удивления пасти, Ариант распахнул глаза и с изумлением слушал певучую речь Кота.

Граабр расплылся в улыбке, его глазки закатились под высокий лобастый череп, из пасти потянулась вязкая слюна.

Кот снял заплечный мешок, поставил его на траву, дёрнул за кожаный шнурок. Затем встал на колени, смешно задрав хвост, выделывающий независимо от хозяина замысловатые пируэты, прогнул спину, запустил в мешок длинную лапу, стал там шарить. Граабр, несмотря на гипноз, всё же заметил необычную позу Кота, которая по собачьим понятиям выражала примирение, удовольствие, желание поиграть. Он решил, что дело сделано, перстень в его руках. Радость обладания ударила в голову, на секунду царь волков-оборотней забыл, что он сейчас не в страшном человеческом образе, и даже не в образе волколака, что на вывернутых лапах бегает по лесам, пугает баб и детей. Огромный волк, радостно виляя хвостом, так же, как и Кот, прогнув спину, вытянул лапы и оскалил клыки.

Кот Баюн подскочил, как будто наступил на осиное гнездо. Поза волка по кошачьим понятиям выражала угрозу. Баюн зашипел, глаза его загорелись зелёным пламенем. Длинная лапа молниеносно ударила Граабра по морде, из рваной раны брызнула тёмная кровь. Волк взвыл, бросился на Кота, и парочка покатилась по поляне, разбрасывая клочья шерсти по всей округе. Вой, мяв и грязные человеческие ругательства доносились из клубка тел. Изредка, дерущиеся враги на мгновение замирали, и взгляд Ари выхватывал то Баюна, дерущего когтями глаза Граабра, то волка, пытающегося укусить Кота.

Наконец, Коту удалось нащупать в кармане чакру. Вынув её, он с размаху всадил острый диск прямо в лоб оборотня. Ошеломлённый Граабр упал на спину, замахал лапами, со страшным рёвом покатился по помятой траве. Едкий синеватый дым струился из раны, волк начал обратное превращение в страшного царя оборотней. Сова, сидевшая выше Арианта, от ужаса чуть не свалилась ему на голову, мальчик заорал, перекрывая тонким фальцетом рёв раненого чудовища. Волки, подобрав хвосты, сгрудились в стаю и отбежали во тьму тёмного ельника, желтея оттуда хищными глазами. Кот, брызгая кровью из укусов и царапин, навалился на Граабра, пытаясь схватить волшебный диск, но, получив удар лапой, вернее, наполовину человеческой рукой, отлетел в сторону.

Схватив мешок, Баюн рыкнул на Ари, подбегая к толстой ели, — Прыгай ко мне на закорки!

Ари в воздухе извернулся худым телом, свалился на котовий загривок. Затем вцепился в шею Кота, ощутил острый запах крови, липкую шерсть волшебного зверя.

— Сижу! — крикнул он на ухо Коту, так, что тот шарахнулся, ломая сухостой. — Сматываем удочки, пока нас не сожрали!

Кот, прикрыв глаза, помянул Сварога, отца многих богов, известных в разных мирах, и поскакал в чащу, проламываясь сквозь сухие ветки. Волки, сразу же ставши чрезвычайно храбрыми, оставив одного из своих возле раненого хозяина, завыли и бросились в погоню. Баюн скакал по ельнику со скоростью льва, догоняющего оленя, едва не сбивая лбом огромные деревья. Сухие сучья разлетались с громким треском, тяжелые еловые лапы больно били в лицо, сверху падали гнёзда с птенцами, наверху громко стрекотали возбуждённые сороки, в спину бил волчий вой.

Внезапно лес стал редеть, между деревьями мелькнула светлая полоска. Огромными прыжками Кот Баюн с мальчиком на горбу вылетел из леса, сопровождаемый стаей разгневанных сорок, а также, что намного хуже — волчьим выводком за спиной. Самый наглый волк прыгнул, попытался ухватить Кота за красный сапог с дурацкими прорезями. Баюн, ослеплённый после сумрака леса, всё-таки догадался, что интуиция и везение вывели его к тому месту, где он проснулся несколько недель назад.

Ухмыльнувшись окровавленной мордой, Кот рявкнул, — Держись, парень! — и, разбежавшись, прыгнул через подозрительные кусты ежевики, что перегородили поляну наискосок. Стая волков ринулась, за Котом, радостно взвыв.

Первым в глубокую промоину рухнул ведущий волк, за ним, сбивая друг друга, попадали остальные. Внизу сочно шмякнуло о камни, вымытые бурным весенним ручьём, хрустнули кости, кто-то жалобно заскулил.

Кот с мальчиком упали на траву, растянувшись во весь рост. Ари собрал вопящим ртом цветы клевера, ухватил мирно дремавшую лягушку, потом сел, долго ругался шёпотом, отплёвывался.

— Так ты у нас рыбак? Рыбку любишь ловить? — от слов, сказанных прямо в ухо, мальчик подскочил, безумно уставился на окровавленного Кота.

— Что? Какую рыбку? — пролепетал он.

— Сам же сказал — удочки сматываем. А рыбку, какую? Стерлядь, например. Сёмга же у вас в речке не водится!

Мальчик бросил на кота ошалелый взгляд. Потом он переместился за древнего покровителя чуди. На краю поляны высилась каменистая горка. Возле самой земли, закрытое со всех сторон кустами, в каменной стене виднелось отверстие.

В пещере стоял затхлый воздух, пахло пылью, сухими грибами. Позади ярко сиял дневным светом круглый вход, словно всевидящий глаз, наблюдавший за медленно идущими в темноте путниками. Кот, ворча, пошарил лапой у стены пещеры, вытащил факел, сунул его Ари. Достал огниво, долго чиркал, раздувал трут. Наконец, огонь загорелся, по стенам побежали кривляющиеся тени. Впереди зияла тьмой другая нора, Баюн кивнул мальчику, стал пробираться к провалу. Ари, ободрённый огнём, полез вслед за Котом, осторожно нащупывая камни, рассыпанные в узком проходе.

— Дядя Баюн, кто прорыл эти норы? — спросил мальчик. — Неужели это ходы Великого Полоза, охраняющего подземные клады?

— Это подземные ручьи от тающего Льда промыли себе дорогу. А Полоз в норах не нуждается — он сквозь самый твёрдый камень проходит, словно нож сквозь масло. Живёт он на Каменном поясе, где земля полна самоцветами, здесь я его не встречал.

В открывшемся зале было намного прохладнее. С потолка свисали каменные сосульки, капали редкие капли, где-то слышалось робкое бормотание ручейка. Кот подошёл к стене, упёрся лапами, мышцы на спине вздулись, камень, на первый взгляд, бывший её частью, подался, отодвинулся.

Ари, проскользнув в узкую щель вслед за Котом, поднял голову — потолок здесь был высок, каменные сосульки висели почти до пола, местами сросшись с наростами, растущими из пола, они образовали красивую сеть с многочисленными отверстиями, проходами и арками. В одной из арок виднелось каменное ложе с накинутой на него шкурой. Тишину пещеры оживлял ручеёк, струящийся по камням. «Так вот где волшебный Кот спал целый век», — неожиданно осознал Ариант, и ему стало беспокойно, что он узнал эту страшную тайну.

Кот взял мальчика за руку и подвёл к узкому отверстию, чернеющему в дальней стене на уровне груди Ари. В отверстие протиснуться можно было с трудом, мальчик зябко передёрнул плечами.

— Ари, ты смелый парень, — мягко промурлыкал Баюн. — Не испугался водяного, русалки и оборотней. Надо проползти по этой норе до конца и вернуться назад. Ползти всего ничего — двадцать локтей. Внутри маленькая пещерка, воздушный пузырь в камне, там нащупаешь сундучок — и сразу назад.

Ариант посмотрел на Кота Баюна, кивнул.

После того, как мальчик вылез из гладкой, как лёд, норы, в каменный зал с арками, Кот схватил сундучок, прижал его к себе, заплясал по пещере, бормоча:

— Слава Сварге, не разбили, не нашли, не похитили! Пора мне в людском обличье побыть! Скоро, скоро, уже сейчас, сейчас! — морда Кота расплылась в улыбке, он был возбуждён — поход закончился удачно.

— А что это такое? — потянулся к Коту мальчик, пытаясь разглядеть вещицу.

Кот жадно прижал сундук к себе, — Это моё! Ты бы пошел погулять, в светлую пещеру — тебе тут нельзя!

— Как лазить куда-нибудь — так льзя, — проворчал Ари, и полез в первый зал, с твёрдой решимостью подсмотреть, что будет делать древний Кот.

Баюн, убедившись, что Ари покинул его, встряхнул сундучок несколько раз — внутри что-то глухо звякнуло о медные стенки. Кот сел на большой плоский камень и осторожно открыл крышку. Зацепил когтем истлевшую тряпку, вытащил свёрток.

— Вот он, вот он, уже скоро, скоро, — бормотал тихо Кот, разворачивая ткань. Вдруг его уши вздрогнули, повернулись набок. «Все на свете мальчишки одинаковы, всегда им не терпится всё увидеть, всё узнать», — подумал Баюн, доставая на свет небольшую шкатулку, украшенную самоцветами — красными и голубыми.

Кот поставил её на камень, сосредоточился. Сначала ничего не происходило, затем Баюн стал напевать какой-то мотив, всё время, повторяя одну и ту же фразу на неизвестном мальчику языке.

Крышка шкатулочки отворилась, и Кот застыл в восторге, уставившись на то, что лежало внутри. Он оглянулся, глаза его сияли зелёным внутренним светом, лапы тряслись.

Осторожно, не дыша, Ари наблюдал за Котом, лежа на острых камнях.

Баюн достал белый металлический браслет, осторожно приложил его к своему наполовину черному, наполовину розовому носу, зачем-то даже лизнул его шершавым языком.

Прошло несколько мгновений, затем, как показалось Арианту, браслет узнал своего хозяина, засиял по-особому, даже камни на шкатулке радостно вспыхнули. Кот, стоящий посреди пещеры в полный рост, вместе с красными потёртыми сапогами с прорезями для когтей, с кожаной курткой, со старым заплечным мешком и поясом — вдруг осветился ярким призрачным светом. Затем, из шкатулки пошёл синий дым с металлическим привкусом, на шкатулке замигал красный камень. Кот сунул в неё браслет, вместе с рваной тряпкой запихал в сундучок, подскочил к стене и, засунув его в отверстие, изо всех сил ударил по нему лапой. Вдалеке тихо звякнуло. Кот постоял мгновение, мявкнул: «Неужели сломалось?»

Ари закрыл глаза, свет был слишком ярким, в голове отпечатался образ волшебного Кота, загорались и гасли маленькие молнии. Когда же мальчик открыл глаза — на месте Кота стоял человек с белыми спутанными волосами, без растительности на лице, слегка курносый, с бледно-серыми ледяными глазами. Он посмотрел на руки, сжал и разжал кулаки, пальцы его, длинные и тонкие, были украшены длинными ногтями.

Человек полез в мешок, достал кинжал, с удовольствием проделал несколько пируэтов и приёмов, держа нож в левой руке. Куртка на нём висела мешком, так как человек был худощавее и ниже ростом. Он подошёл к стене, немного повозившись, закрыл вход в дальний зал.

Мальчик попятился в первый зал пещеры, успел встать, отряхнуться, сесть на камень с невинным выражением лица. Из норы вылез беловолосый человек, кивнул Ари, негромко сказал:

— Привет, Ариант, я и есть Кот, гуляющий по разным мирам. Однако, для знакомых — просто Кот Баюн. Понял, как всё плохо? После сна мне трудно обернуться в человека. Происки одного древнего бога.

Ну, и что мне теперь с тобой делать? Домой прогнать или с собой взять? Если я по своей великой доброте отпущу тебя домой, то тебя или волки съедят, или поймает злой варяг, да продаст. Значит, так. Имея в наличии недружественных волков, оборотней и варягов, пожалуй…

Мальчик вытянулся в струнку, сердце его глухо бухало в груди, глаза сияли от волнения. При этом Ари показалось, что на пару мгновений лицо Баюна поплыло, из него проглянула ехидная морда Кота.

— Возьму я тебя с собой в Белозерск, нечего человеколюбие проявлять, — промолвил Баюн, запустив пятерню в шевелюру.

— В Белозерский город? — не поверил ушам мальчик.

— А, может и в Тотьму, — закончил мысль человек. — Но это вряд ли.

«А шапку пирожком Кот Баюн потерял!» — не к месту подумал Ариант.

Сундук первый Доска третья

Бывший Кот сидел на высоком обрыве, вглядываясь в горизонт из-под ладони. Внизу струилась речка, несущая свои воды на юг. За рекой расстилалось бесконечное берёзовое море, далеко на восходе узкой полоской темнел ельник. Ари бродил по лесу, выискивая в траве белые грибы, и складывал их в мешок.

— Дядя Баюн, смотри, что я нашёл, — закричал мальчик. Он подбежал радостный, взлохмаченный, в руке держал истлевшую стрелу с бронзовым наконечником. Бывший Кот Баюн взял её, повертел, разглядывая, снял и сунул наконечник в карман.

— Видишь лес? Что в нём не так, по-твоему? — спросил он Ари, придержав его за рукав.

Мальчик принялся разглядывать протянувшийся почти до края земли березняк, — Вот там, и там — горки посреди леса? Ну и что?

— Это древние курганы. Здесь когда-то был Гардар — славный город, но память людская о нём уже стёрлась. Я как глаза закрою — вижу, словно это было вчера: крепостные стены из брёвен, терема в три поката, ворота на четыре стороны, стражники, берущие серебряные ногаты за вход… Торжок, полный мёда, кож, рыбьего зуба, мехов. Здесь правили могучие памы, умеющие говорить с богами и дивами. Всё прошло, наступило запустение, — загрустил странник.

— А что произошло? — осторожно спросил Ариант. — Напали враги? Или был пожар?

— Великий конунг Один вёл свой народ — асов, на новые земли. Вернее — уходил от свирепых киммеров. Попался ему на пути Гардар, началась жестокая война. Забыли люди, что все произросли от одного корня, бились насмерть, пока не пал город, — тихо сказал Баюн.

Спустившись с обрыва и перейдя речку по каменистому перекату, путники пошли по березняку. Берёзы грустно шелестели, в глазах рябило от белых стволов, мягкая мурава скрывала красные шляпки подосиновиков. Вдруг Баюн остановился — в траве чернели заросшие крапивой провалы. Ари подошёл к одному, заглянул вниз.

Стены провалов были выложены брёвнами, сгнившими и трухлявыми, срубы уходили вниз и терялись в жёлтом суглинке.

— Это могилы горожан и дружины, — промолвил странник. — Сверху были перекрытия, но они от ветхости давно провалились. Охотники боялись сюда ходить, поэтому покой мёртвых никто не тревожил. Но нам-то бояться стыдно, правда, Ариант? — спросил он, подмигнув мальчику.

— Чего нам бояться после оборотня, — расхрабрился парень.

— Тише, — Баюн прижал палец к губам, — не буди лихо, пока оно тихо.

— Отобьёмся! — с беззаботностью детства ответил Ари, весело прыгая среди могил и срывая крупную землянику.

Всё чаще стали появляться следы, оставленные древними жителями города. Баюн узрел зарубки на волнистой коре дуба, что рос на большой поляне.

— Беги-ка к дубу, — сентиментально промолвил бывший Кот. — Там наверняка, среди корней бьёт маленький родничок, с водой, холодной, как лёд.

Ари пару раз обежал вокруг дерева, посмотрел на белобрысого мужчину, молча, пожал плечами.

— Что, ручеёк не теряется посреди поляны? — недоверчиво спросил странник.

— Нет тут родника, наверное, дуб выпил всю воду, — пожаловался мальчик.

Родник обнаружился на краю поляны, под старой ивой. В глубокой ямке вода была действительно холодна.

Баюн разжёг костёр, стал мастерить лук. Из бездонного мешка он извлёк жилу, затем согнул упругую ветку, привязал тетиву. К стреле, выструганной из сухой сосны, бывший Кот приладил найденный бронзовый наконечник, затем нырнул в лес. Вскоре он возвратился, принёс глухаря, с крыльями, свисающими до земли. Стрелу Баюн выдернул, наконечник зачем-то снял, спрятал в колчан.

После того, как с глухарём и грибами было покончено, Ари решил прогуляться по окрестностям. В глубине леса стоял поросший травой курган, макушка которого достигала вершин деревьев. На крутых склонах не росли ни кусты, ни деревья, от могильника исходила мрачная сила. Внезапно Ари вскрикнул, увидев кости — они белели в земле, вымытые дождями. Баюн подбежал к мальчику, стоявшему перед лошадиным черепом, скалящим жёлтые зубы. Конь был огромным, богатырским, череп обвивала сгнившая узда, на ней темнели явно серебряные бляшки. Бывший Кот осторожно разрыл землю осколком кости, потянул за кожаные ремешки. Наконец, упряжь была извлечена из песчаника, включая стремена. Путники принесли находку к костру, расстелили на траве. Мальчик удивлённо рассматривал ремни с самоцветами и серебряными бляшками.

— Закопай узду назад, — вдруг велел бывший Кот, — Не будем грабить мёртвого коня. Камешки ещё найдём, не переживай.

Ночь наступала медленно, Солнце всё катилось и катилось вдоль окоёма, не желая прятаться за край мира. Ночь была на удивление прохладной, выпала роса, просочилась за пазуху. Ари ёжился, сон не шёл. Костёр прогорел, красные угли притягивали взгляд — как и тысячи лет назад, люди смотрели на огонь, пытаясь увидеть весёлых огнёвок, таинственных саламандр, огненные письмена на раскалённых поверхностях угольков. Баюн не спал, думал о чём-то воинственном, нетерпеливо встряхивал руками, пару раз начинал точить кинжал кусочком камня.

Мальчик поднял голову — в небесах вспыхнул неземной свет — развернулся розовый занавес, по нему побежали синие сполохи, вспыхивали и гасли зелёные, голубые, малиновые огни.

— Это древний Ящер, хозяин нижнего мира, пытается вырваться из тьмы. А светлый бог Сварог, сотворивший новые небеса, сражается с ним, загоняя змея в его подземелье. Битва идёт в другом мире, мы видим только сполохи этой войны, — сказал задумчиво Баюн.

— А если Ящер вылезет? Мало ли что случится, вдруг у Сварога копьё сломается? — спросил Ари.

— Тогда в битву вступят младшие боги, которые когда-то тоже ходили по земле — Марс, Один, Перун. Если Ящер победит их — во всех мирах взойдёт чёрное Солнце, наступит конец света, небесная Сварга рухнет. Придётся праотцу богов Роду творить новые миры и новых богов. А все прежние боги умрут окончательно, их бессмертие будет сокрушено.

— Тогда мы должны помогать Сварогу, — содрогнулся мальчик.

Небесные костры разгорались, сквозь огненные вихри смутно проглядывали звёзды. Курган, черневший во тьме, вдруг покрылся, синим сиянием, по нему побежали голубые огоньки, такие же огни зажглись на других, дальних могильниках. Мальчик втянул голову, лёг ближе к тускло светящимся красным углям. В кургане раздался тяжкий вздох, заскрипели несмазанные петли, затем послышался звон, словно из одного сундука в другой пересыпали золотые монеты.

— Это гмуры своё золото пересчитывают, — возбудился вдруг Баюн. — Надо бы нам с утра взглянуть на этот курган!

— А кто такие гмуры? — спросил, зевая, Ари.

— Неужели не слышал? Тебе дед Ратай не рассказывал? Франки называют их гномами! Они добывают и прячут самоцветы, злато-серебро, да людскими кладами заведуют. В кургане, видимо, много золота схоронено!

— А почему они прячут самоцветы?

— Так Змеи Горынычи, потомки древнего Ящера по отцовской линии — весьма жадны до драгоценностей! Гмуры вынуждены всё время прятать и перепрятывать своё золото от Змеев, а они хитростью отбирают его. Вот так и воюют веками.

Утром, когда красный солнечный диск лениво выполз из-под земли, Баюн и Ари подошли к кургану. Синее пламя, напугавшее мальчика ночью, при свете дня угасло, золотой звон утих. Путники почти обошли курган, когда Ари полез наверх, хватаясь за стебли тёмно-зелёной травы. Не успел Баюн рта открыть, как курган вздохнул, земля под ногами мальчика медленно пошла вниз. Ари взмахнул руками и исчез в тёмном провале. Бывший Кот лёг на живот, ящерицей подполз к отверстию, крикнул внутрь:

— Ты там живой? Видишь что-нибудь?

— Живой, дядя Баюн! Тут темно, надо бы огоньку.

— Стой на месте, не шевелись! — Баюн побежал к костру, намотал сухую бересту на палку. С зажжённым факелом он спрыгнул в провал. Мальчик стоял в круге света и всматривался в глубину могилы. Баюн осветил факелом склеп, покачал головой.

— Это же великан? — спросил изумлённый мальчик. — Посмотри, дядь Баюн, вон там!

У дальней стены, на большом чёрном камне лежал богатырь, превосходящий ростом обычного человека. На черепе, глядящем пустыми глазницами на незваных гостей, тускло блестел шлем, руки были сложены на груди. Костяные пальцы придерживали огромный меч, нагрудные пластины лат провалились меж рёбер. Рядом лежал круглый, размером с мальчика, порубленный секирами щит. Баюн подошёл к скелету, долго всматривался в узоры на металлических пластинах, потом присвистнул:

— Да ведь это гардарский царь Булгак! То-то я смотрю — стремена на коне показались знакомыми! Это первые стремена! Булгак был сражён Одином. Тогда на стенах Гардара полегло много скифов!

— Каких скифов? — подозрительно спросил Ариант. — Мне дед Ратай сказывал, что на нашей земле, кроме чуди белоглазой никто никогда не жил!

— Расскажу тебе байку про великие дела предков. А то скоро скажут, что наш народ от варягов произошёл, — ухмыльнулся Баюн.

По бокам скелета стояли бочонки, сквозь трещины на землю высыпались золотые монеты, в развалившемся коробе поблёскивала гора камней, перстней, браслетов.

Баюн усмехнулся, сказал мальчику, — Старинное проклятие слышал? Кто у мёртвого героя украдёт драгоценности, нужные ему в другом мире — тот с этого золота счастья себе не добудет.

Ари слушал бывшего Кота, развесив уши.

Сбоку кто-то закашлялся, — Кого тут Ям принёс? — раздался ворчливый голос.

Маленький человечек с чёрной бородой, короткими косолапыми ножками, в вязаном полосатом колпаке, подбирал в тёмном углу золотые монеты.

— Ты что, превратился в слепого крота? — с вызовом спросил Баюн.

— Ходят тут, — начал было гмур, но, вглядевшись в курносое лицо, спутанные белые волосы, воскликнул, — С верхнего мира кто пожаловал?

Руки его при этом спрятались за спину вместе с золотой монеткой, за которой гмур неосторожно полез в присутствии Баюна.

— А что, — сказал древний странник ласковым, умилительным голосом, — Говорят, что гмуры всегда всех обманывают, когда дело касается золота?

Гмур возмущённо заорал, задрав бороду: — Мы, славные подземные рудокопы, всегда говорим правду!

— Ну, да, всегда, — согласился Баюн. — Я знаю. Кроме тех случаев, когда вас спрашивают о золоте.

Гмур сделал движение к тёмной норе, ведущей неведомо куда. Бывший Кот ухватил его цепкими пальцами за куртку, поставил на место.

— А правда ли, что это курган царя Булгака?

— Вон он лежит, — махнул короткой рукой гмур. — Его сразил Один — конунг в золотом шлеме. Он метнул копьё Гунгнир, всегда находящее цель. Асы шли под флагом Сканди, бога войны, сметая всё на своём пути. Когда город пал, дружина асов учинила грабёж, но, Один спешил и увёл народ на новую родину — в Скандинавию. Похоронили Булгака с оружием и всем необходимым, как полагается. Потом оставшиеся в живых жители Гардара ушли на восток, а город зарос лесом.

— Он ускакал на Слейпнире, на порождении Локи? Правда ли, что у этого коня из Хелля было восемь ног?

— Плохо мы считать умеем, — злобно отозвался гмур. — Коня видел один грамотей, знающий счёт, да он тогда медовухи налакался, вдруг у него в глазах двоилось?

— Слышал я, что боги открыли великому герою Бильфрост, радужный мост, и он увёл асов в другой мир, чтобы построить новый, небесный Асгард, — вкрадчиво промолвил древний странник.

— Так всегда бывает, сам знаешь, — проворчал гмур. — И старый Сварог, и Перун по земным дорогам бродили. Старые боги проваливаются во тьму, в Гинунгагап, бледные тени влачат там жалкое существование, их место занимают великие герои…

— А правда ли, что монетка, которую прячет за спиной гмур, никогда не достанется Баюну? — неожиданно сменил тему белобрысый.

Гмур, так и не назвавший гостям имени, подпрыгнул от злости. Рожа его перекосилась, покраснела, глаза вылезли из орбит. Потом он захохотал, хватаясь руками за бороду и живот, плюнул на землю.

— Ну, ты меня провёл! Много раз говорили мне гмуры, попивая пиво: не связывайся с пришлыми, особенно с теми, кто гуляет между мирами!

— Вот-вот, ты всё понял! Если скажешь правду — что монетка мне не достанется, то проиграешь, и помрёшь от злости. А если соврёшь, то отдашь монетку и откинешь копыта — от тоски. Повторяю для особо одарённых гмуров — правда ли, что золото, которое ты прячешь за спиной, никогда не достанется Баюну?

— Откину копыта? — гмур принялся пристально разглядывать свои ноги в деревянных башмаках.

— Ослиные! На вопросы отвечать отказываемся? Гони монету!

— Нет у меня никакой монеты, — возмутился гмур, ковыряя пяткой башмака сухую могильную пыль.

— Брысь! — рявкнул Баюн, и наглый карлик метнулся в нору, бормоча про себя ругательства, связанные с личной жизнью древних Котов.

Баюн подозвал мальчика, стоящего в круге света тише воды, ниже травы. При свете факела Ари просеял пыль и прах сквозь пальцы, нащупал металлический кружочек. Монета была тёплой, на ней проступала вязь неизвестных знаков, на одной стороне просматривалось потёртое изображение крылатого всадника на коне.

После того, как золото было упрятано во внутренний кармашек заплечного мешка, Баюн заинтересованно уставился на оружие, что лежало возле царя Булгака. Повелев Ари держать факел, древний странник принялся разглядывать старинный меч.

— Так, грунт чёрный, — бормотал он, низко наклонясь, — это значит, кузнец был из круга мастеров. Никак, кто-то из деток Сварога поработал? А узор-то, каков! Я уж испугался, что он струйчатый или волнистый! Гляди, Ариант, узор-то коленчатый! Вон, какие крупные пряди по всей длине клинка повторяются! Видишь белые завитки, словно булат инеем покрылся?

— Словно на первом, ещё чёрном осеннем льду, выросли белые ледяные цветы, — сказал мальчик, разглядывая меч.

— О, да ты у нас стихотворец? В Словенск тебя ещё не брали? Там скоморохи дают представления, песни поют, народ развлекают.

— Не был я там, — загрустил Ари. — Просто красота сама на глаза попадается, куда ни гляну.

— Сейчас поглядим грунт на свет — если золотой отлив, то клинок называется Сорок ступеней. А делают такой дамаск только в Хоросане. Если он ещё и звенит, как золото на наковальне, да такой гибкий, что им можно обернуться, словно поясом — тогда это кара-хоросан, а, то и кара-табан. Может, на нём и магическая надпись есть, что придаёт стали долговечность?

Баюн протянул руку, взялся за рукоять, в этот момент раздался нежный серебряный звон, словно порвалась тонкая струна на лире, и дунул ветер, непонятно откуда взявшийся в глубине кургана. Факел в руке мальчика затрепетал, но, к счастью, не погас. Когда огонь вновь осветил склеп, Ари увидел Кота, с удивлением взирающего на свои лапы. В правой лапе Кот держал рукоять меча, сам же клинок рассыпался в ржавый прах.

— Ой, котик вернулся! — радостно закричал мальчик.

— Ага. Только подумал — и на тебе. Это потому, что в мече было волшебство! А я уж думал, что в Мидгарде его совсем не осталось! Сейчас я назад обернусь!

Кот напрягся, закрыл глаза. Ничего не произошло.

* * *

Кот Баюн нервно ходил по поляне, бурча под нос разные, часто нелепые обвинения высшим силам:

«Что сломалось в механизме волшебных законов? Всегда было так — я хочу обернуться в Кота — пожалуйста. Поохотился в лесу, скушал пару куропаток — и опять в человека. Всё по желанию — стоит только на пару секунд войти в самадхи. А сейчас? Меч с зачарованными рунами, что давали дамаску долговечность и свирепую силу, и тот разрушился прямо в лапах. Боги умерли? Зову их — никто не отвечает…»

Ари спал, свернувшись калачиком у огня, Баюн же не мог уснуть. Сегодня не знаешь, Котом или человеком глаза откроешь, а завтра и вовсе не проснёшься! Наконец, зелёные глаза Кота закрылись, полилась незатейливая мелодия, хорошо знакомая всем друзьям котов.

Только Коту Баюну начал сниться сон — самый любимый, про большую рыбу с красными плавниками, сияющую в лучах утреннего солнышка — как вдруг он дёрнулся, почесал лапой лохматый бок. Снял куртку, перевернувшись на живот, почесал спину. Остаток ночи прошёл ужасно — Кот вертелся, цапал различные части тела, словно пытался кого-то поймать, тихо рычал.

Утром Кот предъявил шкуру мальчику для осмотра. Ари запустил в шерсть пальцы, дул, перебирая пух.

— Что там, что? — спросил Кот, выгнув спину и пытаясь заглянуть на поясницу.

— Нет ничего, мыши гнездо не свили. Только обыкновенные блохи.

В этот день путники по-прежнему продвигались на восток, но прошли немного. Кот нервно вздрагивал различными частями тела, пытался чесаться спиной о деревья.

— Чесотка или лишай? — спросил обеспокоенный его поведением мальчик.

— Древние Коты не болеют глупыми лишаями, — взвизгнул Кот. — Это грязное колдовство!

Ночью Баюн вертелся пуще прежнего, раскровенил когтями живот, несколько раз хлопал в ладоши, словно пытался кого-то поймать. Ранним утром Ари, зевая и потягиваясь, увидел Кота ходящим по поляне. Голова древнего животного дёргалась, налитые кровью глаза смотрели безумно. Кот натыкался на берёзы, шептал:

«Кто это может быть? Как его поймать? Это не леший — тех я знаю. Из дому мы давно ушли — это не домовой, не запечник, не банный, не овинный…»

— Дядь Кот Баюн, — закричал Ари, высунувшись из-за ели, — давайте сюда, тут ручей!

Кот сидел в неглубоком омуте, вырытым весенним потоком, из воды торчали уши и нос. Холодный журчащий ручей омывал тело древнего животного, Кот жмурился от удовольствия, настырный кусака его оставил:

— Это точно, колдовство! Кто-то наслал на меня неведомое существо — драть мою шкуру! Я это так просто не оставлю! Укушу! Разозлить меня вздумал…

— Да как же его поймать? — спросил мальчик, брызгая на Кота холодной водой.

— Да никак его без имени не поймаешь! Знать бы его имя — он бы откликнулся и предстал! Тут бы я его схватил и… и… утопил бы в реке!

Ночью сказка-неотвязка повторилась практически в полном объёме — Кот выл, шипел, катался по траве, чесался о берёзу, хотел залезть в омут, но побоялся в темноте утонуть. Ариант не спал, страдая вместе с Котом.

«И почему его кто-то мучает? — думал паренёк. — Котик ведь хороший! От оборотней спас, не бросил в пещере, вкусно кормит! Правда, батьке руку сломал — так, то битва была!»

Особо громкий вопль Кота Баюна вернул мальчика в реальность. Кот колотил по траве, пытаясь поймать кого-то невидимого, но сильно его разозлившего.

— Да зачем же оно лезет к вам, дядь Баюн! Мёдом тут, что ли, намазано?

После этих слов Кот и мальчик уставились друг на друга, причём, Кот — с немалым удивлением.

Баюн и Ари лежали на полянке, густо поросшей клевером. Над сиреневыми шишечками цветков жужжали пчёлы, изредка пролетал шмель. Кот и мальчик наблюдали, в какую сторону улетают пчёлы после того, как соберут сладкий нектар. Определив направление, путники направились в лес, часто останавливаясь и прислушиваясь к жужжанию насекомых.

Наконец, Кот увидел старый дуб, в нём чернело дупло, вокруг роились мелкие злые пчёлы. Баюн велел Ари пробежаться по окрестностям, найти пару сухих трутовиков, длинную высохшую ветку, хорошо бы ещё заброшенное осиное гнездо из ломкой серой плёнки. Запалив дымовуху, натянув на голову куртку, загнав мальчика в дальние кусты, Кот полез за мёдом.

Через минуту Ари сидел, закусив палец почти до крови, чтоб не захохотать — внутри живота корчились спазмы смеха. Ещё бы — по поляне гигантскими прыжками мчался рыжий Кот с курткой на голове, в одной лапе он держал дымящуюся ветку, другой прижимал к животу медовые соты, с которых капал мёд. Вокруг Кота металось жужжащее облако, он махал дымовухой, но, когда атака насекомого заканчивалась удачно, Кот подпрыгивал и орал. Феерический бег окончился сочным плёском — Кот запрыгнул в омут.

Когда Ари, согнав с лица следы смеха, тщательно утерев рукавом слёзы, катящиеся по щекам, приблизился к ручью, ему предстала знакомая картина — котовьи треугольные уши над водной гладью. На берегу валялись медовые соты, пчёлы, полетав вокруг Кота, улетели в разорённый улей.

Вечером Баюн лёг на спину, почёсываясь, дрыгая лапой, и что-то бормоча, намазал мёдом брюхо, и, прикрыв глаза, притворился спящим. В лесу стояла тишина, только где-то вдалеке страшно рычал огромный зверь — лев или медведь. Злокусачее существо вцепилось в плечо волшебного Кота неожиданно, но тот не спал — двумя лапами хлопнул по его вероятному расположению. По идее, невидимка должен был прилипнуть к мёду, и быть пойманным, но, существо оказалось весьма увёртливым, и умудрилось не вляпаться. Вместо этого в мёд попали обе лапы несчастного Кота — и тут же последовал новый укус. Баюн хлопнул себя липкой лапой по одному боку, по другому, в результате через пять минут по поляне в истерике катался измазанный мёдом, вопящий Кот. Налипшие сосновые иголки, листья, цветки клевера, придавали ему вид безумного лешего. В конце концов, Кот устал и замер, только тогда мальчик решился подойти к Баюну. Вычесывание шерсти и протирание Кота мокрой тряпкой заняли остаток дня — кусака успокоился, лишь иногда пощипывая розовые подошвы.

Кот сидел у костра, бормотал:

— Что ж это за дрянь привязалась? Нет покоя ни днём, ни ночью! — глаза его раздражённо горели изнутри. — Как его поймать? Надо бежать в Тотьму, забрать у волхвов древний амулет.

Хрум!

Кот подскочил, шлёпнул лапой по ляжке:

— А, может оно дикое, и его никто не засылал? Вот ведь, порождение Локи! Дьявол! Фурия! Пухоед чёртов!

В воздухе мелодично звякнуло, и перед Котом предстало странное существо — похожее на медвежонка, но с большими круглыми глазами, с множеством мелких зубов в пасти. Баюн схватил его за шкирку, заорал свирепо:

— Ты кто? Как ты смел, надо мной издеваться? Да я тебя сейчас укушу!

— Я пухоед, — смиренно трясясь, проблеяло существо.

— А почему ты, негодяй, явился?

— Позвали — я и предстал. Пухоед по имени Пухоед.

— Кто тебя прислал? Колдунья? Волхв? С какой целью дразнил меня, древнего Кота?

— Никто, господин Кот, меня не присылал, — промямлил пухоед. — Я сам! По собственной, так сказать воле, в соответствии с устройством моей внутренней сущности! Таково моё предназначение!

— Да я тебя сейчас скормлю пещерному льву!

— А разве эти львы ещё есть? — удивился Ариант. — Мне дед Ратай говорил, что их давным-давно нет! А дед Зензевей рассказывал, что в далёких горах находят только страшные черепа с клыками! Клыки — с локоть!

— Видать, ещё не все пещерные кошки вымерли, — промурлыкал Баюн, сжимая горло пухоеда. — Я ночью слышал рык как раз такого льва.

Кот, злой от бессонницы, но довольный добычей, спешил к торчащей посреди леса зелёной горе. Мальчик сильно отстал, но держался за Баюном, ориентируясь по треску валёжника — Кот бежал, не разбирая дороги.

В большой грязной пещере, покрытой толстым слоем костей, доживал свой век огромный лев. Его свалявшаяся грива волочилась по траве, жёлтые обломанные клыки загибались вниз, словно кривые сабли. Лев сильно ослаб, догнать оленя уже не мог, изредка выходил из пещеры, чтоб поймать зайчонка или куропатку. Львица его погибла, котята разбрелись, и много лет лев не слышал громоподобного рыка над северным лесом, видимо все сородичи откочевали на юг.

Ослабевшими глазами лев увидел странное существо, похожее на злейшего врага — человека, но одновременно и на родича-кота. Внезапно лев понял, что перед смертью ему явился кошачий бог, об этом странном звере мурлыкала мама-львица, когда львёнок только появился на свет. Лев открыл пасть и зарычал из последних сил.

— Не надо! Не надо! Я ещё хочу погулять по этому миру! — верещала в лапах Баюна странная назойливая тварь. — Не надо меня бросать зверю!

Кот размахнулся, и зашвырнул Пухоеда прямо в пасть хищнику. Пещерный зверь поймал на клыки визжащее существо, несколько раз хрумкнул — брызнула кровь, затрещали косточки.

— Я погиб, — истончался пухоедовский голосок, — я ухожу в мир мелкой нечисти! Слава богам, что я бессмертный, и не исчезну навеки! Я ещё погуляю в Мидгарде, я ещё доберусь до мерзкого Кота!

Кот радостно потирал лапки, когда подбежал Ари. Мальчик в страхе уставился на огромного жёлтого льва с чёрной гривой, положившего голову на лапы, так, что клыки глубоко вонзились в землю.

— Что это он, дядя Баюн? — спросил мальчик. — Спит, что ли?

— Издыхает старый лев. Последний пещерный зверь покидает нас! — Кот пустил слезу. — Отравился противным Пухоедом! Что же это делается? Волшебство не работает, древние животные вымирают! Надо идти в Тотьму!

* * *

Папай ходил по комнате из угла в угол, запинаясь за длинные коврики, плетённые из разноцветного утка — все куски ткани шли в дело. Жена пама давно умерла, дочери выросли и разбежались по сёлам — вышли замуж. Вокруг Папая вечно крутились свояки и дальние родичи. Это правильно, это — для порядка. Дело опытного пама — защитить свой народ от нечисти, что кишит в лесах. Да от лесных хищников — волков, медведей, диких кошек. Но это проще. Слава богам — нежить не появляется. Вот это было бы страшно, это — беда. Защитить, да присмотреть за народом — вот дело пама. А сродство семей, свадьбы, роды и похороны, всякая любовь-морковь — это дело женское, пусть этим Стина занимается.

Мысли Папая повернули в другую сторону, потекли в более приятном направлении. В соответствии со своим положением, пам, случалось, приглашал в дом «убраться и постирать» молодую вдову Свею. И сам захаживал. Ночью она ставила на окошко баньки зажженную свечу, Папай не любил, когда его видели. Ярви, племянник, сторожил снаружи, разлёгшись на куче свекольных листьев.

Свея в полутьме белела богатым телом, обтёршись мочалом, нахлеставшись берёзовым веничком. Белые тугие груди так и просились в папаевы заскорузлые ладони. Заодно и мылся… Но эта связь вдруг прервалась.

Пам застонал от вожделения. Стина — подумал распалённый мужчина. Лет десять она живёт в деревне. Вот бы с кем установить союз — колдовской, да и плотский, любовный. А народ промолчит, а то и одобрит. Ну, позудят бабы — так им положено. А не пойти ли ему, паму, на Купальные игры, что будут летом? Уж после костра Купалы ведунья не отвертится — потащит её Папай в стог за речкой. А где раз — там и… устойчивые отношения.

Пам засмотрелся в окно на девок, загонявших сбежавшего кабанчика во двор. Смотрел свысока, со второго поверха, нагнулся сильно, срам и упёрся в подоконник. Папай застонал, спустился вниз, полез в подпол выпить холодного пива …

Дни тянулись, похожие друг на друга, как икринки сёмги. Лес, переправа через ручей, разведение костра, жареная куропатка или заяц — ежедневные дела были однообразны и тяжелы. Ноги путников сбились, потом зажили, огрубели. Запасы в мешке кончились, последнюю лепёшку торжественно съели пополам. Белобрысый Ари похудел, вытянулся в соломинку, ключицы и рёбра выделялись на его теле, однако щёки розовели.

В лесу изредка попадались огромные камни, торчащие к небу стёсанными углами. Забравшись один раз, странник заметил сизую дымку, стал принюхиваться, поводя носом, рука нащупала кинжал из драгоценного дамаска, уже давно прицепленный к поясу. Ари, увидев настороженность на лице мужчины, сразу присмирел, прижался к толстому стволу дерева, стал вглядываться в лесную чащу по направлению движения.

— Человеческое жильё, — сказал Баюн мальчику. — Но не деревня. Может быть, стоянка охотников или смолокуров. А ведь здесь раньше ничего не было. Держись возле меня, рот не открывай. Мы идём в Белозерск, до княжьей милости.

Баюн и мальчик вышли на огромную поляну, заросшую лопухом, пижмой и конским щавелем, тёмно-коричневыми букетами нарушавшим жёлто-зелёную гармонию. Местами трава была скошена, но самое интересное ожидало их у южного склона, где стояла знойная летняя тишина, припекало солнышко, и лишь тихо гудели золотистые пчёлы и стрекотали кузнечики. Там росло множество яблонь, покрытых зреющими плодами. Ариант открыл рот — в лесу, случалось, росли яблони-дички, приносящие по осени красные яблочки размером с мелкую вишню, которые и есть-то, было невозможно, такими они были кислыми. Только зимой, когда мороз обжигал плоды, яблочки становились мятными, в них появлялась терпкая сладость, и все мальчишки шли в лес, чтобы забраться на дерево и наесться до отвала — если только снегири и свиристели не опередят их, не расклюют лакомство. Здесь же яблоки были огромными — почти с кулак, они желтели поспевающими боками, их было так много, что под ветвями стояли подпорки, не дающие им обломиться.

В глубине сада стояла избушка, сложенная из соснового кругляка, окошки блестели по-особому — приглядевшись, Баюн узнал слюду. Дым шёл из трубы, расположенной на крыше. На окнах радовали глаз наличники, сработанные неведомым мастером, и украшенные звёздами, снежинками, листьями и цветами.

Колыхнулась шерстяная занавесь, на пороге появился мужчина — с обритой головой, совершенно безбородый, в короткой рубахе, подпоясанный кожаным ремешком. Древний странник узнал готский стиль и удивился — откуда здесь мог взяться гот? Из-за плеча хозяина выглядывала пожилая женщина, в чудском платье, в доме слышались голоса двух парней.

— Заходите, люди добрые, отведайте нашей стряпни, — гулким баском проговорил хозяин, рисуя двумя перстами крест в воздухе. Ари смотрел на старика, открыв рот, дивясь неведомому ритуалу.

— Благодарствуем за приглашение к обеду, но, не лучше ли нам откушать за столом, что уютно пристроился в тени великолепных, невиданных в этих краях яблонь? — запел странник медоточивым голосом свою завораживающую песню, что так одурманивающе действовала на людей. Правда, в этот раз исходила она от иной сущности Кота Баюна — от человека.

— Блатида, подавай на стол во дворе, гости ждут! — и снова перекрестил Баюна.

Старушка, подвязав волосы белым платком, в епанче, фартуке, юбках — похожая на капустный кочан с множеством листьев. Суетясь, она быстро накрыла скатерть, уставила её деревянными мисками с мясом и жареной птицей, братинами с квасом на бруснике, метнула красочные деревянные ложки.

Сели за стол, старик прикрыл глаза, начал бормотать заклинание на каком-то неведомом Ари языке, слова лишь касались сознания, оставляя надежду, что вот-вот — и всё станет понятно. Баюн молчал, он знал молитву, когда- то, до обретения креста, верующие в Иисуса браться и сёстры малочисленной секты молились изображению двух рыб. Когда-то, очень давно, это немало позабавило древнего Кота — тогда заканчивалась эпоха Тельца, начиналась эпоха Рыб. Однако, секта выжила, превратилась в мощную религию. Они называли себя христианами, от прозвища проповедника, что бродил когда-то по дорогам Самарии. Затем философ стал богом — как случалось и до этого. Учение развивалось и начало ветвиться — от него отделились ариане. Всё как всегда… Арий, пресвитер из египетской Александрии не поверил в божественную природу Учителя. С чудовищной жестокостью представители двух направлений вероучения резали друг друга, окрашивая кровью берега Средиземного моря. Потом христиане объявили ариан еретиками, и те ушли в бега — на окраины Империи. Баюн видел подобные явления множество раз во время своих жизней-пробуждений. Бывший Кот очнулся:

— Что, не расточился?

Старик застыл, несколько секунд смотрел в серые глаза гостя, потом усмехнулся.

Приступили к пиршеству. Ари намазал на кусок оленины такой толстый слой ядрёного тёртого хрена, что не смог прожевать, сидел, утирая рукавом катящиеся слёзы.

— Кушайте, путники, вот кулебяка с грибами, жареная печёнка, шанежки с творогом, — суетилась добрая старушка, подкладывая на миски новые порции. Её глаза светились добротой, по загорелому лицу пролегали симпатичные морщинки к седым вискам, как у человека, душевно уравновешенного. Что-то, забыв, Блатида, присевшая на скамеечку возле своего мужа, вскочила, всплеснув руками, смешно переваливаясь, посеменила в дом. Вскоре она появилась, неся ухватом, котелок с овсяной кашей, поставила его на стол.

— Никон, угощай гостей, видишь, путники с дороги. Вон — мальчик исхудал в пути, положи ему добавки, пусть отъедается. Голод — не тётка, киселём не напоит.

Строгий хозяин посмотрел на жену, но смолчал, улыбнулся краешком губ. Баюну всё больше нравилась эта пара. Беспокоили только детки — если спросить, почему за стол не позвали, хозяин ответит — дескать, уже отобедали. Надо быть предельно внимательным — лесные люди шутить не любят, и, при всём гостеприимстве, понимают, что гости из леса могут явиться разные.

Несмотря на все уверения Ари, что они не голодали, что в лесу полно дичи, а из ручьёв рыба выпрыгивает на берег — его накормили до отвала.

Когда уже не лезло, все отодвинулись от стола, громко рыгнули, выражая удовольствие от пира, тщательно вытерли о скатерть засаленные руки.

— Я — Баюн, свободный ратник, иду до Белозерского князя, — промолвил путник смело, глядя на старика.

— Сынок твой похож на тебя, — перебил Баюна старик, разглядывал Ари. — Одной масти. А где же ваша мамка, зачем ты тащишь ребёнка в Белозерск?

Баюн на секунду задержался с ответом, подбирая правдоподобную версию.

— Мамка осталась дома, она на сносях, мы же с дядькой Баюном, который был Котом… — простодушно начал Ариант, и подавился последним словом, будто Адам, что не смог проглотить яблоко, предложенное Евой.

— И где же ваш Кот? Ась? Не ты ли и есть тот Кот, а, дядька Баюн? Или ты думаешь, что я не слышал байки про Кота-оборотня? — грозно спросил старик, отходя на шаг от пришельцев, сидящих на лавке.

Рука Баюна медленно скользнула вниз, к кинжалу на поясе, и застыла, когда старик крикнул:

— Не шевелиться! Молчать! Кто скажет слово или пошевелится, того пронзят стрелы! — рука его поднялась, пальцы сложились в двоеперстие.

— Не трудись, — криво усмехнувшись, промолвил Баюн. — А новый бог ревнив. Но я порождение бога древнего.

— Демона!

Баюн повёл глазами — к столу с двух сторон шли молодые парни, от волнения их походка была неровной, глаза заливал пот. Стрелы, наложенные на тетиву, гуляли, постоянно отклоняясь от цели. Один парень был уже взрослым, очень похожим на отца, с пробивающимися усами. Второй — мальчишка, больше смахивал на мать. Казалось, что он сейчас бросит оружие, улыбнётся и скажет, смешно вытянув губы: «Угощайтесь шанежкой с творогом, гости дорогие». Древний странник понял, что подростки никогда не поднимали оружие на человека, это их первое боевое столкновение.

Что было дальше — Ари запомнил плохо, так как всё произошло настолько стремительно, что он не успел и глазом моргнуть. Баюн прыгнул вверх, оттолкнувшись ногами от массивной лавки, при этом мальчик завалился на спину, но почему-то не ударился головой об утоптанную землю, а перевернулся и вскочил, дико озираясь. Старик что-то орал, широко разинув рот, мальчику послышалось знакомое слово «демон», но что это такое, он не знал. Парни начали натягивать луки, чтобы выстрелить в странника. Баюн выбросил ногу вперёд, ударил старика в грудь, тот завалился, держа в руке стальной нож-хлеборез, неведомо откуда взявшийся в глуши. Приземлившись на стол, бывший Кот, оттолкнулся и прыгнул на младшего, тот оказался на шаг ближе. Схватив его за плечи, так что стрела оказалась подмышкой, Баюн упал вместе с неопытным бойцом, одновременно выворачивая его тело, прикрываясь им от второго стрелка. Старик пытался встать, продолжая кричать что-то старшему сыну, но его стрела уже сорвалась с тетивы и ударила в сцепившихся врагов.

Хрустнула разрываемая плоть, под ключицей младшего брата возникло оперение стрелы, серебряный наконечник, с которого капала алая кровь, торчал из спины. Старший брат уставился на упавших, бледные губы что-то пытались выговорить — молитву или заклятие, Баюн не расслышал. Он выронил колчан и лук, даже не пытаясь вынуть новую стрелу, чтобы пристрелить лесного демона. Затем стрелок рухнул на колени, закрыл ладонями глаза, из которых брызнули слёзы.

Ариант всё это время находился в оцепенении, он никак не мог понять, что ему делать — бежать в лес или оставаться с дядькой Баюном. Конечно, в данный момент древнее существо представляло собой слегка курносого блондина с белыми волосами и ледяными серыми глазами, но Ари знал, кто скрывается внутри — добродушный хитрый Кот, волшебный зверь, про которого рассказывали сказки. А человеческая внешность — это лишь оболочка, необходимая для пребывания среди людей.

Странник обломил стрелу, пробившую плечо юноши, потрогал наконечник руками — точно серебро. У старика округлились глаза — он встал, с ножом-хлеборезом стал медленно, без единого шороха, подкрадываться к демону, в руках которого был его младший сын. Бывший Кот держал юношу за предплечье, выдергивая обломок стрелы. Парень закричал, это подвигло отца ускорить шаг, прыгнуть сверху на злополучного гостя.

Баюн легко, по-кошачьи вывернулся — ведь известно, что кота бей хоть веслом, хоть лопатой — хорошо, если попадёшь один раз из десяти. В его руке блеснул кинжал, сияя драгоценными камнями на рукоятке — ещё секунда, и старик Никон с Баюном накинулись бы друг на друга, сцепились в кровавой схватке!

— На этом платке будет кровь! — рычание разъярённых мужчин, плач юноши, ранившего кровного брата, стоны младшего брата, зажимающего рану — всё перекрыл гневный женский вопль. Блатида, с горящими глазами, с седыми космами, развевающимися на ветру, бросила промеж мужчин белый платок. Потрясённые мужчины замерли, с их лиц капал пот, сердца бешено стучали. Древний скифский обычай, пришедший из бескрайних степей Матери-Азии, возродился вновь. А ведь о нём всё реже рассказывали сказки, только изредка, в самых древних легендах смутно упоминалось о женщинах, останавливающих войны и кровную месть белыми платками, брошенными меж воюющих. Когда скифы, дробясь на тонкие ручейки, расселились по всей северной и средней Евразии — обычай помнили только в самых глухих лесах.

Баюн, как живой хранитель традиций, покровитель Великой Перми — северной ветви великого скифского народа, не мог пойти против древнего закона. Он опустил кинжал, утёр лоб рукавом куртки. Затем скинул её, оставаясь по пояс голым, всадил кинжал в столешницу так глубоко, что потом не сразу смог выдернуть. Бывший Кот решил сделать ответный ход, используя уважение этими людьми Покона — закона предков, в незапамятные времена ушедших с Севера завоёвывать мир, и, в конце концов, вернувшихся на курганы своих царей. Ибо христианские заповеди — лишь тонкая позолота на твердыне древних народных обычаев.

Баюн стоял на коленях перед Блатидой, опустив голову. Белые волосы, спутавшись, упали на лицо, руки покорно висели вдоль туловища.

Ариант сидел на скамейке за столом, постепенно приходя в себя, старший брат перевязывал младшего платком матери. Никон стоял, вертя в руках нож, не зная, что делать. Тишина звенела, как тетива.

— Во избежание возможного смертоубийства, — начал гулким голосом Баюн, — я скажу так.

Я, Коттин — Страж пещеры Индры, родившийся в незапамятные времена, ставший Баюном прихотью светлого Агни. А также древний странник, старинный покровитель племён Великой Перми, ныне известных как чудь белоглазая, прошу милости, в соответствии с Поконом предков, стать вашим названным сыном. Так как кровь пролилась.

Блатида охнула, сама повалилась на колени, уткнулась в лицо Коттина, обняла его за плечи, то ли пытаясь прижать, то ли оттолкнуть.

— Это честь непомерная. Признаю тебя с радостью, кровь моего сына прощена. Но мой муж, Никон — новой веры, что он скажет?

Никон подошёл тихо, творя молитву, встал рядом с парой, медленно опустился вниз.

— Кровь прощена, между нами войны более нет. Но названым сыном? Мать в этом деле главнее, она признала тебя, по закону ты наш сын. Однако, я тебя пока не признал — мне надо посоветоваться со Спасителем… знаки и чудеса сопутствуют Слову Божьему. Я буду внимательно искать эти знаки. И только потом, если…

Ночь, действительно, прошла спокойно. Ари ночевал в чулане, его затащили туда братья, которых звали Радим и Стефан, все трое долго шептались, лёжа на лежанках. Баюн расположился в стожке сена, ближе к лесу, спал чутко, в один глаз, ему снилась урывками его жена — лиса-оборотень Лиска, которую волхвы когда-то, давным-давно, выгнали из лесу за то, что она совершила страшное, невиданное преступление.

Утром, вылезши из стога, бывший Кот огляделся, помахал руками, разгоняя кровь, умылся ледяной водой из ближайшего ручейка. В саду он увидел Никона, который ручными ножницами срезал сухие ветви. Баюн причесал растопыренными пальцами волосы, тихо подошёл к старику.

— Изыди, демон, — проворчал Никон беззлобно, работая инструментом.

— Какой же я демон, если от твоей молитвы не рассыпаюсь? — вежливо поинтересовался странник.

— В Кота лесного оборачиваешься? Это против воли господней. Мерзкое колдовство.

— Никакого колдовства тут нет. Это моё свойство, я живу с ним, как рыба в воде. А колдовство — это просто короткий путь, творимый с помощью заклинаний сверхъестественных сил. Практически — молитва, только произносимая ведающими, а не верующими. Что ты делаешь, чтоб тебя услышал Спаситель?

Старик пожевал сухими губами, подумал, стоит ли древнего демона посвящать в христианские дела.

— Ведающие — это ведьмы! — наконец промолвил он. — Папский престол повелел всех ведьм, что вызывают духов и демонов, сжигать на кострах!

— Да тебе то, что до того престола? Ты же последователь Ария. Не вас ли гнали и резали в Антиохии и по всему Египту? Вон ты, в какую глушь забрался! И вообще — я чую, что слово «ведьма» уже ругательством стало…

— Придёт день, когда Церковь, созданная Павлом, падёт — так как Богу неугодно, чтобы люди общалась с ним через посредников, и восторжествуют общины истинно верующих последователей Ария! В Восточном Риме уже несколько веков христиане не признают Папу, как наместника божьего на земле! Восточная церковь намного человеколюбивей! Недалеко уже и до раскола!

— Да знаю я, человеколюбивей, — проворчал Баюн. — Христиане разграбили великолепные дворцы, разбили прекрасные статуи, сожгли библиотеки. Рухнула цивилизация.

— Новое всегда рождается в муках. Мне рассказывали, что Восточная Римская империя расцвела после принятия новой веры.

— Вера подпитывает, а не питает, — сжал рот бывший Кот. — Только магия, только знания — вот что даст пищу умам, поведёт человечество вперёд

— Знания без веры мертвы! — упрямо сказал Никон. — Пал даже вечный Рим. А вера жива. И проповедь любви пустила корни! Ты не представляешь, каким стал мир. Мне тут один купец рассказал про пророка арабов, чьи воины завоевали все южные земли, про человека по имени Карл, ставшим королём франков.

Баюн задумался, почему лесному отшельнику известны дела, а паму деревни нет?

— Новый пророк, говоришь? Тоже нашёл меч бога? Только герой может построить империю…

— Мой народ тоже создал великую империю!

— На фундаменте Рима, — усмехнулся странник. — Это я знаю. Потом, вечером, у огонька расскажешь мне, что знаешь из истории готов, после того, как они ушли из Италии.

— А почему ты думаешь, что я всё в уме держу? — хитро усмехнулся Никон. — Я грамотный, умею читать! У меня есть две книги, от деда достались, убежавшего от древлян.

— Как готы попали к древлянам? — удивился Баюн, — Вы же от корня Германариха? Пришли, вернее, сбежали с Севера?

— Мы сбежали? — возмутился старик. — Мои предки пошли завоёвывать умирающий Римский Мир!

— Ну да, ну да, — примирительно заверил бывший Кот.

— Так вот, когда проклятый император Устин ограбил и сжёг Верону, столицу великого королевства восточных готов…

— Слышал я про Юстиниана, что написал свод законов, известных под его именем — Юстиция, — хмыкнул Баюн. Старик только зло стрельнул глазами. — А до того Аттила воевал с вашими королями, — продолжил древний странник.

— Слушать будем? Или, если ты умеешь шастать с того света на этот, то перебивать старших можно?

— Хм, — подавился Баюн, — извините, дражайший, но я вроде как немного старше. Да и на «тот свет» мне ходу нет. Я только…

Тут подпрыгнул старик, в горячке беседы упустивший из виду истинный возраст молодого собеседника. Они несколько секунд смотрели друг на друга, затем старик вновь заговорил:

— Глаза верят тому, что видят. Так вот — часть готов ушла в Паннонию, часть в Тавриду — это наши единоверцы, ариане. Я думаю, и сейчас общины наших людей живут и процветают в городах у Понта, но нам туда не пробраться — на пути возникло враждебное государство — Хазария. А часть готов, под предводительством князей Амалов, ушла на север к древлянам, в самую глушь, и построили там неприступную крепость. Мой отец бежал оттуда, после столкновения с язычниками… с людьми, поклоняющимися Велесу, — старик надолго задумался. — В старинной книге на готском языке, что вместе с Благовещением хранится у меня в сундуке, написана история готских родов. Потом покажу, — старик выставил, руки, словно защищаясь.

— Давно я живу, — вдруг грустно сказал Баюн. — Много раз создавались великие государства, и уходили в песок. Я сам видел это.

Кот задумался, потом стал рассказывать:

— В последние годы существования Рима императоры были ставленниками западных готов, вытеснивших из Италии своих восточных собратьев. Рим так и не смог подняться после разрушительного набега Алариха. Патриций Орест возвел на императорский престол юного Ромула Августула. Он стал последним императором Римской Империи. Готы не поделили землю, которую подарил им император. Их руководитель, не гот, кстати, а руг по имени Одоакр, убил патриция Ореста, сослал Ромула Августула в провинцию, а затем провозгласил себя королем Италии, отправив на хранение в Константинополь знаки императорского достоинства за их ненадобностью. Король Одоакр раздал треть земель дружине, сохранив при этом все римские законы. Римские патриции, переехав на жительство в Восточную империю, продолжали получать ренту со своих земельных участков. Император Зенон решил ослабить западных готов, натравив на них их единокровных братьев — готов восточных. Остготы после погрома, учинённого гуннами Аттилы, жили на территории Восточной Империи, но затем подняли мятеж и выторговали себе Македонию, но осели в Паннонии. Затем всем племенем — с женами, детьми, стариками, а это сотни тысяч людей, остготы направились в Италию. Король восточных готов Теодорих получил от восточного императора титул консула, патриция и высшего военачальника. В трех битвах остготы одержали победу над воинами Одоакра, которые заперлись в Равенне. После штурма Теодорих убил Одоакра и был провозглашен королем готов и италиков. Вот так.

— Ты знаешь историю моего народа лучше, чем это написано в книге, — в суеверном ужасе сказал старик. — И что же было далее?

— А далее Теодорих стал жить, как римлянин. Оставил в силе римское право, римские развлечения. Конечно, жизнь изменилась — готы к тому времени уже сто лет, как приняли учение Христа, поставили во главе римских администраций своих графов, изменили налоги. После смерти Теодориха пришёл восточный император Устин, как ты его называешь. И выгнал твоих предков из Рима. После жестокой войны, конечно. Рим пять раз переходил из рук в руки, но из Африки через Сицилию ромеям шла непрерывная помощь, и они победили. Вся страна была в развалинах, в живых остался каждый десятый житель, в Колизее неграмотные варвары пасли коз. А потом пришли рыжие лангобарды и всех ромеев перерезали, — бывший Кот зловеще улыбнулся. — Кстати, Никон — можно я буду тебя называть по имени?

Сундук первый Доска четвёртая

Белозерский князь Чурило сидел в высоком детинце с видом на Белое озеро, попивал из серебряного кубка квас с хреном и брусникой. Ноги в мягких юфтевых сапогах князь водрузил на плетёный стул, устали ноги-то — всё дела, дела. Слуги нерадивы, всё приходится контролировать: как идёт заготовка дров, освобождены ли амбары для осенней подати, не воруют ли повара мясо. Дворецкий Долгодуб хитёр и суетлив. Княгиня притащила этого бастарда из Северска, а зачем? Своих слуг что ли, мало?

Старшая жена, капризная Людмила, дочь северского князя, была на сносях, и окружённая мамками и бабками, сидела в светлице, скучала и дулась. Надо бы сходить сегодня к Рогнеде или Светлане, провести вечер.

Под тяжёлыми сапогами заскрипели ступени, показалась рыжая, стриженая голова, в детинец взобрался дородный, с рыжими усами и всегда изумлёнными глазами воевода Чудес. Он прокашлялся, князь милостиво махнул рукой, мол — говори.

— По делу о Коте, — промолвил воевода и замолчал.

— Давай, давай, — встрепенулся Чурило, — что там с Котом? Не верю я в эти сказки. Бред какой-то.

Князь был человеком прогрессивным, из детского возраста вышедшим, к предрассудкам тёмного неграмотного народа относящийся соответственно. Сам он, под влиянием благородной жены, понимал всю смехотворность сказочных Котов. Пусть волхвы (князь поморщился) держат народ в узде своими россказнями, это дело полезное, и, для управления племенами необходимое. Не князю же, что лично прочитал написанную резами длинную летопись о предках, слушать эти сказки! Там, кстати, летописец подробнейше живописал историю со времён легендарного готского царя Буса, а тут какой-то Кот. Смешно.

— Гонец, прибежавший от пама Папая, из деревни Чудово, доложил, — забубнил воевода, — что Кот, назвавшийся Баюном, в самом деле, вышел из лесу в месяц червень, дрался с мужиками, покалечил охотника Скилура, ночью провёл с детьми древнее игрище, забрал мальчика в лес…

— С какими детьми? Что тебе наплели эти чудские краснобаи?

Чудес, старый воин, ещё при старом князе ходивший на вятичей — воевать заливной луг и двух украденных коров, поперхнулся, закашлялся. У него потекли слёзы, покраснело лицо, он замахал руками. Князюшка милостиво сунул ему кубок с квасом, стукнул кулаком по горбине. Воевода задрал голову, по рыжим усам потекла светлая жидкость, запрыгали мочёные брусничины, кадык заходил вверх-вниз. «Пусть охладится, он когда-то великую битву пережил — только наших привезли две телеги, а вятичей порубили — тьму», — подумал Чурило, сочувственно глядя на воеводу. Чудес выпил всё до капли, поморгал серыми глазами, продолжил:

— Забрал мальца, наградил пама красными рубинами, большими, в количестве шести… нет, пяти штук (князь встрепенулся), ушёл в лес. Куда пошёл — неведомо, когда вернётся — неизвестно, но может быть, в стольном граде объявится. А может, пропадёт вовсе, — воевода замолчал, уставился на озеро.

— Оно, конечно, так, — пробормотал Чурило. — Может и не объявится. А если придёт — что он у нас спросит? А мы ему что ответим? Как он это всё проделывает — не оборачивается же? Народ наш его поддержит…. Любит наш народ всяких болтунов и авантюристов. Бараны.

Впервые князь осознал, что основа его власти лежит на памах-колдунах, что выдвигаются волхвами Тотьмы, а им, князем — лишь утверждаются. Не на старостах, не на сельских головах — на памах. Князь стал думать — откуда взялся этот порядок, и ничего припомнить не смог. Всегда так было. Даже на заре времён, когда предки чуди пришли в эти леса откуда-то с полудня. Но ведь кто-то завёл этот порядок? У соседских словен, вон, всё не так, как у нас, там князья назначают старост лично — умный народ. Торговый. Порядки славные! Город большой! Не то, что у нас в лесу — мхи, да коряги. Темнота.

Мысли князя перетекли на рубины. Украли ведь пару штук? Наверняка украли. А вот поглядим — у кого коней прибавится. Надо бы ожерелье заказать Людмиле — давно просит. И волхвам один камешек отвалить — на украшение чего-то там. Пусть! Народ любит глазеть на такие штуки. Остальные камни поменять бы на свитки — да куда там. Вон, стоит Чудес, воевода, глазами шлёпает. Булат ему подавай. Вояки. Да кто на нас нападёт? Кому мы нужны? Тут от деревни до деревни на коне не проехать! Дорог нет, одни звериные тропы. Хорошо, хоть зимой по рекам ездим — торгуем мёдом, мехами. А как придёт лето — топнем в болотах. И-эх!

Чурило встал, пожевал губами, воевода вытянулся, развернул плечи. Князь промолвил:

— Значит, так. Пама Папая допросить. Вежливо, с почётом, без этих ваших… (Чудес усмехнулся глазами). Расспросить подробно про Кота этого… как его. Людей посылай своих, с дружины, коней не жалей — время дорого. А то и сам съезди… Что-то да будет…

— А эти как? — воевода Чудес кивнул подбородком на восток, на Тотьму.

— А святым волхвам, небось, всё и так ведомо, — раздражённо молвил князюшка. — У них своих наушников хватает.

* * *

— Вот это дерево я посадил пять лет тому назад, — сказал Никон, любовно поглаживая ветви яблони, усыпанные наливными яблочками. Баюн слушал, удивлялся, с садоводством он никогда дел не имел.

— Потом нужно ухаживать за яблоней, поливать её в летнюю жару, собирать зловредных гусениц, снимать больные листики, охаживать огнём по весне. А сухие ветви — срезать и сжигать.

— Значит, сухие ветви резать и жечь, — промолвил Баюн. — Значит, ты улучшаешь творение Господа? Не прогневается ли твой бог, если узнает, что ты играешь роль творца?

— Каждый человек — творец, ибо создан по образу и подобию Божию. И творит он по воле Небес, — строго промолвил Никон.

— Да и то! Ведь откуда-то берутся тонкорунные овцы, молочные коровы, овчарки? Проснёшься — опять новые породы! Их творят люди, словно боги-творцы! — согласился Баюн.

— Я думаю, Создатель властен и над плотью живою, а не только над душами. Человеку только кажется, что он что-то меняет, улучшает, отбирает — однако, всё происходит по воле Высшей силы. Творящий человек — инструмент Господа.

Ночи становились длиннее, но дни стояли жаркие, ветерок доносил с лугов сладкий аромат цветущих трав. Утром братья собрались в лес, взяли луки и ножи, с ними увязался Ариант — юноши обещали подстрелить на жаркое молодого оленёнка.

Вечером развели костёр. Часть мяса опустили в погреб, один окорок натёрли чесноком и травами, насадили на вертел. Жарили, медленно поворачивая над углями. Блатида суетилась возле костра, сыпала на мясо пряные травы, брызгала какими-то настоями, окорок истекал соком, капающим на угли, порождая язычки синего пламени. Вскоре Баюн почувствовал, как от заманчивого запаха потекли слюни, в животе заурчало.

Расположились вокруг костра, мужчины разлеглись на сене, на еловых ветках, старая Блатида расположилась на скамеечке, её руки были постоянно заняты — глядя на огонь, она вязала деревянными спицами из верчёной на веретене шерсти свитер. Нить свивалась в замысловатый, постоянно повторяющийся узор, вилась в руках, клубок шерсти катался по земле, привлекая внимание Баюна, который поймал себя на мысли, что ему хочется поиграть с ним, словно маленькому котёнку. Бывший Кот усмехнулся, подавил глупое желание.

— Дядь Баюн, расскажи про древние времена, ты уже давно обещал, — попросил Ари, разгрызая хрящ на мосле, уже полностью очищенном молодыми зубами от мяса.

— А сами-то вы помните что-нибудь? — спросил, загадочно улыбаясь, белобрысый странник, обращаясь к старикам.

— А как же, — подал голос Никон. — Я же говорил, что у меня есть свиток, сложенный в книгу. Там на старинном готском языке написаны родословные древних кланов, названы имена великих готских королей, герцогов и графов.

Старик встал, отряхнул рубаху, подпоясанную ремешком, пошёл в избу. Его не было несколько минут, в доме скрипнула крышка сундука, наконец, Никон появился на пороге. Он держал большую книгу в кожаной обложке, окантованную медной полосой. Старик сел поближе к костру, принялся медленно читать, водя по угловатым готическим буквам большим заскорузлым ногтем.

— Конунги готов в Германии, за северной границей Римского мира: Конунг Бериг, что взял власть при императоре Тите, разрушителе Иерусалима. Конунг Гардариг, конунг Филимер…

А вот предки Амалов, заключивших первый готский союз: конунг Гапт, принявший корону во времена императора Августа, конунги Хулмул, Острогот, Германарих, павший от меча проклятого Аттилы… — старик закашлялся, вытер лицо платком. Помолчал, потом продолжил чтение, — Фритигерн из рода Тервингов, несчастный Вандалар, просидевший на троне 25 лет, но так и не ставший королём, Теудимер. Затем его брат — Теодорих Великий, севший на трон Италии после Алариха. Здесь же потомки ост-готов Балтов, которых римляне звали Тервингами, от Ариариха до Алариха I, захватившего Рим и ставшего первым королём готской Италии.

— Это совпадает с реальной историей, — заметил Баюн.

Никон важно покачал головой.

— Далее перечислены короли готской Мезии, короли Равенны, Фракии, Тулузы, Барселоны, Галисии, короли Браги, что в Португалии, и Андалузии.

Дети и Блатида слушали медленное чтение Никона в полной тишине, с благоговением внимая именам из древней книги — только чуть слышно трещали поленья в костре, да зудели нудные комары.

— А кто автор сей рукописи? — спросил странник в изумлении перед таким чудом, сохранившемся в глухом углу северного леса, у гота, бежавшего на край света от свирепых народов, уничтоживших готский мир.

— Мне дед сказывал, что эта книга была написана на эллинском языке. А потом, после обретения нами истинной веры и грамоты, переведена на готский.

Огонь, древний, как мир, скупо освещал небольшой круг, вокруг метались пьяные тени, темнел лес, пронзая небеса макушками деревьев, чёрное небо сияло серебряными шляпками гвоздей — звёзд, вбитых для надёжности в небесную твердь. Закончился ещё один день. В кострище тускло светились угли, по ним бежали фиолетовые призрачные огоньки, вокруг стояла тишина.

Утром выпала холодная роса, подстыла на траве, резные листья и цветы полевых ромашек покрылись белой изморозью. У костра сидел старый Никон, напротив него развалился на хвое Коттин. Имечко «Баюн» не шло на язык лесному человеку, поклоннику учения епископа Ария.

— Никон, — неожиданно произнёс Баюн, — а что ты думаешь делать со Стефаном? Ему уже шестнадцать?

— Ему шестнадцать по осени будет, — ответил после некоторого молчания Никон, — Понял, ты про женитьбу. Но вот беда — за женой надо ехать в Белозерск. Девицы пошли капризные — не каждая пойдёт жить на выселки. И родители не уломают — сам знаешь, какие у нас женщины!

— Я вечером про дела говорить буду, — решительно сказал древний странник. — Детки в лес пошли?

— Пошли рыбу ловить. На зиму пора вялить.

— Соль по зиме завозят? Белкой расплачиваешься? Или куницей?

— Завозят, — коротко ответил Никон, — И просо с пшеницей завозят, и ножи бронзовые. Когда и отрез льна закинут — жена шьёт платье всей семье. Только не сюда завозят, — всё-таки схитрил старик.

— А что случилось с деревней Гранёнки?

Старик на глазах помрачнел, сгорбился. Долго тёр пальцами колючий подбородок, молчал. Наконец, промолвил, — В Гранёнки пришла беда. Силён Враг человеческий. Старый пам преставился уже лет десять назад. И завёлся там самый настоящий чёрт! (Старик окинул взглядом Баюна). Говорят, с рогами и хвостом! Поселяне его сначала хотели вязать, да в Белозерск тащить, но он их очаровал, опоил. С тех пор туда никто не суётся! Так что жену для сына придётся искать в городе.

Вечером бывший Кот пристроился в сенях на лежанке, покрытой ветхой одёжкой. Блатида вошла, запалила лучину, стала собирать ужин на старом столе, что ютился у плетёной стены. Сквозь дыры сочилась вода — на дворе шумел холодный дождь. Когда на лавках уселись все обитатели и гости жилища, разобрали с блюд куски курицы — древний странник отхлебнул патоки с имбирём, промолвил:

— Я, покровитель великой чуди благодарю вас за гостеприимство. Да будут забыты недоразумения, случившиеся между нами (Баюн посмотрел на Радима, тот с достоинством склонил голову).

— Твоя благодарность принимается, — ответил Никон. — Только у меня есть вопрос: жена рассказала старинные поверья про тебя, про те времена, когда ты являлся чуди. Так вот, известно, что твои помощники всегда пропадали. Что же случалось на этот раз? — ехидно спросил старик.

Баюн нахмурился, сказал, — Мир начинает быстро меняться. Молчать об этом не буду, так как искушённые люди и так видят — волшебство пропадает. Магические инструменты превращаются в ненужный хлам. Я не знаю, почему это происходит. Но, надеюсь выяснить.

— А отдельные искушённые люди больше не смогут обернуться в волшебного Кота? — старик подмигнул Коттину.

— Ты хочешь сказать, что я тоже превратился в хлам? — насторожился странник.

— Я хочу сказать, что ты застрял в человеческом облике. Это означает, что ты более не демон. Ты воин, стрелок, странник, слуга старых богов. Но не волшебный Кот.

— Значит, ты меня признал?

— Вот ты о чём… Мне достаточно, что моя Блатида признала тебя. Признала за господина и названного сына. И дети за тобой ходят, как хвосты. Дети — они острее взрослых чувствуют людей.

— В таком случае — вот что я повелеваю, — высоким торжественным голосом пропел Баюн. — Коль ты меня признаёшь за названного сына, то и я отныне считаю твоих детей за своих названных братьев.

Никон поклонился, держась сложенной ладонью за колючий подбородок, жена его всплеснула руками, радостно заулыбалась.

— В залог заключённого союза я предлагаю твоему старшему сыну, Стефану, оставить родительский дом, и пойти со мной поглядеть на мир — поискать славы, счастья и любви. Радим пусть залечивает рану и продолжает дело предков — в вашем саду, я верю, будут расти чудесные яблоки!

Старики молчали, как поражённые громом. Никон открыл, было, рот, но ничего не сказал.

— Чтобы задуманное мной дело свершилось, а рассказывать подробности я не буду, и чтобы успокоить вашу старость — я оставляю вам этого мальчика, Арианта. Пусть живёт у вас до той поры, пока не придёт за ним человек, знающий меня лично, и не отвезёт его в Чудово к семье. А то, что он жив и при полной памяти — так это такие времена. Были века тёмные и свирепые — и решения принимались соответствующие. Сейчас же искать в моих тайниках нечего — и мне парня обижать не стоит, да, и привык я к нему. Старею, наверно. Ну-ка, Ариант, Сокол Ариев, признавайся, ведь подглядывал за мной в пещере?

Ари смутился и опустил глаза. Баюн посмотрел, на него улыбаясь, без злости. Тогда мальчик заговорил:

— Увидел одним глазком, случайно. Молния сверкнула, котик пропал, пришёл странник Коттин. А магический амулет замигал, задымился, сломался, видать. Дядя Баюн его и закинул в нору. Да, волшба пропала, — неосознанно подражая Баюну, важно заключил мальчик.

— На всё воля Господня, — сказал, перекрестившись, старик, и вопрос был решён. Старушка заплакала, стала собирать сыну узелок, гладила то Стефана, то Арианта по русым космам.

* * *

Злополучное селение лежало в лощине, окружённое холмами, поросшими еловым лесом. На одном из них, на скрытой от людских глаз стороне, завернувшись в покрывала, ворочались от утреннего холода два человека. Один был белокур, сероглаз, с прямыми чертами лица, слегка курнос. Другой, что помоложе — русый, кареглазый, с пробивающимися усами. Старший встал, отряхнул с куртки, сшитой из кусков кожи, росу и иней, начал разжигать костёр с помощью старинного кресала.

Внезапно треснула ветка, зашуршали листья — кто-то ломился сквозь заросли рябины. Потом по сухой земле тропинки что-то зацокало, зашевелились кусты. Коттин обеспокоено прислушался к странным звукам, подскочил к Стефану, схватил его за шиворот, лёгким тычком отправил молодого человека в густые заросли папоротника, приложил палец к губам. Юноша понял жест древнего странника, притаился.

На тропинке появилось странное существо. Если б Коттин в данный момент был Котом — у него непременно бы прижались уши, а шерсть на загривке встала дыбом. Обняв большую крынку, распространяющую сногсшибательный аромат крепкой браги, в рваной тоге когда-то фиолетового, а ныне грязно-серого цвета, на поляну, пошатываясь, вышел лесной сатир.

— Это ещё кто тут бездельничает? Ась? — спросил он заплетающимся языком, увидев Коттина. — На колени, смертный!

При этих словах козлоногого пошатнула неведомая сила, и он чуть не улетел в кусты. Сатир явно находился в состоянии давнего запоя — глазки его тупо смотрели на великолепные красоты осеннего леса, шерсть свалялась и висела клочьями, копытца были запачканы в засохшей глине. Печальное рыло существа смотрело набок, зато рожки задорно торчали вперёд, а хвост с кисточкой подметал тропинку.

— Кого я вижу! Это же старик Фавн, — ласковым голосом промурлыкал Коттин. — Только спившийся, словно римский плебей.

Фавн раздвинул пальцами веки, уставился на беловолосого красным глазом с потрескавшимися сосудами.

— Это кто тут смеет… ик! Кто посмел меня называть… На, выпей фалернского, — внезапно сменил тему Фавн, протягивая страннику крынку с мутной жидкостью, подув на плавающую клюкву.

— Пошёл вон со своей мутной дрянью, — грозно промолвил Коттин, показывая пьяному сатиру блестящий кинжал, сияющий на рукоятке красными и синими драгоценными камнями.

— Эта… кто это? — удивился козлоногий, уставившись на Коттина, при этом он запнулся за собственную ногу, и чуть не боднул собеседника рогами. — Ба, да это древний Кот! Здрасьте, господин Коттин! Проснулся, значит?

— Демон, — вдруг выскочив из зарослей, заорал Стефан, держа в руке, старинный нож-хлеборез, который Баюн однажды уже видел в драке. — Сатана! Чёрт рогатый!

— Ша, какой бойкий вьюноша, — хрюкнул Фавн и треснул Стефана глиняной крынкой по голове, окатив пойлом. Тот ойкнул, ноги его подогнулись и юноша сел на траву в ошеломлённом состоянии. Правда, шелома на нём не было — он и шапку-то не носил летом.

— Вы, молодой человек, разберитесь уже — в чём отличие чертей от сатаны и демонов, а потом обзывайтесь, — Фавн начал читать нотацию заплетающимся языком. — И, ещё, где это вы взяли данное металлическое изделие? Ась? Небось, спёрли у маменьки с кухни? Нехорошо, вьюноша, отставлять хозяйство без ценного орудия труда, ведь…

Фавн не договорил и повалился на траву рядом с приходящим в себя Стефаном, который поднял мутный взгляд и увидел Коттина с берёзовым брёвном в руках, размером с приличную оглоблю.

— Так, головушка цела, — пропел бывший Кот, ощупывая шишку на макушке Стефана. — А нож нужно вернуть матушке Блатиде — такие вещи на дороге не валяются.

— И как же я без оружия? — жалобно промолвил потомок готов. — Вдруг опять, какой демон налетит?

— Оружие мы себе ещё найдём — уверенно сказал странник. — Купим или добудем по-другому — я чувствую, предстоит большое веселье. Давай, вставай, помоги связать этого пьяницу. Да не бойся, это не демон. Это сатир, его зовут Фавн. Кстати, он может оборачиваться человеком — этаким римским патрицием. Этот тип в глубокой древности был божком — покровительствовал лесным животным. Его царство называлось по его имени — фауна. С ним ещё целая толпа родни вечно таскалась, таких же козлоногих, да весёлые жрицы-вакханки. Устраивали вакханалии. Силу они черпали в виноградной лозе. Не слышал про такую?

— Вино — кровь Христова, — ответил, разлепив губы, Стефан. — Пить его можно только по ложечке, причащаясь из чаши священника. По большим праздникам на пиру выпивают кубок красного вина, разведённого водой, и то — только по достижению мужчиной полной бороды, то есть в тридцать лет.

— А, ну да, ты же поклонник Христа, — вспомнил древний странник. — Вяжи ему руки за спиной.

Коттин, быстро затянул ноги Фавна ремнём, прислонил его к шершавой сосне. Фавн открыл глаза, помигал на путешественников, хрипло попросил:

— Котик, чтоб ты провалился — дай попить, капут же раскалывается.

— Ой, сатир латынь вспомнил, — оживился, похохатывая Коттин. — Сейчас ещё раз дубиной по капуту тресну — будет тебе полный капут.

— О! А! — взвыл Фавн, потом замолчал, задумался. Было заметно, как в черепе пьяницы ворочаются мысли, словно свиньи в тёплой грязной жиже. — Светлый господин…эээ… Коттин! Я буду называть тебя, нет… называть Вас — Коттин, потому как Вы в данный момент че… человек, — возопил несчастный козлоногий. — Собля… соблаговолите мне подать мою амфору, — Фавн ткнул копытами, в сторону лежащей на боку крынки. — Иначе я помру, несмотря на моё бессмертие. Я последнюю волшбу потратил на бочку фалернского. Но где бочка, и где я? А ведь я могу вам… оказать. Да, оказать… неоценимые услуги.

Баюн задумался, наматывая на палец прядь белых волос, искоса посмотрел на сатира. Потом наклонился, взял крынку, приставил ко рту козлоногого, наклонил. Тот стал пить, давясь мутной брагой, икая и захлёбываясь.

— Стефан, мальчик мой, — промолвил странник, — посторожи старика Фавна. Он сейчас спать завалится, проспит до вечера. Если проснётся — не верь ни единому его слову, не развязывай его, дождись меня. Чую, он нам ещё пригодится. Я скоро буду.

Коттин вошёл в селение, когда солнце коснулось своим раскалённым красным глазом чёрных елей, раскрасив небо вишнёвыми, розовыми цветами. Белые перья облаков налились багровым свечением, словно небеса распорола когтистая лапа чудовищного зверя, оставила на синем и фиолетовом куполе кровавые шрамы.

Бывшего Кота царапала мыслишка, она шебаршилась где-то на периферии сознания, словно мышка, которую Коттин никак не мог поймать за хвостик. Наконец, в голове древнего странника оформилось что-то, похожее на логическое умозаключение.

— Коль селение живо, хотя и пребывает в запое, как сказывал Никон, — рассуждал вслух мужчина, — значит, наш свирепый друг Граабр со своей стаей волков-оборотней до него не добрался. Почему? Да потому… стоп… да ведь потому, что тут появился этот козлоногий! Это же в честь его, Фавна, племена латинцев, одетые в бронзовые латы, праздновали Праздник Волка. Как же он назывался? Ах, да — Луперкалии, ведь волки смертельно боялись этого лесного божка. Недаром, луперки, жрицы, приносили ему в жертву на склоне Палатина собак. Значит, когда-то, ещё раньше — люпусов, волков. После жертвоприношения жрицы скакали голыми, с волчьими шкурами вокруг бёдер, хлестали всех встречных женщин плётками, для пущей плодовитости оных. Так… — Коттин остановился. — Значит, Фавн по-прежнему отпугивает волков и оборотней, и он — не спившийся старик, что вот-вот умрёт от старости и пьянства, лишённый бессмертия и волшебных способностей, а по-прежнему лесной божок. Но ведь он сказал мне, что потратил последнюю волшбу на изготовление бочки с вином…

Коттин повернулся и побежал назад, к стоянке.

Пока юноша хлопотал над костром, готовя пищу, сушил одежду и обувь, отдыхал под лучами холодного солнышка, Фавн дремал. Ночью он явно перебрал. Пришлось утром отобрать у местного старика крынку с брагой, чтобы ни тратить своего вина — оно стало возобновляться в волшебной бочке очень медленно, а иногда и совсем убывало. Собственно, Фавн пошёл искупаться — смыть грязь и пот, прийти в себя, и случайно налетел на странную парочку. Надо же — волшебный Кот проснулся, а это значит, надо делать ноги из селения. Прибьёт за свою чудь, ведь они не умеют пить вино, и никогда не научатся.

Фавн сквозь веки посматривал на дремлющего Стефана, когда юноша опустил голову и всхрапнул — сказал магическое Слово. Ремни свалились с рук и ног. Сатир взял крынку, хлебнул крепкой браги, икнул. В голове прояснилось — теперь на юношу смотрели ясные, хитрые глаза древнего существа.

— Ну, и что теперь? Пойти в Гранёнки, продать соседям волшебную бочку? Так у них ничего нет — всё пропили, — думал Фавн. — Может Коттину и продать? Пусть сидит в лесу, царствует над своей чудью.

— Замри, демон! Тьфу, замри, лесной сатир! — раздался над остроконечным шерстяным ухом возбуждённый голос мальчишки.

Фавн подскочил, хотел сказать Слово, усыпить настырного юношу.

— Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его, и да бежит от лица Его ненавидящий Его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, так да погибнут грешницы от лица Божия, а праведницы да возвеселятся, да возрадуются пред Богом, да насладятся в веселии, — скороговоркой тараторил Стефан молитву от демонов, держа нитку с крестиком.

— Ась? Это ты чего? Поклонник Ешуа, в этом лесу? Они только в римских катакомбах водятся! — Фавн хотел рассмеяться, но почувствовал, как свело язык и губы, как начали дрожать ноги и кружиться голова. И как это Коттин терпит этого парня? Ах, у него ведь иная природа…

— Быстро веди меня в деревню, — хрипло промолвил юноша, не выпуская из рук крестик. — Туда, куда ушёл мой спутник, Коттин.

— К радости господина моего, — заблажил сатир, — я туда и собирался идти. Что ты там молвил про дамочек, что насладятся в веселье? Пошли уже, ночь скоро.

— Молчи, и не вздумай бежать, — грозно крикнул Стефан и ткнул в мохнатое плечо крестиком.

Фавн подскочил, было видно, как проскочила искра, потёр руку, заворчал, — Нечего щипаться своим амулетом. Знаю, знаю, что новый бог ревнив. Всё испытывает своих рабов на любовь к себе…

— Иди, не разговаривай. Сейчас найдём господина Коттина, он тебе покажет!

— Что он мне покажет? Я уже всё видел, — ворча и озираясь, на полусогнутых ножках, постукивая копытцами, Фавн направился к селению. Для надёжности Стефан накинул на сатира ремень, затянул на шее. Защита от побега мизерная, но пока козлоногий будет бормотать свои тёмные заклинания, можно его огреть дубиной. Ишь, блеет, демон! Развелось в лесу нечисти… нет на них креста.

— Вот, вот, молодой господин, здесь коряга, налево, налево…

— Древний странник ушёл направо! Что ты меня крутишь, нечистая сила?

— Впереди холм, тут как не иди, всё равно до деревни верста. У нас в Гранёнках такие…

— Молчи, нечисть! Это господин Коттин тебя древним божком величает, а по мне — ты есть демон и сатанинское отродье!

— Отродье, полностью согласен, — грустно пробормотал обессиливший Фавн, чуя возле уха магический талисман нового бога.

Пролезая через огород и разорённые сараи, Фавн вдруг встрепенулся, глазки его заблестели, он почуял могучие флюиды магии, исходящие от волшебного вина, спрятанного в чулане. Давным-давно, ещё, будучи молодым богом, нынешний жалкий сатир связал свою сущность с вином, передав, сей прекрасной жидкости, что воспламеняет страсть и даёт отдых разуму, часть своей бессмертной души. При обычном порядке вещей Фавн творил вино из воды, настоящее волшебное вино, амфора с таким вином никогда не иссякала, но сейчас настали, видимо последние дни Ойкумены. Боги уходят, магия исчезает, лишь изредка прокатываются её всплески, да редкие магические амулеты хранят древнюю силу. Почуяв вино, сатир искоса взглянул на Стефана, что-то прошептал, к радости своей увидел, что глаза юноши затуманились, стали пьяно-стеклянными, с уголка рта потекла тонкая струйка слюны. Фавн снял ремень с шеи, накинул петлю на руки мальчишке. Теперь уже сатир вёл пленника в дом пама.

В доме было просторно и сумрачно, Фавн зажёг факел, воткнул его в кадку с песком. Не чудь — лучину жечь. Нечего прибедняться. В просторном чулане на монументальных козлах лежала огромная бочка, собранная из дубовых досок и окольцованная бронзовыми обручами. Фавн вынул пробку, подставил братину под хлынувшую струю золотистого терпкого вина — фалернского. Лозу этого винограда Фавну подарил когда-то старец Фалерн. Сатир зачерпнул деревянной чашей жидкость, поднёс под нос Стефану, глумливо ухмыльнулся:

— Причащаю тебя, раб божий, сим святым вином, что ты считаешь кровью своего бога. Я же считаю волшебное зелье частью божественной сущности — где вино, там коварный бог Дионис. А вы, поклонники вина, не знаете этого. В вине у вас или бес, или какой-то Зелёный змий. Пей, давай! Святоша…

И Фавн, икнув, запел дребезжащим голосом:

Я в чашу лью вино

С определённой целью —

Хочу я поменять

На истину безделье.

Я истину нашёл —

На самом дне плескалась.

Но только это дно

Всё ниже опускалось.

И вот, достигнув дна,

Без истины остался.

А так же без вина,

Хоть с ним и побратался.

Стефан, озирая комнату мутными глазами, сделал глоток, оживился, стал жадно пить золотистый напиток. Фавн подливал вина, братина опустела наполовину, когда молодой человек опустил голову на столешницу, затих.

— Спи пока, вьюноша, из тебя получится достойный раб вина, а я устрою пирушку, созову своих любезных соседей, если они ещё не померли с перепою…

Солнце катилось на закат, чтобы нырнуть в мировой океан, и вынырнуть утром на восходе. В доме бывшего пама, который облюбовал Фавн, кипел пир горой. Стефан валялся на лавке, рука его свесилась почти до пола, губы сложились кренделем. Фавн велел, чтобы парня прикрыли шкурой — от его храпа мог погаснуть факел. На другой лавке полулежал пьяный старик с выщипанной бородкой, кровавой коростой на лбу, вокруг него кружились мухи — дед забыл, что водой можно мыться. Козлоногий кидал в старика куриными костями, в изобилии рассыпанными на столешнице, старик хохотал, обнажая в чёрном круге рта кривые зубы, ловил огрызки, обсасывал. Фавн хихикал, стуча толстым пальцем по глиняной кружке с вином. Дед принёс курицу, пойманную в лесу — хозяйство в деревне давно никто не вёл, было некогда — пили. Сатиру было жалко переводить волшебное вино, он дразнил старика, который уже наверняка хлебнул своей браги — и прячут ведь где-то, не найти!

Рядом с Фавном на лежанке развалилась молодая женщина, волосы её спутались, под глазом алел свежий синяк, из разорванного платья выпала грудь, жёнка игриво подбрасывала её ладонью. Она уже выпила чашу волшебного напитка, жизнь сразу же расцвела всеми красками небесной радуги — это не мутной кислятиной, давиться, от которой ползёшь блевать в ближайшие кусты — и вовсю хохотала над забавами сатира, а более — над унижением пьяного старика. Распутный сатир запустил руку под подол, Кика, так звали жёнку, хихикала, сжимала бёдра.

Наконец, козлоногий пододвинул кружку к краю стола, старик схватил её, жадно выпил, пьяно пошатнулся. Фавн цыкнул, подхватил с пола сапог, швырнул в побирушку. Дед мотнулся в сторону сеней, с трудом попал в дверной проём, загремел в сенях, налетев на что-то, свалился на пол.

Лесной божок потянулся за чашей, пробормотал, — Сейчас, ещё одна чаша… и я обернусь… сейчас.

Фавн прильнул к магической жидкости, пил долго, задрав голову. При этом хвост сатира, увенчанный кисточкой, выделывал замысловатые фигуры — то подметал рыбью чешую и куриные косточки на столе, то гладил по ногам пьяную Кику. Сатир вылил в пасть последнюю каплю вина, его передёрнуло, за столом появился потасканный человек в дырявой, с пятнами и порезами, тоге. Лицо человека опухло, многодневная щетина покрывала подбородок, в спутанных кудрях блестел мятый золотой венок.

Фавн, известный в древние времена в человеческом обличье под именем Вакх, пьяно захохотал, запел что-то своё, милое сердцу:

Притом, при всём вино

Ни в чём не виновато.

Когда на сердце груз —

Оно, как стриж, крылато.

Когда душа парит —

Оно, как ночь, снотворно.

И только раб вина

Винит вино упорно.

Пьяный сатир огляделся и, не увидев соглядатаев, повалился на Кику, задрав платье распутной жёнки на её голову и прихватив ляжки руками. Кика застонала, Фавн-человек что-то зашептал, стал целовать соски, щекоча нежные розовые кружки колючей щетиной. Вскоре ложе заскрипело в ритме любовного соития. Кика дышала всё громче, потом стала стонать, и вскоре несвязные женские крики огласили притихшее селение.

Коттин шёл по деревне, выхватывая острым взглядом картину разложения и гибели. Вот под покосившимся забором в собственной луже лежит пьяный мужик — одежда рваная, воняет, рожа опухла, зубов нет. Бывший Кот пнул его — мужик замычал, потом затих, не открывая глаз. Коттин зашёл во двор — калитка валялась на земле, овчарня была пуста, на крыше сарая во все стороны торчали сгнившие жердины, крыша зияла тёмными провалами. Даже собака не залаяла — видать, сбежала от такой жизни в лес.

Нахмурившись, древний странник прошёл в дом, чуть не провалившись сквозь прогнившие доски крыльца. Дверей не было, на притолоке висела грязная дерюга, закрывавшая вход. За кособоким столом полулежала старуха, опустив голову на грязный кулак, перед ней стояла глиняная кружка с мутной жидкостью, поодаль другая — пустая. Старуха подняла голову, увидела незнакомого человека, долго пялилась на него бессмысленным пьяным взором, потом вдруг озаботилась:

— Чего это ты в дом прокрался? Сейчас хозяин нагрянет, выкинет тебя! Воровать припёрся, драная кикимора?

— Молчи, старая мочалка, — отмахнулся Коттин. Потом оглядел голые стены, пустую клеть для кур, поломанную печь, спросил, — И давно у вас так?

— Как так? — залебезила старуха, узрев начальственную фигуру, и неожиданно залилась пьяным смехом. — Мы прекрасно живём, всей дерёвней брагу пьём. Садись, милок, сейчас я тебе налью, сейчас…

Ругаясь, старая ведьма полезла под стол, достала кувшин, налила пойло в кружку. Видя, что мужчина не торопится хватать сосуд, обиделась:

— Ишь, ты, какой нашёлся. Брезгует простым народом. Не господа тут живут, драная кикимора. Вино-то есть только у господина Фавна, в волшебной бочке. А мы, простой народ…

Внезапно её мутные глазки зажглись, она осмотрела древнего странника с головы до ног:

— Милок, прости старую лоханку. Пойдём-ка, покажу, что у меня есть, — старуха, сладострастно улыбаясь, похлопала себя по животу.

Она схватила белобрысого за руку, потянула в чулан. Коттина охватила смесь брезгливости и любопытства.

В чулане сидела девочка лет четырнадцати, на её голое тело был накинут мешок. Грязные волосы секлись и лезли в глаза — на удивление синие, беззащитные. Губы ярко алели на бледном лице девочки.

— Милок, вот, погляди, какая красавица, — зашептала старуха на ухо Коттину, воняя застарелым перегаром. — У такого молодца, как ты, наверняка припрятана пара серебряных ногат… Девка чистая, девочка-ярочка. Эй, встань! — гнусно захихикала ведьма, распахивая мешок. Та испуганно прижала руку к маленькой, уже сформировавшейся груди, с розовым нежным сосочком, другой рукой натянула мешок на колени, прикрывая девичий стыд.

Коттин схватил старуху за шкирку, поднял неожиданно лёгкое пропитое тельце, ощутимо стукнул его о стенку, — Собери сегодня всю деревню у Фавна. Он в доме пама засел? Пить будем, гулять будем. Пир! Господин Коттин, властелин чуди прибыл!

Бывшего Кота, сбежавшего с крыльца во тьму, провожало мерзкое хихиканье старухи.

Коттин влетел в дом пама, выбив ногой толстую, надёжную дверь. Наподдав по рёбрам пьянице, валявшемуся в сенях, древний странник ворвался в горницу. Окинув взором комнату, бывший Кот заметил спящего на лавке Стефана, пустую братину и чаши на грязном столе, широкое ложе. На нём под одеялом возились и стонали две фигуры. Коттин чуть не захохотал — он явился в момент наивысшего блаженства любовников, при котором люди не замечают и падения небес.

Древний странник несколько раз глубоко вздохнул, успокоился. На ложе заорали, задёргались, после долгих конвульсий замерли. Коттин подошёл, стянул одеяло, похлопал по голой заднице. Принадлежность сей части человеческого тела была установлена довольно быстро. Мужчина в постели подскочил, открыв вид на обнажённую раскрасневшуюся жёнку, потом перевернулся, сел на ложе. Медленно и надменно надел на голову золотой лавровый венок, поправил рваную тогу, и только собрался открыть рот, не иначе как для приветственной речи, как вдруг поплыл, помутнел, как туман, и превратился в сатира.

— Ба, это опять Котик явился? — заблажил Фавн, игнорируя свою боевую подругу под одеялом. — Я сейчас выпью винца, снова стану Вакхом…

— Стоять, бояться, — свирепо произнёс Коттин, чувствуя волны волшебства, идущие из помещения, находящегося за дверцей в стене. — А угостить гостя золотым фалернским вином старая козлоногая скотина не догадается?

— Ах, ах, старость не радость, все мозги пропил, — залебезил козлоногий, хватая огромную братину с ручкой в виде головы утки и скрываясь в вышеозначенном чулане. Там что-то загремело, видимо, сатир в темноте налетел на мебель. Наконец, Фавн появился, неся на руках тяжёлую посудину, полную вина, издающего изумительный пряный запах. Козлоногий подставил две чаши, разлил в них золотую волшебную жидкость, одну подал Коттину. Сам сатир отпил несколько глотков, ожил, возбуждённо заговорил, — Тут ведь какое дело — выпьешь пару лишних глотков — опьянеешь, недопьёшь — человеческий облик не сможешь принять. Так и балансирую на острие ножа. Приходится временами жить без магии вовсе.

— И стареть, и спиваться, — поддакнул Коттин, оглядывая жалкую внешность старого сатира.

— Пей, давай, — обиделся Фавн, — Сам знаю, не надо мне указывать, как жить.

— Указывать? — притворно ласково произнёс бывший Кот, поднося к губам чашу с вином. Раскалённым металлом хлынула золотая жидкость в горло Коттина, наполняя его человеческое тело волшебной силой.

— Чего это? Ась? — забеспокоился Фавн, его глазки забегали, стали искать путь возможного бегства.

— Как жить? — раздражённо продолжил древний странник, допивая чашу до половины, и, наблюдая, как она пополняется новым, неизвестно откуда взявшимся напитком. Он сказал на древнем, давно забытом языке Слово, прислушался, удовлетворённо улыбнулся.

— Ты чего? Я их пить не заставлял, в горло вино не лил. Они сами, — запаниковал сатир, отступая от белобрысого.

Древний странник свирепо посмотрел на Фавна, что-то громко мурлыкнул, поплыл на секунду, и превратился в волшебного Кота. Даже без вспышки. В памяти изумлённого сатира надолго застрял образ когтей, прорастающих сквозь прорези в красных сапогах.

Кот Баюн протянул длинную лапу, больно схватил Фавна за козлиное ухо, прищемив когтями кожу головы, и вырвав приличный клок бурой шерсти.

— Ты же знал, проклятое козлиное отродье, что этим людям пить вино нельзя, — пропел Кот высоким вибрирующим голосом, — Это северная раса, они вина не знают.

— Убивают! — заорал Фавн, дребезжащим тенором. — Спасите, бешеный Кот снимает шкуру! Ничего не знал, клянусь Громовержцем!

— Ты же их споил, обобрал и опустил, — бушевал Кот. — Это же мой народ! Что ты тут забыл, в этом лесу?

Кика дрожала под одеялом. Выглянув на минутку, увидела страшного зверя с горящими зелёными глазами, в кожаной рыжей куртке, в клетчатых штанах, забралась от ужаса под матрац. Там, голая, пьяная и порочная, она свернулась в клубочек, лежала-боялась, однако довольно быстро в голове зародилась циничная мыслишка — новый-то хозяин, что старого душит — красавец писаный, когда находится в человечьем обличье! Не пора ли сменить любовника? А то этот козлик уже так надоел, так надоел…

Услышав вопли, проснулся и Стефан, оглядел комнату диким взглядом, увидел Кота и сатира. Затем протёр глаза, от изумления рухнул, захрапел снова.

— А меньше отдельным Котам спать надо! — вякнул, было, Фавн.

— Да я тебя, старый козёл, сейчас отправлю в Нифльхейм! Насовсем, без возврата! — Кот Баюн потянулся к горлу Фавна уже двумя лапами.

Сундук первый Доска пятая

— Постой-постой, — завопил козлоногий, — мы же разумные… эээ… разумные существа. Давай договоримся! Нас и так осталось в этом мире очень мало.

— И что ты мне сможешь предложить? — промурлыкал Баюн, крепко держа сатира лапами с острыми когтями. Фавн в ужасе скосил большой карий глаз с золотистым ободком и продольным зрачком на страшное оружие Кота.

— Я поклянусь, что покину это место, и в придачу отдам тебе волшебную бочку, заметь — отдам! А ты поклянёшься, что отдашь мне все золотые монеты, что спрятаны в твоём потёртом мешочке, — сатир потянулся к заплечному мешку Баюна. — И можешь оставаться тут, со своей чудью. Если понадоблюсь — можешь позвать меня! Но только один раз! Кстати, да, — Фавн склонился к треугольному уху волшебного кота, сладострастно захихикав, — вот эта бабёнка, — сатир ткнул рукой, в сторону затихшей под одеялом Кики, — может такое…

Кота переклинило от такой наглости, он застыл, будто выпил мёртвой воды и превратился в собственную статую. Затем он захохотал, согнувшись пополам, вытирая мягкими лапами слёзы, брызнувшие из зелёных глаз. Фавн, мерзко улыбаясь, начал помаленьку пятиться, явно готовясь сбежать из страшного дома пама.

— Куда? — мягко мурлыкнул Кот, схватив козлоногого за рваную фиолетовую тогу. — Я вспомнил, что ты можешь прозревать будущее!

— Господина Коттина кто-то нагло обманул, — растерянно проблеял сатир. — Я и раньше-то не умел предсказывать, а сейчас, какой с меня спрос? Найди лучше чародейку, пусть в чару заглянет.

— Какую чародейку? — разозлился Баюн. — Чародейки разве в будущее смотрят? Они вдаль смотрят, а не в грядущее! Будешь мне тут лясы точить.

— Что, я краснодеревщик, что ли? — обиделся Фавн. — Мне лясы-балясы в моём дворце на Палатине точили лучшие мастера!

— Хватит баклуши бить! — рявкнул Кот. — А ну, предсказывай, что мне предстоит сделать!

— А, о! — задохнулся сатир, потом заорал. — Теперь ты ложечника из меня сделал! Или ложкаря? Тьфу!

— Да я тебя укушу! — Баюн опять схватил сатира за горло. Тот жалобно заголосил, — Убивают! Котяра взбесился!

— Говори! — приказал Кот, скаля острые клыки возле самого рыльца испуганного Фавна.

Сатир скорбно повздыхал, задрав глаза в небо, стал что-то считать, бормоча на латинском и эллинском языках тайные слова вперемежку с ругательствами.

— Владеешь, ты, Коттин, чем-то, что сможет своей мощью изменить ход грядущих событий. Только, для того, чтобы это сработало, должна пролиться кровь твоего прямого потомка. И тогда в последний раз боги откликнутся на зов.

— Прямо трагедия Эсхила, — саркастически промолвил Баюн. — Узнаю игры небожителей. Интересно, а без цирковых представлений никак?

— Я тебе предсказал? Предсказал. Я ухожу? Ухожу. Сейчас выпью чашу фалернского, положу в перемётную суму старый золотой венок, завернусь в рваную тогу и пойду бродить простым босяком по весям и градам. Деньги давай.

Кот Баюн запустил в мешок лапу, долго шарил, замирал — дескать, ничего там нет, потом опять погружал лапу, наконец, что-то нашарил на самом дне. Вздыхая и возмущённо мурлыча, древний Кот достал на белый свет потёртую золотую монету с изображением всадника.

— И это всё? — запричитал Фавн. — Да я тебе ДАРЮ бочку волшебного вина, которое никогда не убывает, которую я последней волшбой…

Дерзновенную речь козлоногого прервал могучий пинок, который стремительно переместил сатира, сжимающего в руке монету гмура, не только за пределы комнаты, но и сеней. В конце траектории Фавн приземлился на крыльцо, с прикушенным языком, монетой в руке и хитрым выражением, застывшем на рыльце.

Кот удовлетворённо похлопал лапой о лапу, подошёл к столу. Налил себе кружку магического вина, медленно выпил. Через несколько мгновений за столом стоял довольный Коттин, взлохмаченный и пьяный. Он подошёл к окну и выглянул во двор — там Фавн выделывал странные пируэты — скакал, словно обезумевший козёл. Наконец, сатир разжал кулак с золотой монетой, и, скрипнув зубами, бросился в дом. Коттин заметил на ладони сатира огромного шмеля. Ухмыльнувшись, мужчина обернулся Котом — волшебство пока действовало.

Фавн вбежал в комнату, бешено вращая глазами, с больших коричневых губ его капала пена, — Обманщик! Что ты мне подсунул? Это же грязная магия!

Баюн захихикал, опустив голову и закрыв глаза лапами, — Ну, гмур, ну жулик! Обманул всё-таки Кота! Вместо монетки подсунул обманку! А если бы Баюн сунулся с этим делом в корчму? А хозяйкой была бы, скажем, рыжеволосая красавица? Вот бы Коту позор был!

— Деньги на бочку, тьфу, за бочку! — попытался снова заорать покусанный сатир, но в его мордочку моментально упёрся кулак с когтями вместо пальцев.

— Не угомонился? Ты мне тут целую деревню испортил! Да, с тебя, брат, за такие мерзкие проделки полагается вено! Не вино, а вено! Ты явишься, как только я тебя позову, и поможешь мне. Два раза, а не один! Кстати, гони монету! — заявил Кот.

— Договорились, — простонал Фавн, с изумлением наблюдая золото на своей ладони.

— А теперь — убирайся вон с чудских земель, пока цел! — и новый могучий пинок заставил совершить Фавна ещё один полёт за пределы жилища.

— О, боги-олимпийцы! Гнусный котяра ограбил старого больного сатира! Да я… да я все селения обойду! Я опять сотворю вино! Пойду в племя водь, там одна знакомая бабка-водка гонит такое… наикрепчайшее! Вы у меня ещё попляшете! — голос козлоного удалялся, и, наконец, затих в лесной чаще.

Кот Баюн некоторое время прислушивался, затем спрятал монетку и с удовлетворением на морде оглядел горницу старого пама.

Стефан всё ещё спал под воздействием волшебного напитка, разбудить его до утра, по мнению Кота, не представлялось возможным. Кика неслышно лежала под одеялом, уткнувшись в матрац и положив поверх головы подушку, очертания её форм явственно проступали в свете огня.

— Мыр-мыр-мыр, — Баюн танцующей походкой, потирая мягкие лапы и улыбаясь страшной пастью с многочисленными острыми зубами, подбежал к ложу. — Кто это тут у нас спрятался? Сейчас я её съем!

Кот зацепил когтем одеяло, стянул его, обнажив молодую женщину, покрытую от страха мелкими капельками пота. Кика сжала ноги и обхватила руками затылок, мечтая провалиться сквозь землю. Ну, их, этих любовников!

Баюн схватил Кику за лодыжки, легко перевернул на спину и придвинул к себе. Она открыла глаза, увидела усатую морду с горящими зелёными глазами, приготовилась визжать. Вот страсть-то! Лучше синяк под глазом от козлоногого.

— Тьфу ты, дура какая! — Кот наклонился, что-то зашептал на ухо распутной бабёнке. Кика поначалу притворно округлила глаза, потом закивала головой.

Баюн повернулся, налил две кружки фалернского из нескончаемой братины, подал одну Кике. Выпив вино и утерев усы пухлой лапой, Кот обнял женщину за плечи, полез щекотать усами груди, весело смотрящие розовыми сосками в разные углы комнаты. Кика выпила, пьяно захохотала, легла тёплой щекой на одеяло, выпятив пухлую задницу. Она не заметила момент превращения, не увидела ледяных глаз Коттина. Древний странник звонко похлопал её по круглым ягодицам, одновременно снимая кожаную куртку.

— По праву захватчика города, — проворчал он, решив всё же снять и красные сапоги. — Положено. Как правило, на спину.

Вскоре, второй раз за вечер дом пама огласился громкими стонами.

В полной тьме, свалившейся на деревню раньше обычного — из-за чёрных туч, набежавших на небо, в дом, где засел Коттин, сползались все пьяницы Гранёнок. Худые беззубые бабы в лохмотьях, грязные мужики с заросшими щетиной лицами. Остекленевшие глаза без следа мысли, язвы на босых ногах, сногсшибательная вонь немытых тел, казалось, не смущали Коттина. Довольный жизнью Коттин сидел на скамье, за его спиной лежала полуодетая Кика.

Бывший Кот налил полную братину волшебного вина, предварительно повелев перетащить Стефана в амбар. Толпа спившихся селян пошатывалась перед Коттином, дыша перегаром. У каждого в руке была деревянная кружка или глиняная крынка — сосуд для пития не забыл никто.

Коттин взял в руку кружку, зачерпнул золотистую жидкость, в глубине которой мерцали таинственные звёздочки, поманил давешнего старика, спавшего в сенях, — Пить будешь? — издевательски ласково спросил он.

— Великие боги на пьяниц угодливы — что ни день, то праздник! — бойко заявил дедок, протягивая сколотую сверху чашку.

— А кто таков будешь? — спросил древний странник, прислушиваясь к говору старика. — Вроде бы, не местный?

— Да, купец бывший. Зовут Аникей, сам из гостей. Вёз товар, да тут застрял. Всё пропил, золото растратил, да и лошадь съели! Во всём этот козёл виноват!

— Ну, а то — кто ж ещё-то! Ловко говорить умеешь, — ухмыльнулся Коттин и взглянул на пьяницу. — Значит, из славян будешь?

— Во хмелю что хошь намелю, а просплюсь, отопрусь! — совсем расхрабрился старик, подставляя сосуд. — Из славян, из должников хазарских. А по роду — из вятичей московских, на реке Москве сидим, где Жужа впадает.

Коттин налил полную, пьяница жадно прильнул к колдовскому зелью.

— Ишь, присосался, словно Богумир к сурье, — заметил белокурый.

— Ась? Что вы, господин, о нашем древнем вожде сказанули? — захмелел дедок. — Это ему бог Квасура раскрыл тайну приготовления… ик! из мёда и хмеля священного хмельного напитка!

— Ну да, — засмеялся странник, — тот Квасура никак родной брат Фавна, рогатого сатира!

Дедок полез, было за добавкой, Коттин грубо оттолкнул его.

Пир начался. Каждый житель Гранёнок получал свою кружку колдовского зелья, в котором, по слухам обитает дух бога вина.

Гранёнцы быстро ухватили стиль разговора нового господина — белобрысого мужчины, слегка курносого, со светлыми, ледяными глазами, говорят — древнего Кота. Каждый получатель пытался рассмешить Коттина какой-нибудь залихватской пословицей, выходкой. Кика тоже полезла за добавкой, светя давешним фингалом, увидев который, бабы зашушукались, зашептались, поглядывая на нового хозяина, посылая ему недвусмысленные вздохи. Бывший Кот налил полную чашу вина, распутная жёнка выпила, хихикнула:

— Нет хуже зелья, чем баба с похмелья, — после чего повалилась на ложе, задрав платье и оголив ляжки. «Пусть пьёт, не жалко — ведь о предыдущей чаше никто не знает, а то подняли бы скандал с мордобоем», — подумал Коттин, продолжая угощение.

Бабы и мужики, выпив, не уходили, ждали продолжения — вдруг новый господин расщедрится, нальёт ещё. А не нальёт — и леший с ним, в лесу припрятана крепкая бражка.

Последние мужики шатались перед хозяином, — То не мудрено, что брага сварена, а мудрено, что не выпита, — гнусил какой-то парень, подставляя кружку.

Вино в братине почти закончилось, мужики ругались, пихались, протягивая пустые чашки.

— Вина в чаше хватит всем! — громогласно провозгласил бывший Кот. — Отлезьте, убогие!

Мужики полезли под стол, забоялись, но пустые сосуды не бросили, тянули к братине.

— Пьяные и за репу дерутся, — донеслось снизу, из-под стола. — За ковш, так и за нож, за чарку, так и за драку! Как пьян — так пам, как просплюсь — свиньи боюсь…

Мужики внизу сцепились, заорали, послушались глухие удары, надрывное дыхание, кашель, наконец, брызнула кровь — кому-то разбили голову глиняным горшком, валявшимся под столом.

Коттин разлил оставшееся вино, перед ним осталась давешняя пьяная ведьма, что предлагала за ногату свою племянницу или дочь. Девушка стояла рядом с гнусной старухой, опустив глаза в заплёванный пол.

Древний странник плеснул старухе в кружку, та быстро выпила, толкнула к мужчине юную девушку. Дева подняла на господина голубые глаза, в которых стояли слёзы, отстранёно посмотрела на хозяина пира.

— Как тебя зовут? — спросил Коттин, щёлкнув пальцем по кружке.

— Меня зовут Мишна, — хрустальный голос прозвучал в грязном вонючем помещении, бывшем когда-то горницей старого пама, словно музыка. При этом девушка выставила ладошку, отстраняясь от братины с вином, наморщив складку на лбу и скорчив забавную гримаску.

Коттин удивлённо поднял брови, Мишна в знак отрицания покачала головой.

— Экая стерва! — заорала толпа. — Одному хочется пить, да не на что купить, а другую потчуют, да пить не хочет! Бей её!

— Уведите её в амбар, чтоб не мешала нашему пиру! — промолвил странник. — Только не бейте! Накажу!

Радостная толпа баб потащила девушку во двор, по пути больно щипая и втихаря колошматя кулаками.

Толпа шумела, кашляла, ругалась, плевала и сморкалась на пол. Небритый купец, когда-то пропивший свой товар, залез старой ведьме за пазуху, тискал грязной рукой высохшие прелести, старуха громко хохотала, широко распахнув рот с одиноким жёлтым зубом.

Кое-кто из мужиков понял, что угощение окончено, тянул пьяных баб на выход — выпить в лесу по ковшу, уползти в конюшню, на сеновал, предаться непотребствам в соответствии с инстинктом, умноженным волшебным напитком Фавна.

— Стоять! Вам кто-нибудь говорил, что на пиру более чаши пить нельзя? — провозгласил Коттин.

Толпа закивала согласно, купец залихватски ответил, — Ну и что? Сегодня веселье, завтра похмелье! — все завизжали, захрюкали — смеялись.

Кто-то выкрикнул: — А у нас всегда сегодня! — мужики заржали, некоторые согнулись пополам, утирая пьяные слёзы. — Пьём, да посуду бьём, а кому не мило — тому в рыло!

— А как же древний закон? Пива, медовухи, браги — по чаше, если ты не богатырь! Или вы богатыри?

— В Козельск, зверюга! — вякнул кто-то за спинами. — Налей ещё — тогда и поговорим за трезвость!

— Ещё? Убей себя о сруб светлицы, отрок! — заметил Коттин. — Сейчас, сейчас повеселимся! Я думаю, всем вам пора выпить полную чашу!

Толпа радостно заорала, мужики и бабы вернулись, подтягивая штаны и поправляя юбки, кто-то нагло застучал кружкой по столу. Коттин вытянул руки ладонями вперёд, остановил толпу, подмигнул бабам, те захихикали, покачивая боками, оттопырив филейные части. Странник полез через ложе к чуланной двери. Перелезая через Кику, на секунду задержался на ней, сделал несколько движений тазом, чем вызвал вопли народа. Затворив дверь, странник повернул деревянную щеколду, что, конечно, являлось слабой защитой, вздумай толпа ломануться винной бочке.

Коттин отцепил с ремня фляжку, сделанную из тыквы, чуть-чуть выдвинул затычку из бочки, наполнил фляжку до краёв. Потом подошёл к двери — в щели никто не подглядывал, да это и бесполезно, тут темно. Коттин сказал Слово, волшебное вино ещё не выветрилось из организма, запустило превращение. Вокруг стало светлее, предметы приобрели чёткость — Кот Баюн словно бы вынырнул из мутной воды. Зверь схватил лапами грубо сколоченную лавку, подставил к бочке, взобрался наверх. Стукаясь головой о потолок, оседлал бочку, словно гигантскую лошадь, ощупал плотно пригнанные дубовые доски. Нашёл сучок, долго колотил по нему когтями, наконец, проткнул внутрь. Кот лёг на живот, прижался мордой к дереву, оскалив страшные клыки, заелозил по доскам. Длинный клык попал в дырочку. Кот замер, слегка сжал челюсти — по внутренней стороне зуба, по выемке, потекла прозрачная капля яда, повисела на остром кончике клыка, упала в золотистую жидкость. Древний Кот полежал, затем поднял морду, разжал челюсти, помотал головой. Осторожно слез, огляделся, что-то прошептал — через несколько секунд уже Коттин отёр лицо руками, его передёрнуло — в превращениях было мало приятного. Необходимость, не более.

Древний странник нащупал деревянный таз, наполнил его вином из бочки, вышел наружу.

Толпа заревела, выхватила корыто. Вино, не успевая возобновляться, закончилось через минуту. Затем в чулан полезли пьяные бабы, отталкивая шатающихся мужиков, Коттин едва успел отпрыгнуть, чтоб его не затоптали. Пир приобрёл крайне хаотичный характер, начал превращаться в свинскую попойку, никто никого не видел и не слышал — все орали, пили из кружек, из чаш, из грязных ладоней.

Коттин пробрался к выходу из горницы, вышел на крыльцо. На небе сквозь чёрную хмарь тускло просвечивал диск Вайрашуры — Луны, во дворе было тёмно, хоть глаз выколи. Коттин, освещая путь, прошёл через огороды за круг избушек, направился к чернеющему холму, возле которого он со Стефаном ночевал прошлой ночью.

Ругаясь и ворча, бывший Кот пробирался через бурелом, постепенно поднимаясь в гору. Замирая при треске сухой ветки, обходя ямы и промоины, Коттин, наконец, добрался до лысой макушки холма. Взобравшись на отполированный камень, торчащий в небо чёрным зубом, древний странник откупорил фляжку, хлебнул вина, медленно проглотил его, смакуя вкус — через несколько мгновений Кот Баюн протяжно закричал, задрав голову к небу. Полились слова на знакомом, но всё-таки неведомом ныне живущим людям, языке. Небеса молчали, печальная Луна так и не смогла прорвать завесу тёмных облаков. Кот Баюн стоял на вершине холма, пока далеко на восходе не появился призрачный свет, очертивший верхушки деревьев на фоне небосвода чёрной зазубренной пилой. Обернувшись светловолосым мужчиной, древний странник спустился с холма в деревню — факел давно погас, роса омыла руки и лицо, под сапогами шелестела трава.

Стефан проснулся внезапно, подскочил, словно его пнули сапогом под рёбра. Ужасные видения, в которых кривлялись страшные демоны, исчезли. Юноша потряс головой — сердце стучало молотом, виски ломило, во рту свирепствовала засуха. Вокруг была абсолютная темнота, только наверху серым квадратом угадывался пролом в гнилой крыше. Стефан пошарил руками — вокруг солома, значит, он, скорее всего, в сарае или конюшне. А где же проклятый демон? Обманул, враг человеческий! Заманил в деревню, напоил волшебным вином и заключил в узилище, хорошо, хоть, не убил!

Вдруг молодой человек вздрогнул — в памяти промелькнула красочная картинка — козлоногого Фавна держит за шкирку огромный Кот, одетый в красные сапоги, кожаную куртку и клетчатые штаны. Интересно, было это на самом деле? Зачем же он, Стефан, напился вина? Ага! Его опоил проклятый Фавн!

Стефан застонал — он подвёл господина Коттина, названного брата. Вдруг ему показалось, что рядом кто-то очень тихо посапывает, стараясь не выдать своего присутствия. Стефан замолчал, затаился, стал слушать ночь. Во тьме прячется рогатый сатир? Обливаясь холодным потом, конечно от колдовского зелья, не от страха, Стефан протянул руку, очень долго пальцы ничего не ощущали, наконец, наткнулись на что-то тёплое. Юноша вздрогнул и ощутил ответное содрогание живого тела. Проклятый демон тоже испугался? Хорошо, пусть так — руки начали дальнейшее изучение того, что пряталось во тьме. Пальцы Стефана нащупали ткань — так, это тога Фавна, что-то длинное и мягкое — ага, это шерсть, которой с ног до головы оброс демон. Наконец, пальцы ухватили что-то круглое и упругое — и тут же Стефан получил по руке звонкий удар. Полный негодования девичий голосок произнёс:

— Только посмей, я тебе глаза выцарапаю, кто бы ты ни был!

— Кто тут? — ошеломлённо спросил Стефан, лихорадочно обдумывая, может ли демон обернуться девушкой.

— Здесь я, а ты кто?

— Я-то знаю, кто я, — схитрил Стефан, — А вот кто ты? Может, ты демон Фавн?

— Не знаю, кто такой демон, но Фавн всё-таки не девушка, — съязвила невидимая собеседница. — А может ты — это он и есть? Фавн иногда оборачивается мужчиной!

Лица Стефана коснулась рука, пальцы пробежали по щекам, подбородку. Задержались на плаще с накидкой, сшитом из тонкой кожи.

— Одёжка не наша, — задумчиво сказала девушка. — И лицо худое. Точно, ты ещё мальчик, а тот пьяница толстый и опухший от вина.

— Какой же я мальчик, я уже на охоту хожу, — возмутился Стефан. — Мне семнадцать лет! Скоро!

— Жених, — хихикнула девушка. — Маменька погулять отпустила? Кстати, откуда ты взялся? Ты слуга нового господина?

— Нет, я его брат! — распустил хвост юноша. — Правда, названый, ну это тебе неведомо, это по нашему древнему закону!

— Как тебя звать, брат? — девушка явно подсмеивалась над Стефаном.

— Меня? А ты точно не демон? Демону нельзя говорить своё имя! Так в древней книге написано!

Девушка фыркнула, очевидно обиделась.

— Ладно уж, меня звать Стефан, я сын Никона, что живёт возле горы, на закат отсюда. Я потомок готских графов! Но, это тебе не понять, это наши древние… А тебя как зовут? Ты из Гранёнок?

— Мишна. Меня сюда когда-то привезли. Ой, кажется, кто-то идёт!

— Это Коттин, надеюсь!

— Это имя нового господина?

— Да. И он … не совсем человек.

— Кому он служит? Тёмным богам или светлым? — шепнула Мишна.

— Слышал от него имя Фригг, богини из Вальхаллы. Говорят, он и сам древний, по разным мирам хаживал, — еле слышно прошептал юноша.

Молодые люди во тьме придвинулись поближе друг к другу, застыли в ожидании.

На востоке просветлело, в зарослях сухой крапивы зачирикали чижи и чечётки, когда Коттин вошёл в дом старого пама. Мельком глянув на лежащие вповалку тела, он зажёг новый факел, вышел на крыльцо. В лопухах, разросшихся на замощённом камнями дворе, лежали люди, синея лицами и страшно сверкая закатившимися белками глаз. Древний странник поднял факел и пошёл в сарай, куда посадили Мишну, и где отсыпался Стефан, опоённый Фавном. Внезапно бывший Кот словно бы запнулся, остановился, потом улыбнулся и ускорил шаг.

Бывший Кот снял деревянный засов, отворил ворота, посветил внутрь. На соломе сидели, тесно прижавшись, молодые люди. Стефан был спокоен, ясные глаза с некоторым стыдом смотрели на Коттина, девушка была испугана, она взирала на странника с напряжением и страхом.

— Стефан и Мишна, — промолвил Коттин высоким вибрирующим голосом, обкатывая на языке имена, подобно тому, как река обкатывает прозрачные круглые камешки. — Как интересно. Дафнис и Хлоя. Тристан и Изольда. Так, тут вроде бы всё в порядке.

Эти слова странным образом успокоили девушку, она глубоко вздохнула, напряжённые плечи опустились, лицо стало мягче, мелькнули белые зубы.

— Изо льда? Это не с севера девица? — спросила Мишна.

— Может и с севера, — отстранённо ответил Коттин.

— А в кого вы умеете оборачиваться? — спросила любопытная девчонка.

— Я то? Разве Стефан тебе не сказал? — изумился странник. — Молодец, парень! Нечего об этом рассказывать первой встречной девице!

— Я не первая встречная! — надула губы Мишна.

— Точно? Первая, первая, — пошутил Коттин. — Сколько идём — ещё не встречали девиц.

— Меня купец привёз. Правда, я была маленькой. А откуда — не помню! А вот Кика, которая на хозяйской постели валялась — местная! — съязвила Мишна. — Говорят, внучка покойного пама.

— О! Даже так? — уставился Коттин на девушку. — Значит, она будет мне… Сфирка троюродной брат Ангриды… Кромин внучатый племянник Скилана… — странник что-то высчитывал, шевеля губами, и рисуя пальцами в воздухе какие-то линии. — Нет, к сожалению, не получается, — вдруг огорчился бывший Кот. Посмотрел на девушку, подумал, — Или к счастью!

— А что не получается? — спросили в один голос Мишна и Стефан.

— Я высчитываю, является ли она моим прямым потомком, — важно сказал Коттин. — Это необходимо для нашего дальнейшего предприятия. Но, всё равно она уже упилась до смерти!

— А какое нас ждёт предприятие? — просипел Стефан надтреснутым голосом.

— Ты давай, умойся, выпей ковш холодной воды, полей цветочек — и пойдём таскать трупы.

— Какой цветочек? — подскочил Стефан, озираясь в ужасе по сторонам, потом спросил, уже спокойнее. — Какие трупы?

— Многочисленные, — по слогам, со значением, произнёс странный мужчина.

Коттин, оглядев двор и окрестности, повелел все тела снести в дом пама. Стефан и Мишна обошли разорённое селение, заглянули во все конюшни, пустые сеновалы, пошарили по кустам, по зарослям лопухов и крапивы. Мишна бледнела лицом, руки её тряслись. Стефан держался лучше, однако, обнаружив в одной избе ковш с каким-то подозрительным пойлом, шарахнулся от него, как от змеи, затем схватил и выплеснул во двор.

— Что случилось с людьми? — спросила девушка бывшего Кота. — Отчего все умерли в одну ночь?

— Перепились вином Фавна, после того, как тот сбежал и оставил бочку, — невозмутимо ответил Коттин. — Нельзя простым смертным пить много фалернского.

— Да ведь, сколько себя помню, вино постоянно пили, — не унималась Мишна. — Может, чем отравились?

— Может, и отравились, — сказал безразлично странник. — Брагу свою выхлестали, а в неё, видать, болиголов попал, или иная трава-отрава.

Стефан подозрительно поглядел на Коттина, но промолчал. Юноша не видел особого смысла в отравлении чудских пьяниц, тем более, лично Коттином, поэтому отогнал эту мысль, как нелепую. Но когда Мишна наклонилась к его уху и горячо зашептала, что это очень подозрительно — смерть выпивох и приход Коттина совпали неспроста, хотя пьяницы ей, Мишне, самой смертельно надоели, но уж больно страшно, если это сделал Коттин. Стефан выслушал девичью болтовню благосклонно, как настоящий мужчина, но без особого внимания — мало ли что женщины болтают. Однако осадок остался, неприятно кольнуло сердце. Стефан решил, что выберет время и сам спросит названного брата — что тут произошло на самом деле?

— А вот тут живой! — закричал Стефан, стоя над бывшим купцом, что пропил товар и деньги хазарских хозяев.

— Аникей, никак? — спросил Коттин, подойдя к лежащему в лопухах, облепленному колючками мужику, ворочающему глазами и синеющему губами. — Что, рано упился вчера? Из моей чаши выпить не удосужился?

— Лучше сдохнуть, чем так жить. Отпусти меня, мне пора в нижние пределы, к Яму беспощадному.

— А что, ты стал рабом Фавна, который у вас тут бесчинствовал?

— Да, господин, — прохрипел Аникей. — И пить уже не могу, и не пить не могу. Пью, блюю, слёзы лью, и опять пью. Как есть раб. Я ведь тут с одной жёнкой стал жить, с Фирной. И ребёнка прижили, да помер он… ни пама, ни колдуньи на селе, как сорняки жили.

— И всё пропил? Так, что ли? Великая дань уплачена Фавну!

— Так ведь и жена-то корила, что пил. Утром, помню, поклянусь богами, что всё… ни капли. Искренне, любя. А вечером опять пьяный. Чем не чёрное колдовство! Во всём виноват этот козёл!

— Хочешь ли жить без вина козлиного? Клянусь, я могу сделать так, что выпитая тобой вчера чара была последней. Слышали, что я сказал, Стефан, Мишна?

Молодые люди, топчась неподалёку и прислушиваясь, на вопрос Коттина кивнули.

— Это как? — приподняв голову, утирая сопли драным рукавом, заинтересовался купец-пропойца.

— Я освобожу тебя от рабства Фавна, ведь дух этого божка живёт в любом хмельном. Но за это ты будешь ходить по деревням, и учить пьяниц трезвой жизни. Пожизненно.

— Да ну тебя, никуда я ходить не буду, — обиделся Аникей, продирая глаза ладонями. — Я думал, ты волшебник! Дашь корешок, или пошепчешь заклятие, и я свободен от козней рогатого! А ты мне строгую жизнь предлагаешь, без застолья и хмельных плясок! Научил бы лучше, как правильно пить! Будь ты проклят, обманщик!

Бледно-голубые ледышки Коттина сузились, губы превратились в ниточку — он обозлился, казалось, погладь — искры полетят. В руке остро блеснул кинжал, и тут же спрятался. Брызнула красная кровь — не клюквенная брага, столь любимая Аникеем.

— Я выполнил клятву — ведь я никогда не обманываю. Да, Стефан? Клятвы на небесах слышат! Больше он никогда не выпьет, вчера была последняя чаша. Это же по-христиански, Стефан? Ну, если выполнить просьбу ближнего своего о лёгкой смерти?

Коттин стоял посреди комнаты, в углу жалась Мишна, из-за спины бывшего Кота выглядывал бледный Стефан. Вдоль стен сидели мертвецы, синея лицами, оскалив зубы в предсмертных улыбках. Внезапно Коттин услышал шорох, исходящий из каморки, в которой находилась роковая бочка Фавна. Сделав предостерегающий жест, странник на цыпочках прокрался к дверям чулана, предполагая, что коварный сатир мог пробраться в дом, например, за спрятанным сундучком. Неожиданно распахнув дверь, Коттин юркнул внутрь и выволок в комнату растрёпанную женщину. Мишна, спрятавшись за юношу, поначалу вскрикнула от неожиданности, но тут, же признала распутную Кику, что проживала в доме пама с Фавном.

— Удивлён, весьма удивлён, — мурлыкающим голосом пропел Коттин. — Вот уж не думал, что застану тебя живой. Значит, у тебя счастливая планета.

В руке Коттина блеснула сталь, Стефан увидел древний кинжал, сияющий драгоценными камнями, красными и синими. Бывший Кот молниеносно приставил нож к горлу протрезвевшей женщины.

— Ну, что мне с тобой делать? — спросил странник, приподняв узким лезвием подбородок Кики, заглядывая ей в лицо, украшенное фиолетовым синяком. — Казнить или миловать?

Красивые, плотно сжатые губы женщины расплылись в улыбке, но глаза были закрыты:

— Ты бы для начала сказал мне, что я сделала такого, чего за последний день не сделал ты сам? — голос её был негромок и спокоен.

— О! Обычно в таких случаях я наблюдал визг, слёзы и невнятные обещания, — восторженно пробормотал Коттин, тем не менее, не пряча кинжал. — Какие задатки! Значит, ты требуешь доклада?

— Отпусти её, — вдруг громко и требовательно провозгласил Стефан. — То, что ты делаешь, это… это, не по-христиански!

— Да не может быть! — изумился Коттин. — А я всё мучаюсь, и чего это я, древний Кот, не исполняю устав нового бога, в которого верит Стефан? Я…

— Покажись нам, пожалуйста, в своём волшебном виде! — почти крикнул юноша, — Мишна, проси тоже! Когда он Кот — он добрее! Мне Ариант рассказал!

— Прошу, господин! — закричала девушка, простодушно, без раздумий, восприняв всем сердцем просьбу Стефана. — Я покажу, где купец закопал клад! — глаза Мишны пылали, синим огнём, щёки алели. Коттин на мгновение остолбенел, потом его рука расслабилась, он опустил дамасскую сталь. — Никому нельзя верить! Умер, а не выдал. Эх, зря я его…

Бывший Кот отвернулся, глаза его стали стекленеть, словно он заглянул за край обыденного мира, потом по телу пробежала судорога, а может быть, это затрепетала ткань бытия, наконец, в течение призрачного мига на месте мужчины возник тёмный провал.

— Баюн, меня зовут Баюн, — промурлыкал огромный Кот, зелёнея глазами с широкими поперечными зрачками.

Все смотрели на волшебное существо, о котором говорилось только в сказках. Рука Стефана поднялась было сделать крестное знамение, но застыла — юноша загипнотизировано смотрел на широкую добродушную морду рыжего кота, на его усы и брови, торчащие белыми струнами во все стороны, на треугольные уши. Кот смешно присвистнул, спрятал нож, плохо держащийся в пухлой лапе, обратно в мешок, вынул оттуда помятую шапку-пирожок, водрузил на макушку.

Кика открыла глаза, подбородок её задрожал, губы посинели, однако в глазах промелькнула безумная надежда.

— Брысь! — замахал на неё лапами Баюн. — Собирай узелок и проваливай отсюда! Ишь, дура, Кота испугалась! Небось, с козлоногим…

Кика трясущимися руками завязывала в простынь свои тряпки.

— Куда пойдёшь? — строго спросил Баюн, глядя на Кику. — Мы-то отправляемся в Белозерск, а может и того дальше — в Тотьму!

— Уйду на закат, — дрожащим голосом ответила несчастная гулёна. — Говорят, там торговый город Словенск. Туда и побреду.

— Дура, точно, дура! — пропел Баюн. — Сожрут тебя волки по дороге. Ну, проваливай, говорю! Тебе невместно с нами! — на узелок Кики упал сверкающий синий камешек, извлечённый из неведомых глубин заплечного мешка..

Кот Баюн зажмурился, прошептал какие-то слова. Ничего не произошло. Баюн посмотрел на молодых людей круглыми глазами, пожал покатыми плечами. Потом почесал когтявой лапой затылок, снял и засунул шляпу в мешок. Долго стоял и смотрел в пол, распушив усы. Топнул ногой, обутой в красный сапог с прорезями для когтей, развёл в недоумении лапы.

— Ну-ка, Стефан, открой мне пробку, — Кот ткнул лапой во фляжку, сделанную из круглой оранжевой тыквы.

Сделав пару глотков, Баюн зашипел, закашлял, из котовьих глаз потекли слёзы, уши прижались к макушке.

— Не могу пить эту отраву, — пожаловался Кот, отплёвываясь, и утирая мягкой лапой зубастую пасть. — Только в магических целях, как у единоверцев Стефана, когда волхв из ложечки вином угощает.

— Священник, — поправил юноша Кота, подняв руку, — при причастии. Вино — кровь господня, хлеб — тело господне.

— Неужели едите? — второй раз за утро изумился Баюн, словно никогда не читал христианские свитки.

— Он сам так велел, — неуверенно ответил Стефан. — Мы-то что, мы просто верим, мы рабы божьи.

Баюн отвернулся в угол, что-то опять зашептал, наконец, после долгих усилий, перед Стефаном и Мишной предстал прежний Коттин.

— Верю, вот теперь верю, — восторженно прошептала Мишна, глядя на нового господина. — До этого всё-таки думала — детские сказки. Пока не увидишь…

— Всё-то вам, женщинам, надо увидеть, да пощупать, чтобы вы поверили, — проворчал Стефан. — Если бы ваша вера была, хоть с маковое зёрнышко…

— Радуйтесь, небеса, среди нас знаток женских сердец, — провозгласил Коттин, вынув из бочки с песком чадящий факел.

— Чем смеяться, сказал бы лучше, — набрав в грудь воздуха, промолвил Стефан, — что тут на самом деле произошло?

— Я взял из руки твоей горькую чашу, чашу гнева Моего, — процитировал Коттин древнюю книгу, и с удовлетворением отметил, как подскочил юноша.

— Ты причастен к смерти этих людей? — не унимался побочный потомок готских королей.

— Если твоя правая рука соблазняет тебя — отсеки её, — продолжал цитировать странник, наблюдая за выражением лица Стефана, меняющимся при узнавании текста.

Коттин приобнял за плечи и Стефана и Мишну, подтолкнул парочку к выходу. Обернувшись, он бросил факел на ложе, затем поспешил к выходу.

Когда дом полыхал огромным погребальным костром, бывший Кот сказал Стефану:

— Что делал твой отец с высохшей ветвью яблони? Отсекал и бросал в огонь.

Стефан, опустил голову, задумался. С проявлением злого Добра он ещё не сталкивался.

— Но Гранёнок больше нет, — печально прошептала Мишна.

— Как это нет? — удивился Коттин. — Теперь Гранёнки — это Кика да ты. Какие новые народы выйдут из тебя, красавица?

— А Кика тогда кто? — ядовито прошептал Стефан.

Коттин уловил смысл сказанного, подумав, ответил:

— Если вдруг встретимся, тогда и узнаем — кто.

* * *

Сегодня собралась рожать Майсара, жена Скилура. Стина уже заходила к ней, щупала живот — плод лежал боком, но ведунья слышала биение — главное, что он жив. Потом ведьма заставила беременную, стоявшую на земле посреди горницы, сесть на землю — по движениям женщины, Стина безошибочно определяла пол будущего ребёнка. Повитухой в деревне была древняя старуха Грыня, родившая за долгую жизнь девятнадцать детей, из которых выжили четыре сына-красавца — все уже отцы семейств. Первого ребёнка Грыня родила в пятнадцать лет, когда у неё начались красные дни, и родители выдали её за местного охотника; последнего ребёнка — на пятьдесят пятом году, что считалось обычным делом. Когда большая семья жила одним родом, то было очень трудно понять — кто возится во дворе или работает в огороде — дети или внуки?

Скрипнула ссохшаяся калитка, во двор вбежали две девчонки — одна русая, другая беленькая — Снурка и Снежка. Увидев ведунью, они присмирели, подошли к крыльцу тихо, несколько мгновений молчали, поглядывая друг на друга, затем заговорили вместе:

— Тётя Стина, мамка вас кличет! Она скоро рожать будет!

— Бегите к бабке Грыне, поклонитесь — пусть тоже к вам идёт. Батя-то с братьями где?

— Как было велено, они с утра ушли в лес, там работа нашлась.

Стина сошла по ступенькам, обняла девочек, погладила по светлой головке Снежку, сказала ласково:

— Ну, бегите, я сейчас приду. Да печку растопите!

— У нас уж натоплено! — девочки побежали к дому повитухи с радостными криками.

Майсара лежала на ложе, отгороженном занавесью, на этом ложе были зачаты и рождены все дети Скилура. Майсара громко стонала, держась руками за живот, ребёнок толкался, просился на свет. Вдруг роженица закричала, на холщовой подстилке расплылось бледно-розовое пятно — начали отходить воды.

Стина зашла в избу быстрым шагом, окинула взором комнату — пахло дымом, в печи краснели угли, на жерди под потолком, свесив хвост, сидел серый кот, зеленел на колдунью круглыми глазами. За печкой лежал древний дед Ратай, его костлявые босые ноги с длинными раскоряченными пальцами, с мозолистыми растрескавшимися подошвами, торчали из-под овчины. Стина поклонилась деду, что был взят в дом на кормление, но задержался на свете — ему было далеко за девяносто зим, промолвила, — Отдыхай, старый, мы тут по бабским делам. Если будет шумно, уж не обессудь.

Заскрипела зимняя дверь — в избу вошла бабка Грыня, скинула на лавку полушубок и шаль. Поклонилась Стине, та кивнула — дескать, давай вместе. Девчонки провели повитуху к занавеси, распахнули её. Старуха осмотрела Майсару, задержалась взглядом на кровавом пятне. Заметила котёл с кипящей водой на печи, метёлки сухих трав, велела заварить тысячелистник пополам с птичьим горцем. Отделила сушёные коренья лапчатки, подозвала девочек.

— Ну-ка, помогайте рожать мамке. У вас зубы острые, нажуйте корешков. Да не ешьте, плюйте мякину в посудину. Потом поставьте на печь, пусть на малом огне настаивается.

Девочки принялись жевать корешки, сплёвывая кашицу в закипающую воду. Старуха, положив на лавку острый бронзовый нож и щипцы, велела принести тряпья, налить в деревянное ведро тёплой воды. Стина подняла брови, увидев нож, повитуха покачала головой, нахмурилась. В этот момент Майсара закричала, голос её был хриплым, надрывным, — Ой, больно, мамочка моя родная!

— Тише, голубка, — старуха потрогала рукой лоб Майсары, — Чай, не первый раз рожаешь, потерпи, — старуха иронически улыбнулась, и в сердце Стины закралось нехорошее чувство.

После неудачных родов прошло два дня. Майсара лежала на ложе, завёрнутая в белый саван, приготовленная к опусканию в сруб. Голова покойницы была плотно обвязана через подбородок платком, на глазах лежали две ногаты. В ногах находился горшок с кашей, кусок вяленого мяса, коробочка с тусклым речным жемчугом, сухой цветок, найденный на сеновале. Скилур, выкопавший со старшими детьми могильный погреб, уложив сруб и крышку, стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу — он не умел выказывать чувства, только в ночь после смерти жены по бороде скатилась горькая слеза. По избе шастали старухи, они готовили поминки — варили свиной студень, раскладывали по деревянным мискам солёные грибы — рыжики и грузди, что давились под спудом в кадке, варили кисель. Девчонок — Снежку, и младшую, Снурку, гладили по волосам — девочки ревели в углу на полатях, печалились по мамке. Тут же бабы громко обсуждали, кого вдовец через одну луну приведёт в дом — мужик с детьми обязан жениться, предполагали, как к той или иной мачехе отнесутся старшие сыновья. Вспоминали и сгинувшего в лесу, вместе со страшным Котом, Арианта, брата-близнеца одной из девочек.

Пам Папай сидел на скамье, слушал Грыню. Повитуха, понурясь, говорила, упуская детали, не нужные мужскому уму, про смерть молодой Майсары. И что думает ведьма Стина по этому поводу, и кого бы привести в дом вдовцу Скилуру.

— Дитё пошло боком, — голос старухи был древен и хрипл, — Пришлось подрезать да тащить.

— Так кесарь римский родился? — пожевал губами пам.

— Нет, что ты! — ответила Грыня. — Никогда я это не делала, — старуха передёрнулась. — Хотела обоих спасти, но младенец родился мёртвым — удушился, а у Майсары горячка приключилась. И отвары не помогли.

— Чёрного колдовства не было ли? — поинтересовался Папай. — Что там ведьма говорит?

— Стина молвит, что ни сглаза, ни какой иной порухи не видит. Хотя навь вокруг селенья бродит — руны плохое показывают. Не наш, правда, способ — руны-то, — старуха усмехнулась.

— Да пусть, — отмахнулся пам. — Какому богу не кланяйся, всё польза. Главное, чтоб услышали…

— А слышат ли? — старуха уставилась на Папая. Тот промолчал. Затем налил в кружку кваса, выпил.

— Ох, нелёгкие времена настают, — наконец, выдавил из себя страшные слова.

В эту минуту раздался грохот — в тяжёлые двери Папаева дома колотили кулаками, не по-местному — разудало, без почтенья.

* * *

Лес становился всё гуще — Мишна вела путников по тёмному ельнику, за шиворот сыпались иголки, сквозь сплошной полог ветвей почти не пробивались лучи солнца. Наконец, девушка остановилась — на небольшой полянке круглые валуны вросли в землю по самые уши, покрылись сверху зелёной шапкой мха, поросли папоротником и черникой. Мишна подошла к центральному камню, оглянулась на Коттина. Бывший Кот приблизился к валуну, попинал его красным сапогом со странными прорезями.

— Купец показывал тебе клад? — спросил он, обращаясь к девушке.

— Нет, только показал место.

Стефан приволок сухую палку, попытался подсунуть под вросший в землю валун, палка с треском ломалась, крошилась в труху. Коттин наклонился, уцепился за край камня пальцами, мышцы на руках напряглись, лицо древнего странника перекосило — камень стал подаваться, медленно вылезать из матушки сырой земли. Юноша бросил тычину, подхватил камень за мокрый край. Вдвоём они откинули валун, неожиданно плоский снизу — под камнем лежал кожаный свёрток, перевязанный жилами. Втроём, мешая друг другу, спутники вытащили находку, положили на траву. Коттин развязал свёрток, приподнял — внутри звякнуло, потянуло к земле. Бывший Кот распахнул кожу — блеснула россыпь монет. Коттин узнал веверицы ромеев — на одной стороне виднелся профиль какого-то императора в лавровом венке, на другой — печальный лик нового бога. Но бывший Кот лишь мельком взглянул и на серебряные ногаты и на шестиугольные гривны — его внимание привлёк завёрнутый в белую холстину продолговатый предмет. Меч, что метит врага, мечет смерть и мечтает о крови.

— Ну-ка, разверни, — хриплым голосом промолвил Коттин, кивнув Стефану на свёрток. — Что-то страшновато — вдруг опять рассыплется…

Мишна с недоумением посмотрела на господина, Коттин пояснил, — Тут малый один, Ариант, нашёл в кургане меч великого царя Булгака. Я его взял в руки — он и рассыпался. За века волшебство истончилось.

Стефан осторожно развернул холстину, вытащил на белый свет меч. Коттин жадно схватил клинок, помахал им крест-накрест. Меч был тяжёл, тянул руку к земле — недаром для ношения оружия рыцари, что рыцают-рыскают по землям бывшей Великой Готии, нанимают молодых и здоровых оруженосцев. Впрочем, у этих героев и щиты носят двое специально обученных солдат, которых так прозвали, потому что они служат за сольдо — золотую монетку.

— Ну вот, теперь мы при оружии, — улыбнулся Коттин, успевший завернуть меч и приладить его за спину. — Я же говорил — оружие мы добудем. В конце концов, купим.

Бывший Кот вдруг расслабился — после вчерашнего винопития он всё ещё был многословен, его понесло. Стефан видел Коттина таким в первый раз:

— Харалуг, металл, из которого делают мечи, на готском языке — красный уклад, не выносит наших холодов. Поэтому его куют из сварной плетёной проволоки, выдержанной в травителе, а проволоку волокут, когда металл горяч. Делают такие клинки в далёких жарких странах — Индии, Персии. Таким клинком и обернуться вместо пояса можно, и наш мороз он выдерживает — не разлетается, словно льдинка.

А при покупке мечей глядите, чтоб купцы вас не надули — мало с ними сторговаться, торг — это сам по себе долгий и сложный ритуал, с уходами из лавки, гневными воплями и выдиранием последних волос.

Сначала изучите узор — рисунок должен быть сложным, на вид, словно гроздья винограда. Это рябина такая крупная. Эти гроздья должны состоять из прядей, а грунт должен быть тёмным, с золотистым отливом.

Коли узоры полосатые или струйчатые, а грунт серый или бурый — считай, вас обманули.

Потом вы должны послушать харалуг — от лёгкого удара он должен долго и чисто звенеть. Настоящий меч любит петь — каждый свою песню.

Затем вы испытайте оружие на упругость — кладёте на голову и загибаете металл к ушам. Или оборачивайтесь им, словно поясом. При распрямлении клинок должен стать таким же, каким и был — нисколько не погнуться!

Заточить такой меч нужно так остро, что кинуть на лезвие тончайший платок, сделанный в восточных странах — то, скользнув по острию, он распадётся на два куска.

И, наконец, мечу необходимо дать имя. Или как-то узнать тайное имя, что дал оружию прежний владелец. Существовали великие мечи — например, Эскалибур, что был дан римлянину Амвросию Аврелиану. Он известен, как кельтский король Артур. Боги воткнули тот меч в камень, как обычно они делают. Вокруг этого события потом напридумывали сказок.

Пастух Аттила в степи нашёл меч, оброненный когда-то богом Аресом в битве с титанами — и завоевал почти весь мир.

Или, вон, как сказывал Никон — меч Зульфикар, найденный в пустыне последним пророком.

А этот меч — с южных стран, однозначно. Не утомил?

— Нет! — в один голос ответили Стефан и Мишна, и рассмеялись.

Солнце тонуло в дымке — день заканчивался.

Старуха Грыня, кряхтя и скрипя, полезла вниз — отворять ворота наглому гостю.

— Сейчас, сейчас, не гремите, иду! — ворчала повитуха, минуя лестницу и цепляясь юбками за табуретки. Стук не умолкал, незваный гость слышал вопли старухи, но показывал свою значимость — молотил кулаками.

Наконец, ворча и ругаясь, Грыня откинула сосновый брус и толкнула створки наружу. Перед старухой стоял добрый молодец, поперёк себя шире, с бритым подбородком на старинный манер, с рыжими стрижеными усами. Он изумлённо уставился на Грыню, снял и надел шапку с волчьим хвостом, свисающим назад, обнажив на миг коротко стриженую голову, весело крикнул:

— А где же Папай? Воевода Чудес самолично прибыл по княжьему повелению!

Старая Грыня, захлопнув челюсть, умудрилась выглянуть на улицу, за широкие плечи воеводы. Там стояли сани, в плетёном коробе развалился второй воин, в овчинном тулупе, с вожжами в руках, бородатый, видом проще, но здоровее воеводы в два раза.

— Аминта, коня вели поставить в конюшню, пусть почистят, накормят, — повернувшись, заорал Чудес.

Богатырь начал приподниматься, и старуха несколько секунд оторопело смотрела, как он выпрямляется — всё выше и выше. Наконец богатырь встал, улыбнулся старухе, потом увидел памова человека, поздоровался с ним за руку. В конюшню он вошёл, нагнувшись, чтоб не стукнуться головой о притолоку.

— Заходи, господин Чудес, заходи, — пришла в себя Грыня, пропуская гостя. — Эй, Папай, принимай гостей, сам воевода Чудес пожаловал!

Воевода зашёл в дом, бросил шапку на лавку, углядел, что во дворе забегали люди. Их гонял местный молодец с худой сабелькой — ловили кабанчиков, уток и гусей, зажигали очаг под навесом, тащили хворост и дрова. Вдоль забора уже прохаживались под ручку две молодки, на плечах одной был накинут красный платок с вышивкой, на другой красовались рябиновые бусы. Девушки строили глазки и улыбались видному гостю — Аминте. Дружинник стоял посреди двора, возвышаясь на две головы над местными парнями.

— Эй, богатырь! А ты, никак, с воеводой приехал? Откуда сам-то?

— Из стольного града! — гордился Аминта, подмигивая девушкам.

— Ну и как там? Говорят, дворец княжеский красоты неописуемой! И частокол высокий вокруг селения!

— Если есть частокол — это уже не селение, а город!

— А ты при князе живёшь? — завидовали молодки.

— При княжеском дворе, значит — при князе, — улыбался богатырь.

— Пора в город перебираться, — ткнула локтем подругу та, что красовалась в рябиновых бусах, — Вон там какие красавцы служат.

Как водится, гостей посадили в красный угол, в горнице наверху — дескать, и у нас, как в стольном граде Белозерске. Бабы из многочисленной Папаевой родни наготовили полный стол — в середине красовался кабан, по бокам стояли блюда с жареными курами и перепелами, копчёной рыбой, варёными раками, грибами — груздями и рыжиками. Румянились бочками хлебцы, кулебяки с маслятами, рыбники, шанежки с творогом, оладьи с мёдом. В крынках и кружках плескались квасы с брусникой, с клюквой, топлёное молоко, сбитень, пиво, изготовленное по рецепту самого Папая из сухого чёрного хлеба. По случаю пам велел выкатить бочонок заморского вина, что пару лет тому назад приобрели в Словенске, у варягов, дорого.

— Ну, за дорогих гостей! — Папай поднял тёмную металлическую чашу с чеканкой. — Выпьем вина заморского из стран полуденных!

Гости зашевелились, привстали, протянули руки с чашами, наполненными разбавленным красным вином, чокнулись — раздался звон, вино расплескалось, потекло на белую скатерть, что сразу же украсилась багровыми пятнами. Все выпили по нескольку глотков, заговорили.

— Как доехали? Лёд по рекам уже встал, но полыньи опасны и в самый лютый мороз.

— Да мы не впервой по рекам путешествуем — лёд хорошо знаем, — похвалился воевода. — А где перекаты — там по берегам шли, снег лёг уже плотно.

— Как там стольный град? Здоров ли светлый князь Чурило? Всё ли ладно с семьёй, с княжичем?

— Всё ладно, слава богам! Прибавления ждём — к весне, видать, дождёмся.

— За князя нашего — светлого Чурилу, и наследника-княжича! — снова провозгласил Папай, и ритуал с чашами повторился.

Бабы принесли замену — пельмени с телятиной, с грибами и с капустой, заменили опустевшие братины с квасом и пивом на полные, обглоданные косточки потащили во двор, на радость собакам.

После того, как слегка перекусили, решили сделать перерыв — на дворе жарили оленину, разделывали громадного сига, бабы варили пшённую кашу, в другом котле, поменьше — студень из свиных ушей и копытец. Если гости задержатся — всё сгодится, если поедут в поход — то возьмут в дорогу.

В углу горницы горел огонь — каменная чаша с угольями стояла на полу, по стенам метались тени, на скамье сидел воевода, строго поглядывая на стоящего перед ним пама Папая.

— За угощение спасибо, теперь давай говорить по делу, серьёзно. Во-первых, князь велит отблагодарить, что вовремя доставил сведения об этом… Коте.

Папай, уже десять раз, облившийся потом и передумавший разные варианты развития событий, связанных с внезапным приездом княжеского воеводы, поднял голову, быстро взглянул на Чудеса.

— Во-вторых, расскажи-ка мне — не сказал ли чего интересного вышеозначенный Кот, что целые сутки находился здесь, в Чудово?

— Дык, воевода, мой человек, что до тебя прибегал, не только с моих слов докладывал, но и сам слышал все речи Кота.

— Насколько я знаю, пещеру Кота так и не нашли? Ты говорил со стариками? С рудознатцами?

— Со всеми говорено — никто не знает, откуда приходит Кот Баюн. С одной стороны, оно понятно, откуда — в пределах месяца пути, на север, или на восток. Но лес огромен, всё не обыскать.

— С кем он ещё общался?

— Да ни с кем, — почесав затылок, пробормотал Папай. — С охотником Скилуром я говорил. Это на его двор Кот забрёл, — добавил пам. — А так всё на виду происходило…

Папай задумался, выглянул во тьму окна, посмотрел на Чудеса, на его грозно торчащие рыжие усы, на саблю, висевшую на поясе воеводы, — Курочка, — вдруг заорал пам, подскочив на месте.

— Ты что, не наелся? — изумился Чудес, распустив пояс ещё на одну дырочку.

— Наелся, наелся, не в том дело! Кот ночью на игрище бросил монетку нашей ведунье, Стине, за сожранную им курицу! Значит, он был у неё! Конечно, был! Небось, ритуал обсуждали!

— У тебя в деревне есть ведунья? — уставился на пама воевода. — Богато живёте. Веди её сюда, быстро!

Стина в белом платке, с золотыми кистями, величественно вступила в горницу пама. Вопреки пожеланию хозяйки, непокорная светлая кудряшка выбилась на волю, светло-голубые глаза женщины глядели строго. Ведунья поджала губы, остановившись посреди горницы, молча, смотрела на смутившегося воеводу.

— Ты, это, — вдруг заробел воевода Чудес, — скажи, Кот летом к тебе приходил?

— Приходил, он это перед народом не скрывал.

— Монетку-то прилюдно тебе дал, ясное дело, — запоздало высказал догадку Папай. — Я уж и сам это понял!

«Не прошло и полгода», — подумала женщина, чуть-чуть улыбнувшись уголками губ.

Стина тихо кашлянула, начала говорить:

— В доме у меня он не был. Сетовал, что Покон забываем. Говорил, что однажды, в давние времена, проснулся и увидел, что народы сдвинулись с места. Рассказывал, как в одной корчме очаг свитками топили. Война…

Воевода и пам при последнем слове быстро переглянулись, потом уставились на Стину.

— Причём тут война? Нет никакой войны! Вы люди умные, с богами говорите, — начал было Чудес, но произошло неслыханное — женщина перебила воеводу:

— Боги молчат.

Пам Папай, подскочив, хотел прикрикнуть на ведунью, но сник, покачал головой, — Молчат. Уже с весны, почитай.

— И волшебство почти не работает, — прошептала Стина.

— Значит, — поднял голову воевода, прищурив глаз, и поглаживая усы, — Значит, Кот не сможет…

— Не сможет обернуться в человека! — все сказали одновременно.

Сундук первый Доска шестая

Избушка чернела трухлявыми брёвнами, примостившись на огромном пне. Когда-то это был дуб, давным-давно сгоревший от стрелы Перуна.

Пень был огромным, явно пришедшим из прежнего мира, когда могучие деревья достигали небес, а под их кронами паслись чудовищные звери. Корни, свисающие с пня, напоминали огромные куриные лапы, торчащие в разные стороны. Когда по тёмному лесу, жившему почти без лучей небесного светила, проносился порыв ветра — изба скрипела и пыталась повернуться, но, страшно перекосившись, всегда возвращалась в исходное состояние.

Вокруг скособочился ветхий плетень, сооружённый из обросших фиолетовым мхом тычин. На острых кольях, охранявших избушку с восьми сторон света, скалили зубы человеческие черепа, выбеленные дождями и метелями. На пару голов кто-то кокетливо надел помятые шлемы, один был со щёткой из конского хвоста, когда-то окрашенного в красный цвет. Под кустом малины белела горка костей — тщательно обглоданных ребрышек и мослов, а у покосившегося сарая, спрятавшегося в зарослях бузины по самую крышу, в траве валялись лошадиные черепа с жёлтыми зубами. Тут пировали звери крупнее среднего кота.

На полу, завернувшись в волчью шкуру, лежала древняя старуха. Судя по всему, она спала давно, много веков — седые волосы скатались в свиток, что длинной змеёй расползся по трухлявому полу, ногти выросли в кривые кинжалы. Но особо страшил ужасный нос старухи — он веками удлинялся, потом изогнулся и врос в деревянный чурбан, заменявший в избушке скамью. Руки существа покрывала тёмная потрескавшаяся кожа, извитая змеями вен, одна нога была обычная, другая сухая, костяная. Повсюду висела белая паутина, сплетённая из толстых нитей, только самих пауков не было видно — видимо, спрятались в свои гнёзда. В углу избушки стояла потрескавшаяся ступа — столь огромная, что в неё мог поместиться взрослый человек. Внутри ступы что-то вспыхивало, мерцало. Рядом валялась метла.

В избе стояла мёртвая тишина, но вдруг тело древней старухи вздрогнуло, она открыла глаз — чёрный, бездонный. Он приобрёл осмысленное выражение — старуха застонала, затем ржавым, каркающим голосом, на давно забытом языке сказала Слово. Реальность поплыла, задрожала, затем преобразилась — окружающий мир вздрогнул, просветлел. Чёрная избушка превратилась в светлый бревенчатый домик, трухлявая лестница — в высокое крыльцо, груды костей исчезли, покосившийся сарай оказался чем-то вроде бани. Только колья с черепами по-прежнему охраняли жилище лесной ведьмы — но сама Древняя преобразилась. Молодая кареглазая женщина, с приятными для глаза, аппетитными формами, в красной длинной юбке, душегрейке без рукавов, надетой на светлое платье, с кокетливыми красными бусами из созревших плодов дикой розы — встала и потянулась. Выглянула в окно, позвала — кис-кис! Кот, по-видимому, тоже древний, не соизволил явиться или откликнуться, и ведьма пошла к колодцу по воду. Возвратившись, она села за стол, налила немного в медную чашу.

Пошептав на воду, ведьма стала пристально вглядываться — сначала в воде отражались румяные щёки и весёлые глаза женщины, затем водная гладь подёрнулась серебристой плёнкой. В середине чаши плёнка протаяла, в глубине появилось изображение — по густому лесу шёл белокурый витязь с мечом за спиной, перелезая через упавшие стволы деревьев. За героем шла пара молодых людей — парень поддерживал девушку, закутанную в старую накидку.

— Далеко гляжу, — рассмеялась ведьма, потом задумалась — выходило, что вскоре компания путников набредёт на её избушку. Впрочем, молодчик с мечом весьма подозрителен, уж больно целенаправленно движется, видать, знает куда. Да и напоминает кого-то… из тех, прежних. Неужели это потомок стража Коттина?

Баба снова выглянула наружу, прошептала, — Зима скоро, что ли? — потянула носом холодный воздух, чихнула громко, сказала сама себе. — Надо бы достать из сундука шубу, да выбить, если моль не сожрала.

С высоких тёмно-зелёных елей, заполошно каркая, взлетели чёрные вороны с умными глазами. Баба крикнула им:

— Летите на закат — узнайте, что за принцы с принцессами у нас по лесу ходят? Да быстрее возвращайтесь — гостей надо встретить, как положено!

Коттин лежал возле благословенного огня и смотрел в небо — наступал вечер, на фиолетовом куполе зажигались огоньки — души умерших предков. Одни огоньки мерцали, другие горели ровно — если присмотреться, то можно было различить красноватые, синие, желтые светильники. Герои древности, не ставшие бессмертными богами, но всё-таки попавшие на небеса, светили ярко, звёзды складывались в очертания небесных птиц и зверей, чудовищ и дев.

Стефан поворачивал над углями ощипанного глухаря, ставшего лёгкой добычей — днём выпал скудный снежок и птице было некуда спрятаться. Мишна дремала на подстилке из еловых веток, поджав ноги, укрывшись курткой господина Коттина, волшебного Кота.

— Коттин, расскажи нам байку про старые времена! — попросил Стефан, подкидывая в костёр сухие веточки. — Расскажи про древних царей…

Коттин сел к огню, зябко передёрнул плечами, в глазах его заплясали огненные саламандры, и начал рассказ.

* * *

Невозможное путешествие подходило к концу — в море, покрытом плавающими льдинами, стали появляться островки, на них сидели нахохлившиеся чайки и гагары, волны в белых барашках злобно бурлили на мелях, заставляя беглецов постоянно мерять глубину. Потрёпанный флот из пяти карбасов, под рваными парусами, нёс бесценный груз — сотню людей, бежавших с далёких берегов исчезнувшей Родины. Шли вплавь, потом тащили карбасы волоком по Великому Льду, спускались вниз, разбив несколько лодок…

Солнце-Ра огромным кровавым шаром коснулось тёмной полоски земли. На багровом фоне Дарителя Жизни острой пилой обозначился далёкий горный хребёт, пролегающий с севера на юг чудовищным позвоночником Ящера, погибшего во времена старого мира. Солнечный шар ежедневно нырял за край земли, что поначалу вызывало ужас у спасшихся людей. Небо играло бледно-розовыми, выше — изумрудно-зелёными и голубыми красками, на юге сгущалась тьма. Зажигались огни небесных светильников, обозначавших контуры чудовищ, зверей и птиц, живущих в верхнем мире. На самом юге горела звезда, неизвестная Браме — картина неба постепенно менялась по мере продвижения на юг. Вождь Брама успокоил молодёжь — то, что в этих краях день и ночь меняются как белка в колесе, мудрым было известно всегда. Но, одно дело знать, другое — видеть этот ужас. Вместо благородного круговращения Солнца, осматривающего мир со всех сторон в течение дня — ныряние светила за край земли. Словно гагара, какая.

Наконец, под плоскими днищами карбасов заскрипел песок — ветер дул от берега и вода была тихой, задумчивой. Брама счёл это хорошим предзнаменованием. Расчесав растопыренными пальцами русые волосы, сверкнув ярко-синими глазами, вождь прыгнул за борт, подняв тучу брызг — ноги вождя коснулись земли, на которой ему предстоит жить и править ариями, племенем, чудом выжившим в страшной катастрофе.

— Идите вдоль берега в обе стороны — ищите сухие ветки и щепу, что море выкинуло. От моря не отходите! Рам, бери пятерых, ты, Кром — троих. Не разбредайтесь — слышите, звери воют? — командовал Брама.

— Всё понятно! Мы пошли, батюшка, — молодые парни, его сыновья, поднялись, исчезли во тьме.

Брама, опираясь на посох, озирал стоянку у моря — пресного, холодного. Мужи втащили карбасы на берег, рыли землянки, их жёны разбирали с лодок шкуры, посуду, короба и корзины с утварью, коз и свиней в плетёных клетках. Животных загнали в наскоро построенные шалаши, чтоб ни разбежались на радость волкам и барсам.

Когда взошла небесная мать Вайрашура, смотрящая ледяным глазом на своих дочерей (всем известно, что женщины поклоняются ночному светилу, подчиняясь его циклу), стало светлее — люди приободрились, столпились у карбасов. Вождь, высмотрев своих ближних людей — могучего пастуха Арата, белокурого Коттина, охранявшего на прежней родине Тайную Пещеру, мудреца Жара, знающего секрет рун, подошёл к затаившей дыхание толпе. Внутри, на коряге, закрытая плечами и широкими спинами, сидела молодая Славуня — последняя ведунья племени. Слава богам, она успела принять веды от Карны, старуха не пережила страшное путешествие.

Брама в волнении сжал рукоять кнута, заткнутого за широкий пояс, придвинулся. Славуня пела заклинание — вызывала бога Агни, приходящего к людям в виде огня. Огонь — добрый, ласковый, но иногда свирепый, больно кусающий. Девушка ударила чёрным блестящим камнем по белому — в темноте сверкнуло, искры посыпались на кучку сухих листьев, палочек, мха. Агни был где-то рядом, незримо присутствовал при таинстве — его дыхание было искрами, летящими из холодных камней.

Наконец, сухие листья и веточки задымились, появился первый робкий огонёк — люди вздохнули, задвигались. Кром и Рам со своими людьми уже волокли охапки веток, где-то раздавались удары топора — рубили сухое дерево, никак не желавшее падать. Костёр разгорелся, люди заулыбались, Брама кивнул — горящие ветки понесли к каждой землянке и шалашу, костров становилось всё больше. Люди, невзирая на возраст и пол, разделись, чтобы высушить обносившуюся одежду, множество раз промокшую за время нелёгкого плавания. Дети и взрослые, несмотря на полутьму, плескались в холодной воде, зайдя по колено, а то и по пояс — жизнь на новой земле налаживалась.

Первой проснулась Аврора, богиня утренней зари, накинула на небосвод хрустальную розовую ткань, на которой яркой звездой сиял светоносный Люцифер, её любимый сын. Затем выплыл огненный шар — её супруг Солнце-Ра — подземные боги разрешили согреть мир. Дозорные с копьями и луками щурились на восход, над лагерем стоял туман, под его покровом сначала робко, а затем всё громче зазвучали смешки, разговоры. Где-то хрюкнула свинья, заблеяли овцы — всё пришло в движение. Люди вылезли из шалашей и землянок, хихикая и посмеиваясь, искали штаны и юбки, кожаные безрукавки, сапоги, доставали из заплечных мешков ремни, шнуры и пояса. Кто-то тащил трепещущего золотистого леща, добытого острогой, дети раздували тлеющие угли.

Через десять дней Брама повёл племя в степь, в сторону синеющих холмов, голых, вылизанных ветрами и непогодой. Рипейские горы остались севернее, перевалы и вершины, покрытые мрачными елями и соснами, постепенно растеклись в бескрайнюю, словно море, степь. По прошлогодней траве, местами поваленной ветрами и снегом, выжженной пожарами, бродили огромные стада туров, лошадей, на горизонте промчалось стадо сайгаков. Возле одинокого корявого вяза паслись равнодушные двугорбые звери, с шерстью, ниспадающей почти до земли — Рам пытался напугать зверя, кинув в него камень — верблюд тупо и однообразно жевал траву, работая челюстями, потом плюнул в парня и заорал дурным голосом. Народ засмеялся, особенно молодые девушки — Раму было обидно.

Внезапно дикие коровы замычали и метнулись прочь — вдали показалась пара полосатых кошек, принюхивающихся к следам стада. Тигры высматривали телят, еды было вдоволь, кошки шли за коровами не торопясь, иногда громко мяукая.

За три дня перехода видели стаю линялых волков, пару леопардов, поедающих лань, слышали страшный рёв огромной кошки. Остановились, послали разведчиков — но пещерного льва не видели, он ушёл в сторону.

Наконец, Брама остановился. Промеж трёх холмов, поросших молодым березняком, возле звонкого ручья, стоя на жёлтой глинистой земле, вождь ариев с силой вонзил посох.

Слева от вождя встала молодая кареглазая ведьма Славуня, справа сыновья, ближе всех — Кром и Рам, народ столпился полукругом. Над племенем синело удивительно прозрачное небо, настолько глубокое, что люди пытались разглядеть богов или крылатых дев. Солнце сияло нестерпимым жёлто-оранжевым светом, согревая землю, деревья и сынов Земли. Вдруг народ ахнул, сама Славуня вскрикнула, сыновья вождя вздрогнули, сам Брама выпустил посох. Солнце-Ра заиграл всеми цветами радуги, моста, по которому души уходят в верхний мир, вокруг светила зажглись яркие кольца, свод небес менял цвет от розового до фиолетового, и обратно. Из центра Солнца, нестерпимо вспыхнувшего первозданным белым светом, в землю, прямо перед народом, ударил луч, выжег круг, затем медленно угас.

Брама огладил бороду, просиял синими глазами, взмахнув посохом, вдохновенно заговорил:

— Слушай меня, народ! Это говорю я, вождь ариев! Ра, создатель и кормилец, дал нам знак! Здесь мы построим нашу столицу! Пусть нас защитит кайма, нерушимый круг города. Вокруг нас огромные благословенные просторы, я назвал эту землю — Ариана, пространство ариев, а город — Аркаим, круг ариев. Готовьте пир! Пусть распространится наш народ, и заселит Мидгард! Возможно, что только одни мы пережили потоп!

Коттин пошарил палочкой в угольях, подкинул сухую веточку, которая радостно вспыхнула, осветив лица молодых людей, их блестящие глаза. Даже филин, сидевший на ветке, слушал, не шевелясь.

— А что было дальше? — словно мальчик, нетерпеливо спросил Стефан. — Как расселились арии, встретили ли они других людей?

— Расскажу и эту байку, а сейчас спать! — строго сказал Коттин, повернувшись спиной. Однако не успела голова странника коснуться еловых лап, служивших подушкой, как сверху что-то зашуршало, закаркало, захлопало крыльями — и на путников свалилась стая горланящих чёрных воронов. Путешественники вскочили, размахивая руками, Стефан натянул на голову плащ, Мишна укрылась курткой Кота — Коттин на секунду уставился на её оголившуюся тонкую талию, затем схватил из костра ветку, стал пугать птиц огнём. Один ворон, хитро поблёскивая бусинками глаз, подкрался к развязанному мешку странника, лежащему возле костра, другой налетел сзади и больно клюнул Коттина в затылок. Древний странник заорал, извернулся, пытаясь схватить наглеца, но уже два ворона нырнули в мешок, забегали внутри, выискивая всё блестящее и драгоценное — для украшения гнёзд, ну, и по повелению Хозяйки.

Коттин, отмахиваясь от наседавших птиц, подскочил к мешку, хряпнул сапогом по выпуклости — внутри пискнуло, затрепетало, но одна птица всё-таки умудрилась выскочить, шмыгнуть в ночной лес, держа в клюве что-то блестящее. Тут же стая подхватилась, загалдела, спустя мгновение исчезла. Только шорох ветвей свидетельствовал о существовании птиц, но вскоре затих и он.

Коттин стонал, охватив руками перевязанную голову, Мишна мокрой тряпкой вытирала кровь на спине нового господина. Тот ворчал:

— Ну вот, стащили подаренное Кварой колечко, а ведь оно должно сработать — по предсказанию Фавна. Слышал я, что в дремучем чудском лесу до сих пор живёт древняя ведьма — никак, это её происки! Ну что ж, придётся наведаться к ней в гости!

— Коттин, ты всё в лесу знаешь, — тихо сказал Стефан, — так ведь? Что это за древняя ведьма? Страшная Баба Яга?

— Ну почему сразу страшная? — удивился бывший Кот. — Она же колдунья! Умеет и молодой предстать!

— А потому страшная, что один купец сказывал — она заманивает добрых молодцев в гости, да в печь сажает! И ещё детей забирает!

— Ну, доберёмся до места, я тебя вперёд пошлю — сам поглядишь, что за печь, и что за Баба.

Мишна ревниво блеснула глазами, повела плечами — груди заманчиво колыхнулись. Отъелась девушка на жареных перепелах и поросятах! Коттин отвернулся, лёг удобнее, стал думать о том, что неплохо было бы оказаться в Белозерске. Хорошо бы до Зимнего Солнцеворота добраться.

С первыми признаками рассвета, вскочив в полный рост, затоптав угли красными, с прорезями, сапогами, Коттин растолкал Стефана, тот, в свою очередь, разбудил девушку. Все быстро умылись снегом, потом пробежались вокруг дымящегося костра — разогнали кровь. Перекусили ножкой вчерашнего глухаря, пошли на север. Деревья спали, окутанные первыми лучами холодного солнца, ветки, сухие листики, колючие иголочки покрылись нежнейшей белой изморозью. Вокруг стояла мёртвая тишина. Путники продвигались осторожно, но быстро, под ногами хрустел снежок, холодный пар, струящийся при дыхании, собирался в облако, которое медленно таяло за спинами.

На высокой сосне сидели нахохлившиеся вороны — дремали чутко, один не спал вовсе — посматривал чёрными бусинками глаз, в клюве зажал что-то блестящее, невероятно красивое. Хорошее украшение для гнезда — в нём уже припрятана серебряная монета и фиолетовый гранёный камешек. Ворона довольна. Но, вот это — сияющее и драгоценное, он жене не отдаст. Тут можно поторговаться с самой Хозяйкой. Может быть, возьмёт в Учёные Говорящие Птицы? Хорошо бы! Почему не взять? Прадед, что прожил триста лет, состоял в стае, сопровождающей самого Одина!

Внезапно ворон услышал тихий хруст снежка, кто-то осторожно шёл по лесу, прямо к сосне. Птица, ещё плотнее сжав клюв с блестящим колечком, громко захлопала крыльями. Вороны моментально проснулись, на мгновение замерли, услышав шорох, потом взлетели всей стаей, громко каркая, полетели на восход, к избушке старой ведьмы. «Стойте!» — хотел, было заорать чёрный ворон, но, вспомнив, что клюв открывать нельзя, спустился на нижнюю ветку, чтобы при свете дня разглядеть путников.

Стая шумно опустилась на тын, изобразила вороний грай. Из преобразившейся накануне избушки вышла молодая женщина, на фоне светлого платья ярко краснели бусы, посмотрела на птиц нетерпеливо.

— Хозяйка, мы тут, — проскрежетал ворон, коверкая речь, — Наш старший остался смотреть!

— Вы подслушали, куда они идут, как их зовут? — спросила молодая колдунья, поправляя душегрейку.

— Мы не знать! Они говорить про старые времена! Наш старший взять у них волшебство! Каррр! Их трое!

— Сама знаю, что трое! — крикнула Баба, так, что стая шарахнулась, но никто не взлетел, только нахохлились, взъерошили загривки.

— Простить, хозяйка! Наш старший скоро всё узнать!

— А волшебная игрушка, ясное дело, осталась у него? — спросила Яга.

— Каррр! — согласились вороны.

— Быть беде, уж больно рожа у их предводителя деловая, знавала я одного такого! Не отдадим им волшебный амулет, коль он к нам в руки попал! Эй, ступа, ступай ко мне! Эй, метла, прыгай в руки, заметай следы! Полетели! Показывайте, бездельники, дорогу!

Прошло уже полдня, солнце зацепилось за острую верхушку тёмно-зелёной ели, да и остановилось там, поглядывая с любопытством на поляну с одинокой сосной.

Снег вокруг дерева был плотно утоптан. Коттин сбросил куртку — ходил, размахивая руками.

На ветке, локтях в десяти от земли, сидел ворон, насмешливо поглядывая чёрными глазками. В клюве блестело колечко, подаренное бывшему хозяину кольца какой-то Кварой. Ворон был доволен — за время, проведённое на ветке, он узнал имена путешественников, историю волшебной вещицы. Из неудобств — пришлось несколько раз уворачиваться от еловых шишек, которые в него швырял Коттин. Один раз он даже попал в воронью грудь, пришлось ещё сильнее сжать клюв, чтоб не каркнуть от боли. Никак не может расстаться с бывшим имуществом! В поясе хранить надо драгоценности, а не в мешке, доступном для мудрых воронов!

Вышел молодой, светлоусый, по имени Стефан, заблажил: — Именем Христа Пантократора! Спасителя Вседержителя! — перевёл он с эллинского языка на местный диалект, — Во имя всех святых! Заклинаю! Отдай, тварь, кольцо!

Ворон задумался — можно ли в новой вере заклинать кого-то? Или только в старой? И обидно ли слово «тварь»? Выходило, что нет — Один, хозяин прадедушки, тоже умел творить волшебной метлой — так что и новый Спаситель, видимо, Творец. Наконец, Стефан, молодой парень, устал читать молитвы.

Вышла молодая девушка, Мишна. Ворон хитро прищурился, начиналась сказка-неотвязка:

— Отдай колечко, славная птичка! Мы тебя с собой возьмём! Будешь каждый день мясо кушать! Мы тебя говорить научим! (ворон внутренне расхохотался и чуть не раскрыл клюв). Будешь при господине Коттине состоять Учёным Вороном! И ворону твою возьмём!

Ворон наслаждался обещаниями, лившимися из уст девушки. Только гнев Хозяйки страшнее. Она-то настоящая ведьма, в отличие от этих людишек, ухвативших невесть где, за какие-то услуги волшебную вещицу, и теперь бредущие в город за властью и удовольствиями! Отдашь волшебное кольцо — Хозяйка под землёй найдёт несчастного ворона! Наверняка, она уже всё знает и летит сюда — таких вещей в Мидгарде осталось мало, очень мало!

Когда солнышко отцепилось от верхушки ели и решило покатиться дальше по небосводу — устали все. Коттин принял решение — он зашёл за дерево, отцепил флягу, сделанную из маленькой круглой тыквы, проглотил пару глотков чего-то терпкого. Ворон вытянул шею и чуть не свалился с ветки, в ужасе закрыв глаза — молодчик превращался в страшного оборотня, врага всех птиц — большого Кота с длинными когтями. От страха ворон чуть было не заорал, но, вцепившись лапками в ветку, заставил себя замолчать. Прадедушка рассказывал про такое существо, и ворон почувствовал себя очень неуютно — он попал между равновеликих волшебных сил. Как бы пух и перья не полетели вместо должности Учёного Ворона. Вот оно как — учёным-то быть.

Кот полез по стволу, ловко цепляясь когтями, тихо мурлыча и сверкая зелёными глазами. Ворон, сжимая добычу, мелкими шажками отступал к краю ветки, коготки хватались уже за длинные сосновые иголки — ветка была толщиной со спицу. Кот лёг пузом на ветвь, пополз к ворону, но испугался — ветка закачалась, затрещала. Ворон молчал, и Кот заворчав, отступил. Так повторялось несколько раз, но Кот каждый раз начинал бояться — падать высоко, коты не расположены к полётам. Страшный зверь что-то ласково пел, мурлыкающая трель лилась сквозь его острые зубы — но, ворон только усмехался, щурил глазки, клюв не открывал. Наконец Кот слез с дерева, погрозил птице лапой, отряхнулся, зашёл за дерево, вскоре вышел оттуда бледным человеком. Ворон едва не захохотал своим вороньим смехом, но вовремя спохватился.

— Вот ведь ворьё! — заорал Коттин, — Только волшебное вино переводить! Правильно этих наглых птиц назвали — ворон, вор он и есть.

Пернатый покачал головой. Итак, молитвы, ласковые уговоры, шишки и длинные котовьи лапы цели не достигли. Плюясь и ругаясь на позабытом шипящем языке, Коттин велел молодым уйти с поляны, спрятаться за кусты и не подсматривать. Стефан взял Мишну за руку, они медленно пошли к заиндевевшему лесу, выворачивая уши, чтобы услышать — что там происходит?

— У тебя есть карман внутри накидки, — тихо и монотонно прошептал Стефан, чтоб ни услышал бывший Кот.

— У какой девушки нет кармана, интересно? А куда же зеркальце прятать?

— У тебя есть зерцало? — загорелся юноша. — Давай, доставай — посмотрим немного, что там…

— Господин Коттин сказал ведь — не подглядывать, — засомневалась Мишна. — Узнает, осердится! Хотя зеркальце-то маленькое…

Мишна достала бронзовый, тщательно отполированный кружок в оправе, от его поверхности сразу же отскочил солнечный зайчик, ускакал на облака. Молодые уставились в зеркало — видно было мутно и искажённо, как из-под воды, сквозь рябь мелкой волны. Тесно прижавшись розовыми щеками, вытирая рукавами поверхность от воды, Стефан и Мишна увидели, как господин Коттин что-то говорит ворону, а тот недоверчиво посматривает на странника, естественно, не разевая клюв. Коттин что-то доказывает, злится, разводит руками — ворон тупо вертит головой. Молчит. Наконец, Коттин, оглянувшись, что-то показывает ворону — и тут раздаётся громкое ошеломлённое: Каррррр!

Коттин, радостно заорав, бросается к волшебному колечку, ложиться на него грудью, ворон от ужаса закрывает крыльями голову.

Молодые завизжали, согнувшись пополам, повалились в снег, долго там рыдали от смеха, размазывая по щекам дорожки, проложенные слезами. Одна из нелепых шуточек странного существа сработала.

Пока Коттин дремал, прислонившись к шершавому стволу старой ели, Стефан осторожно раздвинул разлапистые ветви, прятавшие путников, посмотрел в небо.

— Иди сюда, погляди, — одними губами прошептал он, обращаясь к Мишне. Снаружи что-то тихо шуршало, хлопало в быстром полёте крыльями. Девушка, вытянув шею, посмотрела сквозь зелёные веточки — над лесом летела стая давешних воронов, только во главе их бултыхалась большая ступа, в которой стояла женщина, рассматривая лесные дебри.

— Вот она, эта Древняя колдунья, о которой нам говорил господин Коттин. И вправду, молодая. Но это волшебство. Она, видать, тоже бессмертная, как и он, — девушка кивнула на дремлющего странника. Тот почуял движение и звуки, открыл светло-серые холодные глаза, потянулся к рукоятке меча.

— Что? Уже летят?

— Вороны показывают дорогу. Видать, ведьма знает, что волшебная вещица вернулась к хозяину. Полетели к той сосне…

— Думаешь, Баба Яга такая глупая?

И действительно, стая, захлопав крыльями, расселась по прозрачным кронам берёз, а ступа, нырнув пару раз передом, опустилась на полянку.

— Эй, вороны, ищите его по всему лесу! Он идёт к избушке и у него волшебное кольцо! Может быть, он даже умеет им пользоваться!

Вороны сразу же взлетели, зашумели, заглядывая под каждую ель. Один чернокрылый сунулся меж колючих веток, стал с любопытством вертеть головой, блестя чёрными бусинками глаз. Вдруг открыл клюв, заорал… Старая ведьма, которую чудь называла Бабой Ягой, обернулась, молодо выпрыгнула из ступы, направилась к дереву быстрым шагом.

Стефан крепко сжал руку девушки, та задрожала, дёрнулась, попыталась вырваться и убежать. Бывший Кот лихорадочно рылся в заплечном мешке, отложив в сторону меч и лук, видимо, справедливо рассудив, что при встрече с Ягой такое оружие не понадобится. Потом он что-то надумал, забросил мешок за спину.

— Бежим, она нас нашла, — закричала Мишна, выдернув руку, и поднырнула под хвойный занавес красавицы-ели. Стефан дёрнулся за ней, но, увидев, как неловко, на четвереньках бежит девушка, пытаясь скрыться в вечнозелёной хвойной поросли, а сверху кричат вороны, не давая Мишне скрыться, бросился вперёд, заметив краем глаза, что странник вдруг исчез. Это настолько поразило юношу, что он, уже выскочив на поляну, остановился, повернулся к Яге спиной, заглянул под еловую юбку. Да, древнего Кота там не было — он исчез вместе с мешком, мечом и шляпой пирожком. Дикий вопль бойца, возникший было в глотке Стефана, вдруг затих сам собой, энергия, распиравшая его, ушла в землю, или в небо — а, может быть, спряталась обратно в горячее сердце.

Стефан повернулся и встретился с карими глазами молодой ведьмы:

— О, добрый молодец! В гости не заглянешь? Про Кота Баюна не расскажешь? Я тебя накормлю, напою, да и спать положу!

Проклиная коварного Кота, беспокоясь о Мишне (крики воронов затихали вдали), добрый молодец посмотрел в горячие глаза ведьмы, услышал внутренним слухом где-то далеко-далеко тихую песню, которая звала его, успокаивала, убаюкивала, ему стало хорошо, тепло, спокойно… и он покорно полез в ступу.

— Ну, что вы на меня уставились! Конечно, я испугалась! Вы что, думаете, я каждый день вижу, как Баба Яга на ступе летает?

— Каррр! — отвечали чёрные вороны, перелетая с ветки на ветку.

— Она ваша Хозяйка? Молодая, красивая! А я думала — она древняя ведьма!

— Каррр! — радостно хлопали крыльями птицы.

— Баба Яга повела господина Коттина и Стефана к себе? Да? Конечно к себе, куда же ещё! Но, ничего! Господин Коттин хитрый! Кстати, а где живёт Баба Яга? В чаще леса?

— Каррр! — потешались мудрые птицы, подпрыгивая на тонких ножках.

— Ну и меня проводите!

— Проводим, карр! Кривая дорожка выведет! Каррр! — вдруг скрипучим голосом сказал самый старый ворон.

— Кар-кар, — скривив губку, передразнила Мишна. — Нечего было ночью на нас нападать, наше имущество воровать — лучше бы вы сделали всё по-хорошему! Ну, пошли!

— Пошли! И куда ты, глупая, побежала от Яги? Хозяйка бы тебя не обидела! Но колдовская игрушка всё равно наша! Карр!

— Кыш, дурная птица! — Мишна замахала на ворона руками. — Эту игрушку господину Коттину за службу пожаловали!

Так, переругиваясь и мельтеша, девушка и вороны удалялись в дремучую чащу, не замечая, что по их следу идёт кто-то очень хитрый и довольный.

Полёт юноша помнил плохо — в ступе сильно дуло, деревянное днище уходило из-под ног. Стефан вцепился в край ступы, у него даже побелели костяшки пальцев. Рядом мелькали верхушки деревьев, так, что захватывало дух — казалось, что ступа напорется днищем на остриё ели, но ведьмина посудина всегда умудрялась увильнуть, а ель проносилась рядом — только руку протяни. Печальные голые берёзы краснели грудками снегирей, птицы лихорадочно разлетались уже после того, как мимо них совершенно тихо проносился неопознанный летающий объект — лишь иногда лесная ведьма громко и заливисто смеялась. Стефан же молчал — его зубы были сжаты так плотно, что он опасался за их сохранность.

Мелкорослый сосновый лес радовал глаз красками, колючими вечнозелёными островами на белом фоне начавшейся зимы. Вдруг лес кончился, нырнул в обрыв — Стефан увидел далеко внизу изгиб сияющей белой змеи, и с ужасом осознал, что это замёрзшая река, только далеко-далеко внизу, а зелёные хвощи — никакие не хвощи, а высокие ели. Ступа с летунами резко нырнула вниз, юноша почувствовал, что ещё немного, и он полетит самостоятельно, без колдовства Бабы Яги, но строго вниз, а не туда, куда положено. Стефан заорал, наконец, разжав сведённые челюсти, вцепился руками в борт посудины. Молодая баба повернулась, уставилась озорными карими очами на Стефана, заглянула прямо в душу, отчего у юноши перехватило дыхание. Потом, вытянув яркие губы в трубочку, поцеловала его в румяную щёку, весело засмеялась. Наконец, ступа спикировала вниз, к избушке на заснеженной полянке, окружённой страшными кольями с ухмыляющимися черепами.

Мишна, сопровождаемая притихшими воронами, остановилась на самом краю ельника — впереди, на полянке, на огромном почерневшем от времени, но ещё крепком пне, с ветвящимися, вросшими в землю корнями, стояла симпатичная избушка. Это зрелище было столь неожиданным, что девушка вцепилась в колючую еловую ветвь, чтобы не ахнуть. Уже стемнело, лес притих, мёртвую тишину не нарушал ни единый звук, только где-то далеко пискнула глупая синичка, да по кронам пронёсся глухой шум, словно тяжко вздохнула сама чащоба.

В окошке, за тонким прозрачным слюдяным листом, тепло и ярко горела лучина. Огонёк играл, от этого тени на стенах ёжились, дрожали, корчились и подпрыгивали. Крыльцо в три ступени вело к дверям из двух толстых, скреплённых металлической скобой, досок. Над двускатной крышей из тонкой жерди, крытой листами сушёного мха и сухой травой, торчала квадратная труба. Из трубы шёл светлый лёгкий дымок — дрова в печи уже прогорели, в полутьме были заметны искры, взлетающие вверх, и тут же гаснущие.

На другом краю поляны, за красноватыми сухими прутьями малинника виднелся сарай с продавленной крышей, что одним скатом спускалась почти до земли. Девушка задумалась, что это — кузница? Кухня? Зачем лесной ведьме в такой глухомани кухня? Смешно! А кузница зачем? Мишна представила давешнюю Бабу с молотом в руках, улыбнулась. Правда, последний раз они видела кузнеца давно, когда была ещё совсем маленькой. А было это до проклятого Фавна…

Вдруг сбоку что-то хрустнуло, Мишна подпрыгнула, оглянулась. В густых зарослях крыжовника — голой переплетённой сетке тонких колючих веточек, на куче костей, припорошённых снегом, сидел большой чёрный кот. Он, не мигая, смотрел на девушку зелёными глазами и что-то тихонько мурчал.

— Ты говорящий? — спросила удивлённая Мишна.

Чёрный кот посмотрел на неё скептически, задрал голову, долго разглядывал макушку ели, потом снизошёл до двуногой:

— Мырр! — сказал он, белея грудкой и носочками на лапах.

— Ага, значит не говорящий! Ты живёшь в избушке у Бабы Яги?

— Хрым! — фыркнул кот, всем видом показывая, что это не он, а Баба Яга проживает с ним в одном помещении, а он — соизволит терпеть это неудобство. Затем кот спрыгнул на снег, брезгливо подёргал лапкой, распушил хвост трубой, и, повернувшись, гордо удалился по своим, несомненно, куда более важным делам, чем разговор с какой-то глупой девчонкой, которая и так скоро столкнётся с хозяйкой.

Мишна осторожно подкралась к избушке, взошла на крылечко, прошла вдоль стены к окошку. Изнутри доносились тихие обрывки слов, Мишна замерла, стараясь услышать, о чём говорят, но ничего не поняла. Тогда девушка привстала на носочки, заглянула одним глазком в окно. Увиденное поразило её до глубины души — кровь сначала отлила в пятки, потом ударила в голову, вызвав ярость и желание немедленно действовать: в полутьме комнаты, освещённой огоньком лучины, Баба Яга, засучив рукава, толкала в очаг огромную деревянную лопату. На лопате, скрестив ноги и руки, сидел голый Стефан, он опустил голову, чтобы не стукнуться макушкой, причём очаг был явно горячим — в тазу, стоящем на полу, краснели добытые кочергой угли.

Мишна глубоко вздохнула, присела на корточки, засунула руки под мышки — согреться. Что делать? Постучаться в двери? Но, ведьма не откроет! В окно не пролезть — сделано узко, чтоб тощий летний медведь не залез. Девушка оглядела двор в пределах ограды, взгляд её наткнулся на длинные жерди, лежащие в кустах и заросшие травой, пожухшей и пожелтелой. Мишна осторожно прокралась к крыльцу, тихо сошла вниз.

Небо затянуло серой дымкой, темнело — только в окне светил огонёк лучины. Мишна, стараясь не скрипеть снегом, взялась за жердину, осторожно выдернула её из травяной западни и положила её на снег. Затем выдернула пожелтевшую кочку вместе с землёй, ещё раз оглядела избушку, и, хмыкнув, насадила кочку на тонкий конец жердины. Дерево в руках скрипнуло, согнувшись, но выдержало. Мишна, стараясь не шуметь, подошла к исполинскому пню неведомого дерева, подняла жердь и опустила кочку в трубу, из которой всё ещё шёл прозрачный, чуть видимый в полутьме дым.

Несколько мгновений ничего не происходило, затем в избушке раздались голоса, кто-то закашлял, загремел чугунный заслон очага, огонёк заметался по комнате. Несколько секунд было тихо, потом раздался грохот упавшей скамьи, громкие крики, удары в дверь.

Наконец, из избушки в облаках дыма выскочила молодая красавица-ведьма, кашляя и держась за горло, из глаз текли слёзы. Мишна кинулась к ней, ударила жердью Бабу Ягу по голове. Отбросила переломившуюся тычину на землю, взбежала на крыльцо.

Из тёмного провала дверей, с жёлтой раскидистой кочкой на голове, растирая грязное лицо в слезах, выскочил Стефан. Его тело прикрывала льняная простыня, накинутая, словно тога римского патриция, но прилипшая к мокрой распаренной коже. Юноша налетел на Мишну, они вцепились друг в друга, и так — в объятиях, скатились с крыльца в снег. Кочка отлетела в сторону, простыня взлетела, словно парус и медленно опала на обнявшихся молодых.

Где-то рядом стонала и хохотала лесная ведьма, прижимая к голове пригоршню снега.

* * *

Реки встали намертво, белея молодым снегом. Застыли даже перекаты и стремнины. По льду, на восток, следуя извивам, весело бежала лошадка, неся в плетёном коробе воеводу Чудеса. Правил лошадью Аминта, но умное животное знало дорогу, вмешательства богатыря почти не требовалось. Там, где лёд был тёмным, ненадёжным, или через полынью на ледяной покров набегала речная вода, образуя наледь, Аминта сходил с саней, держа в руке длинный шест — проверял надёжность пути. На особо крутых перекатах, не желая искать приключений, служивые возвращались назад, взбирались на берег и объезжали препятствие поверху, медленно пробираясь меж деревьев — так надёжней. Кое-где приходилось рубить упавший поперёк тропы ствол, заодно разогревали мясо, жарили лесную птицу. Куры были давным-давно съедены, как и холодец из свиных ушей, и копчёный сиг.

Вот и сейчас Аминта прорубил в упавшем стволе проход, собрал щепу, запалил костёр.

— А ведь эта тропка, что поначалу звериной была, постепенно превращается в конную, — заметил богатырь.

— А там, глядишь, станет дорогой, — недовольно промолвил Чудес, с хрустом поедая куропатку.

— Оно бы ничего, — осмелился высказать своё мнение Аминта. — Вон, три года назад, проходили через стольный град Белозерск купцы с Соли Вычегодской, полсотни подвод. Там даже и булгарские гости были. Шли в Словенск, на торжок!

— Эти ладно — редко ходят. Да и шли они под присмотром, с нашими людьми в обозе, — Чудес похлопал по карману — дескать, заработал на сопровождении. — Товар у них был богатый, редкий. Князю подарили перстень с голубым сапфиром из неведомых восточных стран, а княгиням склянку с благовониями, — отвлёкся воевода.

— А что же тогда не так? — удивился Аминта, разламывая ручищами жареную птицу, словно цыплёнка. — У них редкости и диковины, у нас меха да мёд, дёготь да верёвки конопляные. Вот и пусть торгуют.

— Наши тоже стали ездить к словенам на торг, по сто подвод в год — это как понять? Скоро дороги проложат. А дороги — самый лёгкий путь для вражеской армии. Сами себе могилу роем, — воевода стал озираться в поиске неведомых врагов, но вокруг шумел всего лишь густой еловый лес. — Поэтому нам нужны только звериные тропы. Чтоб чужие кони ноги переломали…

— Воевода, словене ходят до Белого моря! Ловят морского зверя, рыбу красную и белую. И по Волхову ходят, и по Ладоге. По Чудскому озеру караванами идут — нам даже дань не платят!

— Вот им морды-то набьют варяжские гости, коли встретят, — зевнул Чудес.

— А что, варяжские гости головой дубы ломают? — удивился богатырь.

— Да нет, такие же люди, — открыл глаз воевода. — Только торговать ходят с дружиной.

— Так, это же накладно — кормить дружину!

— Когда меч за спиной, цены можно держать высокие.

— Значит, пока мы варяжскими руками управляемся?

— Точно, варяжскими. И ещё Кот этот явился. Что-то я совсем ничего не пойму, — вздохнул воевода.

— А в эту зиму придут ли гости с восточными товарами? — вздохнул богатырь. — Наши люди ничего не доносили?

— Наши-то? Нет, ничего не слышно, только соль повезут, — вяло ответил Чудес, опустив голову — возле костра всегда так хорошо дремалось. — Ах, да! Один купец с Булгара будет.

Утром, вылезши на волю из копны еловых ветвей, служивые умылись, перекусили холодной птицей — им предстоял путь до малого городка. К вечеру, в лучах солнышка, что катилось красным шаром по верхушкам деревьев, на лысом холме заметили частокол, над ним в небо уходили дымы — ветра не было, стояла предвечерняя тишина.

Над краем частокола виднелись две шапки — сторожа поднялись на помост оглядеть окрестности, увидели одинокие сани, одна шапка быстро исчезла, кто-то хрипло дунул пару раз в рожок. Тут же появилось несколько шапок. Потом люди замахали руками — узнали, через минуту ворота медленно раскрылись.

— Принимай гостей! — закричал Аминта, громко щёлкнув длинным кнутом над ухом лошадки. Бурая присела, поскакала рысью, воевода вцепился в край короба, длинный шест стучал тонким концом по мёрзлой земле, припорошенной снежком. Лошадка вбежала в гору, Аминта кинул кнут на солому, пригнул голову — повозка, скрипя полозьями, въехала на двор. Ворота за гостями тут же закрыли, два мужика уже тянули наверх тяжёлый брус, крякнули — брус лёг на крючья, как будто там всегда и находился.

К саням подскочил Яхха, местный старшина, с короткой подстриженной бородой, без шапки, поклонился, промолвил громко:

— Слезай, приехали! Воевода, заходи в избу — у нас ужин готов, а там и в баню! Не вы ли две недели назад по той стороне проезжали?

— Не выли, словами говорили, — хохотнул Чудес. — Веди, после поговорим.

Яхха заторопился, чтобы впустить воеводу в горницу. Аминта пошёл здороваться с шапочными знакомыми, да договариваться о ночлеге — воевода этот вопрос решил для себя уже давно.

Поздно вечером, помывшись в бане и выпив забродившего мёду, Чудес, развалившись на лавке, в пол-уха слушал, как залихватская бабёнка, приплясывая, пела:

Где уж нам уж выйти замуж

Я и так уж вам уж дам уж!

Воевода ухмыльнулся, вскользь подумал о богатыре, что гулял с какой-то местной девицей вокруг конюшни, поймал шаловливую вдовушку за руку, притянул к себе. Та дунула на свечу…

Мишна со Стефаном сидели рядком в избе Бабы Яги, освещённой весело горящими лучинами. Хозяйка угощала молодых овсяной кашей, пирогами с грибами, козьим сыром. Откуда это? Не иначе — колдовство.

Время от времени парень с девушкой начинали прыскать в рукава, вспоминая давешнее приключение, окончившееся шишкой на голове хозяйки. Впрочем, Баба Яга пару раз начинала хохотать тоже, несмотря на то, что постоянно меняла на макушке смоченную в холодной воде тряпку.

А дело закончилось так: когда Стефан поднялся на ноги и подхватил Мишну, она не стала закатывать глазки и падать в обморок, наоборот, ему пришлось хватать девушку за руку — та была готова вновь броситься в бой с коварной колдуньей. Стефану пришлось несколько раз встряхнуть Мишну, охваченную воинственным пылом. Только после она пришла в себя, начала воспринимать действительность.

Потом Стефан помог встать молодой (но древней) Яге, одновременно внушая Мишне простую мысль — иногда то, что ты видишь собственными глазами, и даже слышишь собственными ушами — таковым не является.

— Ты на лопате сидел? — спрашивала бледная Мишна.

— Сидел, сидел, ручки-ножки калачиком сложил, — отвечал Стефан.

— Баба Яга тебя в печь горячую на лопате совала? — не унималась синеглазая.

— Голенького, в самый что ни на есть очаг.

— А не помнишь ли — господин Коттин говорил, что «Яга» на древнем колдовском языке означает «приносящая жертву Агни»? Вот, она тебя в огненную печь и толкала, глупого! А ты заколдован был, улыбался блаженно, словно телёнок!

Стефан хмурил лоб, морщил уши, всё пытался представить, как телёнок может блаженно улыбаться — представил, засмеялся:

— Да ты не поняла ничего, глупая!

— Это я глупая? Не смей меня так называть! — синие глаза девушки горели, прядь волос трепыхалась на ветру. «Какая-то она другая, не наша, не чудская, — подумал некстати Стефан. — И некого расспросить про её историю! Как звали того спившегося купца? Аникей, что ли? Надо бы всё разузнать. Коттин ещё куда-то подевался, а в Белозерск идти надо!» — юноша дёрнул головой, вернулся в реальность. — Мне не веришь, спроси у хозяйки Яги, она тебе расскажет про то, как в северных лесах в печах моются!

Яга тихо прыснула, потрогала шишку на голове:

— Иди сюда, красавица, — сказала она, подводя Мишну за руку к печи. — Видишь, в очаге кварцевая галька и бадья с водой? Когда печь топится, камень раскаляется, его опускают в бадью, греют воду. Как дрова прогорят, и угли остынут, заслонку в трубе закрывают, в тёплый очаг лезут мыться. Красота, особенно зимой!

— А у нас баньки скатывают из брёвен, там печурку складывают из камней, полок из дерева собирают, чтоб лежать на нём. Ковшом как плеснут — вот пару-то! Горячего! — похвалился Стефан.

— Кушайте, детки, кушайте, — расплылась в улыбке ведьма, — Ох, мёд забыла, сейчас принесу!

Яга полезла за печь, загремела там крынками.

Стефан выпил чарку, ему стало тепло и хорошо. Он смотрел на молодую женщину, что на самом деле должна быть древней ведьмой, на её блестящие карие глаза, розовые щёчки. Мысли его путались, только какая-то одна пульсировала на самом краю сознания — если она сейчас так молода, то это… что? Что? Внезапно он уловил нечто — не взгляд, а только полунамёк, прикосновение чего-то нематериального, взмах ресниц — колдунья на краткий миг посмотрела на молодых по-иному — холодно и внимательно. Стефан мотнул головой, стал шептать про себя на готском:

— Боже, дай мне разум…

Ведьма с древним именем Яга, если это имя, а не что-то другое, невообразимо древнее и страшное, на мгновение поджала губы, хотела сказать что-то резкое, но передумала. Она засмеялась, запричитала, — Пейте, медок, кушайте! А воронов моих простите, они у меня глупые, молодые ещё! Стефан опять же краешком сознания подумал:

— Она не боится моих молитв.

Он хотел обдумать эту мысль, но ведьма вдруг запела, и разум юноши поплыл куда-то в далёкие края, где тепло, весело, все люди сильные и мудрые…

А Яга пела, и её голос завораживал, усыплял:

Ходила княгиня по крутым горам,

Ходила она с горы на гору,

Ступала княгиня с камня на камень,

Ступала княгиня на люта змея,

На люта змея, на Горыныча.

Кругом ее ножки змей обвился,

Кругом башмачка сафьянова,

Кругом ее чулочка скурлат-сукна,

Хоботом бьет ее в белые груди,

Во белые груди человечески,

Целует во уста ее сахарные.

От того княгиня понос понесла,

Понос понесла, очреватела.

Носила во утробе чадо девять месяцев;

На десятый-то чадо провещилось,

Провещилось, чадо, проговорилось:

«Уж ты гой еси, родимая матушка!

Когда я буду на возрасте,

На возрасте пятнадцати лет,

Уж ты скуй мне палицу боевую,

Боевую палицу во сто пуд.

Мне палица легка покажется,

Уж ты скуй, матушка, в полтораста пуд.

Уж тогда-то я, матушка, буду со змеем воевать.

Я зайду-то к нему в пещерички змеиные,

Сниму ему буйну голову,

Подниму его головушку на острый кол,

Поднесу его головушку к твоему дворцу.»[1]

Мишна сидела за столом, подперев щеку рукой, из синих глаз текли сладкие слёзы, взгляд был устремлён в одну точку. Стефан был словно во сне, он всё видел и слышал, но не мог пошевелиться, вернее смог бы, если б захотел, но было так сладко и лениво, что не хотелось вставать и идти… куда идти? Зачем?

Ведьма, которую чудь звала Бабой Ягой, а Кот — жрицей древнего бога Агни, встала, вытянула руки, и только она сделала вздох, что бы сказать Слово и убрать морок, как вдруг дверь упала внутрь и в комнату кто-то ворвался. Стефан заметил лишь стальное облако, состоящее из неимоверно быстро вращающегося меча.

* * *

Старик Никон слёг незадолго до первого снега, в груди хрипело и клокотало — Блатида отпаивала старика, потомка готских графов, горячим козьим молоком с мёдом, настоями на липовом цвете, на сосновых почках. Приёмный сын Ариант, или просто Ари, что вошёл в дом лесных отшельников с подачи таинственного существа — господина Коттина, сдружился с Радимом и ходил за ним хвостом. Радим окончательно поправился — на молодом теле зарастает быстро, остался только рваный шрам размером с чешуйку большой рыбы.

На улице заскрипел снег, в дом вошли, отряхивая с пимов снег, раскрасневшиеся молодые люди — юноша и мальчик, один другого на две головы ниже.

— Радим, отец кличет, — шепнула на ухо старшему Блатида.

Юноша обеспокоено кивнул, мелко перекрестился по восточному обычаю, двумя перстами.

— Всё ли хорошо? — быстро спросил он, скидывая пимы и кафтан.

— Иди, он зовёт.

Радим подошёл к отцу, тот тяжко приподнял руку, мелко перекрестил сына. На лбу старика блестели капли пота, юноша слегка пожал руку отца — она была холодной и бестелесной.

— Сын, ты знаешь тайную тропку в княжий городок на реке…

— Конечно, батя. Я всё запомнил, когда мы ходили туда втроём, помните? А потом мы со Стефаном вдвоём ходили — я каждую зарубку помню.

— Скажи матери, пусть соберёт в дорогу, сама знает что. Бери Арианта, идите вдвоём. Ему уже пора знать путь. На сани нагрузите мешки с мехами, возьми соболя, чёрную лису и норку. Также бочонок мёду прихватите. Помнишь, летом в ручье за покосом перловицу собирали, перлы лежат у матушки в коробе — возьми его, сменяешь на ладан, если у них есть. Подойдёшь, как всегда, к дядьке Яххе, которого вы с братом Яхонтом дразнили, — старик слабо улыбнулся. — От меня поклон передашь, на малого скажешь — наш, дескать. Если скажет, что не знал про прибавление — отмолчись, бабы детей рожают много, забыли сказать, вот и всё. Возьмите у них пшеницы, овса, отрез льняной, соли не забудьте. Ночуйте в пещерке, что в склоне холма, будьте настороже, поглядывайте за волками. Да, возьмите ножи в сарае. Смотри за малым, дай ему лук средний, сам возьми большой. Ну, с Богом, идите, — старик махнул рукой.

Вышли на заре, восток розовел, как грудка снегиря, снег хрустел под валенками, под деревянными гнутыми полозьями саней. Сани нагрузили мешками, перетянули верёвками, чтоб не растерять товар. За плечами мешки с домашней едой, луки с натянутыми тетивами, на поясах колчаны, ножи в кожаных ножнах — настоящие охотники.

К вечеру добрались без происшествий до безымянной речушки, один берег был высок, глинист — мальчики влезли на крутой склон. Радим присмотрелся, нашёл запорошенную снегом плоскую плиту щебня, отвалил её. Ари помогал, пыхтел, по указанию старшего брата бросился собирать сушняк, приволок целую охапку ельника.

— Складывай сюда, перед входом, — Радиму нравилось руководить младшим братом, пусть и названным. — Здесь никто не ходит, дыма не увидит — до торгового пути день ходу, а волки не подойдут.

— Ночью не замёрзнем ли? — скорее для поддержания беседы спросил Ари.

— На ельник ляжем, камнем вход прикроем, да надышим — будет сносно. Сейчас тепло мороза нет, — снисходительно ответил Радим.

Радим отцовым кресалом высек искры — вскоре веточки затрещали, дым расстелился по земле, по приметам в эту ночь холод не должен побеспокоить путников. Поели вяленого мяса, разгрызли пару чёрных сухарей, а пить ничего с собой не взяли — зачерпнули снега, вот и всё питьё. Фляжку тащить без надобности — всё равно вода замёрзнет, пару дней можно перебиться.

Залезли в пещеру, Ариант улёгся на ароматную еловую подстилку. Радим прикрыл камнем выход, тоже прилёг — в щель светила Луна. Спали чутко, в лесу стояла абсолютная тишина, было слышно, как падают шишки, срываются с ветвей хлопья снега. Вдруг Радим приподнял голову — малый спал, тихонько посапывая. На пределе слуха юноши возник странный звук — будто кто-то пел песню, жутковато, подвывая. У Радима волосы встали дыбом, ему представилось что-то очень страшное, из тех сказок, что рассказывают ночью на сеновале, пугая и детей, и легковерных взрослых — оборотень с волчьей мордой, леший со страшными крючковатыми лапами, Баба Яга. Нащупав лук и стрелу в колчане, парень пополз к выходу. Ариант сразу же затих, потом открыл глаза, увидел бешеный взгляд старшего, палец, прижатый ко рту. Мальчик усилием воли сдержал крик, вцепился зубами в рукав. Овладев собой, он взял лук, острую стрелу с бронзовым наконечником, последовал за Радимом.

Коттин, имеющий огромный опыт общения с волшебными существами, решил сыграть в свою игру — он понимал, что молодые люди не устоят против древней ведьмы, но попытаются всё, же сыграть свои роли как надо. Коттин понимал — подойти незаметно к жилищу Бабы Яги им не удастся, она всегда настороже. Как Баба Яга, когда-то обычная женщина, приобрела волшебную силу и бессмертие, Коттин надеялся выяснить на месте. Он был готов рассказать ведьме собственную историю, лишь бы узнать ещё одну крупицу правды о жизни бессмертных — будущее становилось всё более туманным.

Когда ступа опустилась на поляну и девушка бросилась бежать в лес, а горячий парень Стефан решил воевать с ведьмой, Коттин счёл, что наступил лучший момент для его исчезновения. Он схватил меч и лук, забросил их за спину, где уже болтался мешок, шмыгнул за ствол ели, осторожно высунул нос. Яга была занята юношей, выскочившим с горящими глазами прямо на неё, вороны шумно орали над головой, удирающей на четвереньках Мишны. Коттин спрятался за молодой ёлочкой, потом на цыпочках побежал в противоположную сторону. На секунду он оглянулся, увидел, что Стефан стоит спиной к ведьме, разглядывая покинутое убежище, тотчас спрятался за толстое дерево. Бабы Яги странник не разглядел.

Отбежав от поляны, Коттин пошёл новым курсом, про себя отметив, откуда прилетела ступа, сопровождаемая стаей умных птиц. Наконец, бывший Кот вышел к избушке ведьмы, долго присматривался к следам, прочитал по ним, что все прибыли, что произошла стычка, похихикал над кочкой, вымазанной печной сажей. Коттин прокрался к крыльцу — Баба Яга на него не выскочила, не выпрыгнула — значит, занята гостями. А чем может быть занята ведьма, если не почуяла постороннего, да не простого витязя, а волшебного оборотня, с кольцом непонятного назначения, и глотком волшебного вина во фляге? Правильно — ведьма колдует, она отвлеклась, отключила внимание, позволяющее ей видеть всех проходящих по её лесу. Коттин осторожно взошёл на крыльцо, прошелестел вдоль стены, заглянул в окно. Ведьма пела, слов Коттин не слышал, он только видел в профиль вдохновенное лицо женщины, видел остекленевшие глаза юноши, слёзы, катящиеся из глаз юной Мишны. Осознав, что с какой-то целью коварная ведьма околдовала парочку, бесстрашный воин легко спрыгнул с огромного пня, что явно принадлежал дереву, росшему в древние времена. Коттин разбежался, взлетел на крыльцо, вломился в горницу ведьмы, вращая над головой мечом.

Ведьма взглянула на бывшего Кота и оторопела, замерев — пелена спала с глаз Стефана, он вскочил, столкнул со скамьи девушку, прикрыл её собой. Он решил напасть на обманщицу, продолжить несостоявшийся бой на лесной поляне — как вдруг увидел выражение лица Коттина. Стефан сделал шаг и замер, шаря по ремню, но ножа не было — древний странник давным-давно конфисковал его.

— Ну, здравствуй, Славуня, — тихо произнёс Коттин, глядя, в древние и одновременно молодые смеющиеся глаза ведьмы.

Через минуту, та, что долгими веками звалась Бабой Ягой, тихо ответила, — И ты здравствуй, Коттин Страж, беглый Кот Баюн. — Затем ведьма улыбнулась, взяла себя в руки, продолжила уже спокойнее, — Вот уж не думала, что кто-то с Хайрата до сих пор топчет землю. А я гляжу, знакомая рожа по лесу ломится. Но мне даже в голову не пришло, что это ты, а не твой потомок. Как ты пережил эти страшные тысячелетия?

— У меня, Славуня, к тебе тоже масса вопросов. Я тоже ни сном, ни духом, что ты до сих пор… хотя, как же я не смог догадаться? Это всё сделал Агни, да?

— Давай сядем рядком, да поговорим ладком, — Баба Яга посмотрела на жмущихся в углу молодых, улыбнулась. — Да вы никак от моей песни сомлели? Я и забыла сказать, что от моих песен люди становятся завороженными. Побочное действие, сама не знаю, как прилипло, — красавица улыбнулась, затем оглянулась — Коттин, вроде бы, проглотил её хитрость. Мужики, да ещё с мечами — простоваты против опытных женщин.

Славуня взмахнула руками — на стол пала белая льняная скатерть. После сказанного Слова, стол покрылся снедью, кувшинами, крынками.

— Уж извини, долго спала, запасов не сделала. Кушай, Коттин, колдовское, только не подумай чего плохого, всё свежее, с княжеских кухонь. Тут прибыло, там убыло.

Коттин облизнулся, доставая из сапога деревянную крашеную ложку, сел за стол, приготовился слушать историю Славуни.

— А кто дом стерёг, пока ты спала? — на всякий случай спросил он. — Ведь спала, точно?

— Да ваши знакомцы и сторожили, вороны из стаи Одина, вернее их правнуки!

— Ну, и черепа, конечно! Одного даже с Эллады занесло.

— Это Аристарха, что ли? Хороший был гоплит! Всё рассказывал, как царь Александр, пируя в Самарканде, послал его на север — узнать, где проходит граница обитаемого мира. Выяснилось — мир оканчивается здесь!

* * *

Радим отодвинул камень, закрывающий вход в пещеру. Костерок, уже прогорел, дым струился тонкой струйкой в небо, покрытое пеленой дымки. Сквозь туман просвечивал круг, сегодня Селена, как называл её отец, была холодной и злой, смотрела на Мидгард страшноватым прищуренным глазом. Было тепло, завтра грянет оттепель, снег станет тяжёлым, вязким, и если вечером подморозит, то всё покроется скользким настом.

Ариант тоже протиснулся к отверстию, выглянул наружу. Внизу было светло, снег в русле замёрзшего ручья тускло блестел под лунным светом, виднелись голые деревья с тёмной корой, стояла тишина. Вдруг Ари почувствовал, как Радим вздрогнул, и испуганно притих.

— А мы, братец, в лесу оборотня видели, да не простого, а царской крови, — в сотый раз мальчик сообщил Радиму о своих приключениях. — Боюсь я, как бы это не его слуги пожаловали!

— Тише ты, ворона, накаркаешь, — прошептал Радим, перекрестившись.

Путники затаились, прислушиваясь. Сначала было тихо, потом неподалёку раздался скрип снега, кто-то запел незатейливую песню. Волосы у обоих встали дыбом — они увидели, как на освещённое место вышла горбатая фигура, замотанная в нечто, показавшееся Ари саваном, в который обряжают мёртвых, перед тем, как опустить в домовину. Тетива от напряжения дрожала в руках Радима, Ариант никак не мог устроиться в узком пространстве пещерки — было тесно, его стрела упиралась в земляную стену.

— Оборотень, как тогда, — стуча зубами, прошептал мальчик.

Фигура в саване остановилась, голова повернулась, братья поняли, что существо учуяло дымок, слабо струящийся от прогоревшего костерка. В этот момент в прореху низких облаков выглянула Луна, и страшная фигура оказалась женщиной, закутанной в плащ, а горб чудовища превратился в заплечный мешок. Женщина, пошатываясь, сделала шаг по направлению к костру, но подъём одолеть не смогла, поскользнулась, тяжело опустилась на колени. Волосы её были спутаны и лезли в разные стороны из-под шали, лицо было тёмным, призрачный лунный свет не давал возможности разглядеть черты лица.

Радим, осознав, что это не страшное порождение тёмных сил и не враг с оружием в руках, шепнул младшему, — Пойду, погляжу, что там происходит.

— Я с тобой, — немедленно ответил Ари.

— Сиди тут, я сказал, — повысил голос Радим. — Надо разузнать, что к чему, вдруг за ней кто крадётся.

Женщина услышала человеческий шёпот, попыталась встать, потом позвала хриплым голосом, — Кто здесь! Я не тать ночной, помогите!

Радим вытолкнул камень, вылез наружу, не опуская на всякий случай стрелу. Не успел он выпрямиться, как выскочил Ариант, встал рядом, во все глаза, рассматривая ночную гостью. Старший братец только головой мотнул, никакого слада с младшим, как же — он с самим господином Коттином из дикого леса явился.

Спрятав стрелу в колчан, закинув лук за спину, Радим спустился вниз, протянул руку женщине. Та уцепилась за неё, с трудом поднялась, медленно взошла в гору. Ариант уже побежал вниз, озираясь на тёмные провалы леса — понадобился хворост.

Не задавая никаких вопросов, братья разожгли костёр — круг света упал овалом вниз по склону, растворяясь в прибрежных кустах. Когда огонь начал жадно поедать толстые ветки, все вплотную приблизились к углям. Радим кивнул братцу, тот полез в пещеру, принёс мешок, достал вяленое мясо. Затем из мешка были извлечены несколько сухарей, кусок козьего сыра. Братья протянули путнице еду, та жадно принялась грызть волокна мяса. Когда женщина насытилась, она прихватила грязной ладонью комок снега, долго плюмкала во рту холодной талой водой, наконец, проглотила её.

— Благодарствую за тепло и еду, путники, — сказала женщина повеселевшим голосом, — Меня зовут Кика, я иду в Словенск.

Юноши замерли, испуганно уставясь на гостью. Виданное ли дело — зимой, одна, по непроходимым лесам, за тридевять земель!

— Да вас, матушка Кика, волки сожрут! — сказал, наконец, Радим.

— То же самое мне сказал и новый господин, из оборотней, что явился и изгнал проклятого Фавна!

— Что за оборотень, и откуда тут Фавн, божок Эллады? — удивлённо спросил Радим, вспомнив рассказы своего учёного отца.

— Оборотень был верхом на волке? — затрясся от страха Ариант.

— Оборотень тот — Кот, и зовут его Баюн. А в человеческом обличье — Коттин. Когда он пришёл — проклятый Фавн сбежал. Но все прочие жители вдруг умерли.

— Господь наш Иисус! Нашёлся! — воскликнул юноша. Потом подумал, перекрестился, спросил. — А при нём кто-то был, или он один воевал?

— Был, как же — парень молодой, высокий.

— Слава тебе, Господи! Оба живы!

— Расскажи мне про твоих богов, старшой, — попросила женщина.

— А ты мне поведай, что произошло с тобой, и с Котом Баюном со спутником.

Они говорили до рассвета, Радим рассказывал об учении Христа, Кика — о Фавне и Коте, Радим о Сатане и адском конклаве, женщина о далёком светлом городе Словенске. Арианта сморил сон, он сидел у самого огня, клюя носом, потом свалился на бок, уснул, засунув руки в рукава.

— Не ходи одна, ради Бога! Туда идти с месяц, помрёшь с голода, или пойдёшь на корм зверью. Ари говорил, что под Чудово волколаков видели — вот страх! Пойдём с нами в городок, там отъешься, может, приспособят тебя к делу какому. А потом придут гости с товаром — уйдёшь в свой Словенск.

— У меня свои пути, — ответила женщина. — Меня твой… меня теперь Бог поведёт. Прощай, может, ещё свидимся.

Сундук первый Доска седьмая

Кухня темнела закопчённым потолком, отсвечивала ярко пылающей печью, гремела посудой, шуршала шорохом берестяных коробов с припасами, стуком ножей о деревянные доски. Метались поварята, подгоняемые криками и подзатыльниками поваров, исполняющих обычный наказ — княжеский ужин. Все поглядывали на Грубера, старшего повара — в настроении ли, трезвый ли сегодня? Словом, жизнь шла своим чередом.

— Тащите тура, что утром привезли, — заорал Грубер, огромный мужик, с животом, вываливающимся из широкого пояса, застёгнутого на последнюю дырку. Чёрные усы свирепо топорщились в стороны, скоблёный подбородок синел пробивающейся щетиной. Белый колпак свисал набок — волосы прибирались, чтоб в княжескую еду не насыпались насекомые. Мясник, сидевший на колоде, бросился к дверям, распахнул их ногой, тихо ругаясь в бороду: «Разорался, прусс проклятый…». Однако скорости не сбавил, схватил за шкирку двух поварят, собирающих на дворе щепу для растопки, потащил в сарай, где на крюках висели окорока и филей дикой коровы, а в корытах мёрзла требуха и лохматая шкура животного. Поварята сняли огромный кусок мяса, пыхтя и сгибаясь в коленках, потащили его на кухню. В жарком дымном помещении работать было намного приятнее, чем на морозе. Невзирая на подзатыльники. И лишний кусок иногда перепадал — бедным городским семьям жилось несладко, пристроить мальчика в поварню считалось большой удачей.

Повара хватали куски мяса, обрезали мякоть, присыпали сушёными зёрнами тмина и аниса, кидали на сковороду, в желтеющий лук. Сало шипело, стреляло раскалёнными брызгами, громко скворчало.

Грубер неспешно подошёл, схватил голой рукой кусок недожаренного мяса, сморщился, подкинул пару раз на ладони, начал рвать белыми здоровыми зубами — во все стороны брызнула кровь. Для улучшения вкуса поварята уже крошили морковь, кинули укроп, листья хрена. Грубер достал из шкафчика мешочек соли, насыпал горсть в кипящий соус, помешал деревянной ложкой. Повернулся, заорал, чтобы в закипающий котёл опускали осетра — его надрезали, вынули потроха, плёнки, горькую печень, чёрную икру в прозрачной кишке засунули назад, в котёл рыбу опустили целиком.

Дверь заскрипела, в тёмное помещение просунулась лысая голова, внимательные глазки цепко осмотрели работающих людей — не отлынивает ли кто, не ворует ли княжеское добро путём наглого пожирания оного? Грубер неспешно поклонился, утёр рукавом капающую с толстых губ мясную кровь — его досмотр не касался.

— Здравие господину Долгодубу! — гаркнул он так, что поварята, переворачивающие на сковороде жаркое, подскочили, а стряпуха, месящая тесто, взвизгнула. В голосе старого прусса слышался отчётливый акцент — так говорили люди за дальними берегами Чудского озера, чужие, немцы.

— Сейчас принесут посуду, подавай первую смену! Закуски, мясо тащи! Я вас! — тонко закричал лысый Долгодуб, грозя усатому повару худым кулаком.

— Всё будет гут, хорошо! — захохотал Грубер, нисколько не боясь дворецкого, или кастеляна, как он называл его на свой лад. Причиной смелости было частое совместное распитие пива, которое Грубер умел варить совсем неплохо. А вот пить его было не с кем — только что с Долгодубом, человеком пришлым, как и Грубер. Местные мужики пили медовуху. Сладкую. Тьфу!

— Только быстрее, дружина гуляет! — повторил дворецкий. — Потом неси рыбную перемену!

— Давайте ендовы под мясо, братину под бульон! Караваи вынимайте из печи! Пироги с грибами ставьте на огонь! — подзатыльники посыпались во все стороны, кухонные люди забегали с утроенной энергией.

— Сейчас гридни придут, с блюдами! — с этими словами Долгодуб исчез в облаках пара.

«А мяса маловато будет», — угрюмо почесал нос Грубер. — «Уж больно много развелось княжеской родни и приживал, запасов не наберёшься! А сегодня и дружина пирует…»

Повар сел на колоду, смахнув огромной ладонью мясные крошки, задумался. Хотелось пива и бабу, да хоть Мину, бывшую придворную девку. Она давеча мигала на лестнице, надо бы посвистеть ей вечером, может, выйдет ночью во двор.

* * *

Пир в избушке продолжался до полуночи — Коттин рассказывал свою историю от прихода в Чудово до сегодняшнего дня, умолчав про судьбу мальчика. Он периодически подмигивал Стефану, чтобы тот ненароком не ляпнул чего лишнего. Яга же не стала расспрашивать, что случилось с его спутником, посчитав, что раз Коттин сигналит своему человеку, значит, мальчика нет в живых, и странник не желает говорить об этом.

— Выходит, ты встретил Стефана в лесу, во время похода, и позвал в свою дружину?

— В какую такую дружину? — удивился бывший Кот. — Мы идём тихо, кушаем ягодки с кустиков, зайчиков ловим.

— Знаю я тебя! Неужели, ты за прошедшие века переменился? Да никогда не поверю! Вот скажи мне — ты девушку из деревушки, зачем прихватил? Пожалел сироту?

— Так и есть, Славуня, — сказал, поёжившись и опустив глазки, Коттин. — Жалко её, погибнет в лесу.

— Нет, всё-таки изменился, — брови ведьмы полезли на лоб. — Или нет? Ты говоришь, поселяне отравились волшебным вином Фавна? — саркастическая усмешка пробежала по губам лесной ведьмы.

— А то ж, матушка, — по древней привычке согласился с ведьмой странник. — Много выпили колдовского зелья, вот и померли все.

— Я чуяла, как их души с погребальным огнём взлетели. Обычаи соблюдаешь? Веришь, что они возродятся?

— Ты ведёшь себя, как римский прокуратор. С чего бы это? — удивился Коттин. — Ты думаешь, я их убил? Или тебя заела моя волшебная безделушка, это колечко? Я не знаю не только заклинания, но и предназначения этой вещицы. Пойду-ка я, выйду на двор…

— Иди, иди. А перстенёк, подаренный русалкой, никогда не будет лишним. Сегодня зря карман тяготит, через пару веков, глядь, и пригодился.

— Самому нужен, — Коттин растопырил руки, всем телом загородил мешок, потом закинул его на плечо, чтобы случайно ничего не потерялось. — А то вороны тут шастают, женщины…

На дворе стояла тьма, небо спряталось за тучами, Луна упала за край леса. Коттин постоял на крыльце, осторожно спустился по ступеням, снежок тихо хрустел под красными сапогами. «Надо купить нормальные сапоги, без этих прорезей, когда всё закончится».

Эта незатейливая мысль пробудила древнего странника к действию — настало время взглянуть, как устроена магическая защита избушки лесной ведьмы, то бишь, Славуни, узнать, что находится в сарае, спрятанном в зарослях малинника. Коттин вздохнул, потрогал фляжку на ремне, прикинул, через какое время Баба Яга почует колдовство, задумался, как она себя поведёт. Но действовать надо немедленно — ведь произошло важнейшее за тысячи лет событие — Коттин встретил ещё одного человека, помнящего эпоху Хайрата и благополучно пережившего рассеяние людского рода по Мидгарду. То, что рассказал Коттин за столом — то была лишь кроха его долгой биографии, выхолощенный вариант событий после последнего пробуждения. Как Славуня приобрела дар столь чудовищного долгожительства — вот что необходимо выяснить. Коттин вынул пробку из сушёной дыньки, сделал маленький глоток вина. Его затрясло, он скрылся за углом избушки.

Через минуту из-за угла выглянул Кот, он ухмылялся и тихонько мурчал, глаза его светились зелёным пламенем. Баюн принюхался, подняв хитрую морду, и улыбнулся, показав полсотни острых зубов. Избушка светилась синеватым облаком — так Баюн видел защитные заклинания Бабы Яги, наложенные против незваных гостей. Кот мягкой походкой, почти на цыпочках, втянув острые когти в прорези сапог, побежал к сараю. Приоткрыв скрипучие ворота, заглянул внутрь.

Посреди сарая, в абсолютной темноте, которая для Кота представлялась серым маревом с чёрными пятнами предметов, стояла небольшая печь, мазанная из глины. На земле лежали меха, рядом находилась наковальня. У наковальни стояли разнокалиберные молоты, на полках валялись инструменты. Баюн подскочил к печи, откинул заслонку, заглянул во тьму. Ничего не было видно, из отверстия тянуло сыростью и холодом. Кот Баюн нащупал камешек, бросил — очень долго ничего не было слышно — затем раздался далёкий всплеск. Кот бросился из сарая на двор.

Славуня поправила скатерть, выглянула в окно — уже стемнелось, мать-Луна ушла спать. Ведьма прислушалась к своим ощущениям, посмотрела на мир внутренним зрением. Всё было тихо, вокруг избушки блестели ниточки заклинаний, древние черепа на кольях внимательно наблюдали за сторонами света. Одно пятнышко перемещалось — Коттин шёл по двору, волшебное колечко мирно почивало в его мешке. У молодых людей ничего магического не оказалось, Баба Яга взглянула на Стефана, решила попытать его ещё раз.

— Вы что же — в Гранёнки пришли, когда Фавн уже всех напоил?

— Так это… все были пьяные… — сказал юноша, сглатывая слюни.

«Волнуется», — холодно подумала Славуня, — «Что-то там произошло. Коттин мой ровесник, он мыслит, примерно, так же, как и я. Он играет не людьми, а народами, считает не дни, а столетия».

— Почему это все? — громко сказала девушка. — Я не пила, например. Значит не все. Зачем же меня причислять?

— Ну и славно! Значит, ты всё видела! Будет хорошо, если старая Славуня узнает правду.

— А зачем Славуне подвергать сомнению слова своего единокровного родича, господина Коттина? Ты меня оскорбила! Как он поведал, пусть так и будет!

«Агни великий», — ошеломлённо подумала Яга, — «Что за кровь течёт в ней? Точно не холодная кровь севера. Предки по отцу у неё были асами, из племени Одина, а вот женщины…»

— Значит, слово, сказанное вслух — это одна правда, а утаённое слово — другая? — начала ведьма. — Почему…

Вдруг яркая вспышка пронзила сознание ведьмы — рядом, во дворе, внутри сетки из защитных заклинаний, кто-то применил сильнейшее волшебство. «Коттин!», — мысленно закричала Славуня, призывая ступу. Глаза её ярко вспыхнули, волосы взлетели вверх от могучей энергии, бившей из сердца, из крови и жил. Вокруг ведьмы зародился вихрь, от его порывов затрепетала скатерть и одежда испуганных молодых людей. Ведьма протянула руку, в неё прыгнул меч, до поры схороненный за печью. Пол ушёл из-под ног Славуни, ступе осталось только подхватить грозную колдунью. Рванувшись через дверной проём, Баба Яга вылетела на двор, над её головой сиял клинок, таинственные знаки пробегали по нему торопливыми чёрными жуками.

Стефан схватил Мишну за руку, но не удержал, девушка потащила его на крыльцо, словно бы его не существовало. Так они вместе и вывалились в темноту, слабо освещённую мерцающими сполохами волшебного огня, исходящего от лесной ведьмы и её ступы.

Когда Славуня вылетела со света в ночные сумерки, она на мгновение ослепла. Небо было закутано тяжёлыми облаками, Баба Яга зажмурила глаза, потом широко раскрыла их, пытаясь разглядеть древнего странника. Вокруг ступы полыхал бледный огонь, по мечу бежали сполохи, в этом призрачном свете проступили очертания избушки, зубчатые кроны ельника, близлежащие прозрачные заросли малинника.

Внезапно тёмная фигура выскочила из сарая. Славуня закричала и направила ступу на Коттина, но существо явно не походило на белокурого мужчину среднего роста, широкого в плечах. У тёмной фигуры, еле видимой на фоне ещё более тёмного сарая, вспыхнули большие зелёные глазищи. «Оборотень!», — на мгновение обомлела Славуня, чуть не выронив меч. — «Прокрался в сарай и сожрал его!». Ступа нырнула вниз, днищем стукнулась о мёрзлую землю, эта встряска вывела Ягу из ступора. «Светлый Агни, да это, же и есть Коттин!».

Рука сразу окрепла, перед мысленным взором мелькнуло оружие странника, мирно стоящее в углу избушки. «Надо бы его скрутить, да поговорить с ним по-иному! Давно я наслышана про кота-оборотня, что изредка приходит к народам нашего древнего корня! Чтобы выжить в последние времена — надо обладать всеми знаниями!». Взмахнув мечом, Славуня бросила ступу на оборотня, собираясь, как следует огреть его плашмя промеж ушей, но вдруг что-то завибрировало, парализовало волю, швырнуло лицом в мёрзлую траву. Краем глаза Яга увидела открытую пасть Кота с многочисленными загнутыми внутрь белыми клыками, увидела молодых, зажавших уши и падающих с крыльца, и только потом услышала трель, льющуюся из Котовьей глотки. От этого звука цепенела душа, и руки безвольно падали вниз.

Кот подбежал лёгкой походкой, перед носом ведьмы возникли сапоги, из них торчали страшные когти. Один сапог наступил на меч, другой — отъехал из поля зрения Славуни вглубь — Кот встал на колено. Женщина застонала, в очередной раз за этот сумасшедший день попыталась приподняться с земли. Кот галантно подал когтявую лапу, подхватил Ягу под ручку. Та встала, пошатываясь, потёрла уши, отряхнулась.

— Мыр! Соизвольте опереться на мою лапку, пройдёмте во дворец! Позвольте представиться — Кот Баюн, просто Кот, — странное существо помахало рыжим хвостом, торчащим из-под кожаной куртки.

— Ох! Я же знала, что тут не всё чисто, — проворчала Славуня. — Ну ладно, пойдём, пора по-настоящему поговорить, — ведьма забросила меч в ступу, опёрлась на лапу Кота.

Парочка подошла к избушке, Баюн оставил женщину, бросился, мурлыча, поднимать и отряхивать от снега парня и девушку.

— Всё в порядке? Кровь ушами не пошла? — беспокойно спросил высоким журчащим голосом Кот.

— Не пошла, не пошла, — проворчал Стефан, — однако, предупреждать надо. А то останемся глухими, как старые вороны.

— Кстати, хорошо, что вороны улетели куда-то, — Кот оглядел окрестности.

— Ну да, вороны господину милее, — проворчала Мишна. Независимо задрав нос, девушка взошла в избушку. За ней потянулись остальные.

* * *

Радим долго смотрел, как Кика — так звали женщину, которой он всю ночь проповедовал учение Христа, уходит в лес. Рядом стоял младший, Ариант, он видимо не понимал, что женщина непременно погибнет. Месяц в зимнем лесу, страшные оборотни не давали ей никаких шансов. Даже и не оборотень, пусть он провалится в Геенну! Обычная пара голодный волков, рысь, медведь-шатун, что по какой-то медвежьей причине не полез в логово, спать до весны, а принялся шалить. Такой и человека сомнёт и съест, после того, как труп недельку полежит в буреломе.

Кика повернулась, помахала рукой. Потом запахнула шаль, поправила верёвку, которой подпоясала плащ, и скрылась за густой мрачной елью. Подростки постояли, Радим покачал головой, как делал в таких случаях старый Никон, велел вытаскивать санки — пора идти, рассвет уже освещал серебристые ветки плакучих берёзок, стайку красногрудых снегирей.

Под вечер лес стал реже, наконец, показались просветы, они всё увеличивались, местность пошла под уклон. Радим сказал с гордостью:

— Дошли по зарубкам, которыми отец когда-то путь пометил!

— А Кика идёт без дороги, без меток, — грустно ответил Ари.

— Ты уж молчи там, а то получится, как тогда, с Котом, — озабоченно промолвил Радим.

— Что, я маленький? С тех пор, сколько воды утекло? Ни скажу ничего! А почему нельзя говорить?

— Она господина Коттина видела, да и Стефана тоже! Вот когда встретимся с ними, и если они позволят — тогда всё другим и поведаем!

Ариант важно кивнул, доводы брата были солидными и справедливыми. А, значит — сомнению не подлежали.

Наконец, подростки вышли к берегу замёрзшей речки, на холме чернели заострённые брёвна, над частоколом струился белый дымок — печь протопили. Братья потянули поклажу в горку, их заметили, некоторое время рассматривали, затем ворота приоткрылись, как раз, чтобы протиснулись санки.

За оградой народ занимался своими делами, на помосте у частокола сидел мужик, посматривал на ту сторону, но чаще пялился внутрь. Посреди двора стоял короб на полозьях, густая шкура медведя закрывала его от падающего снега.

— А в городке гости, — заметил Ари. — Может, это наши приехали?

— Тихо мне тут! — испугался Радим, — С чего бы это? Они пошли в другую сторону, в Белозерск! Молчи! Как договорились!

В набольшей избе распахнулась дверь, на крыльцо вышел дядька Яхха, в ярко-рыжей лисьей шапке, с хвостом, небрежно заброшенным за плечо. Увидев молодых людей, он прищурился, узнал сына отшельника, живущего с чудской женой в глубине леса. Как зовут парня? А, Радим, конечно! Странное имя, не то словенское, не то северское. Ну, да ладно, это мелочь, какие только люди не ходят в караванах по рекам, главное не племя, главное — выгодная торговля. Взгляд старшины остановился на санках, на притороченных мешках, на младшем парне. «А это ещё кто?» — удивился дядька, приветливо помахав рукой подросткам, — «Вроде, у Никона только двое парнишек было?»

— Давайте сюда, в дом! Замёрзли, по лесу гуляя?

— Всё хорошо, дядя Яхха, не замёрзли! Ночью оттепель была, — крикнул Радим.

В избе было тепло, на столе горела восковая свеча, от неё по стенам шевелились тени, у тёплой печки спала пёстрая кошка. Когда гости вошли в горницу, она проснулась, посмотрела бирюзовым глазом, потом потянулась и опять задремала. Стряпуха Ирма, родня дядьки Яххи, поманила ребят в закуток, на кухоньку, налила молока из крынки, отломила большой кусок мягкой шанежки. Она сидела на табуретке, подперев подбородок сдобной рукой, ласково смотрела, как парни кушают. Передник её был вышит красными оленями, что паслись под небесным деревом, птицами, рогатыми барашками. От её домашнего вида Ари захотелось спать, он отодвинул кружку, широко зевнул.

Кто-то зашёл в избу, отряхивая снег с валенок. Пол заскрипел, в избе старшины его положили прошлым летом, сейчас ровный кругляк сох от печного жара, трескался. Послышалась невнятно сказанная фраза, какие-то люди засмеялись. Спустя пару минут занавеска шелохнулась, появилось усатое лицо дядьки Яххи, он поманил подростков:

— Пойдём в горницу, там поговорим.

Радим и Ари вошли в комнату, развязали мешки с товаром, лежащие у дверей. Странно, в комнате никого, кроме дядьки не было. Старший брат достал короб с перловицами, собранных летом в ручье, расстелил на лавке соболей, черно-бурую лису, горностаев. Ариант выкатил туесок с густым, почти белым мёдом, определил его под стол.

Яхха открыл берестяной коробок, наклонил его, на ладонь сияющим потоком полились молочные шарики.

— Хороши, нечего сказать. Пойдут девкам на украшения, бабам на рогатые кички. Осталось только дырочки просверлить…

— Батя просил хлебца, болеет он. Стар стал, а у нас зерно закончилось — по сусекам наскребли на пару лепёшек. Ещё льна отрез. А за жемчуг нам бы ладана…

— Слышал я, что ваш бог любит воскурения и благовония. Старому Никону желаю выздоровления. И когда он успел этого одуванчика сделать? — дядька потрепал Ари по светлой головке.

Радим склонил голову, Ари молчал, следуя совету названого брата. Дядька был совсем не страшным, пушнину принял, дал, что просили, даже мешочек соли насыпал. Чужие люди в горницу не входили.

— Уже темно, сейчас тётка Ирма вам на лавке постелет, ложитесь спать. Домой завтра пойдёте?

— Завтра, дядя Яхха. Надо спешить, отец ждёт. Да и мамка будет беспокоиться.

— Да ладно тебе — ты уж взрослый парень! Скоро усы полезут. Приходи к нам, Радим, в городок свататься!

— У нас родитель должен сватать, коль других сватов нет.

— Ну да, ну да. Закон предков надо уважать. А ты что молчишь? Как тебя звать-то? — сказал старшина младшему, глядя в глаза.

— Ариантом кличут, — проглотив слюну, внезапно хриплым голосом ответил мальчик.

— Ишь, ты! Мамка имя тебе дала? Отец же у вас иных кровей! И как он согласился на чудское имя? Он же всё по святой книге делает!

— Не знаю, — испугался Ари. — может и меня по книге назвали!

— Ну да, ну да… по книге. Эх, белоголовый какой одуванчик! Родители то у тебя русые! — дядька Яхха вышел из горницы, оставив мальчика в растерянности и страхе.

Сидя в зимнем чулане, поглядывая на улицу в окошко, устроенное в бревенчатой стене, воевода Чудес барабанил пальцами по столешнице, сморщив лоб. Стриженные рыжие волосы отросли, торчали ёжиком. На столе стоял кубок с квасом — Чудес был трезв, спокоен, готов к решительным действиям. Настоящий воин. На противоположной стороне полулежал великан, подперев голову упёртыми в подбородок ладонями. Ледяные глаза богатыря странно выделялись на румяном лице, длинные белые волосы, слегка волнистые, были схвачены шнуром.

Служивые мужи прямо-таки чувствовали, как завязывается тугой узел событий, как в воздухе накапливается тревога, зреют интриги. А, значит, скоро понадобится оружие дружины. Узлы было принято разрубать мечом — ещё со времён легендарного царя Аль Искандера двурогого, о котором рассказывали булгарские гости.

— Аминта, а ведь сам леший дёрнул нас сегодня остаться. Чуть ведь не уехали! — подал голос начальник.

— А что случилось? Тишь, да гладь. Всё спокойно, караванов нет. Варяги не заглядывали.

— Да что нам эти русы, — поморщился Чудес. — Дорогостоящая охрана, не более. Я не о том. Кот этот не идёт у меня из головы. Сам-то, светлый князь, мне говорил — дескать, неизвестно, что он будет делать, Кот этот, если жив останется. А ну как в столицу явится? Напугает всех до икоты.

— Говорят, что он приходит с добром. Вроде как своё племя защищает…

— Ну да. Везде одни слухи, никто ничего толком не знает. Старые люди уже померли, нынешние старики его плохо знают. Помнишь ведьму с Чудово? Она в один голос с Папаем говорила, что лично видела этого оборотня, и что Кот увёл мальчика.

— Помню, воевода, помню. Мы ещё тогда подумали — не на жертвенник ли?

— Вот! А боги молчат, — прошептал Чудес. — Говорят, совсем отвернулись! Так, не кривде ли он служит? Ведь, не человек он! Оборотень, да и смерть его найти никак не может! Ох, страшно!

— Что же делать то? — волосы двухметрового Аминты встали дыбом, глаза тревожно засверкали. Он поднялся, некоторое время ходил туда-сюда.

— Да ты успокойся, — ехидно сказал воевода, опытный в самых разных житейских делах. — Сам подумай! Мне тут старшина шепнул — паренёк, что с дальнего леса пришёл с Радимом, никогда сюда раньше не являлся!

— Что? — глаза богатыря стали круглыми, ему представились покусанные волколаками люди, превратившиеся в слуг тьмы. Правда, тут Кот, а не волколак, но…

— Приходил сюда как-то старик Никон со старшим сыном, Стефаном. Тьфу, имена заморские! Потом он же приходил с младшим, Радимом. Потом братья сами приходили, вдвоём! И вдруг этот мальчик объявился!

— Значит, ни старик Никон, ни его дети про этого, малого, никогда не обмолвились?

— Чуешь? Скилур, которого Кот поломал, сказал мне, что его сын был светленьким. И по возрасту подходит.

— Надо его повязать, доставить ко двору.

— Ишь, развоевался! И так парню досталось на полную катушку! Может, он и не ведает, где тот Кот! Бросил его оборотень в лесу, а парнишка взял, да и вышел на заимку!

— Оставим его здесь? — засомневался Аминта.

— Может, он совсем не помнит никакого Кота, — продолжал говорить сам с собою воевода. — Но, ведь это тяжкое дело на мне висит! Князь грозился всех памов Великой Чуди собрать! Спрос-то с меня будет! Давай-ка, с первыми петухами, до зари, встанем, да парня разбудим. И тихо, без шуму и пыли, побежим до светлого князя Чурилы.

— Дело говоришь, пусть князь решает.

— Если парень покажет перед князем, где тот Кот, с купцами отправим его домой.

— А если нет?

— Кот — зверь колдовской. Может и память человеческую забрать. Не скажет ничего парень — значит, ничего и не будем делать, ведь по части волшебства мы распоряжаться не можем, — сказал, как обрубил Чудес.

Аминта хотел уже, было спросить, как это — ничего, но прикусил язык, прилёг на лавку и задремал.

Кот Баюн протиснулся за печь, некоторое время там было тихо, потом послышался шум — шипение и ругательства, наконец, в горницу вышел господин Коттин. Лицом он был бледен, по лбу текли капли пота. Мишне стало жалко древнего странника, она подала ему рушник. Коттин принял полотенце, утёрся, бросил его на лежанку ведьмы. Походил по комнате, присел за стол, — все уже сидели по лавкам, лица были скудно освещены огоньком лучины. Коттин задумался, перебирая в воздухе руками, словно играя на призрачных гуслях, вздохнул и начал байку.

* * *

Славный царь ариев, благородный Брама, правил своим народом справедливо и строго. Голова его из золотой стала седой, глаза из синих выцвели в стальные. Люди осели на земле, постепенно привыкли к местной природе и новому звёздному небу. Время шло неторопливо, жизнь катилась по извечной замкнутой колее — женщины рожали детей и занимались хозяйством, мужчины охотились и разводили скот.

Аркаим строился и наполнялся детским криком, голосами пастухов и охотников, смехом женщин. Под присмотром учёных старейшин во главе с Жаром возводились дома из глины, согласно тайной астрологии строилась защитная стена, копались колодцы. Улицы шли от центрального майдана на все стороны света, вычисленные ведьмой по звёздному небу — Сварге — со всей тщательностью. Славуня часто смотрела на небо, указывая народу знаки богов, к ней приходили советоваться по поводу свадеб и рождения детей. Она часто уединялась и разговаривала с мудрым Жаром, умевшим читать знаки на клинке, подаренном светлым богом Индрой. Случилось это так:

В давние времена, когда Славуня только что родилась на белый Свет, была найдена странная пещера. Произошло это на священном острове Хайрате, на последнем кусочке затонувшей Арктиды. На острове, омываемом тёплыми течениями, на суровой потерянной Родине. В зелёных долинах Хайрата с ветхих времён жили арии, народ, привыкший к полярной ночи и сияющим снегам. За сотни веков глаза ариев стали голубыми, словно дневное небо, волосы белыми. Море одаривало людей рыбой и тюленями, на суше паслись огромные стада оленей, яков, туров. Возле высокой дымящейся горы с раздвоенной вершиной жили мохнатые слоны — мамонты. Зимней полугодовалой ночью в селение приходили белые медведи — охотиться на собак, сопровождающих человека.

Как-то Жар, молодой кузнец, взяв с собой юного парнишку Коттина, пошёл на гору, вечно курящуюся белым дымом — поискать самородное олово и медный пирит. Высоко забрались путники, и вдруг парень увидел чёрную нору, которой здесь раньше не было. Валуны, поросшие серым лишайником, надёжно заслоняли отверстие от взглядов снизу, из долины. Осторожный Жар приблизился к пещере, заглянул внутрь. Сначала ему показалось, что внутри горит костёр, но отсветы были ровными, серебристыми. Взяв заробевшего паренька за руку и достав из ножен бронзовый нож, кузнец вошёл внутрь. Посреди пещеры, на каменном столе, лежали таинственные предметы. Дальняя стена пещеры призрачно сияла — Жар понял, что там волшебная завеса, а вовсе не каменный тупик. Путники подошли к столу и стали внимательно рассматривать чудесные орудия. Слева отливал серебром двояковыпуклый диск. Посредине лежал клинок из светлого металла, по его лезвию бежали странные чёрные знаки, похожие на жуков. Справа темнела трубка, с одного края сияющая драгоценными камнями, с другого края тонкая, золотистая. Коттин присел, заглянул внутрь, но его взгляд сквозь трубу не проник — внутри была тьма. Жар оглянулся, вокруг стояла тишина, и только гора иногда вздрагивала и тяжко вздыхала. Кузнеца обуяло любопытство, он протянул руку, чтобы взять клинок — такой тонкой работы мужчина никогда не видел, он даже представить себе не мог, что на свете существуют такие вещи. Только его рука коснулась блестящего металла, как раздался голос, от которого у людей подогнулись колени и они рухнули на камни:

— Я бог небес, ваш покровитель!

— Кто ты, могучий? — спросил Жар дрожащим голосом.

— Я всемогущий Индра, ваш небесный отец.

— Что это за чудесные вещи? — Жар поднял глаза, но за сияющей завесой никого не было.

— Это подарки моему народу. Скоро вы уйдёте с этого острова навсегда. С помощью этого оружия Земля будет заселёна и людской род не прервётся.

— Можем ли мы забрать твои подарки сейчас? И в чём их суть?

— Чакра уничтожает тёмных существ. Сталь разрубает бронзовый клинок. Стрела Индры поражает, как молния, на расстоянии. Возьмёте подарки себе, когда будете готовы уйти. Пока же храните их в этой пещере.

— Почему мы должны уйти?

Но бог ничего не ответил — свечение завесы погасло, на её месте возникла каменная стена пещеры. Жар поднялся, взял за руку потрясённого Коттина, они пошли вниз, в селение — рассказать о грозном боге и его подарках.

Со временем Коттин стал стражем Пещеры, поначалу вместе с кузнецом, а по достижению возраста мужчины — поселился там один. Гору стали считать священной, дали ей имя — Хараити. Никто не прикасался к подаркам бога Папая, так прозвали арии Индру, Коттин же охранял волшебные предметы. Старейшины искали знаки, говорящие о необходимости покинуть Хайрат, но жизнь текла без потрясений, пока…

— Да, так и было! — прервала древнего странника Славуня. — Я видела своими глазами, как дрожала гора и огненная лава текла из вершины. Небеса были фиолетовыми, Солнце готовилось уйти на полгода спать. Мамонты трубили, подняв хоботы к небу, волки выли, сбившись в стаи. Им подвывали собаки, вспомнив древнюю кровную связь. Тогда Брама, вождь народа, велел строить плоскодонные лодки. Все понимали, что остров зальёт огнём, что пора бежать. На таких лодках можно было ходить по морю и скользить по зимним льдам, используя упряжку собак. Именно тогда Жар впервые прикоснулся к подаркам бога. Взяв в руки клинок, он неожиданно понял, что за колдовство наведено на его стальную поверхность. Со временем кузнец стал мудрецом, научившимся читать знаки богов, бежавшие по клинку.

— Да, всё так. Причём, оружием, которое было под моей охраной, я сегодня чуть не получил по голове, — заметил Коттин. — Значит, ты сохранила клинок Папая, небесного отца?

— Да, сохранила. Тот, первоначальный клинок. В древности боги часто вмешивались в жизнь людей, народы Мидгарда с их помощью делали копии чудесного оружия. Рам унёс стрелу Индры на юг. Я слышала, что было сделано множество таких стрел.

— Да, в Великой Битве царей стрелы Индры были использованы почти все. Последние хранятся в Гималайских убежищах, — скромно подтвердил бывший Кот.

— Кром с чакрой ушёл на запад. Ты же, Коттин пропал раньше. Когда-то мелькали слухи о таинственных дисках, убивающих чудовищ Нижнего мира. Один такой диск случайно не сохранился?

— В данный момент у меня в заплечном мешке ничего нет, — ответил Кот, честно и преданно глядя в карие глаза молодой ведьмы. Та внимательно всмотрелась, кивнула — Коттин не врал.

— Стальной же клинок ушёл на Восток, — неожиданно сказала Баба Яга. — Со мной. Там впоследствии появился грозный народ всадников — степные скифы.

— Тогда я продолжу свою байку, — заявил Коттин, отхлебнув из чаши терпкого лесного мёда, — Пока…

* * *

В темноте закричал петух — Аминта вздрогнул и сел, свесив ноги. В этот же момент прервался храп воеводы Чудеса, он откинул шкуру, озираясь, вскочил с лежанки. Темнота стояла густая, осязаемая — хоть глаз выколи. За окном было не менее темно, небо было укрыто сплошным ковром облаков.

— Всегда удивляюсь, как это петух чует, что Солнце скоро взойдёт из Нижнего мира, — проворчал Аминта.

— Петушок — солнечная птица, недаром его из неведомой Индии принесли, — хохотнул Чудес. — Да и курятина очень вкусна, когда курочку на костре зажаришь. И яичница тоже.

Всё сказанное навело служивых на мысль, что неплохо было бы позавтракать — коль завтра ещё не наступило, значит, самое время для завтрака. Чудес позвенел огнивом, полетели искры, выхватывающие из тьмы рыжие усы и блестящие глаза, наконец, дух огня соизволил явиться — затлела и вспыхнула крохотная полоска бересты, обёрнутая куделей. Чудес зажёг свечу, поставил на стол. Аминта уже резал каравай чёрного хлеба, доставал из мешка шмат сала с бурыми прожилками мяса — Яхха снабдил воинов в дорогу, поделившись запасами.

Наскоро перекусил, плеснув в лицо ледяной водой, из бочки в сенях, умыв нос и щёки, воевода промолвил:

— Слышь, Аминта! Давай выпьем по ковшу кваса, да пойдём будить парня. Ты старшего придержи на всякий случай — с младшим я сам поговорю.

Квас был чёрен, заборист, слегка хмелён — сразу же зачесалось в носу, захотелось чихнуть.

— Славно его делает стряпуха, надо её попросить поделиться секретом.

— Из чёрных сухариков, — скромно промолвил Аминта.

Чудес несколько мгновений смотрел на него, потом захохотал, — Ты, я вижу, времени зря не терял. Ещё, какой секрет выведал?

Богатырь потупился, заулыбался — Ирма вдова, а когда баба незамужняя — боги глаза закрывают. Да, и под одеялом мы, не снаружи…

Последнее замечание привело воеводу в самое весёлое расположение духа. Он поставил ковш на полку, прошёл по зимним сеням к двери, что вела в горницу.

Служивые вошли в комнату, освещая её слабым огоньком свечи, направились к лавкам возле печи, слева от входа. Наверху, на полатях, храпел Яхха — старому нравилось тепло, да и под потолком воздух был свежее, чище.

Осветив лавку, Аминта огромной ладонью прихватил обе руки Радима, сложенные на груди, тот во сне замычал, попытался вывернуться. Воевода, в свою очередь, наклонился к мальчишке, двумя пальцами слегка зажал его нос. Ари, так, кажется, его звали, вскрикнул, открыл сонные глаза. Чудес шлёпнул парня по щеке, потом по другой, просыпайся, мол, скорее, дело важное.

Взгляд мальчика стал осмысленным, тревожным.

— Расскажи мне, где ты с Котом Баюном расстался? — тихим, каким-то нежным голосом спросил воевода мальчишку.

— У нас дома кота нет, — ответил Ари. — Хотели здесь котёнка попросить…

— Смышлён, нечего сказать. Тебе привет от отца, от Скилура.

Мальчик смотрел блестящими глазами, молчал. Радим попытался что-то сказать, но богатырь навалился сильнее, вторая ладонь закрыла рот.

— У меня плохие вести. Крепись, малыш. Мамка твоя осенью померла.

— Как? — сглотнул слюну Ари, — Почему?

— Родами померла, это часто бывает. Боги забрали её в лучший мир.

Ариант продолжал молчать, но предательская слеза заблестела в уголке глаза, потекла по щеке.

— Не печалься, малыш, тризну справили, похоронили в семейной домовине. Батька твой новую мамку ещё не привёл — дочки, да старухи ему по хозяйству помогают. Давай-ка собирайся, поедем с нами в Белозерск, до княжьего двора, там всё и расскажешь.

Радим попытался укусить ладонь богатыря, но тот неожиданно отнял руки. Парень вскочил, хотел что-то сказать, но всё понял, махнул рукой.

— Иди с ними, названый брат. Зла они тебе не сделают. Я же побегу домой, боюсь за отца, да и за матушку…

— Ну, беги, беги! А что, старший ваш, Стефан, разве сам не позаботится о родителях? Или он подался из дома? Куда он пошёл, в стольный град? Он уже взрослый, ему жениться пора.

Радим хмуро смотрел в пол, потом поднял глаза, неожиданно улыбнулся.

— Куда нам против вас, служивых людей! Вы насквозь всё видите! Ушёл в Белозерск, посмотреть на мир, да послужить, если удастся — в дружину проситься.

— Мы его встретим, привет от тебя передадим! О парнишке не беспокойся, он с нами не пропадёт! Аминта, иди, запрягай! Поедем помаленьку, путь неблизкий!

* * *

… Пока в один проклятый небом день не случилась беда, — продолжал Коттин. — Земля под ногами затряслась — дрожь огромной черепахи, на которой покоится земной диск, не утихала, а всё усиливалась.

Люди выбежали из землянок, крыши начали обваливаться. Собаки страшно залаяли, потом завыли, собачий вожак оборвал ремень и убежал на капище. Жар с учениками приготовленные припасы. Вождь народа, Брама спускался к берегу, окружённый своим родом. Старшие дети — Кром и Рам, несли на руках старую ведьму Карну, рядом с ней бежала молоденькая девушка, Славуня, недавно взятая в ученицы. Женщины тащили клетки с козлятами, одна девочка несла пару кошек. Мальчишки весело, со свистом, гнали поросят, подгоняя их хлыстами. Свинята визжали, хрюкали, но бежали к морю. Там их уронили на песок, связали ноги ремнями, закинули в лодки, в большие корзины. Мужчины вставили вёсла в уключины, подняли паруса, пошитые из тонких кож.

Земля вздрогнула особенно сильно, с вершины горы в небо полетели искры, немного не достигая низких облаков, сквозь которые пробивались солнечные лучи. Огромное белое облако с шипением взмыло над священной горой Хараити. Люди, забравшиеся в лодки, с ужасом наблюдали, как в небо полетели уже не искры, а огромные валуны. Жар несколько раз вскакивал, пытаясь выпрыгнуть на берег, ведь до сих пор на борт не явился молодой страж пещеры Коттин, но Брама строго поглядывал на кузнеца, держась за кнут. Оглушительный грохот потряс остров, по поверхности моря пробежала мелкая рябь, ледяная вода зашелестела плавающими кусочками льда. С вершины Хараити медленно пополз огненный язык лавы, разделился на два, потом на четыре — подземный огонь стекал по каменным складкам священной горы.

Брама поднял рог, протрубил три раза, вслушался в грозный шум извержения. Сквозь белый пар, вырывающийся из открывшихся гейзеров, сквозь серый дым не доносилось ни человеческого крика, ни ответного звука рожка. Только бешено трубили мамонты, яки и туры с мычанием метались по берегу, выли хищные звери. С дальних берегов острова взмыли стаи чаек, гагар, они тревожно кричали, временами погружаясь в тучи дыма. Вдруг потемнело, с небес на головы людей посыпался чёрный пепел, он слепил глаза, забивал нос, горло. Брама тревожно ходил по песку, карбасы стояли в полосе прибоя, люди готовились оттолкнуть лодки от опасного берега.

Время истекло, и Брама хлестнул кнутом по сапогам, готовясь зайти в волны, чтобы покинуть Землю предков. Внезапно, в последний момент, вождь услышал звук рога, и, через минуту из клубов пепла показался Коттин. На его плече лежала стрела небесного бога и его клинок. К груди Коттин прижимал чакру — оружие из серебра. Волосы Коттина обгорели, лицо покрылось коростой, сквозь которую сочились капли крови. Глаза были воспалены от горячего дыма, из них катились мутные слёзы. Походка юноши была неровной, он шёл, запинаясь за раскалённые камни.

Брама поспешил навстречу молодому человеку, увидев, что тот зашатался, подхватил падающего стража. Коттин опёрся на широкое плечо вождя, вошёл в прибой. Десятки рук втащили их в лодку, кормчий оттолкнулся шестом, и последняя лодка отчалила от гибнущей земли в покрытое льдинами море.

— Быстрей! — закричал Брама могучим голосом. — Гребите дружно! Уходим поперёк течения!

На фоне кровавого заката перед изумлёнными взорами открылась ужасная картина — чёрная гора окуталась дымом, реки огненной лавы стекали в море. Там, где огонь соприкасался с водой, в небо взмывали белые столбы пара. Остров продолжал дрожать, по морю шла крупная зыбь, поэтому Брама стремился уйти как можно дальше от земли. Если море прорвётся в жерло горы, то огромной волной смоет не только жалкие скорлупки с людьми, но и все окрестные земли. В преданиях ариев сохранились упоминания о погибшей Атлантиде…

На восьмой день дым от извержения исчез за горизонтом, лодки упёрлись в сплошной лёд. Впереди был страшный переход через торосы и трещины, через метели и наступающую зиму. Переход по ледяной крыше Древнего Льда, треснувшего на куски от страшного взрыва, случившегося, когда прошли тысячу миль — в тот день погибло около половины народа…

* * *

Мёд был выпит, лепёшки съедены, гости в живописных позах полулежали на широких лавках. Славуня кивнула Коттину, когда он закончил, повторила:

— Да, так всё и было. Завтра буду рассказывать я.

— Милости просим, — проворчал Кот, внимательно разглядывая пустую миску из-под мёда. — Что-то мне спать захотелось. В тёплой избе так хорошо! За печкой, на полатях!

— И не говори! А то всё у костра, да у костра… Зимой, в лесу! Зайчиков они ловили, — рассмеялась Баба Яга.

— Славуня, мы будем ждать твоей истории! — Мишна вынырнула из грёз, навеянных байкой господина Коттина, и вдруг поняла, что мир вокруг такой же сказочный, чем в байках бывшего Кота.

— Спать ложитесь! Девочка, иди на печь, Коттин, брысь за печку! Молодой — на лавку, а я вот тут, возле печи на полу постелю. Я привычна.

Ночью Коттин проснулся, прислушался. Рядом, на полу лежала Славуня, молодые уже спали.

— Не спишь?

— Да уж выспалась.

— Я тоже. Лет сто спал. Но об этом позже. После вас, девушка.

— Ты в своём обличье спал или в виде этого… странного Кота?

— Я и есть Кот. Кот Баюн.

— Оставайся здесь, Коттин. Поженимся по весне.

— Да кому мы нужны? Кто нас возьмёт? — изумился странник. — Ты не плачь, но я тебя разглядел. Когда Котом выскочил. Увидел тебя в истинном обличье. Древняя ведьма, только детей пугать.

— Оборотень, баб кошмарить. Что ты там делал, возле сарая? — в голосе Яги прорезалась подозрительность.

— Отлить ходил. У тебя тут не Рим — публичных туалетов не предусмотрено.

— Рим? Заходил тут один из Рима. Давно. Ладно, перемирие, пора спать.

— Спокойной ночи!

— А если дама не хочет спокойной ночи?

Но бывший Кот уже притворно сопел, отвернувшись к стене.

* * *

Лошадка весело бежала по льду, её не смущала прибавка в санях — правда, она была невелика — воеводе по грудь. Аминта держал вожжи, воевода Чудес дремал на соломе, укрывшись шкурой, и запах сухой травы навевал ему летние сны. К нему приткнулся Ариант, он тоже дремал — выехали затемно, путь предстоял неблизкий.

Местность становилась плоской, непроходимые еловые леса сменил березняк, высокий северный берег медленно опускался, наконец, сравнялся с южным. В обе стороны расстилались бесцветные пространства, от белых берёзовых стволов болели глаза. Ниспадающие ветки деревьев сливались в серое облако, стелющееся поверх заснеженной земли. Маленькие птички звонко перекликались весёлыми трелями, краснея грудками — чечётки собирали на засохшей крапиве крошечные семена.

Воевода дневную стоянку решил не устраивать, ехать до ночи, а там лошадку распрячь, из саней соорудить убежище. Река в этом печальном месте была спокойна и тиха, её русло напоминало огромную извивающуюся змею. Лёд был ровным, не встретилось ни одной полыньи, ни одного переката.

— Хорошо-то как, — сам себе сказал Аминта. — Только сумрачно больно.

Седоки проснулись, перекусили мясом и лепёшками, выскочили и побежали рядом, пока не отстали. Аминта остановил сани, подождал воеводу с мальчиком. Свет сегодня не был белым, свет был серым, даже тёмным. К обеду небо стало белёсым, пошёл снег — сначала мелкая противная крупа, потом подул ветер, крупа больно секла лица. Наконец, снежинки посыпались крупнее, но ветер усилился — потянулись белые змеи позёмки.

Воевода встал, огляделся, поднял воротник тулупа, вынул из-за пазухи варежки мехом внутрь, с одним пальцем и ладонью лопатой, надел. Посмотрел на мальчишку, сказал строго:

— Ты что ж, себя пленным возомнил? Быстро снимай сапоги и одевай валенки! Ничего, что огромные! Давай, шарф завяжу сзади! Да поверх, поверх, нечего тут рядиться!

Утеплив парня, Чудес огляделся снова — признаки метели, а то и бурана, что валит вековые сосны, становились всё более явными.

— А давай-ка, служивый, сверни налево! Вон туда, где впадает ручей! Видишь, там сухой камыш, березняк тоже сухой. Сделаем быстро навес, потом разведём огонь!

— Значит, остановка?

— Буран идёт, надо залечь, переждать!

— Сделаем, воевода! Ари, возьми топор, будь ласков, кинь мне! Пойду, разомнусь! — богатырь подхватил колун, побежал в лесок, выбрал берёзу, всю в дуплах и огромных шляпах грибов-трутовиков, принялся рубить её под корень.

— Мы тоже разомнёмся! Правда, парень? — воевода выскочил из короба, последовал следом за Аминтой. Ари побежал за воеводой, пытаясь вникнуть в планы служивых.

Лошадку распрягли, она сразу же улеглась на снег. Чудес подошёл к животному, погладил гриву, заглянул в круглые чёрные глаза, отороченные рыжими ресницами, привязал к морде мешок с овсом. Лошадь подогнула передние ноги, принялась жевать, помахивая рыжим хвостом.

— Она не замёрзнет? — шмыгнул носом Ариант, подтаскивая березовое брёвнышко к саням.

— Не замёрзнет, — улыбнулся богатырь. — Наши лошадки привычны к зимней непогоде.

— У нас в деревне лошади только у пама, их зимой в конюшне держат!

— А вот у словен лошадь в каждом хозяйстве, а то и две, — проворчал Чудес. — Они землю пашут, им без этого никак. У нас же коней не так много. У дружины, у набольших людей. У огнищан, что кресают, выжигают леса, да распахивают землю. Их ещё крестьянами кличут. А охотникам зачем?

— А вот князь, бывало, конную охоту устраивает. Оленя загнать, или тура, — заметил Аминта.

— Так, то — князь. Конязь, то есть конный. У варягов то же самое — конунг. Не люблю я такую охоту, Аминта! Народу много, шум и гам, собаки лают, рога трубят, все куда-то скачут! Баловство это!

Втроём, поднатужившись, мужчины перевернули сани, подложили под бок короба несколько чурбанов, получился домик-времянка. Осталось соорудить навес с лазом посередине.

После окончания работы все полезли под короб, на сено, выпавшее из саней, и мягким ковром устлавшее снег.

— Эх, не догадался я утром веток еловых нарубить! — сокрушался Аминта. — А здесь, куда не глянь — берёзовое море, словно молоко, ни одной ели!

— Ночевать придётся — костерок запалим у входа. Не замёрзнем, шкурой укроемся! Да и тепло пока — зима нынче мягкая, настоящего мороза ещё не случалось!

Под санями было темно, хоть глаз выколи, приходилось дремать, уткнувшись в сено, пахнущее прошедшим летом. Лаз замело снегом, сверху навалило огромный сугроб.

Ариант вспомнил, как бежал по огороду, а вокруг зеленели кусты смородины, у забора краснели ягоды малины, летали бабочки и пчёлы. Вспомнил, как налетел на волшебного Кота, только что пришедшего из дремучего леса. Теперь, когда будущее было неясным, а настоящее выло наружи свирепыми голосами — прошлое казалось тёплым и светлым. Мальчик не знал, что человеческая память отбрасывает в дальний угол своего чердака весь хлам — обиды, страхи и несбывшиеся мечты, и выставляет на передний край счастье, любовь и радость молодости. Кот казался мальчику смешным и добрым, родители справедливыми, хотя и строгими. Ари вдруг вспомнил, что он уже не увидит мамку, слезы потекли по щекам — благо, было темно, никто не увидит. Как выглядит иной мир, куда ушла мама, где он находится, Ари представлял себе плохо — только по сказкам, рассказанным сёстрами, Снуркой и Снежкой, наслушавшихся бабку Козиху.

Козиха знала огромное количество чудских, словенских, варяжских сказок, услышанных от купцов, от людей иных племён, ищущих службы у князя, от рабынь, живущих в других селениях. Ари вдруг вспомнил байку про Нифльхейм, далёкую страну на севере. Кто же её рассказывал? Конечно, Стина! Добрая ведунья Стина, что всегда гладила Ари по светлым волосёнкам, угощала пирогом с черникой и сладкой вяленой морковкой!

Будто бы давным-давно, когда боги ещё не сотворили первых людей — белого света не существовало вовсе, а была лишь чёрная бездна Гинунгагап.

Ари огляделся вокруг, и ничего не увидел в темноте. Рядом сопели огромный Аминта и воевода Чудес — когда не было срочных дел, служивые предпочитали поспать. Тьма была непроницаемой, мальчик чуточку испугался, что бездна воцарилась снова, изгнав светлое Солнце из Мидгарда, мира людей.

У бездны было два края, смотрящих друг на друга с начала времён. Северный край был засыпан огромными сугробами, заметён снегами, скован вечными льдами. Звался он Нифльхейм.

Ари покатал на языке чужеземное слово, ему нравилась сказка, в которой было много новых слов и имён. Как любой мальчишка, он с лёгкостью запоминал все странные, необычные заморские слова, присказки и обычаи.

Напротив берега льдов, на другом краю бездны лежал берег огня — Муспельхейм, его искры летели в бездну, в жаркой пустыне не было ни капля воды. Прошли бесчисленные века, тепло Муспельхейма достигло северного берега, растопило вечные льды у самого края. Здесь забил родник, Хвергельмир. Из чудесного родника вытекало двенадцать рек, самая первая на свете река называлась Вимир, её ядовитая вода стекала в бездну. Снова прошли века, яд превратился в соль.

Воды наполняли Гинунгагап, и, наконец, вода достигла краёв бездны. Мистически соединилось несоединимое, и от странного союза двух миров, Нифльхейма и Муспельхейма, зародились первые живые существа — великан Имир и корова Аудумла. Они были огромны, как ночное небо, не похожи на нынешних людей и домашних бурёнок.

Корова Аудумла бродила по небу, из её молока, вытекающего из сосцов, родилась звёздная дорога — млечный путь, галактика. Иногда она спускалась на жаркий берег, Муспельхейм, море там кипело, вместо песка была горькая соль. Корова лизала соль, а юный великан Имир, ледяной, как тьма, и огромный, как космос, сосал сосцы коровы. Так Имир выжил и вырос. Жарковато было великану на раскалённом берегу, падали с него капли пота, превращаясь в крошки инея. Из этого инея зародились римтурсы, ледяные великаны. Гиганты ушли от своего отца Имира в страну вечных льдов, где предавались свирепым забавам и диким оргиям.

Что такое оргии, Ари не знал, а спросить боялся, он думал, что это что-то запретное, наподобие Купальских игрищ, куда детей не пускают ни под каким предлогом. Запретное, но очень интересное и пьянящее. Как хмельной мёд.

Из соли, бывшей когда-то кровью моря, возник могучий титан Бури. Он вышел из Аудумлы, и, по представлению мальчика, был огромен и рогат, как морской викинг.

Дальше Ариант запутался, он только помнил, что Бури женился на ледяной великанше, и у них родился сын — Бёр. Когда пришло время, Бёр влюбился в Бестлу, дочку римтурсов, от этого союза родились самые первые боги-асы. Молодых богов назвали: Один, Вили и Ве. Опять прошли века.

На этом месте Ари задумался. По всему выходило, что Один под видом человека являлся в Мидгард, водил войско, восседая в золотом шлеме на коне Слейпнире, воевал с другими племенами, а потом назвал одно из племён асами, по имени своего божественного народа, и увёл их из Мидгарда в Валхаллу.

Далее в сказке говорилось:

Прогневались как-то молодые боги на своего предка Имира. Дескать, не так живёт, проводит время в дикости и кровосмешении. Убили внуки своего прадеда, а из его тела Один создал Мидгард. Раскрутил Один метлу-сваргу посолонь — слетелись частицы тела Имира к центру, соединившись в Землю. Раскрутил метлу в другую сторону — разлетелись оставшиеся частицы убитого Имира в разные стороны, и образовали планеты и Луну.

Гуляя по берегу моря, и осматривая новый мир, увидели боги два дерева — ясень и ольху. Понравились им деревья, и задумали они заселить мир существами, отличными и от римтурсов и от асов. Выстругали братья из деревьев мужчину и женщину. Один подул на них и одарил людей частицей огня — душой. Вили вложил частицу своего разума, чтобы познали они космос Мидгарда. Ве засмеялся, глядя на забавных существ, и влил в них горячую кровь — для того, чтобы люди плодились и заселяли пустынный мир. Боги нарекли людей Аском и Эмблой и выпустили их на свет.

А ледяные великаны погибли — утонули в крови Имира, и люди с той поры про них ничего не слышали. Правда, в сказке утверждалось, что один римтурс выжил…

За тонкой стенкой плетёного короба выла метель, словно стая волков — на разные голоса. Ари сжался, ему показалось, что кто-то взвыл тонким голосом возле самого убежища. Внезапно всхрапнула лошадь, потом призывно заржала. Служивые проснулись, Ари услышал какую-то возню, видимо, взрослые со сна забыли, где выход, наконец, воевода Чудес закричал раздражённо:

— Аминта, наружу! Волки!

Богатырь что-то тихо ответил, мальчик не расслышал слов, воевода засмеялся, ответил спокойнее:

— Головой нащупай. Давай быстрее!

Здоровяк упёрся задом в короб, рванулся вперёд головой. Посыпался снег, внутрь ворвался ледяной ветер, луч ночного полумрака показался Ари ярким светом.

— Воевода, поспеши!

Чудес схватил колун, полез за ножом, боком вывалился наружу, на покатый сугроб. Мальчик высунул в отверстие голову, в щёки сразу же впился мороз, глаза засыпались мелким колючим снегом. На воле заметно похолодало, по небу неслись размытые облака с рваными краями, сквозь них проглядывала ущербная Луна. Ари услышал крики, упёрся коленами в землю, вылез наружу по пояс и увидел…

Воевода увидел волка практически одновременно с богатырём, и на секунду замер в изумлении. Такого странного животного поживший на белом свете Чудес никогда не встречал, и даже не слышал, что подобное может бегать по снегам Великой Перми. Волк был снежно-белым, огромным, страшным. Уши стояли торчком, голубые глаза горели внутренним огнём, шкура покрылась льдинками. Воевода присмотрелся — шкура была припорошена инеем, словно навеки примёрзшим к шубе животного. Волк сморщил чёрный нос, оголив огромные белые клыки.

Чудес сообразил, что это не простой волк — существо явилось либо из старого мира, либо из мира смерти, из Хельхейма. Так же как и Кот, которого видел, если не врёт, мальчишка. Долг и честь предполагали биться не только с людьми, желавшими зла чуди, но и с любыми волшебными тварями, появляющимися без приглашения на жизненном пути воеводы. Нож оказался в руке, он с одобрением заметил, что Аминта тоже сделал шаг вперёд. А как же иначе?

Лошадь поднялась из сугроба, отряхнулась, словно собака — снег комьями полетел в разные стороны. Заржала в испуге, скакнула, ударив задними копытами воздух, прижалась к перевёрнутым саням. «Пугает волка, дескать, может постоять за себя», — смекнул Ариант. Он вылез на мороз, невзирая на кулак воеводы. Мальчик схватил лошадку под уздцы, стал гладить варежкой по мёрзлой заснеженной морде. Сзади раздался хруст снега — ещё один снежный волк появился из вихрей ветра, вскочил на сугроб. Ари закричал, воевода оглянулся на крик, неспешно повернулся, пошёл на второго исполинского зверя.

Вдруг налетел неистовый порыв бурана, волки пригнулись к земле, уткнулись мордами в снег. Люди чудом не попадали с ног, Ари удержался, вцепившись обеими руками в полоз перевёрнутых саней. Над пристанищем людей возник огромный вихрь, ледяная крупа резала щёки. Аминта прикрыл варежкой лицо, сам воевода сощурил глаза, как зырянин, живущий на краю мира, на берегу Белого моря. Дохнуло страшным холодом, вокруг раздались оглушительные удары, словно на реке лопался лёд — это от лютого мороза трескались стволы столетних берёз. Вдруг воздух содрогнулся, заложило уши, — «Вот сейчас точно лёд на речке», — почему-то с удовлетворением подумал Чудес, ухмыляясь.

Что-то приближалось, и служивые приготовились весело проститься с жизнью.

Тишина свалилась, точно кот с печки — хлоп, и всё затихло. Три человека огляделись — серп Луны ярко блистал в кристально чёрном небе, в окружении колючих звёзд, щёки кусал жгуче холодный воздух, нос кололи иглы мороза. Волки выглядывали, сияя голубыми глазами, из-за торосов снега, но не приближались. На расстоянии ста шагов вокруг повозки бушевал буран, внутри же воронки стояла мёртвая тишина. Кто-то тяжко вздохнул, послышался тяжёлый шаг, другой. Снег скрипел всё громче, по лесу брёл кто-то огромный, пышущий жгучим дыханием вечного льда. Волки, а их уже было трое, повизгивая, спрятались за сугроб, торчали только покрытые инеем уши.

Воевода подбежал к Аминте, они встали спина к спине, их длинные прямые ножи сияли в призрачном лунном свете невиданным стальным блеском. Ещё бы — такое оружие имели далеко не все княжеские дружинники, только самые близкие.

Из крутящегося вокруг мёртвой зоны буранного вихря, показалась огромная голова с глазами, словно тележное колесо. Потом появились руки, вернее лапы, покрытые ледяной шерстью, украшенные острыми загнутыми когтями. Наконец, ледяной великан заметил мелких существ, с ужасом взирающих на него откуда-то снизу.

— Человечки, — голос великана прогудел на низкой басовой ноте, на нижнем пределе слуха. Голос был настолько громок, что у людей заложило уши, несмотря на меховые шапки.

— Уходи, мы тебя не боимся, — отчаянно закричал Чудес, делая шаг навстречу великану.

— Уходи на север, за край мира! — вторил ему Аминта, повернувшись лицом к страшному гиганту, встав плечом к плечу с воеводой.

— Вы драться? — удивился римтурс, присев на корточки.

— Драться, а то ж, — невозмутимо ответил Чудес, помахивая остриём ножа перед коленом великана.

— Да я вас раздавлю, — обиженно загудело басом ледяное существо, замахиваясь огромным кулаком.

Служивые приготовились к неминуемой гибели, кровь отхлынула от лиц, зато громче и чаще застучали сердца. Здесь, на реке, пришла пора умирать.

Сундук первый Доска восьмая

Коттин сидел на крыльце и легкомысленно грыз сушёную рыбку, обнаруженную на дне мешка. По земле стелился белый дым из печной трубы — говорят, к теплу. Бывший Кот наблюдал, как Стефан соскребал деревянной лопатой снег, старательно складывая его в огромный сугроб. Мишна убиралась в избушке, хозяйка куда-то отлучилась. «Сейчас прилечу!», — весело крикнула Яга, свистнула ступу и умчалась, задевая верхушки елей.

Коттин зашёл в горницу, взял меч, найденный Мишной, осмотрел его ещё раз. Меч был хорош, но, на взгляд Коттина, нуждался в дополнительной ковке и закалке. Страннику пришла идея уговорить Бабу Ягу, то есть Славуню, вызвать неведомого кузнеца. Заодно Коттин собирался посмотреть, как расплавляют стальные полосы. В печах, где для подачи воздуха использовались меха, сталь никогда не текла. Секрет стали, в незапамятные времена ушедший вместе с Рамом в южные земли, охранялся так тщательно, что кроме нескольких мастеров Пулада, никто не умел ковать харалужные мечи.

Когда Славуня, наконец, прилетела, Коттин не стал выведывать, где она была, что делала, только осторожно спросил:

— Мы твои гости?

— Гости, раз уж пришли.

— Когда хозяйка куда-то улетает, гости могут заглядывать в любой угол?

— А у меня тут ничего не попрятано. Всё на виду. Только кот где-то в лесу мышкует.

— Это он меня испугался! — засмеялся Коттин.

— Что хочешь-то? Высмотрел что-нибудь?

— Славуня, мой меч, хоть и стальной — да не докован. И закалка плохая.

— Другой купи. Стальной путь знаешь, где проходит. Из неведомой Индии гости везут драгоценные булаты на север — норманнам.

— А соль, мёд, дёготь везут с востока на запад. Знаю, знаю — на перекрёстке этих путей уже тысячу лет стоит древний Словенск.

— Так в чём дело? Лень прогуляться?

— Недосуг мне идти в ту сторону.

— Недосуг, говоришь? Ладно, помогу доброму молодцу. Только с тебя вира — подстрели в лесу оленя.

Коттин поклонился ведьме, закинул на плечо лук, окликнул Стефана.

— На охоту, Коттин?

— Пойдём, прогуляемся. Заодно мяса раздобудем!

Пройдя несколько шагов, бывший Кот остановился, как на стену налетел:

— Эй, Славуня! А настоящая плата, какая?

— Расскажешь мне, почему ты до сих пор землю топчешь! — засмеялась молодая женщина.

— А ты мне расскажешь, что произошло с тобой. Байка за байку!

— Договорились!

Уже в чаще леса Стефан спросил названного брата, — Коттин, ты расскажешь, как стал бессмертным Котом Баюном?

— Расскажу, если Славуня раскроет свой секрет. Только страшновато мне. Хотя боги молчат, но Славуня всё-таки Баба Яга. Помнишь, я говорил, что это слово на священном языке означает «жрица Агни»? Как бы сюда не явился бог огня, если она начнёт волшбу творить! Правда, уже тысячи лет о нём никто не слышал.

— Ты его боишься? — изумился Стефан.

— Я опасаюсь этой встречи.

— Почему? Ты с ним встречался?

— Потому и опасаюсь, — хихикнул Коттин. — Может, он меня забыл?

— Разве бог не всеведущ?

— Ой, брось ты эти сказки! Всеведение — это большой жизненный опыт.

— А Творец всего сущего всеведущ? — не удержался от нового вопроса юноша.

— Творец всего сущего? А кто же сотворил Творца? Это софистика, — проворчал бывший Кот.

Стефан кивнул, он хотя и не понял слова «софистика», однако мысль уловил. Всегда находится нечто большее самого большого.

— А Славуня как же? — вдруг остановился юноша. — Она тоже бессмертная? Ей бессмертие дал Агни?

— Какой умный мальчик! — улыбнулся белокурый мужчина. — Я это и хочу выяснить. Кроме того — не Агни же здесь молотом машет! — хихикнул Коттин. — Кто-то к ней в гости приходит! Пусть огонь в кузне разожжёт, вот и поглядим.

Вертел обнаружился за сараем, и древний странник внимательно осмотрел приспособление — им давным-давно не пользовались. Коттин попинал ногой снег — углей на земле не обнаружилось, они давно ушли в землю, рассыпались от летних дожей, превратились в траву. Разделав оленя, Коттин разжёг огонь, принялся готовить мясо. Славуня вышла на крыльцо, посмотрела на небо, потом на бывшего Кота. Она что-то замыслила, это было видно по её косым взглядам, по задумчивому виду. Молодые сидели в избушке — Мишна мотала клубок ниток, Стефан затыкал сухим мхом щели меж брёвен — сквозило.

— Эй, братец!

Коттин посмотрел на Славуню в недоумении, спросил саркастически:

— Ты это мне, что ли? То мечом по ушам, то вдруг братец!

— Не ворчи, слушай меня! Нам надо заключить союз!

— Ты что, опять?

— Да я не про то! Мы с тобой одного корня, мы последние, кто помнит древние времена! Надо помогать друг другу!

— Да, конечно. Ты права, жрица.

— Что это ты меня по-старинному величаешь?

— А то, что священный язык я хорошо помню! Поэтому я знаю, что такое «Яга», хотя прочие и забыли!

— Так может быть, Жар тебя и грамоте научил? Слава Индре, что секрет стали знал только царь Брама. И царевич Рам.

— Да, ты права, — побледнел Коттин. — Про сталь я не узнал ничего. Секретное знание, понимаешь! Зато в аркаимских степях я как-то повстречал бога Агни!

— Эх, молода я была, не успевала за всем уследить! — Баба Яга в сердцах топнула ногой, лицо её перекосилось, она чуть не заплакала.

— Ты не суетись, пойдём-ка в избу, сядем за стол. Вон, Мишна уже рукой в окно манит! Поедим блинов, да поговорим о былом! Заодно, расскажешь, почему ты охромела.

— Сказкам веришь? — засмеялась сквозь гримасу боли, красавица ведьма. — Про костяную ногу? Теми сказками детей пугают!

— Да неужели? Сказкам я на самом деле верю, только в них правда и осталась! Пошли, пошли! Твоя очередь виру исполнять.

— Ну, нет! Ты первый сказал, что согласен, когда я тебе виру назначила! Потому ты и начинай!

* * *

— Бергельмир! — вдруг раздался детский голосок. Все замерли в изумлении. Было известно — тот, кто произнесёт исконное имя волшебного существа, может изменить ход событий и перевернуть ситуацию. Нехорошую ситуацию, честно говоря. Мужчины медленно повернули головы в сторону мальчишки, рты их раскрылись в изумлении.

— Ты Бергельмир из Ётунхейма, — важно повторил Ариант, — Мне про тебя Снурка байку сказывала.

— Да, это я, — прогудел римтурс, или по-старинному, ётун. — А ты кто, человечек?

— Я Ариант, сын Скилура, мальчик из села Чудово. Я был в пещере Коттина!

— Да? — поднял ледяные брови ётун. — Жив ещё древний бродяга? Передавай ему привет от Бергельмира! — великан взмахнул рукой, и шапка воеводы слетела, волосы встали дыбом.

После этих слов воевода выдохнул, оказалось, что всё это время он не дышал — ситуация действительно изменилась, коль великан заговорил про приветы.

— А тебе надо бы знать, — великан ткнул пальцем в Аминту, — что мой мир на востоке, а не на севере. К востоку от Мидгарда.

— Извини, великий, я уже вырос из сказок, не всё помню.

— Это не сказки, всё существует на самом деле! Я покинул Ётунхейм, и вышёл погулять. Буран всегда сопровождает меня! — захохотал великан.

— Правит ли Утгардом король Трим? — вспоминая сказку, спросил Ари.

— Правит, ведь в нём кровь Имира, он бессмертный.

— Передай ему поклон, о, великий римтурс!

— Я прошёл Железный лес и Каменные горы, переплыл реку Ивинг, и вот я здесь, в Мидгарде. Пока я могу гулять по вашему миру — до тех пор здесь будут зимние бури! Уууу! — завыл ётун.

— Спасибо тебе за снег и сугробы, за лёд и зиму! — быстро сообразив, что к чему, закричал Чудес, пряча кинжал в ножны. Он поклонился великану. За ним последовали остальные.

— Прощайте, человечки! Давно не виделся с вами! — великан встал и сделал шаг в сторону. — Волки мои, бегите, бегите вперёд, ищите добычу!

Великан исчез, и сразу же буран затих, сменился обильным, спокойным снегопадом. Возле занесённого убежища стояли три человека. Самый маленький из них потрясённо гладил морду заснеженной от копыт до холки лошади.

На реке лёд треснул от берега до берега, вода вырвалась наружу, потекла поверху, но наледь быстро замёрзла неровным валом. Трещина тоже покрылась молодым ледком, сквозь который просвечивала текущая вода, каменистое дно. Всё-таки холод от ётуна, ледяного великана, исходил страшный, как только носы не отморозили!

Аминта взошёл на молодой ледок, топнул ногой — лёд держал хорошо, да и наледь промёрзла насквозь. Богатырь вернулся к саням, постоял с минуту, посмотрел, как Чудес с мальчиком разводят костёр возле убежища, погрел руки у огонька, начинающего пожирать берёзовые веточки. Поднял голову — Луна светила покусанной серебряной ногатой, на её поверхности можно было различить горы и равнины — пращуры верили, что это зеркало, в котором отражается лицо Земли. Вокруг холодного ока Луны сияла аура, а на некотором расстоянии гало — бледное, серебряное кольцо. Небо чернело непроглядным мраком таинственных глубин, остро блестели иглы звёзд. Одна, огромная, касалась прозрачных берёзовых вершин — эта звезда была планидой, путешествующей по небесам по хитроумному, известному только магам пути. Она называлась у разных народов по-разному — Венера, Люцифер, Зухра…

Таких планид было известно пять, их хорошо знали пастухи, купцы, мореходы: помимо Венеры, кроваво-красный бог войны Марс, вечно прячущийся в лучах Солнца бог воров и торговцев Меркурий, величественные Юпитер и Сатурн — боги-олимпийцы, о которых учёные люди имели достоверные сведения из древних свитков и листов, сложенных в книги.

Аминта вздрогнул и пришёл в себя, возвращаясь со звёздных небес на холодную землю.

— Садись, поешь с нами, — весело пробасил Чудес.

— Не могу прийти в себя, — честно ответил Аминта. — С древним великаном ещё не доводилось встречаться.

— Ну, вот и встретились. Хорошо, что живыми остались. А то слухи ползут — молчат боги, молчат. А здесь вон, какое чудо погулять вышло! Глядишь — и боги скоро вернутся!

* * *

Коттин со спутниками вошёл в сарай, когда солнце ещё блестело на сосульках, неведомо откуда появившихся под крышей. С одной сосульки даже стекали капли, разлетаясь на перилах крыльца тысячами сияющих брызг. Всё-таки оттепель оправдала старинную примету про стелющийся по земле дым, снег потерял свой весёлый зимний хруст, стал мягким, раскисшим. В сарае сквозь щели в крыше слабо просвечивали косые солнечные лучи. Все уселись на лавку, Славуня достала огниво. Мишна изумилась:

— Разве Баба Яга не ведьма огня?

— Почему же не ведьма? Я служила Агни, но тратить Слово на такую мелочь — зачем? И так Силы в этом мире почти не осталось. Скоро деревенская бабка, что в чёрную кошку оборачивается — и та большой редкостью станет.

Коттин потрясённо посмотрел на Славуню, видимо ему не приходило в голову, до какого уровня выродилась волшебная наука в Мидгарде.

— Что у тебя там? — спросил бывший Кот, заглядывая в круглую печь. — Болотные камни?

— С чего бы это? Я нырять в болото не нанималась.

— А откуда руда? — удивился Коттин.

— Изнутри, — загадочно ответила Славуня.

— Гмуры, что ли натаскали? Или Великий Полоз принёс с Уральских гор?

— Много будешь знать, скоро… — Баба Яга взглянула на Коттина, рассмеялась. — Ты, пожалуй, состаришься! Скоро сам всё узнаешь! Ну, слушайте мою байку:

Крепко стоял на земле молодой город ариев — Аркаим. Царь Брама, с бородой, белой, как снег Хайрата, восседал на троне. В те люди жили намного дольше, чем нынешние, погрязшие в болезнях и невежестве. Два-три века были нормальным сроком жизни, мудрецы же, чья душа была чиста, проживали по пятьсот-шестьсот лет. Немало десятилетий прошло с тех пор, как Брама воткнул свой посох в землю, дивясь солнечному знамению, и повелел построить первый город новой родины. И хотя Брама был стар, к нему по-прежнему шли люди за правдой и законом — пастухи и охотники, строители и учёные.

За прошедшие годы была возведена кайма — стена, отделяющая город от Арианы — великого степного простора ариев. Название города, Аркаим, прижилось, это было первое поселение ариев на новой родине. Ограду из глиняных кирпичей укрепили стволами сосен, растущих на северных холмах, там, где горная гряда Урала постепенно превращалась в бескрайнюю равнину. Из этих же просмолённых стволов сложили дом в центре города, царский дворец Брамы. Под руководством старого Жара строители проложили, согласно начертанному плану, улицы — ориентируясь по Полярной звезде, вокруг которой вращалось небесное мироздание. По каждой улице свободно проезжала повозка, запряжённая волами.

Каждую ночь я наблюдала за движением планет, за изменениями Постепенно с помощью учениц я свела многочисленные таблички наблюдений в календарь — подтвердилось, что за год Луна тринадцать раз проходила полный период жизни — поэтому год был поделён на тринадцать месяцев. Только спустя века, когда я изучила движение планет по небу, то поняла, что Солнце тоже посещает тринадцать созвездий, названных зодиакальными, и солнечный год состоит из тринадцати месяцев.

Наши пастухи научились передвигаться верхом на конях, они приручили и объездили этих красивых животных, лучших из них поместили в конюшни. Царь Брама приказал содержать их в огороженных загонах, тщательно отбирать породистых жеребят по мастям и учить верховой езде всех мальчиков. В это же время изобрели седло и упряжь — крайне необходимые вещи для конников. Пастух Арат был главным в этом деле, под его руководством пастухи также поставили в загоны неторопливых степных коров, впрягли быков в колёсные повозки. Накануне Великого Похода в повозки запрягли и лошадей, затем придумали и построили двухколёсные боевые колесницы.

Брама был стар, но по-прежнему могуч, я была молода и любопытна. Народ нас уважал и любил. Однажды Брама вызвал меня и сказал следующее:

— Славуня! Ведающая Мать! Я решил собрать вече. Пусть придут все мужи города, будем думать о следующем: я хочу послать разведчиков на все четыре стороны света. Пусть они расскажут нам, какие моря окружают нашу землю, какие реки несут воды в моря, какие горы подпирают небо, какие леса и степи украшают Мидгард.

Я была ошеломлена — я не была замужем, у меня не было детей, однако царь назвал меня Матерью. Подумав немного, я ответила Браме:

— О, повелитель! Пусть разведчики расскажут нам, какие деревья растут в тех неизвестных землях, что за звери встречаются в лесах, велики ли стада коней и быков в долинах. А самое главное…

Тут я умолкла, ибо страшилась сказать то, о чём часто думала.

— Говори, не бойся, — улыбнулся старый царь и обнял меня за плечи.

— Если наши разведчики встретят людей из иных народов — пусть возьмут их в плен и привезут в Аркаим, в царский дворец.

Брама нахмурился, долго молчал, затем произнёс:

— Древние легенды гласят, что после гибели Атлантиды остались только арии. Прочие люди погибли — во времена Великого Льда и Хайрата других мы не встречали.

— Царь! Мы знаем, что Мидгард огромен! Азия, страна асов, простирается на тысячи дневных переходов! На заре времён здесь проживали асы — народ, произошедший от асов-богов! Ещё в сказках упоминаются страшные лесные люди, невры и волшебные дивы — они лохматы и дики, и не ведают огня!

— Сказки пусть слушают дети, — рассмеялся Брама. — Хорошо, пусть так и будет, приведите пленников, если найдёте людей! Ты должна бы знать, — наклонился старик к моему уху, — без вливания новой крови народы гибнут и вырождаются, — прошептал он.

— Тогда людей необходимо найти, — тихо ответила я, потрясённая мудростью царя. Людей в городе жило много — тридцать раз по сто, и число их стремительно росло, я готовилась объявить о запрете браков двоюродных братьев и сестёр. Оказалось, что царь смотрел намного дальше — он боялся, что и у такого огромного народа, как наш, может произойти вырождение. Я была ошеломлена второй раз за день, перспектива поиска новых народов для решения тайн крови поразила моё воображение.

Царевич Кром подготовил для похода людей, ездящих верхом и хорошо владеющих оружием — луком и бронзовым клинком. Люди были разбиты на десятки, каждый отряд состоял из трёх десятков. Все десятники подчинялись старшему князю, человеку, лучше всех владеющему верховой ездой, умеющему сражаться, думать, наблюдать и принимать решения. Все конники-князья были царских кровей — внуки и правнуки Брамы. Хотя, все мы были одним огромным родом — постепенно жизнь брала своё, в городе началось расслоение людей по близости к царскому дому, по накопленному богатству, проистекающему из здоровья, ума и силы кровных родичей рода. Я видела, как пастухи, охотники, рыбаки, всадники начинали молиться своим собственным божкам и духам, приносящим удачу их сообществам. Вера в верховного бога-отца оставалась привилегией узкой жреческой касты, в основном учёных сподвижников Жара. Сама же я столкнулась с богом Агни…

Наконец, к походу всё подготовили — наши разведчики, принеся в жертву ягнят, попрощавшись с близкими родственниками, вскочили на коней и отправились на все четыре стороны. Брама условился с князьями, что примерно через три года разведчики должны возвратиться с известиями. Под рёв рогов и крики горожан, под плач жён и девушек, с луками и колчанами за спиной, с короткими бронзовыми мечами в ножнах, всадники покинули Аркаим.

Три года прошли в трудах и радостях. Стада коней росли, в степях паслись коровы, овцы и козы. Пастухи отгоняли волчьи стаи с помощью больших чёрных собак, что издавна жили в племени. Несколько раз из степных трав на домашних животных выпрыгивали тигры, леопарды. Они хватали добычу и убегали, уже знакомые с острыми стрелами. Иногда в ночи слышался страшный рёв пещерных львов, но эти хищники приходили на охоту с гор севера, к людям они не приближались, опасаясь огней костров, далеко видимых на равнине. Однажды дети принесли котят дикой кошки — они выжили, смешались с нашими домашними кошками, но остались своенравными и хитрыми.

Первыми вернулись конники, ушедшие на Закат. Разведчики рассказали царю следующее, я присутствовала при этом рассказе:

— О, царь Брама! Царевичи Кром и Рам, матушка Славуня! На Закате лежат обширные земли и текут полноводные реки. Поначалу мы шли степями с пасущимися стадами диких коней, сайгаков и туров. После того, как степь стала перемежаться холмами, поросшими светлыми лиственными лесами, мы вышли к могучей реке, текущей на юг. Мы назвали её Ра, так как в полуденных странах, куда река несёт свои светлые воды, находится Небесный чертог Солнца. Река полна рыбой — осетрами и белугами, золотой стерлядью и зелёными щуками, так, что их можно ловить руками.

Переправившись на другой берег, высокий и лесистый, мы услышали вой волков, мяуканье львов и леопардов, крики рысей и барсов. Там, за полями, на горизонте, начинается Тёмный лес, в который вошла десятка наших конников. Назад не вернулся никто, и мы поняли, что лес населён дивами и лешими, которые сокрушили наших храбрых всадников. Следов людей мы не обнаружили, как ни искали.

Зима в тех краях сурова и многоснежна. Мы повалили огромные деревья, построили избы, и прожили в них всю зиму, ограничиваясь вылазками вверх и вниз по течению замёрзших рек.

Затем мы двинулись вдоль Ра, на некотором расстоянии от берега, ежедневно посылая конные разъезды для наблюдения за Тёмным лесом. Часто казалось, что за нами наблюдают чьи-то глаза, и нас брала оторопь. Путь наш лежал в основном на юго-запад, на предвечернее солнце. Вскоре мы нашли вторую широкую реку, протекающую неподалёку от Ра. Её назвали Доном — то есть просто Рекой. На этой великой реке мы видели юных дев, расчёсывающих зелёные волосы, и разглядывающих свои отражения в прозрачных водах. К нашему изумлению, они были наги, и пели чудесные райские песни, только вместо ног у них росли рыбьи хвосты. Некоторые конники пожелали остаться с прекрасными девами, и только строгий приказ заставил их покинуть соблазнительниц.

Ра поворачивала на юго-восток, мы же пошли вдоль Дона. Тёмный лес остался позади, мы шли, окружённые ковыльными степями, полными табунов коней, пока не приблизились к бескрайнему озеру — Сурожскому. Озеро то мелководное, полное осетрами, гуляющими по его просторам. Неподалёку от устья, в Дон впадает бурный поток, текущий с Востока, вода в нём солёная, впитавшая соль земли. Откуда она течёт, нам неведомо, видимо, посреди Азии расположено солёное море, которое мы назвали Каспий, потому, что его воды в стране асов. Излишек воды из того внутреннего моря перетекает в Дон, и далее — в Сурожское озеро. Дон же от обилия вод часто меняет русло.

Переправившись через Дон, мы пошли вдоль мелководного Сурожского озера, пока не увидели настоящее, огромное море, без конца и без края, воды его были тёмно-синими. Вода этого моря оказалась почти пресной, по-видимому, это тоже внутреннее море, никак не связанное с Южным океаном — который непременно существует, ибо земной диск окружён водой. Мы встали лагерем, послав конников на юг, что бы узнать — как далеко простирается море, есть ли из него выход в Южный океан. Однако, дорогу нам преградили высокие горы, покрытые можжевельником и соснами. В долинах тех гор растёт растение, напоминающее хмель, с чудесными ягодами, чёрными и зелёными, душистыми и сладкими. Забродивший сок ягод вызывает веселье, подобно старому мёду. Мы собрали этот сок во фляги, сделанные из тыкв, что в изобилии растут в том благословенном краю. Сей напиток, мы назвали вином, так как он приводит человека поначалу в весёлое, а затем в безумное состояние, и сеет в душе чувство вины.

Когда наши конники попытались пройти через перевал, под ноги коней прилетела стрела. Мы поняли, что стреляли либо спасшиеся от потопа люди, живущие в горах и не желающие нас видеть, либо сами боги дают нам сигнал об опасности. Вот эта стрела, — князь подал её царю.

— Эта стрела похожа на обычную, боги пользуются стрелами огненными, — взволнованно сказал Брама, рассматривая её. — Значит, люди выжили, и нам надо думать не только о строительстве городов, но и о воинском искусстве, ибо народы склонны воевать.

— О, царь! Земли те пригодны для жизни, кроме дикого и страшного Тёмного леса, полного медведей и волков, рысей и лис, пасущихся туров и оленей, пушных зверьков и птиц. Там, в лесу, могут жить только дивы, лешие и оборотни.

Оплакали же мы всего двенадцать погибших конников, справив по ним тризну, и предав тела двоих огню — остальные пропали, как мы уже говорили.

— Спасибо за рассказ, князь. Отдыхайте и веселитесь со своими семьями. Когда вернутся остальные разведчики, я дам вам свой наказ.

Конники поклонились царю, и, сложив шкуры зверей, сухие степные ковыли, фляги с вином из чудесных ягод и стрелу горцев, покинули дворец царя.

Затем, через пару недель, явились конники, ушедшие на Восход. Они ворвались в город на взмыленных конях, трубя в рога, тем самым, собрав на центральном майдане почти всё мужское население Аркаима. Князь представил вече связанного человека, доселе невиданного. Был он грязен и всклокочен, волосы его чёрнели вороньим крылом, кожа была смугла и желтовата, глаза узкие, их цвет поразил всех людей — они были чёрными. Люди закричали, что это див, и его надо убить, что он принесёт зло в Аркаим и в другие селения, только что заложенные вокруг города.

Я повысила на горожан голос, явившись на это стихийное вече. Мужчины выслушали меня, так как я была с посохом и в красном, до земли, платье — жрица бога Агни в полном параде.

— Я это помню, — хохотнул Коттин, разлёгшийся на мягкой шкуре возле полыхающей печи. Мишна и Стефан сидели, обнявшись, возле Коттина, внимательно слушая древнюю ведьму.

— Итак, я закричала, что этот человек должен жить, и, хотя его речь темна, мы дадим ему кров и защиту. За это он должен нам рассказать о своём народе, его обычаях и местонахождении, когда, естественно освоит хотя бы несколько слов нашего языка.

Мужчины, было, возмутились моей речью, но, старейшины кланов посовещались, и установили, что жрица, или ведьма имеет право говорить на собрании мужчин. Боги иногда благоволят и к женщинам Мидгарда. К тому же, некоторые богини говорят только с ведающими матерями. Зачем же пренебрегать их советами?

Сам царь посмотрел на этого сына дивов, ибо таких людей не бывает, и велел поселить его в моём доме, под присмотром учеников. Там мы научили его говорить на нашем языке, и он рассказал нам про жизнь народа кобызов. Этот человек прожил недолго, он умер от тоски по родной степи. Мы закопали его за стеной города, так как он был чужим.

— О, царь, — воскликнул князь Восточных конников, явившись к трону Брамы. — Мы, покинув столицу, направились на Восход, и вскоре вышли на берег моря, по водам которого пришли когда-то в эти земли, преодолев Великий лёд. Как известно, это море мелкое, пресное, покрытое песчаными отмелями. Мы направились вдоль берега, и шли несколько недель, пока не наткнулись на огромную реку, текущую на юг, в зеленеющие степи. Местность к югу понижалась, и река, воспользовавшись природной впадиной, пробила широкое русло. Здесь рос небольшой лес, в котором пряталось стадо свирепых туров. Потому реку, сбрасывающую излишки вод на юг, мы назвали Тургай. Переправившись на другой берег, мы пошли быстрыми переходами по степным просторам, обходя огромные болота, поросшие камышом, разлившиеся иногда на десятки дневных переходов. Место там плохое, гнилое, полное комаров, несущих болезни.

Разведчики, побывавшие южнее, рассказали, что там степь переходит в холмистую местность, разрезанную оврагами и балками. Мы постоянно пересекали мелкие ручьи и реки, местность становилась всё более возвышенной. Наконец, берег повернул на север, в этом месте в море впадает широкая бурная река, на горизонте же виднеются высокие горы. Именно тут, желая поохотиться на сайгаков и куланов, мы встретили огромное стадо коней. Кони-вожаки грозно ржали, но стадо не бежало от нас, а, сбившись теснее, спокойно паслось.

Наши конники обнаружили кострище с горячими углями, и мы поняли, что находимся в степи не одни. Приняв все меры предосторожности, разведчики выследили небольшую группу странных людей, одетых в шкуры и сапоги из кожи, прошитые жилами. Одно существо было поймано, когда вскочило на коня, без седла и упряжи. Сын дива упал с коня и был связан. Когда арии увидели лицо этого человека, то в ужасе едва не выпустили его. Для того, что бы задобрить богов, был зарезан ягнёнок, его принесли в жертву Папаю, Агни и Ахура-Мазде, который, как известно, покровительствует пастухам и конникам, по их самым горячим уверениям.

После этого происшествия мы изучили степь на расстоянии нескольких дневных переходов и выяснили, что странные люди сопровождали стада коней и коров, питались их мясом и молоком от кобылиц, которые позволяли себя доить, а также собирали семена диких трав, по большей части растущих в виде колосьев. Один раз разведчики подглядели, как пастухи хоронят умершего соплеменника. Они сожгли тело на костре, потому что их народ живёт в вечном походе, при этом скорбно пели свои погребальные песни. Затем, когда тело сгорело, а душа умершего вознеслась к богам, люди кинули в костёр листья и семена некой травы, и возвеселились при этом, пели и плясали. Мы нашли и собрали эту траву.

Зимы в степях снежные и холодные, часто свирепствуют бураны. Мы вырыли землянки, крыши покрыли связками тростника. Древесину для очагов собирали по берегам замёрзшего моря. В походе от болезней погибло шестнадцать конников.

Наши гонцы достигли гор, покрытых дикой тайгой, состоящей из вековых елей и кедров. В многочисленных горных реках водятся огромные таймени, судаки и щуки. Набрав в открытых жилах оловянных камней и самородной меди, мы заметили таинственных рудокопов-карликов, сторожащих свои сокровища. Те карлики не являются людьми, они порождение гор. Затем мы поспешили назад.

Князь поклонился царю, конники сложили на пол огромные рога лосей, пучки колосьев пшеницы, сладкие сушёные яблоки, высушенную коноплю, кедровые шишки, оловянную руду, кристаллы медного пирита, и удалились.

С одобрения царя, понимая, какое могучее оружие мы получили в виде вина и конопли для магических практик и волшебства, я забрала эти дары в свой дом, где они находились под неусыпным оком моих учениц.

Вскоре вернулись разведчики, ушедшие на Полдень. Они протрубили в рог, подъезжая к столице, и стражи, приставленные к воротам после поимки степного человека, раскрыли их. Конники торжественно прошли к дому Брамы, народ толпился, рассматривая южный караван. Некоторые всадники сидели на двугорбых верблюдах. Три конника, молодых парня, обнимали чужих девушек. Девушки улыбались горожанам, их чёрные волосы были заплетены в мелкие косы. Лица девушек были закрыты светлыми накидками, лёгкими и прозрачными. Судя по поведению конников, они относились к девушкам не как к пленницам, а как к невестам. Сам Брама вышел на высокое крыльцо — посмотреть на женщин из неведомого народа.

Я увела девушек домой, чтобы научить языку ариев и для познания обычаев их народа. Парни ходили вокруг моего дома днями и ночами, высматривая своих невест. Вскоре девушки были отданы в дома женихов.

Вот что рассказал нам князь Южного похода:

— Царь ариев, царевичи, матушка Славуня! Покинув столицу, мы пошли на Полдень, быстро передвигаясь по слегка холмистой степи, покрытой до самого края земли цветущими тюльпанами. Вокруг зеленела бесконечная равнина, поросшая цветущими кустарниками и плодовыми деревьями. Позднее, осенью, мы увидели и плоды — гранаты и абрикосы, яблоки и персики. По земле вились нежные хрупкие лианы, покрытые большими жёлтыми цветами. Они принесли сладкие арбузы и дыни. Пробовали мы и зелёные огурцы, их ели ради утоления жажды. Наши конники стали говорить, что это Райский сад, и что мы где-то, сами того не ведая, прошли по небесному мосту, ведущему в Высшие миры. Летние дожди тут часты, сразу по две-три радуги украшают небеса.

Наконец река впала в море, окружённое песками. Соль песков растворилась в водах, оттого оно оказалось солёным, мы назвали его — Арал, то есть «Меж Земель». Встав лагерем, я послал конников вдоль берега на разведку. Их не было довольно долго — несколько недель. Появившись, они рассказали, что с юга и востока в Арал впадает две полноводные реки, вытекает же из него одна, огромная — на запад. Море богато рыбой — шип, жерех, сазан, сом достигают в Арале гигантских размеров.

После возвращения конников, я решил, что мы двинемся вокруг моря в правом направлении — противусолонь. Пройдя через пески с многочисленными цветущими оазисами, мы достигли реки, что истекает из Арала на запад. Имя той реки — Узбой. Часть отряда ушла вдоль её берегов, пока не достигла иного моря, берега его поросли густыми зарослями тростника, на отмелях плескались осетры и белуги. Море было нескончаемым, безбрежным, на его каменистые берега накатывали огромные пенистые волны. Затем конники вернулись назад.

Воссоединившись, мы достигли реки, впадающей в Арал с юга, берега её покрыты редкими лиственными лесами. Вода в реке мутно-жёлтая, глинистая, бурная. В лесах пасутся стада оленей и сайгаков, джейранов и антилоп. По ночам воют волки и шакалы, мяукают тигры и леопарды, львы и барсы. Пройдя вдоль реки, мы увидели на горизонте горы, столь огромные, что облака ночевали на вершинах, украшенных снежными шапками. Возле гор на дереве сидел огромный косматый див, пугал коней страшным воем. Неожиданно мы увидели следы людей — костры, зарубки на деревьях, загоны для овец, участки земли, с овощами и фруктовыми деревьями. Я объявил тревогу, конники начали поиск людей. Наконец, мы встретили народ, живущий в домах, построенных из деревянных шестов и шкур животных. Люди поначалу испугались, но смирились и гостей встретили достойно, ибо нас было много, и мы были вооружены. В честь вечного мира сыны Тура, как они называли себя, подарили нам трёх девушек, мы же подарили им десять клинков. Неженатые конники сразу же воспылали к девушкам страстью и долго боролись, выбирая промеж себя достойных женихов. Старейшины народа Тура подарили нам сухой сок из бледно-розового мака, вызывающий сон и убивающий всякую боль. Вот склянка с порошком, — князь показал царю сосуд из прозрачного камня.

— Жёлтую реку сыны Тура называют Аму. Они сказали также, что она иногда течёт в Арал, но потом меняет русло и бежит в иное море — то, которое названо Каспием. Поэтому Арал периодически заносит песками почти полностью. Земля там глинистая, реки часто меняют русла. Так же нам рассказали о неведомых людях, живущих по ту сторону высоких гор. Они смуглы телом, дики, живут в джунглях. Сыны Тура говорят, что эти существа — дети людей и демонов. Переход через горы в ту страну суров, но мы выжили на Хайрате, нам не страшны ледяные вершины. Мы найдём проход в горах, если ты прикажешь, о, царь! Домой мы вернулись, потеряв двух всадников.

С этими словами князь поклонился, конники положили на пол сушёные плоды абрикоса, сосуд из кварца с опиумом, корзиночки цветов с белым пушистым пухом, из которого женщины племени Тура научились ткать тонкие и нежные ткани, ковры из шерсти тонкорунных овец.

Я немедленно забрала склянку с чудодейственным лекарством, ибо оно намного сильнее прочих, с одобрения царя Брамы. Царь был весьма доволен рассказом князя.

Возвращение в Аркаим разведчиков, ушедших на Север, было страшным. Пастухи, охраняющие стада коней, увидели маленькую группу людей, бредущих по степи. Пять человек шли, придерживая друг друга, один был без руки, прочие лишились пальцев, их лица были покрыты язвами, зубы выпали. Князя среди них не было. Самый сильный из разведчиков нёс мешок. Пастухи немедленно послали гонца, навстречу были высланы телеги. После того, как бывших конников доставили, я велела нагреть горячей воды, ученицы обмыли больных, смазали раны бальзамом из жира медведя. После того, как разведчики пришли в себя, они предстали перед царём Брамой. Вот что они рассказали.

— О, великий царь, и ты, добрая жрица, — кашляя, ответил человек, заменивший князя. Имя его стёрлось у меня из памяти.

— Мы направились на север, постепенно степи превратились из цветущей равнины в холмистую местность, затем в крутые горы, покрытые сосновыми лесами. Мы шли по долинам меж горных кряжей, что тянулись с юга на север, и когда взбирались на вершины — видели, что земля была подобна морским волнам. На одной горе, из вершины которой торчали, словно пальцы горного великана, каменные пики, средь огромных муравейников, мы увидели вход в пещеру. В глубинах пещер жил коварный трёхголовый змей Горыныч, он сторожил сокровища и имел весьма свирепый нрав. Там же обитали ворчливые гмуры, охотники за горными богатствами. Разведчики говорили с ними, но гмуры хитры и лживы, верить их байкам нельзя. Карлики рассказали, что знают Великого Полоза, ползающего сквозь горы, как нож сквозь масло. Тот Полоз знает все руды и драгоценные кристаллы, он живёт со времён прежнего мира. В распрях с Горынычем и гмурами, мы потеряли часть людей и почти всех коней. Лишившись запасов, мы хотели, было повернуть назад, но, устрашившись твоего царского гнева и не желая обрести позор, пошли вперёд.

Пройдя по восточному краю горного хребта, вдоль берега пресного моря, до самого окончания Урала, мы, наконец, увидели Великий лёд, с которого наш народ спустился во время бегства с Хайрата. Князь повелел взобраться на Великий лёд, что достигает, как тебе известно, облаков. Во время восхождения и спуска погибло много людей, но выжившие принесли страшную весть — ледник со стороны Арктического океана почти растаял, скоро вода пресного моря схлынет в океан.

Зима была сурова, мы заболели цингой, лишились зубов и здоровья, а многие жизни. Мы отбивались от хищных зверей и свирепых грифонов, охраняющих пещеры с золотом. Эти звери ужасны — телом они словно львы, но с орлиными крыльями. В тех горах также живёт племя аримаспов, они произошли от титанов-циклопов, унаследовав от них один глаз. Во времена Великого льда они жили в подземных пещерах, ибо лёд не был сплошным — горные вершины прорывали его плоть. Между грифонами и аримаспами идёт постоянная вражда из-за золота. Пытаясь подстрелить одного из потомков циклопов, погиб наш князь. Не имея сил на войну с этим племенем, остатки нашей дружины отправились в обратный путь. Медленно брели мы, питаясь клюквой и брусникой, изредка подстрелив глухаря или зайца, и вот, наконец, мы здесь, перед твоими очами.

Разведчики положили перед царём несколько чаш с золотыми слитками, красными рубинами и голубыми сапфирами, чешуйку Горыныча и маленькое кайло гмура.

— Когда вода вырвется в Арктический океан, на месте моря останется огромное болото, — сказал мудрый Брама, и я согласилась с ним. — Болото — это болезни, смрад и комары. Я объявляю тебя князем, хотя ты и не кровный родич. Идите по домам, к семьям, я скоро выскажу свою волю.

И царь ушёл во внутреннее помещение дома, чтобы думать о будущем народа ариев.

Сон, приснившийся мне в ту ночь, был необычным. Я проснулась, открыла глаза и долго вглядывалась в потолок, сложенный из молодых сосновых стволов. Факел, горевший за занавесью, сотканной из первого урожая льна, слегка чадил, запах дыма мешался с запахом сосновой смолы. Во сне ко мне явился Огонь, я всматривалась в него, стараясь увидеть танцующих саламандр, и вдруг языки пламени сложились в некое подобие лица. Я поняла, что это Агни, и замерла в восторге. Глаза бога горели ярким пламенем, тонкие губы улыбались.

— Здравствуй, жрица, — его слова раскалённым шёпотом проникли мне в уши.

— Здравствуй и ты, Агни, бог пекла! Зачем ты пришёл? — спросила я, и горячая кровь стала томить меня.

— Ты так часто пела мне заклинания, что я пришёл посмотреть на мою жрицу.

— Народ всегда нуждается в твоём тепле, Агни.

— В ответ на песни я всегда дарил тебе искры, частицы моей души, — голос бога проникал прямо в сердце.

— Я слушаю твои повеления и повинуюсь тебе, — произнесла я, так как понимала, что боги просто так, даже во сне, не являются.

— Я видел, как Индра, которого твой народ прозвал Папаем Дыем, ковал на своих небесах волшебный меч, — усмехнулся бог.

— Ты знаешь, тайну стали? — мой голос прозвучал очень тихо.

— Твой народ использует кожаные меха, чтобы раскалить металл. Я же, Агни, появился из ледяной воды. Пусть это будет нашей тайной.

— Сияющий Агни родится из ледяной воды? — изумилась я.

— Выкопай под печью, в которой вы плавите железную руду, глубокий колодец. И я появлюсь, чтобы раскрыть тебе тайну стали.

— Я так и сделаю. Почему ты пришёл именно к моему народу?

— Вы гордецы, вам мало священной бронзы, что веками служила племенам Мидгарда, — казалось, что Агни смеётся надо мной. — Пусть твой народ, овладев сталью, распространится по всей земле. Вы сделаете много мечей, подобных оружию Индры. Со временем.

— А другие дары Папая Дыя? — от горячего шепота бога я трепетала в экстазе.

— Когда твой народ распространится по земле, возможно боги научат вас делать и другие волшебные вещи. А может быть, и нет, — рассмеялся Агни и исчез.

Утром я отправилась в дом старого Жара и рассказала сон, надеясь уточнить его смысл. Потом мы пошли в дом Брамы, и я повторила свой рассказ. Царь задал несколько уточняющих вопросов, и высказал следующее:

— Мудрый Жар и ты, ведающая мать. Идите и сделайте так, как велел светлый бог Агни. Принесите достойную жертву богу пекла, и пусть эта тайна останется в стенах кузниц и в памяти наших кузнецов.

— Пусть так и будет, — ответили мы царю, поклонившись, и вышли из царского дома.

Собрав всех кузнецов Аркаима, я повелела им принести присягу, что тайна стали будет охраняться ими до скончания веков. Тут же прибыл Коттин, известный как Страж, (Коттин усмехнулся) и показал мастерам меч, подаренный богом Индрой. Восхищенью мастеров не было предела, многие из молодых не помнили Хайрат и увидели подарок бога впервые. Так был создан первый цех, куда можно было попасть учеником в юности, а выйти из него только на погребальный костёр. Кузнецы, льющие и кующие бронзу, были рады научиться новому делу, несущему могущество и надежду на будущее. В кузнице, где долгое время работал Жар, вырыли глубокий колодец, ледяная вода сочились из песков на большой глубине. Мастер, зачерпнувший и выпивший её, говорил потом, что у него заломило зубы. Потом все помолились богам — Папаю Дыю, Ахура-Мазде, и более всего Агни, явившемуся мне во сне, и повелевшему вырыть сей колодец под печью для плавки рудного камня. Арат принёс на плечах молодого упитанного барана с белой тонкорунной шерстью, и я принесла его в жертву доброму Агни. Руно повесили на стене кузницы, мясо разделали и зажарили на печи, подкладывая сухие берёзовые брёвнышки. Потом окорока и шейку, насадив на берёзовые колышки, опустили во влажную холодную тьму.

Огонь в печи разгорелся в полную силу, руда стала плавиться, появились красные капли металла. Обычно их собирали в углях и ковали сыромятное железо. Этот металл был низкого качества и невысокой стоимости. Из него производили ножи, насадки на сохи, косы. Их приходилось постоянно точить, к тому же железо часто трескалось и лопалось. Его достоинством было то, что оно было крепче бронзы. При добавке в расплав большого количества угля получался чугун — хрупкий металл, из которого лили котлы.

Пламя бушевало, наконец, произошло чудо Агни, связанное с великой тайной — стихией, откуда он явился, была ледяная вода на дне глубокого колодца. Сначала пахнуло холодом бездны, затем ощутимо подул ветер. Дуновение становилось всё сильнее, наконец, превзошло в силе движение воздуха в кузнечных мехах. Возникла сильная тяга. Капли металла, светящиеся красным огненным блеском раскалились, превратились в ослепительные белые струи — металл потёк! В печи выгорел весь уголь, Жар схватил клещи и положил на наковальню чистое железо, без примесей! По раскалённой полоске застучали молоты, превращая её в сталь. Стальную полосу наварили на бронзу — получился меч воина. Закаляя и многократно перековывая разные стали, можно было изготовить меч для князя.

Начало было положено. В руках ариев появилось оружие, с помощью которого пали все враги, ведь Агни сказал, что он открыл тайну стали только моему народу.

Рассказывая свою байку, Баба Яга подкидывала в печь берёзовые поленья, чтоб загорелся уголь. Мишна и Стефан, конечно, не догадывались, что под этой печью в стародавние времена был вырыт такой же колодец, как и в сказке Славуни. Коттин хитро улыбался, он уже знал эту тайну, и ждал, когда начнёт плавиться руда, заложенная в печь. Ясное дело, что Агни уже давным-давно оставил Мидгард, о нём не слышали тысячи лет, но чем бог не шутит? Вдруг да явится? Коттин вспомнил свою встречу с этим могучим существом, властелином Огня, и заулыбался про себя, чуть кривя рот.

— Что же случилось потом? Как ты стала той, что я прозрел, в образе Кота Баюна бегая по двору?

— А далее было вот что, — ответила, улыбаясь Славуня. — Однажды весной, в красном платье до земли, как подобает жрице Агни, я вышла погулять в степь, чтобы отдохнуть от шума города.

Степь уходила за горизонт бесконечными просторами Арианы, небольшие холмы, покрытые берёзками, только начинали отсвечивать нежно-салатовым оттенком. Сама степь полновластно зеленела мириадами тюльпанов, чьи бутоны дрожали, готовясь с минуты на минуту раскрыться. На деревьях сидели стаи скворцов, от их трелей шумело в ушах, и я удалилась вдоль ручья подальше от городских стен. Конечно, после того, как мы узнали, что наш народ не единственный в Азии, великий царь сказал мне, чтобы я не уходила на прогулки в одиночестве. Но наши конные разъезды не видели никаких следов чужих на расстоянии многих десятков дневных переходов. Поэтому никакого страха я не испытывала. А если бы мне встретился человек, пожелавший зла, он бы пожалел о встрече. Мои знания о волшебстве росли, да и силой небеса меня не обидели.

Внезапно сквозь облака пробился луч Солнца, великого Ра. Окно в небесах раскрывалось всё шире, серые облака сменились чистой, словно умытой, небесной синью. Степь, покрытая морем зелени, вся, до самого края земли, вдруг осветилась ярким светом, павшим с небес. Это было похоже на то, как если бы в тёмной комнате вдруг рухнула стена, и свет ослепил привыкшего к сумраку узника. Через мгновение я, в красном платье и платке, в неописуемом восторге озирала все стороны света, наблюдая, как степь наливается красным — сначала робко, потом всё ярче и гуще. Через час океан красных тюльпанов окружал меня, и только пара ланей, пасущихся вдалеке, светлым пятном выделялась в море огня.

— Славушка, — вдруг шепнул голос.

— Кто здесь? — чуть не подпрыгнула я от неожиданности, хотя сразу же догадалась.

— Не бойся, я вокруг тебя.

— Я не боюсь, я уже видела твой лик. Только это было во сне, а сейчас явь.

— Тем не менее, я здесь. Ведь я бог!

— Как же ты можешь быть здесь, если я не пела заклинания огня, не разжигала костёр или очаг?

Агни рассмеялся:

— Я не нуждаюсь в заклинаниях. Я просто прихожу, когда слышу твои песни.

— Почему? — с глупой (хорошо, что рядом никого не было), улыбкой, спросила я.

— Потому что ты меня привлекаешь, — голос бога был, тих и нежен.

— Что ты сказал? — остановилась я, словно налетела на дерево.

Сбоку что-то мелькнуло, я резко обернулась, поначалу не заметив красное на красном. Но, как только глаза привыкли, я увидела его в реальности — светлого бога Агни. Передо мной стоял юноша, высокий ростом и узкий в талии, с широкими плечами, хорошо развитыми руками. Волосы его ниспадали светлыми кудрями, тонкий нос подчёркивал благородство лица, как и красиво очерченные губы с чувственным блеском. Огненно-красная туника была скреплена на плече застёжкой с огромным красным камнем — рубином или иным — я не помню. Юноша взглянул на меня, я заглянула в его глаза — в красных радужках трепетал огонь подземного мира.

Ноги мои задрожали и подогнулись — в его взоре кипела огненная страсть, она передалась и мне. Меня с головы до пят пронзила молния, желание захлестнуло огненной рекой. Он был богом, я была его жрицей, он дал моему народу стальное оружие, способное покорить мир, я должна была отдать ему свою любовь, саму себя. Любовь вспыхнула внезапно и остро. Я хотела любить. О том, что бог мог внушить мне это чувство, я даже не думала.

Агни расстегнул булавку с драгоценным рубином, и туника красиво стекла на тюльпаны. Я подошла, не дыша, к обнажённому богу, разглядывая его совершенное тело, вернее его воплощение — я краем сознания понимала это, и остановилась в полушаге. Он улыбался, и его улыбка была зовущей и страстной, в ней угадывалась мудрость тысячелетий, в глазах разгорались и вспыхивали искры. Я подняла руки, заодно скинув на траву платок, и, освобождённые волосы рекой растеклись по плечам. Агни взмахнул красивыми узкими руками и ухватил край платья, потянул его вверх. Я засмеялась и выскользнула из одежды, упав на красную тунику, расстеленную поверх цветочного ковра. Высоко в ярко-голубом небе парили орлы. Бог отбросил платье в сторону, опустился рядом со мной, и мы слились в объятиях, нисколько не стесняясь ветра, солнца и неба, подсматривающих за нами.

Когда я вернулась в Аркаим, у ворот меня ждали девушки-ученицы:

— Всё ли хорошо, матушка Славуня? Мы потеряли тебя!

Я огляделась вокруг, и словно проснулась. Солнце красным шаром лежало на далёком степном окоёме, небо приобрело красивый голубовато-сиреневый цвет, переходящий в фиолетовый с зелёным оттенком. На прозрачном и глубоком фоне краснели многочисленные перья облаков, словно небеса покрылись розоватыми песчаными дюнами. В зените перья становились бледными, но, возле солнечного шара они светились раскалённым металлом, благодатным огнём.

Пелена спала с моих глаз, я всё вспомнила. С блуждающей по губам улыбкой, я ответила ученицам:

— Пойдёмте, мне необходимо посоветоваться с вами.

— Что-то случилось, матушка? Тебя кто-то обидел?

— Нет, меня никто не посмел бы обидеть! Просто, приходил он!

— Кто, матушка? — глаза девушек стали круглыми, испуганными.

— Тот, кого я видела во сне! Бог Агни! Только тише, пока об этом никому не следует знать.

Я шла с ученицами по улицам города, и в моих ушах звучал влюблённый голос Агни, нашёптывающий мне волшебные заклинания, тайны Верхних и Нижних миров, байки про богов и титанов. В минуту неистовой страсти, когда любовный восторг затуманил его разум, стоны сплелись с руками, тела с чувствами, и огонь бога влился в мою кровь — я это точно помню, хриплый шёпот Агни пообещал мне многое — и последним, в момент восторга, было названо бессмертие…

— Так вот как оно было, — промолвил Коттин, глядя на огонь в очаге, на раскалённую железную руду. — Надеюсь, когда-нибудь ты расскажешь продолжение своей истории. Ну, допустим, я кое-что знаю, но вот они, — бывший Кот кивнул на молодых людей, — не знают. Даже и не слышали. У них история мира начинается или с рождения Иисуса, или со знакомства со стариком Фавном.

— Видимо, мы последние, кто помнит Хайрат, — напомнила Баба Яга.

— Ты знаешь, у меня на этот счёт есть сомнения, — вдруг сказал Коттин, приподнявшись. — В мой прошлый приход…

— Так я правильно вычислила, ты приходишь, один раз за век, остальное время спишь.

— В мой прошлый приход, — нисколько не смутившись, продолжал странник, — я слышал историю про таких же, как мы… Якобы, они и сюда, в Великую Пермь заглядывали. Есть какие-нибудь соображения?

— Смотрела я на воду по этому поводу. Только ты сам знаешь, в чаре можно смотреть вдаль, бессмертных не распознаешь. А сквозь магический кристалл я не могу — нет у меня его. У тебя нет в заначке?

— Кристалла? Нет. Зачем мне кристалл?

— Откуда они, эти бессмертные, могли взяться? Давным-давно, когда боги гуляли по земле, тогда появлялись бессмертные. Мы бы услышали про новых! Или это старые?

— Услышали здесь, в глуши? Ты хоть была в Вавилоне? В Риме? В гротах Эллады?

— Нет, конечно, — вздохнула Славуня. — Но, ко мне довольно часто заглядывали рассказчики…

После этих слов Коттин призадумался — черепа на кольях говорили о многом.

— И что же с ними произошло? — спросил он, наконец.

— Да всё какие-то грубые попадались, задиристые.

— А… тогда да. Такое бывает, конечно. Я и сам не ангел.

— А ты не хочешь рассказать про себя? Давай, приступай, пока печь разгорается.

— Слушайте, раз обещал, — смилостивился бывший Кот:

— Итак, в один прекрасный день я пошёл в степь, чтобы выменять у пастухов стальной нож на увесистого барашка. Пастухи охотно меняли изделия городских кузниц на мясо, шерсть, кожи и молоко, тем более что главным там был мой старинный друг Арат. Стада овец и коров отогнали далеко в степь, так как под стенами города устроили покосы. Сочная трава росла только на дальних пастбищах. К своему стыду, искусством конника я владел посредственно…

— То есть шарахался от коней, — Славуня вставила слово, усмехаясь. Коттин замолчал, долго смотрел на неё сердито, затем рассмеялся и продолжил:

— То есть, я действительно не был конником. Но не забывайте, что сёдла были неудобны, просто-напросто подушки какие-то, а стремян не было и в помине.

— Конечно, стремена были придуманы позже, во времена скитания скифов, — промолвила Славуня.

— Да, и я пошёл пешком. Ближе к вечеру я решил с помощью огнива добыть огонь для костра.

— Да ты обманщик! Только жрице огня было позволено вызывать бога Агни! А угли носили из дома в дом!

— Так вышло, — скромно ответил бывший Кот. — Я увидел ручей, там, на перекате барахталась огромная золотистая стерлядь. Я подкрался и прыгнул на неё, прижав к камням голыми руками.

— Пузом придавил, — засмеялась красавица Яга.

— Эй, когда ты рассказывала байку, тебе никто не мешал! — обиделся Коттин. — Практически, никто!

— Всё, молчу, молчу!

— Так как я весьма сильно возжелал рыбки, а кушать вкусную, жирную стерлядь сырой не хотелось…

— То ты решил сам добыть огонь! — хором, в три голоса, сказали слушатели.

В дверь заглянул вернувшийся из леса кот Бабы Яги, прислушался, но ничего не сказал. Не дело благородных котов вмешиваться в делишки жалких людей.

— Да, а что тут такого? — обиделся Коттин. — Не всегда же в этом деле рулить женщине? Я и сам на Хайрате сидел в пещере, а рядом текли огненные реки лавы. И ничего — не сгорел от гнева Агни.

Короче, я достал огниво, сделанное ночью в кузнице, и начал высекать искру, чтобы поджечь кудель. В тот момент, когда появился первый огонёк, и я начал его осторожно раздувать, кто-то взмахнул широкой полой и погасил огонь. Но рядом никого не было — я сидел в степи, у ручья, местность вокруг хорошо просматривалась. Костёр был сложен меж двух плоских камней, вокруг не было ни одного дерева, ни одного кустика.

Я в раздражении вскочил, чтобы отругать озорника, погасившего огонёк, оглянулся и застыл, как громом поражённый. Рядом стоял красивый юноша в красной тунике, он посмотрел на меня в некотором недоумении, затем улыбнулся:

— А, это ты, Страж Коттин! А я решил погулять по Срединному миру!

— Здравствуй, светлый Агни, — с почтением ответил я, догадавшись, кто передо мной, ибо в глазах бога полыхал яркий огонь пекельного царства.

— И ты здравствуй, Страж! Решил развести огонь огнивом? Что будешь жарить? Рыбу?

— Да, светлый! — ответил я, боясь, как бы бог не наказал меня за то, что я развёл огонь огнивом, словно жрица огня, а не священным деревом или камнями. — Ты ведь сам, по своей доброте, подарил нам огонь, частицу своей души, как говорит наша возлюбленная матушка Славуня!

— Ты знаешь Славуню? Ну конечно, знаешь, — улыбнулся бог. — Матушка, говоришь? Да, конечно, она уже матушка, здесь ты угадал.

— Откуда мне знать божественные истины, — продолжал я трепать языком. — Разве я совершил некое зло, ежели решил скушать эту великолепную стерлядь жареной, а не сырой, холодной и мокрой? Это истина человеческая!

— А язык у тебя подвешен знатно, — рассмеялся Агни, присаживаясь на камень. — Я тоже не люблю мокрое и холодное!

Бог наклонился к костру, сложенному из тонких высохших веточек, собранных на берегу ручья, и тихонько дунул. Костёр сразу же загорелся ярким пламенем, я побежал и приволок корягу, принесённую весенним половодьем. Когда древесина превратилась в багровые угли, по которым пробегали таинственные белые и голубые огоньки, я обжарил рыбу, затем немного остудил её, предложив самый лучший кусочек Агни.

— Я не нуждаюсь в пище людей, — отверг угощение бог. — Но в некоторых вещах я по-прежнему нуждаюсь.

— Ты всегда являешься, чтобы посмотреть, кто высекает искры?

— А ты зол на язык, — поморщился Агни, — Славуня моя жрица. К ней я могу являться по её зову.

— А, правда, что боги когда-то топтали пыль дорог, как и все люди?

— Да, я не всегда был богом. Когда-то, на заре времён, я принёс в Мидгард огонь, возлюбив ваше племя.

— Ты был титаном? — жадно спросил я, вспомнив сказки о великанах, когда-то населявших землю.

— Много эпох утекло с той поры, — ответил Агни, любуясь огнём заката. — На небе меньше звёзд, чем пролетело лет.

— Ты сказал, светлый, что голод тебе не ведом, но, азарт, страх, любовь?

— А ты хитрый! И гордый! И рыбу любишь! — засмеялся Агни. — Если не отстанешь — превращу тебя в кота!

— Не превратишь! Меня хватятся, а наша ведьма, Славуня — умная, она меня расколдует!

— Вот сейчас и превращу!

— Ну вот, азарт в тебе присутствует! — я рисковал, выводя бога из себя, но чувствовал, что дело здесь нечисто, что мнение жрицы для светлого бога было не пустым звуком.

— Азарт, говоришь? Да, страх у меня давно ушёл в небытие, но любовь и азарт остались. Эти чувства присущи всем богам. Любовь и её изнанка — ревность, творчество и его оборотная сторона — азарт.

— А ненависть?

— Спроси Бела. Он был светлым богом, но возненавидел мир Бела — белый свет.

— Спрошу при случае, — серьёзно ответил я, садясь на камень напротив бога.

— Тогда сыграем, раз ты угадал во мне азарт. Да, огонь не может остановиться сам, он, можно сказать, азартен. Его гасят водой, или лишают топлива, или пускают встречный пал.

С этими словами в руках Агни появилась глиняная кружка с двумя костями.

— Умеешь играть?

— Приходилось коротать время, — ответил я скромно.

— Моя белая, твоя чёрная! Играем на твой нож, — сказал Агни и затряс кружкой с костяшками.

— А если я выиграю?

— Он останется у тебя! — засмеялся бог, и я понял, что чувство мести и коварства тоже присуще высшему существу.

Агни перевернул кружку, кости клацнули о камень, бог медленно приподнял её. Я выиграл — один на пять.

— Играем на твой пояс!

— Да зачем тебе он?

— На память о забавном человечке!

В эту ночь мне страшно везло. Агни сначала вставал, потом вскакивал, заставлял трясти кружку меня, огненным вихрем метался вокруг угасающего костра. Удача отвернулась от бога.

Мы ставили на кон мой ремень, мои новые сапоги, мою шляпу из войлока, мой заплечный мешок — и каждый раз кости указывали волю небес — в мою пользу.

Наконец Агни решился сыграть серьёзно, он весь кипел, сквозь его кожу просвечивали всполохи огня, бушующего в его душе.

— Играем на совесть!

Я потряс кости, и выпало три-три.

— Ага! — заорал, словно помешанный, Агни. — Удача поворачивается в мою сторону!

— А что это значит? Я имею в виду, в данном конкретном случае, о, великий?

— Да, ерунда, — махнул рукой разгорячённый Агни. — В зависимости от обстоятельств, ты будешь жить, когда с совестью, когда без совести. Если вообще выживешь!

От этих слов я похолодел, несмотря на присутствие воплощённого Огня.

— Играем на храбрость!

Кинули кости, выпало в мою пользу — четыре на три.

— Ну что ж! Ты и твои потомки будут скорее храбрыми, чем трусливыми. Если…

— Светлый Агни, не поминай про выживание!

— Играем на ответственность!

— Ась? Расскажи подробнее!

Но кости уже выкатились из кружки. В мою пользу.

— Ты будешь отвечать за своё племя, каким бы великим оно не сделалось под сенью стальных клинков.

Я так и сел. Хорошо, что не в костёр. Потом я несколько остыл — племя, всё-таки не народ.

— Давай на ум!

Просто беда — три — три.

— Когда умный, когда дурак, ну, ты понял. Давай, на вино!

— Да у меня, его нет! Я его и не пил никогда. Один раз Славуня дала попробовать глоток.

Шесть — ноль в мою пользу. Что бы это значило?

— Опять ты выигрывать начал, — заметил Агни, вскочив и возбудившись. — Играем на жестокость!

Три — три.

— Когда жесток без меры, когда мягок и слезлив! На судьбу и долю!

Агни осторожно поднял кружку — шесть на шесть.

— Ого! Твои потомки уравновесят мироздание. Если ты…

— Опять?

— Ладно, на твою карму!

— Не понял, что это?

Но Агни уже перевернул кружку. Выпало шесть-один в его пользу.

— Вот! — захохотал Агни. — Теперь ты будешь Котом. А раз у тебя подвешен язык — Котом Баюном! Но, пока — походи человеком, пусть всё свершиться через год! Слово бога крепко, отмене не подлежит!

— Шутишь? — чуть не заплакал я. — За что, светлый бог?

— Спасибо ещё скажешь. Ты же говорящим будешь! И о народе позаботишься! Станешь уважаемым человеком… котом.

— Да что б ты… погас! — крикнул я, представив себя блохастым котом с репьями в хвосте.

— Так ты, значит — вот как? Играем на жизнь! — окончательно разозлился бог.

Я только жалко мяукнул что-то, видимо, уже готовясь к своему новому образу. Звякнули роковые кости, я зажмурился. Когда приоткрыл глаз, кости показывали пять — шесть. Я проиграл! Что же делать?

— На смерть! — заорал я, тряся кружку так, что звон костяшек грохотал на всю степь, и, видимо, достиг небес.

— Что… — начал было говорить Агни, но кости уже коснулись поверхности каменной плиты. Поздно!

Шесть на один. Я проиграл.

— Ой, уморил! — Агни согнулся от смеха. — Ты проиграл свою смерть! Будешь Котом Баюном вечно! Заходи ко мне в пекельное царство, будешь байки сказывать. А двери в другие миры, Низшие и Высшие, расположены… — Агни наклонился к уху, и начал перечислять известные ему переходы и ворота в мироздании.

Год прошёл в лихорадочных сборах. Я и верил и не верил, что скоро превращусь в неведомого Кота. Постепенно, встреча с Агни начала казаться страшным сном, а игра в кости — забавным эпизодом жизни. Я худо-бедно научился ездить верхом, сковал себе меч, а моё огниво лежало на дне мешка.

К весне я заметил, что Славуня носит ребёнка. Мы не были в дружеских отношениях — я ревновал жрицу, ведь дары Индры теперь находились в доме молодой женщины, Матери Славуни, как называл её сам царь Брама. Судя по тому, что старый вождь был спокоен и не задавал жрице вопросов, я понял, что он знает, кто отец будущего ребёнка. Мне же было неудобно приставать к ведающей матери с глупыми вопросами — судя по её положению в Аркаиме, это мог быть сам царь, а то и бог, тот же Индра, например. К тому же, я заметил, что ученицы Славуни стали относиться к ней с неслыханным почтением.

Когда пришло время родиться ребёнку, Славуню увели в баню, где обычно рожали женщины, там было тепло, чисто, и вода под рукой. Почти все ученицы ушли из дома со своей госпожой, на дверях стояли два молодых ученика.

Над городом висела яркая Вайрашура, Мать женщин. Деревья стояли голые, земля ещё не просохла, но от неё уже шёл щемящий аромат весны, запах древесных соков. Я чувствовал себя очень странно, меня знобило и трясло, мне казалось, что я почему-то вижу в темноте намного лучше, чем обычно. Вдруг руки скрутило резкой болью и на мгновенье мне показалось, что из пальцев вылезли и тут же спрятались чудовищные когти дикого зверя.

— Ну и пусть, — прошептал я. — Видимо, Агни не обманул меня. А вдруг я сейчас превращусь во льва? Надо напугать этих глупых учеников Славуни.

Про то, что если я превращусь в Кота, и бессмертие для меня станет реальным, в ту ночь я как-то не задумывался. Слишком всё казалось невероятным. Я резко выскочил из-за угла и прыгнул к дверям дома.

— Перевёртыш! Оборотень! — закричал один из учеников. — У него глаза горят зелёным!

Парни в ужасе побежали от меня, и я застыл, ошеломлённый. Потом на полусогнутых ногах подошёл к большой луже, осторожно посмотрел в чёрную воду. В отражении блеснули два изумрудных светящихся глаза, лицо было тёмным, по нему перекатывались волны изменений. Я погрозил пальцем ночному светилу — слышал, что когда око Вайрашуры открыто полностью, на белом свете порой происходят тёмные дела.

Я зашёл в дом, никем не узнанный, нашёл сундук, в котором хранились дары великого бога. Подержал меч, полюбовался в свете факела бегущими по лезвию знаками, потом положил его назад — от него зависела судьба народа, он был предназначен не для меня. Стрела Индры была для наших мудрецов непостижима, все ждали указания небес, голоса богов, объясняющих её предназначение. Я не мог взять это чудо, и не умел им пользоваться. Тогда я схватил серебряный диск и спрятал его под куртку, которую сшил из кусков кожи. В грядущие века этой моде я не изменял.

Я знал, что если уйду, то все догадаются, куда исчез один из даров бога. Но, с другой стороны, Брама и народ признали меня, как Стража пещеры с волшебными дарами. Я понимал, что мудрый Брама всё поймёт правильно — я продолжал быть Стражем. Я нашёл восковую дощечку, и, вспоминая буквы, показанные мне когда-то Жаром, написал стилом: «Я буду помогать племени до конца времён». Славуня тоже поймёт, Брама не прогневается — все увидят, что я действую не сам, а по воле богов.

Потом мне стало стыдно, и я положил диск на место. Через много веков один человек, Васудева, подарит мне такой же диск — чакру.

В ту же ночь я перелез через стену и ушёл на Закат. Конь ждал меня в степи. У меня был простой бронзовый меч, хотя чакра в ту эпоху была необыкновенно сильна.

Сундук первый Доска девятая

Пламя в печи клокотало, поленья превращались в раскалённые угли. Коттин давно замолчал, но все слушатели, а именно — древняя ведьма Баба Яга, которая когда-то носила другое имя, молодая девушка Мишна из деревни Гранёнки, ныне не существующей, и парень со странным именем Стефан, сын последнего гота Никона, сидели тихо, заворожено наблюдая за мельтешением огня.

Куски руды раскалились докрасна, из них вылетали огненные языки — выгорала пустая порода, превращаясь в шлак. Дым от печи устремился вверх, в трубе колодца возникла сильная тяга, превращая багровые металлические капли металла в сияющие струи, окружённые белым яростным пламенем.

— Это же сталь, — потрясённо прошептал Коттин. — Где меч, который мы нашли в лесу? Его надо доковать!

— Освоил кузнечное дело? — усмехнулась Баба Яга. — А ведь, не желал когда-то брать в руки молот!

— Ну, сейчас ты уже должна понять почему! Кто кузнецам покровительствовал? Не тот ли, у кого я в кости выиграл? Или, вернее проиграл. Или выиграл?

— Выиграл, дядя Коттин, — громко сказала Мишна, блестя синими глазами, и все засмеялись.

— К тому же — я наковальни не касаюсь, — проворчал бывший Кот.

Коттин вышел их сарая на ночной мороз, посмотрел в прояснившееся небо, чувствуя смутное беспокойство, но быстро вернулся к печи — ему не хотелось пропустить, ни одного слова Славуни. Вдруг она начнёт что-нибудь рассказывать?

Стефан зажёг факела, воткнул их в землю, взял с полки форму для заготовки. Коттин подбежал к юноше, стал суетиться вокруг, советуя, как правильно подставить её к печи, чтоб раскалённый металл заполнил полость. Огненно-красную полосу захватил клещами уже сам, положил на наковальню, неведомо кем сбитую из неплохого металла, начал ковать большим молотом, выбивая из полоски крапинки шлака и угля. Стефан схватил молот поменьше, начал подравнивать металл, успевая ударять по два раза меж ударами древнего странника. Потом бывший Кот взял заготовку, выскочил во двор, стал возить металл по заснеженной траве, отчего во все стороны брызнули струи шипящего возмущённого пара.

— Нет ли жидкого масла? — крикнул он вечно молодой Славуне.

— Может тебе привести демона, чтоб в его крови меч закалить? — хохотнула ведьма.

— Тьфу ты, дикость, какая, — сморщился Коттин. — Никаких демонов не бывает, сама знаешь. Бывают жители других миров. Демоны — это новомодные сказки. К тебе что, воины Христовы заходят на огонёк?

— А то ж, — усмехнулась Славуня, — бывало, посидим, поговорим о новой вере.

Коттин задумался повторно, что случалось нечасто. Стефан тоже навострил уши, но продолжения темы не последовало.

После трудной работы по приварке стальных полос и перековке, меч стал походить на оружие, осталось его отшлифовать и заточить. Коттин решил ударить молотом в последний раз, чтобы довести работу до ума, до полного совершенства. Он стукнул по металлу — раздался слишком звонкий щелчок, стукнул второй раз — возникло странное эхо. Бывший Кот прислушался, затем ударил несколько раз подряд. Эхо нарастало. Коттин стал бить по мечу несильно, но часто, грохот ударов разносился по всему двору, по лесу. Кот Бабы Яги вылез на крыльцо, осмотрелся, направился в чащу, тряся лапой и нервно подёргивая хвостом — он не любил лязга железа, битв, драк, всяческих волшебных эффектов и звуков.

Эхо гремело уже громче самих ударов, пламя в печи ревело и металось белыми языками, сарай начал содрогаться, наковальня мелко дрожала, меч дребезжал и подскакивал. Земля покачнулась, Коттин чуть было не ухватился рукой за железную наковальню — отскочил, всем известно, что оборотень не смеет её касаться. Почему так случилось — все уже давно позабыли, может быть, боги о чём-то поспорили когда-то, может, какой-то великий маг наложил заклятие на веки вечные.

Казалось, что где-то, совсем рядом, едет огромная железная карета, дребезжа колёсами и дверями, или бежит титан, гремя стальным панцирем. Послышался лай огромных собак, Коттин вычислил двух, волосы на голове встали дыбом, он начал лихорадочно вспоминать, кто из богов путешествует в сопровождении этих животных.

— Готовьтесь-ка гостя встречать, — Славуня встала, вытянулась во весь рост, в её волосах сверкали искры, глаза горели странным серебряным блеском.

Молодые вскочили, Стефан метнул Мишну за плечо, схватил с наковальни почти готовый меч, зашипел, удерживая в руке ещё неостывший металл. Печь, построенная над колодцем, бушевала голубым пламенем, глиняные стенки раскалились, засветились багровым светом, земля вокруг оттаяла, от неё пошёл пар. Все уставились на печь, никто не заметил, как хитрый Коттин просочился в приоткрытую дверь и побежал в избу.

Над печью взвилось пламя, в его вихре проступила тёмно-багровая фигура, наконец, в сарай древней ведьмы из огня шагнул страшный человек. Или, скорее всего, не человек, а житель пекельного царства, обитатель огненного, самого нижнего мира. В глазах существа клокотало пламя, но кожа лысой головы, сморщенного лица, была холодной, зелёно-болотной. На груди блестели латы, на руках и ногах щитки из зеленоватого металла, в руках страшный рыцарь держал синеватую изогнутую саблю, отражающую яркий огонь, беснующийся в печи. Багровая туника существа была скреплена алым камнем.

— Здравствуй, Славуня! — прогремел ржавым металлом голос гостя.

— Зачем ты опять явился? — голос Бабы Яги стал грустным, безнадёжным.

— Каждый раз я прихожу за одним — свататься! И сейчас ты, наконец, станешь моей, коварная Славуня!

— Тебя не было уже много веков! Я думала, что ты забыл про меня! К тому же, ты очень сильно изменился, Агни!

— Я теперь зовусь Кощеем, забыла? Я князь пекельного царства, я приехал за тобой в железной карете, а кони мои — кони огненные!

— Куда же делся нежный юноша? Во что ты превратился, Кощей! Живой скелет!

— Я тот же, кем был на заре времён — титан, ставший богом! Но я старею уже много тысячелетий, и ничего не могу поделать! — голос Кощея скрипел от свирепой злобы.

— Что случилось? Ты же бессмертный бог!

— Я бессмертие, стыдно сказать, проиграл в кости одному негодяю! Потому что выиграл Смерть!

Мишна за спиной Стефана прыснула в кулак, Кощей тут же повернул голову в её сторону, уставился на молодых, девушка немедленно замолчала, спряталась.

— Кто это у тебя в гостях? Люди?

— Люди моего народа! Ты уже забыл, Кощей, что обещал моему племени власть над миром?

— А ты забыла, как я посадил тебя на коня, и повёз жениться? И как ты, решив сбежать, спрыгнула, улетев в огненную пропасть?

— Я ничего не забыла, Кощей! Только ты не подумал, воруя меня, собственную жрицу, что дома, в люльке остался твой сын? Что невест у ариев силой не берут? Или, раз ты бог, то тебе всё можно?

— Я следил за нашим сыном, за Зороастром! И был горд его умом, его знаниями! Я присутствовал в огне похоронного костра царя Брамы на вершине кургана, когда перед отрядами конников, готовых к Великому походу на юг, говорил наш сын! Я слушал, как первый пророк человечества проповедовал ариям Авесту, первую Благую Весть!

— Его помнят и сейчас, как Заратустру, — смягчилась на мгновение древняя ведьма, но тут, же посуровела. — Я тогда была на волосок от погибели!

— И это я знаю, — хмуро отвечал Кощей, сияя зелёными доспехами и синеватой саблей, по которой пробегали голубые искры. — Ты упала в Преисподнюю, в пекельное царство, прямо на Алатырь-камень, давно ушедший под землю, окружённый кипящей лавой. Я видел, что ты сломала ногу, видел, как тебя подхватил огнедышащий дракон, которого ты позвала словами, — «Явись, господин Фрогг, великий дракон!» — и он унёс тебя на Урал, в свою пещеру, находящуюся с той поры в ином мире.

— Где я жила века, набираясь мудрости у древнего дракона, пока не стала Бабой Ягой!

— Но, согласись, Славуня, что ты вспоминала обо мне! Что оставалась моей жрицей! Я иногда чувствовал твои заклинания, чуял твои жертвы…

— А что ты прикажешь делать одинокой красивой женщине, в самом глухом углу человечества, в лесу, куда загнали мой народ? Женщине, ко всему прочему, могущественной и бессмертной? Разве ты не знал, что я привязана к своему народу твоей магией? Что я обречена, жить здесь, в этом краю хмурых лесов, глинистых земель, суровой зимы и гиблого лета?

— Гордись своим народом! Никто больше не смог бы здесь выжить!

— Да, но он на краю гибели!

— Ты хоть и бессмертна, но не богиня! Как ты смеешь прозревать судьбу народов, женщина, если ничего не смыслишь в этих вещах? — загремел голос Кощея.

Коттин, вытащив из драгоценных ножен меч Индры, стоял за косяком воротец, не смея заглянуть внутрь хотя бы одним глазком. Приходилось подсматривать в узенькую щель меж брёвен. Всё имущество путешественников уже стояло у его ног.

— Ах, я не смыслю? Всё равно не пойду за тебя замуж, несчастный!

Кощей остолбенело, уставился на рассвирепевшую ведьму, щёки которой розовели румянцем, карие глаза сияли, как звёзды, меж соблазнительных покачивающихся грудей краснели кокетливые бусы из шиповника:

— Тогда я заберу вот эту, молоденькую!

Страшная фигура выдвинулась из огня, Кощей сделал шаг, протянул длинную костлявую руку к Стефану, за спиной которого дрожала девушка.

— Не смей её трогать, страшилище! — Стефан поднял меч, уже остывший, новенький, блестящий.

— Ты посмел… на меня? На меня? Муравей! — удивился Кощей, вскидывая над головой кривую саблю, цвета грозовой тучи, или окалины, что бывает на металле, вынутом из печи. Он набрал полную грудь холодного земного воздуха, отвёл руку назад, готовясь разрубить глупого человечка на две половинки.

Все застыли на мгновение, не веря, что это реальность, что через секунду всё будет кончено.

Вдруг в кузницу ворвался человек, с белыми, стоящими дыбом волосами, глаза его страшно белели в огненной полутьме сарая. Над головой героя сиял страшной нечеловеческой красотой меч. За один миг человек проскочил расстояние до Кощея, меч сверкнул молнией, раздался жуткий вопль падшего бога. На землю упала отрубленная рука, сжимающая синюю саблю, выкованную в пекле, закалённую в подземных водах.

Кощей шагнул назад, его тело покрылось огненными языками, вопль его продолжал звучать, сотрясая стены сарая, окружающие деревья, ему вторило ржание коней и лай собак где-то внизу, рядом. Люди попадали на землю, сжимая ладонями головы, закрывая уши, глаза.

— О, боги! Вот он, этот негодяй, которому я проиграл своё бессмертие!

— Ой, не могу! — на Коттина напал приступ смеха, он согнулся пополам. — Так это ты, Агни — Кощей! Слышал я про тебя байки!

— Я до тебя ещё доберусь! Я помню, кто ты! Ты Страж Коттин. А твой меч — древний дар Индры.

— Катись отсюда, «бессмертный»! Бывший божок!

— Ты мне за всё ответишь! — взвыло древнее существо.

Коттин взметнул меч над головой, сделал шаг вперёд.

Страшная огненная фигура подхватила с земли отрубленную руку с саблей, свернулась в огненный смерч, втянулась в печь, канула вниз, в ледяную воду.

— Знавал я одного парня — Ахилла. Мамаша держала его за пятку, когда купала в Стиксе, для неуязвимости. А тебя за что держали, божок? Где прячется твоя смерть? В яйце? — крикнул Коттин во тьму колодца.

Застучала металлом чудовищная карета, лай собак постепенно затих, наступила тишина.

Коттин отскочил от печи, ловким движением метнул меч в ножны, забросил за плечо. Славуня оторопело наблюдала за его действиями.

— Ты, это, мой меч…

— Твой меч? — раскрыл глаза Коттин. — Да я множество веков ждал, когда приму вверенное мне имущество под охрану!

— Сейчас я как…

— Цыц, женщина! Ты вроде бы только что пожелала закалить чудесный булат, докованный древним волшебным Котом, в крови злого демона? Получи на руки изделие! — Коттин подошёл к обалдевшему от последних событий Стефану, взял у него меч, сунул в лужу крови, вытекшей из отрубленной руки Кощея. Лужица вспыхнула ярко-красным огнём, зашипела, меч Стефана впитал часть крови в себя.

— Вот, видишь? Принял кровушку демона!

— Демонов не бывает! Это всё-таки Агни, бог Огня, хоть и бывший! Отец моего первенца!

— Я читал Авесту, книгу первого пророка людей, огнепоклонника Зороастра, — серьёзно ответил бывший Кот. — Он правильно отобразил события древности, и про богов интересно написал. Я многое узнал из его книги — о дальнейшем расселении нашего народа, ариев. Но, вот ведь в чём дело — до меня только дошло, что ты вчера в избе делала! Ну, ты и зверь, жрица!

— Меч Индры верни! — рассвирепела Баба Яга, схватив меч, остывающий в погасшей крови Кощея. — Сейчас я тебе покажу! Узнаешь, как со мной шутить!

Славуня подняла меч вверх остриём, он засиял багровым светом, отражая огненные языки, до сих пор метавшиеся в печи, закричала, — Нарекаю тебя Котобоем… нет, Бойкотом! Тьфу! — Баба Яга остановилась, задумалась, имена ей не понравились.

— Бегите во двор, — заорал странник молодым людям. Те мгновенно выскочили на мороз, испугавшись, что сейчас произойдёт что-либо ужасное — возвращение Кощея, драка или любовь древних соплеменников.

— Прощай, Славуня! Мы уносим ноги!

— Что так? — удивилась Баба Яга. — Пироги чёрствые?

— Стефан, зови его!

Стефан, как истинный христианин, почесал затылок, оглядевшись в великом удивлении по сторонам, похлюпал носом, уставившись на Луну, наконец, вроде бы, догадался. Он улыбнулся, утёр слюни, громко крикнул, расплывшись в улыбке, — А! Понял! Отче наш, иже еси на небесах!

— Не так! — закричала Мишна, пихнув молодого человека в бок, отчего тот отлетел к стене. Это принесло несомненную пользу — юноша заметил имущество экспедиции, заранее приготовленное бывшим Котом для бегства. — Явись, господин Фрогг, великий дракон! — голос девушки звенел от напряжения, эхо несколько раз повторило волшебную фразу, унёсшуюся за горы и леса.

В этот момент из сарая выскочил Коттин, вслед за ним выбежала вечно молодая ведьма, с Бойкотом в руках — другого имени мечу, Яга так и не придумала.

Стефан схватил мешки, побежал на середину двора, там стояла Мишна и энергично махала рукой. Только наследник готских королей оказался возле девушки, как позади его раздался тонкий металлический звук — два меча сошлись над головами бессмертных. Индра и Бойкот решили послужить человеческой гордыни.

Над лесной поляной метались сполохи таинственного огня — вокруг древней ведьмы вновь зажглась бледная аура, при скрещении стальных клинков на подмёрзший снег летели жёлтые искры. Перед глазами Стефана прыгали красные бусы Славуни, он заворожено смотрел на них, не замечая ни рыжей куртки Коттина, ни его красных сапог с прорезями, ни блеска крутящихся над головами клинков. Очередной удар в бок вывел его из гипнотического состояния, он оглянулся и увидел, что Мишна смотрит на тёмное небо.

Там шумели крылья, затем раздался нежный свист, исходящий из груди большого существа, и на поляну опустился чудный зверь — одновременно и страшный и прекрасный. Это был молодой дракон, нежно-сиреневого цвета, с головой на длинной шее, с большими фиолетовыми глазами, расположенными по бокам сплюснутой головы. Над спиной зверя трепетали тонкие оранжевые крылья, позади них было прикреплено ремнями большое седло. Мишна тут же задумалась — как же он может летать на таких крылышках?

— Господин Фрогг, летим отсюда! — закричала девушка, бросаясь к дракону и оглядываясь на Стефана, надеясь, что Коттин тоже услышит её призыв.

— А где сам Фрогг? — крикнула Славуня, отбивая очередной удар своего соплеменника.

— У меня пока нет имени, — робким, ломающимся голосом неуверенно промолвил молодой зверь, обращаясь к Мишне. — Меня сюда прислал отец, сам он весьма занят.

— Залезайте на спину, хватайтесь за ремни! — крикнул бывший Кот, отступая и часто оглядываясь на молодых.

— Не смей улетать! — подала голос Баба Яга.

— Мне велено забрать того, кто носит древний меч бога, — вежливо ответил молодой дракон.

— Хватай мешки, дракон уходит! Летим, пока нас не пожгли колдовством! — Коттин запрыгнул в седло последним, схватился за Стефана, поймал болтающийся ремень и быстро привязался.

Дракон разбежался, крылья часто-часто затрепетали, раздался свист и тихий треск, затем крылья слились в оранжевое облако, как у неподвижно висящей в воздухе стрекозы. Только, в отличие от стрекозы, дракон летел весьма быстро.

В метре от облаков сидела Мишна, ни жива, ни мертва. Она зажмурилась, пальцы намертво вцепились в переднюю луку седла, она даже не отреагировала на растопыренные пальцы Стефана, ухватившие её за переднюю часть тела. Но не высоко, не высоко.

Коттин, тряся головой, чтобы смахнуть слёзы, осторожно оглянулся — позади в ступе летела Славуня, крича угрозы. Затем она взмахнула метлой, провалилась вниз, к лесу, исчезла за частоколом чёрных елей.

— Эй, дракон без имени, тише можно? Летуны свалятся! — крикнул Коттин вперёд, туда, где находилась голова зверя. Правда, Коттин не знал, там ли находятся уши.

— Прошу не называть папу его древним именем! Он рассердится и съест вас! — как ни в чём не бывало, ответил зверь.

— А как его называть?

— Вот чудные человечки! Тайное имя знаете, а как зовут папу — не ведаете! — молодой дракон хрипло засмеялся.

— А это оттого, что кто-то не только очень долго живёт, но и очень долго спит, — подал голос Стефан.

— Можете называть его Змей Горыныч, правда, это имя сказочное. Это даже не имя, а ранг.

— А у тебя есть ранг? — крикнул вдруг приободрившийся Стефан.

— Да, — потупил очи молодой зверь, — мой ранг — Равлик. У меня пока одна голова, но крылья уже есть. И огнём я скоро плеваться научусь!

— А кем же ты был в детстве?

— Лягушонком, — засмеялся дракон. — Маленьким лягушонком. Как и папа. Он мне рассказывал, что давным-давно, ещё до Великого Льда, его носил на плече великий герой.

— О! Как интересно! — сказали мужчины одновременно, и уставились вниз, вдруг осознав, что ночь прошла всего за несколько минут, а внизу уже хребёт Урала.

Прямо волшебство какое-то!

Далеко внизу две реки сливались в одну, белея заснеженным льдом. Возле места слияния, в стороне от высоких берегов, покрытых стройными соснами, стояла гора. Её крутые бока были голыми, сквозь снег то тут, то там пробивалась сухая трава, кое-где росли приземистые корявые сосны, широко раскинув ветки, овеваемые всеми ветрами. Казалось, что когда-то, давным-давно, огромный пузырь пробивался из глубин земли, но не сумел добраться до поверхности — так и застыл, превратившись в огромный курган, смотрящий лысым склоном на север. Верх горы зарос сосновым лесом, густым, тёмным. На запад от лысой горы, синими волнами, одна другой выше, чередовались увалы — покрытые лесом, они протянулись чудовищными складками с юга на север. На восток от горы тоже виднелись вершины гор, но Коттин знал, что когда-то там был берег пресного моря. Казалась, будто от непостижимо свирепого ветра в самом начале времён твердь пришла в движение, смялась, вознеся к небесам горные вершины, и так застыла. Но прошли долгие эпохи, и ветры с дождями сгладили их, прибили к земле.

Если бы на вершине горы находился путник, он бы увидел, как над лесами, заливными лугами быстро перемещалась чёрная точка. Она увеличивалась, и, в конце концов, превратилась в молодого дракона, на спине которого, словно муравьи, сидели замёрзшие люди, привязанные ремнями. Дракон на своём драконьем языке что-то радостно закричал, пошёл резко вниз, пикируя прямо на лысый склон горы.

— Как называется за место? — закричал Коттин, с трудом выговаривая слова замёрзшими губами.

Дракон, он же Равлик по рангу, укоризненно посмотрев на Коттина, молча, продолжал пикировать. Земля приближалась, корявые сосны увеличивались в размерах, стали видны каменные лбы камней, обточенные дождями, тут и там торчащие из крутого склона горы. Стефан вцепился в Мишну, забормотал какие-то молитвы. Мишна приготовилась завизжать тонким голосом.

«Это ворота», — догадался Коттин, — «Мне говорили о воротах в Рипейских горах — правда, давно».

Свистел ветер, кроны редких сосен мелькнули перед глазами, уже можно было разглядеть сухие колоски заснеженной травы. Вокруг всё вспыхнуло ярким фиолетовым сполохом, Коттин взглянул на вершину горы, она виднелась сквозь дымку — мутно, неровно, наклонно по отношению к горизонту. Дракон продолжал падать, несмотря на то, что поверхность горы мелькнула и пропала, в черную нору, где-то вдалеке светившуюся тусклым светом. Наконец, Равлик влетел в чудовищную пещеру, стены которой были покрыты каменными сосульками, переливающимися кристаллами, прозрачными стёклами слюды. В пещере было светло, но источника света нигде не наблюдалось — казалось, что сам воздух, сухой, лёгкий, светится слегка желтоватым приятным светом.

Равлик перестал трепетать крыльями, загнул хвост, плавно спланировал на берег небольшого озерца с абсолютно прозрачной водой — видимо, очень глубокого и холодного. Проехав лапами по скользкому тальку, он затормозил когтями и остановился, сразу же прижав живот к каменной поверхности и тяжело дыша.

— Ничего себе, пещера, — промолвил изумлённый Стефан, пытаясь разглядеть потолок в пятнах темноты, из которой тут и там свисали огромные сталактиты, невероятные розетки горного хрусталя и кварцевые цветы.

— Есть мнение, — промурлыкал Коттин, — что если бы какое-нибудь племя вырыло в горе глубокую нору — то ничего бы не обнаружило.

— Это ещё почему? А если бы срыло всю гору?

— Ничего, братец, ничего. Добро пожаловать в подземный мир Урала! Мы уже не в Мидгарде.

— Как? Мы на том свете? — Стефан приготовился опять зашептать мантры, но получил щипок от Мишны.

— Дядя Коттин, получается, что мы, простые люди, тоже можем попасть в иной мир? Значит, тайные тропы существуют? — спросила девушка.

— Вы же на мне сидели! А сам я — местный — волшебный, по-вашему, мне положено летать по другим мирам, в которые пока открыты двери! — подал голос дракон без имени. — Поэтому вы и попали сюда. Так что вы у нас дома, можно сказать! Прошу к столу! Эй, вы чего задрожали?

— Да мы… того… мы вроде как ничего, — ляпнул Стефан. — Это что — Мория?

— Кто тебе такую глупость сказал? — возмутился Коттин. — Мы же на Урале, а не на Оловянных островах! Это пещера Змея Горыныча!

— Тут живут гмуры, с которыми мы всю жизнь воюем. Если увидите — можете дать им по горбу. Да, кстати, та местность называлась «Вода в тумане». На вашем языке Су серт.

— Слышал, слышал, — радостно сказал Коттин, — Сысерть. Очень красивое место!

— Это середина хребта, являющегося опорным хребтом всего мира.

— Так мы что, в центре мира? — изумился Стефан.

— В центре этого мира, — вежливо ответил Равлик. — Только тут может жить Змей Горыныч, древний дракон. Он питается магической энергией, что исходит от оси, вокруг которой вращается мироздание. Ведь, без энергии ничего не может двигаться, правда?

— О, дракон без имени, конечно, правда! — Стефан полез за куском бересты, что бы нацарапать на ней мудрые слова Равлика.

— Идите в арку, что на другом берегу озера. Там увидите Змея Горыныча! — после этих слов Равлик шмыгнул в узкое отверстие меж огромными кристаллами хрусталя, растущими сверху вниз, и исчез.

— Вот интересно, а у Змея принцесса в плену содержится? — спросила, покраснев, девушка.

— Не знаю! — удивился Коттин. — Я в гостях у него не был!

— Дядя Коттин, можно спросить? Что это ты говорил про коварство Бабы Яги?

— А! Помнишь, я про мытьё в печке рассказывал?

— Конечно, помню! Я ещё подумала, что Баба Яга его не помыть и спать положить восхотела, а съесть! — засмеялась Мишна.

— Правильно подумала, — мрачно ответил бывший Кот. — Только не съесть, а в жертву принести.

— Но она, же отказала Кощею! Прогнала его! Зачем она его всё-таки вызвала? — удивилась девушка.

— Она любит не Кощея, а юного бога Агни, которым он был когда-то. Женская любовь — таинственная субстанция, — ответил древний странник, погладив Мишну по голове. — Сама узнаешь! — заявил он пророчески.

Когда путники подошли к огромной арке, их поразило, что в соседней пещере, где по достоверным данным обитал древний дракон Змей Горыныч, называвшийся этим именем согласно неведомым табелям о рангах, кто-то пел на разные голоса. Хор был небольшим, но пел слаженно, душевно. Один голос всё время забирал вверх, там давал петуха, затем спускался вниз, к басу и баритону. Было очевидно, что певцы спелись уже давно и прочно.

Коттин схватил за одежду молодых людей, выпрыгнувших было вперёд, чтобы заглянуть в проём арки, и приставил к небритому подбородку длинный палец — тише, мол! Он завёл рукой парочку себе за спину, и все медленно, на цыпочках стали красться к входу. Заглянули путешественники одновременно — втроём, краешком глаз. Причём, Стефан был выше всех, Коттин попал в середину.

Изумлённым взорам путешественников предстала пещера, ещё огромней, чем та, в которую они прибыли на спине Равлика, она терялась в полутьме — так далеко были стены. Потолок был совершенно тёмен, только несколько огромных сталактитов достигали света, выныривая из тьмы страшными клыками. В середине свода находился источник света — сияющее отверстие, из которого бил луч, достигавший каменного пола пещеры. Коттин отметил, что небо в отверстии было красноватым, неземным. А может быть, это был просто закат. Или рассвет. Какое время суток было в этом мире — не знал даже древний странник.

Посреди пещеры, возле провала, наполненного кристальной подземной водой, на каменном уступе сидел древний дракон, с именем, которое запретил произносить его отпрыск, но известный как Горыныч. Змей, согласно имеющимся анатомическим признакам. Длинные задние лапы, согнутые в коленках, Змей опустил в холодную воду. Толстый хвост, с кожистыми треугольными выростами, уравновешивал переднюю часть тела, и лениво вилял сам по себе — независимо от мыслительных процессов существа. Уравновешивать же было чего — толстое бочкообразное туловище зеленоватого цвета было награждено существенным животиком, на котором дракон умильно сложил тонкие передние лапки, можно даже сказать — ручки. Крылья серо-зелёного цвета были плотно сложены на спине, казалось, что у Змея растут два острых спинных плавника, они напомнили Коттину листья каштана, ранние, весенние, нераспустившиеся.

Но все, естественно, смотрели не на крылья дракона, а на три длинные шеи, увенчанные небольшими головами с вычурными чёрными гребнями. Головы, закрыв от удовольствия глаза, пели хвалебную песнь, причём каждую новую фразу пела другая голова, а припев пелся хором:

Я — Змей!

Я — Горыныч!

Я — Древний дракон!

Люблю я принцесс, и покушать.

Я сын подземелий,

Я мрак и огонь!

Спасайте дрожащие души!

А кто ко мне с мечом заявится —

Тот очень сильно в том раскается.

Я злой!

Я ужасный!

Не стой на пути!

Сокровищ немало в пещере.

Там царь без короны,

Здесь кот без цепи —

Беда, кто дракону поверит.

Ведь, кто ко мне с мешком завалится —

В моём желудке переварится.

Я — бог,

Правда, древний,

Забывший свой мир,

В котором я рыцарь и воин.

Даждьбожии внуки,

Сразитесь со мной!

Решим, кто принцессы достоин!

Ведь, если вы ко мне являетесь —

Назад уже не возвращаетесь!

Вдруг одна голова замолчала, насторожившись, потом повернулась к арке и открыла глаза — большие, жёлто-медовые. Страдальчески сморщилась, встряхнулась, чтобы сбить мутную слезу, осмысленно уставилась на подглядывающих путников.

— Тише, вы, песняры! — фальцетом произнесла голова. Наступила тишина. — Это кто тут к нам пожаловал?

А где Славуня?

— Мы вас приветствуем! — Коттин вышел вперёд, восхотел снять шляпу, цапнул рукой, но шляпы не обнаружил. Тогда странник поклонился, раздвинув руки в стороны и показывая ладони — дескать, вот он я, без ножа.

— Так что… это, — средняя голова икнула, две другие посмотрели на неё осуждающе. — Мы вас тоже приветствуем, — продолжила она, как ни в чём не бывало. — Огласите список гостей, пожалуйста!

— Я Коттин, бедный странник, это Стефан — мой названный брат, вот Мишна — простая девушка. Занесло нас сюда случайно, мы идём в Белозерск, поступать на службу. (Стефан заинтересованно посмотрел на Коттина).

— Да ладно врать! — хором ответили головы, возмутившись. — Мы хоть и болеем сегодня, — одна голова кивнула на большую бочку, — но не ослепли, же мы! Ты — древний кот-оборотень, мы про тебя наслышаны, парень — наследник королевского готского престола, девушка…

— Ой, извините, уважаемый Змей Горыныч! Позвольте спросить у Вас! — Мишна, горя румяными щеками, вышла вперёд, бесцеремонно перебив прозрения древнего дракона. — Что вы сейчас пели? Почему вы пели хором? Вы думаете, каждой головой отдельно, или всеми вместе? А сколько вам лет? А от кого…

— Блондинка, — простонала ближайшая голова. — Вот и пришла наша погибель. Съедим?

— Да какая блондинка! — возмутилась средняя голова, самая солидная. — Вырастет, потемнеет. В ней полярная кровь борется с полуденной. Но, южная кровь сильнее, потому как по матери… — головы что-то забубнили, зашептались, поглядывая на девушку.

— А что ты хотела спросить, когда сказала «от кого»? — прошептал Стефан на ушко Мишне.

— Кто родил Равлика! — Мишна посмотрела на юношу удивлённо. — Где дракониха, я спрашиваю? Или он сам от себя яйцо снёс?

— Никого кушать не надо! — примирительно сказал Коттин, обращаясь к дракону. — Я гляжу, ты, Горыныч, тут дурака валяешь!

— Никакого дурака я не валяю, у меня нет дурака, — заупрямился Змей средней головой. — Мы вчера отведали вина, подаренного одним знакомым. Поэтому сегодня болеем.

— Причём, они пили вдвоём, — наябедничала левая голова. — А я болею из-за них. Это вам, людям — хорошо. Выпили на троих и разошлись.

— Не верьте ей! — важно сказала средняя голова, напялив неизвестно откуда взявшуюся корону. — Она у нас в оппозиции. Видите, какая шейка тонкая? Голодает, интеллигенция!

— Не помрёт? — обеспокоился бывший Кот. — Что тогда делать будете?

— Ничего с ней не случится! Желудок-то у нас общий! Это она принципиально не ест! Так что никого я не валяю.

— Нет, валяешь! Я ведь знаю, что ты одна личность! — в свою очередь заупрямился Коттин. — А то, что три головы якобы думают по-разному — это всё обман и фокус. Нельзя верить драконам!

— Говорю же — они вчера пили, пока я думала о судьбах… эээ… народа, — настаивала ближняя голова. — Потом мы все вместе пели хором, потом лежали, опустив головы в пруд — нам было плохо, тошнило. А ты нам не веришь!

— Конечно, не верю. Кстати, кто вам принёс бочку? Не Фавн ли козлоногий?

— Ну, может и Фавн! Зачем Коттину это знать?

— А в бочке глоточка не осталось? Мне бы фляжку пополнить!

— Нет! Бочка пустая! — Горыныч оторвал толстый зад, взял пустую бочку передними ручками, постучал кулаком по дну.

— Какая жалость! Уж больно вино у него хорошее!

— Да ты, никак, тоже знаком с сатиром? — Змей уставился на бывшего Кота всеми головами, причём осмысленным взглядом.

— Наслышан! — скромно ответил Коттин.

— А где же ваша дракониха? — Мишна храбро подошла к хитрому дракону, погладила его по больной голове.

— Дык… лечится. Несчастный случай, ожоги. Пришёл я домой как-то навеселе. А жена и говорит: Дыхни!

Мишна засмеялась вместе с Коттином. Когда Коттин, державшйся за живот, разогнулся, засмеялся Стефан, что вызвало новые приступы смеха. Смеялись даже три головы Горыныча, который, по уверению древнего странника, на самом деле думает всеми головами одинаково.

— Так ты огнедышащий? — глаза Мишны округлились. — Можешь костёр без огнива зажечь?

— Костёр? Да я могу сарай спалить вместе с коровами, ты и мигнуть не успеешь!

— Нам столько жареного мяса ни к чему, — скромно ответила Мишна, потупив глазки.

Ворота в Мидгард были закрыты, и сколько Коттин не всматривался в тёмные углы огромной пещеры, нигде не смог увидеть ни малейших следов магии. Когда Горыныч дремал на своём ложе возле прозрачного провала с ледяной водой, а молодёжь спала, завернувшись в накидки, из чего можно было сделать вывод, что сейчас ночь — древний странник ушёл в дальний угол, спрятался за серый сталагмит, сосредоточился. Он потел, кряхтел, скалил зубы и корчил рожи — ничего не помогало, он всё равно оставался человеком.

Вдруг сразу с двух сторон раздались смешки, Коттин аж подпрыгнул — на него смотрели две ухмыляющиеся морды Горыныча.

— И не старайся, тут тебе не Мидгард, — заявила одна.

— Не понял, — обиделся бывший Кот. — Совсем недавно, когда боги Вальгаллы ещё говорили с нами, я спокойно оборачивался даже в Асгарде.

— Но сейчас-то они молчат? — спросил, скалясь Змей.

— И что? Мы же не в Мидгарде, а в твоём мире. Тут тоже проблемы с магией? Как он, кстати, называется, твой мир?

— Неважно, — проворчал Горыныч, — называй, как хочешь. Уралией, например. А магии тут никогда не было. Что такое магия? Это способность идти к цели короткими путями, нарушая законы данного мира. Вот, например, вчера ты ковал меч. Да-да, мне сынок рассказал. Что ты делал для этого? Топил печь, загружал руду…

— Твоя знакомая загружала…

— Славуня, что ли? Ну да, знакомая. Веков шестьдесят, — засмеялся Горыныч. — Вот, в гости ждал её, а свалились вы. Так вот — ты плавил железо, готовил сталь, ковал меч, закалял его. Долго и трудно работал. Так делать вам заповедали боги, чтоб вы не разленились окончательно. А мог бы — раз, щёлкнул пальцами, вырвал волос из бороды, или прошепелявил заклинание — и готово. Магия! Тебе приходило в твою глупую кошачью голову, что у жителей иных миров, которых вы по привычке величаете богами, есть свои боги? А у тех свои? Короче, нет тут магии в вашем понимании.

— За глупую кошачью голову ответишь, — проворчал Коттин. — А насчёт богов — думал я об этом. Но, есть и верховный Творец? Тот, кто создал всё мирозданье, все миры?

— Это непознаваемо, — хихикнул мудрый Змей. — Ибо, когда творили людей, то придумали для вас пару фундаментальных запретов. Чтобы вы помучались, — съехидничал дракон.

— Это, каких же запретов?

— Ну, скажем, первый запрет — никто не знает, что происходит с человеком после смерти. Куда уходят мёртвые? Как выглядит мир, в котором обитают души между воплощениями? Существует ли круговорот жизни, или человек более не приходит в Мидгард? А если приходит, почему ничего не помнит? Или он уходит рождаться в иные миры? Это навскидку.

— Но ведь и вы, магические… тьфу, иные существа, тоже умираете? Ведь рано или поздно умирают даже бессмертные боги? Вы тоже попадаете в миры мёртвых?

— Глупый кошак, — засмеялся левой головой Змей. — Ты разве не понял, что этот запрет относится и к нам?

— А второй? Ну, второй фундаментальный запрет?

— Второй ему подавай… Ладно, бери. Как выглядит ваш Творец? У вас, людей, богатая фантазия. Сотни учений о Творце создали народы Мидгарда. Существа иных миров тоже, кстати! К вам часто приходят по вашему зову различные высшие существа, которых вы нарекаете богами, демонами или ангелами. Но как выглядит Творец?

— По образу и подобию, — вдруг раздался заспанный голосок Мишны.

— Что ты сказала? — обе головы Змея исчезли, (а третья и не появлялась), что бы посмотреть на девушку. Коттин тоже выглянул из-за серого сталагмита, торчащим толстым столбом в каменные небеса.

— Что-то вспомнилось, — девушка тёрла глаза кулаками. — С раннего детства, что ли? Как будто кто-то мне рассказывал сказку… про нифелимов и ангелов, про девушку с острым мечом, отрубившую голову царя. Мама? Не помню…

— Не переживай, — обнял её за плечи проснувшийся Стефан. — Вот придём в Белозерск, там найдём твоих настоящих родителей.

— Вы в Белозерск идёте? — Горыныч, переваливаясь, вышел на свет, льющийся с потолка, многократно усиливающийся в отражениях тысяч кристаллов. — Что вы там забыли? Сходите лучше в Мемфис. Или в Багдад. Там тепло.

— Нам в Белозерск надо, — упрямо продолжал противоречить парень. — Так Коттин сказал. Господин дракон, вопросик можно?

— Только один, — испугался Горыныч, представляя, сколько вопросов может задать юный лесной житель.

— Вы, это, какой головой думаете? Или всеми тремя? Как это у вас получается?

— Опять! Проснулся! Тремя, тремя сразу, — блеснул многочисленными очами хитрый Змей.

— И у вас нет разногласий? А если вот та, левая, будет находиться в инакомыслии? Вы одна личность или три? Как можно одинаково думать тремя головами сразу?

— Можно! — рявкнул Горыныч, прервав поток сознания. — У тебя у самого Бог, каков? Святая троица? Это не то же самое? — щёлкнул зубами Змей. — Ишь ты, моей анатомией интересуется. Может, я вовсе спинным мозгом мыслю…

Утром, то есть тогда, когда все проснулись, Коттин пошептался с драконом, забрался по чешуйчатому боку на спину, привязался ремнём за чёрный вырост, похожий на лист. Горыныч разбежался, тяжело виляя толстым задом с коротким хвостом, тяжело взлетел, сделал круг по огромной пещере, нырнул вниз и исчез в арке.

— Куда они? — спросил Стефан, наблюдая полёт Змея.

— На охоту. За дровами. Лично я хочу позавтракать, — дёрнула плечиком Мишна.

— Так они в наш мир полетели?

— А ты хочешь жаркое из говядины, или из местной ящерицы? — засмеялась девушка, наблюдая за большой ящеркой, пробегающей по стене.

— Ой, на ней корона маленькая, золотая. Здравствуй, ящерка! Ты кто?

Ослепительная вспышка заставила молодых людей зажмуриться, потом Стефан долго тёр кулаками глаза, плевал на ладони, размазывал слезы по грязным щекам. Когда красные круги в голове поблёкли, и в узенькую щель между веками появилась возможность разглядеть, что происходит снаружи, Стефан с удивлением узрел прекрасную женщину. Её глаза сияли зелёным светом, ярким и чистым, словно изумруды. Да что там изумруды, их юноша и увидел-то впервые только в этой огромной пещере — зелёным светом, словно молодая трава, только что развернувшая свои листики навстречу яркому весеннему солнышку, после тёплого майского дождя. Они звали и обещали, внушали надежды и пленяли.

Собрав всю волю, Стефан повернул голову и посмотрел на Мишну. Девушка уставилась на гостью широко открытыми глазами, казалась, что она спит наяву. Потомок готских королей, было, сделал шаг по направлению к Мишне, но, неумолимая сила развернула его назад, в зелёную горячку изумрудных глаз красавицы. В бедной голове Стефана произошёл марш несогласных, мозг разорвало на две половины, одна часть страстно стремилась к сироте из Гранёнок, другая влеклась к странной королеве, прибежавшей ящеркой по стенам пещеры.

— Кто ты? — прошептал Стефан закушенными белыми губами, по которым стекала капля крови.

— Ты не слышал обо мне? Меня зовут Хозяйка горы.

— А меня конунг Один, — пошутил Стефан, краем глаза на мгновение взглянув на Мишну. Та по-прежнему, спала наяву, уставившись пустыми глазами на тяжёлое длинное платье королевы, выкованное из чистой меди и украшенное яркими изумрудами, кристаллами пирита и мелкими красными рубинами.

— Один давным-давно ушёл из Великой Скифии, бежал на север под флагом Сканди, — засмеялась красавица, блестя ровными изумрудными зубами. — Тогда я была хозяйкой в каждом скифском доме, грела людей огнём каждого очага!

— Кто ты? — повторил вопрос юноша в третий раз.

— Меня зовут Табити, я богиня скифов, которых ныне более не существует! По крайней мере, здесь, передо мной.

— А я, например, или Мишна? Господин Коттин говорил, что мы северная ветвь…

— Ты наполовину гот, и род ваш угас, Мишна же…

— Я здесь, — мёртвым голосом отозвалась девушка.

— Спи, не мешай, — отмахнулась древняя богиня.

— Лесная ведьма, Славуня, говорила, что увела скифов на восток…

— Она моя приёмная дочь! — строго ответила особа с золотой короной. — Когда-то, на заре времён, Славуня, великая жрица ариев, вызвала меня из моего родного мира, потому что от братца Агни она сбежала, а народ нуждался в боге-покровителе. Когда я пришла, представ перед первым поколением скифов-скитальцев, идущих из опустевшего Аркаима на Восток, то выбрала себе образ богини огня. Так Славуне было легче и теплее жить, — улыбнулась женщина.

— А как же чудь, потомки скифов? Давным-давно цвела Великая Пермь, стояли города…

— Чудь распалась на сотни племён, погрязла в лесах и болотах, скисла и заплесневела в тине житейского моря! Ещё немного и последние капли крови древнего народа уйдут в мёрзлую землю. Как ушли в пески капли крови южной чуди.

— Что такое? — удивился Стефан. — Какой южной чуди? Ещё одна веточка скифов?

— Ты не ведаешь, а древний Кот знает, — промолвила Табити, — про гору Шихан, что на самом деле есть древний курган. Давным-давно правил местной чудью князь Литвин. Его народ охотился, пас стада коров, торговал, ну и, конечно, чудские рудознатцы добывали медь. В те времена на месте Шихана были ещё одни ворота в мир Пещер, чудские старики могли заходить в наши владения, и даже подолгу жили в них, добывая самоцветы и металлы.

Однажды из степей пришёл хан Ами, позавидовал богатству чуди и напал всей силой. Началась страшная битва, в которой князь Литвин погиб, но и степняки откатились в степь зализывать раны. Княжич Дион повелел насыпать огромный курган, в который положил своего отца, спрятав в Шихан также часть сокровищ. На вершину горы поставили медного дракона — охранять покой князя Литвина. А чудь отступила к Волге, каждый день их силы таяли, и, наконец, степняки нагнали чудь и утопили остатки народа в реке, разметали кровь по ковылям и пескам.

Но, когда хан Ами попытался пробраться внутрь Шихана, то оттуда раздалось страшное шипенье — там поселился настоящий, живой Змей.

— Как страшно! Сколько крови пролито в этих горах и степях. Почему же ты здесь? Ты жена Горыныча? То-то сказки ходят, что он, коварный древний дракон, любит воровать молодых принцесс…

— Это он перед вами предстаёт трёхглавым змеем, — совсем развеселилась Табити. — На самом деле он весьма привлекательный рыцарь. Не верь всему, что видят твои глаза! Они могут существенно ошибаться… Особенно, когда смотрят на чёрные закорючки в свитках…

— Это тут причём? — проворчал Стефан, вдруг осознав, что медленно идёт за Хозяйкой, при этом он был твёрдо уверен, что женщина ни сделала, ни единого шага.

— А уж своим ушам и вовсе не верь, — улыбнулась красавица.

— Почему ты живёшь здесь, в этом мире?

— Мы неподалёку от места, где я впервые пришла к народу Мидгарда. Там, — она показала рукой на юг, — под степным ковылём покоится Аркаим. Здесь ворота в Мидгард, которые сейчас может открыть только Горыныч. Даже мне они уже не под силу.

— Что ты такое? — прошептал Стефан, изнемогавший под бременем открывшихся знаний, полностью не соответствующих прежней картине мира в голове юноши.

— Пойдём, я тебе покажу, — промолвила Табити. — Видишь эти прекрасные залы и потолки, разве в твоём лесу есть такая красота? Горы родились от подземного огня, от гнева и любви Пекельного царства. Посмотри на кристаллы — на друзы хрусталя, на сапфиры и рубины, на чудесные кубики пирита, на кровавые гранаты, на топазы и изумруды… Тебе не приходило в голову, что в твоём мире всё тленно? Сложное превращается в простое, цветущее дерево — в уголь, человек — в прах…

— Родился из праха и в прах уйду, — еле слышно прошептал Стефан.

— Это моя созидательная сила заставляет простые камни формироваться в прекрасные кристаллы, играющие всеми гранями, сияющие цветами радуги… Пойдём, Стефан… у меня есть для тебя дело…

Дракон плавно опустился на плоский камень, со спины спрыгнул Коттин, распутал ремни. На землю свалилась связка хвороста, по другую сторону — небольшой олень с красивыми ветвистыми рогами.

Коттин ещё в полёте заприметил Мишну, одиноко сидящую на камне и смотрящую в зеркальные воды озера. Странник огляделся — названого братца нигде не было видно. «Побежал по нужде в дальний угол?» — подумал Коттин и окликнул девушку. Бледная рука девушки медленно гладила пряди золотых волос, но Мишна не оглянулась, никак не показала, что услышала голос бывшего Кота. Горыныч одновременно повернул все головы и тревожно уставился на её фигурку. Коттин перепрыгнул хворост и побежал к озеру. Глаза Мишны были открыты, но живая яркая синь куда-то ушла, на дне глаз блестела голубая изморозь льда.

— Это что — магия? — крикнул Коттин дракону.

— Значит, тут была не местная, — пожал плечами Горыныч.

— Какая ещё не местная? Кто тут был?

— Кроме моей жены, тут бывать некому, — заявил Змей.

— Куда она увела Стефана? — закричал Коттин. — Ты что, своей женой не управляешь?

— Да ты не бойся! — успокоила бывшего Кота правая голова, осипшая и простуженная. — Никуда он не денется! Она ж не знала, что вы гости! Думала, вы поработать приехали… гастарбайтеры!

— Значит, она тебя не слушается, — фыркнул Коттин.

— А у тебя была когда-нибудь жена-богиня? — обиделся Горыныч. — У меня жён было немало! Я-то уж знаю! Одна была даже родственницей этой… как её… Девы Марии! Умаялся я с ней, пришлось съесть.

— Может соплеменницей? — засомневался Коттин.

— Они там все родственники, — отмахнулся Змей.

— Ой, у меня тоже был случай с одной принцессой, — засмущался Коттин.

— Сожрал? — оскалили в усмешке зубы головы Горыныча.

— Так… пошли мы гулять в лес… там я её обаял, объял, обаюнил… да, сожрал! А что? Хватит уже болтать, словно купцы на Карфагенском рынке! — закричал вдруг Коттин. — Полетели за Стефаном!

— А девушка? — кивнул головами Змей.

— Поспит, отойдёт, — заявил странник, забираясь на спину.

Змей тяжело, виляя толстым задом с коротким хвостиком, разбежался, взмахнул крыльями, Коттина окатил порыв ветра. Потом, вроде бы уже поднявшись под потолок, Змей рухнул вниз, желудок бывшего Кота чуть не выпрыгнул наружу. Наконец, часто замахав крыльями, дракон полетел вперёд, минуя зал за залом, в последний миг, находя нужную арку. Перед изумлённым взором Коттина мелькали баснословные подземные богатства. Стены были изукрашены переливающимися самоцветами, красный зал, отделанный рубинами, сменился залом с топазами, тот — прекрасными залом с картинами из малахита, повсюду висели сталактиты, с потолка росли розетки горного хрусталя. Во многих залах просматривались до огромных глубин прозрачные озёра, кое-где текли ручьи. Один такой хрустальный ледяной ручей обрывался звенящим водопадом. Из воды выглядывали слепые рыбы, открывая безмолвные рты, они провожали неслышный полёт Змея. На дне озёр плавали неведомые животные, бледно-телесные, похожие на червей, голубые крабы, с многочисленными лапками-клешнями. Один зал светился багровым сиянием, другой золотистой зарёй, третий зеленоватым успокаивающим светом. Всё отражалось в кристаллах, дробилось в мириадах граней, создавало нереальное, сказочное ощущение.

— Что это светится? — крикнул Коттин, и эхо метнулось от стены к стене, из зала в зал, повторяясь тысячу раз, удаляясь всё дальше и постепенно затухая.

— Прилетим, увидишь. Ничего необычного не замечаешь? Гмуров не видишь?

— Нет никого!

— Странно, обычно они тут всё время мельтешат. Редкие камни ищут, красивые самоцветы.

— А эти, на стенах, не редкие? — задохнулся от возмущения Коттин.

Горыныч резко спикировал вниз, нырнул в тёмную и узкую нору. Коттин поневоле прижался к спине Змея, крепко обхватил руками чёрный кожистый лепесток, росший посреди хребта. Когда бывший Кот открыл глаза, то поразился залом, намного превосходившим всё виденное до этого, и размерами и великолепием. Посреди зала стоял трон, высеченный из цельного столба малахита, на нём сидела молодая красавица, в царских одеждах из меди и пирита, с зелёными малахитовыми цветами, в плаще цвета медного купороса, накинутого поверх тяжёлого платья.

Зал был полон красивейшими и редчайшими предметами, высеченными из полудрагоценных камней — чашами и вазами из яшмы и оникса. Тут же стояли зеркала из чёрного полированного обсидиана, украшенные неотличимыми от живых, ягодами из красных рубинов, листочками из зеленоватой, в патине, меди, тёплыми аквамаринами. Над столиком из розового, живого гранита трудилась пара старых мастеров, поглядывающих на Хозяйку влюблёнными глазами, рядом с ними, прикованный за ногу цепочкой, стоял Стефан.

— Стефан! Мы здесь! Сейчас мы тебя спасём! — закричал Коттин, прижимаясь к спине Горыныча.

— Кто ты? Зачем меня спасать? — вялым монотонным голосом ответил Стефан, сразу же потеряв интерес к страннику, и опустив взгляд к столешнице, которую полировал бархоткой.

— Тебя ждёт Мишна! — крикнул Коттин, выхватывая меч Индры, вспыхнувший в присутствии богини ярким светом, тёмные жучки божественных значков побежали по его лезвию быстрее, веселее.

— Это мой мастер! — глубоким красивым голосом произнесла богиня, — Здесь, в Азов-горе, всё моё! — Табити широким жестом обвела сверкающий зал.

— Да, это дом моей королевы, — шепнул на ухо Коттину Горыныч левой головой.

— И ты, конечно, поругаться с ней можешь, но биться за нашего человека не станешь? — Коттин помахал сияющим мечом.

— Глупый кошак, — прошипел Змей правой головой, — она ж богиня! Куда ты лезешь? Посмотри…

Коттин оглянулся: по углам копошились гмуры, они злобно смотрели на бывшего Кота, показывая ему короткие дротики, явно ожидая приказа о нападении на незваного гостя. Коттин принялся чрезвычайно быстро переписывать сценарий общения с Хозяйкой.

Он небрежным жестом закинул меч за плечо, в ножны, сделал несколько шагов в сторону, наклонился над чудесным кустиком, внимательно разглядывая филигранную работу неведомых мастеров. На тонких чёрных веточках кустика, среди медных, зеленоватых листиков, нежно, чуть слышно звенели золотые цветочки. От них шло слабое золотистое свечение, наполнявшее огромный зал, в силу их неисчислимого количества. Маленькие колокольчики гроздями усыпали кусты, кое-где вместо цветочков висели соплодия круглых белых ягод, сотворённых из жемчуга, от них шёл трепещущий свет.

— У тебя, благородная Хозяйка, и по золоту есть мастера? — притворно масленым голосом промолвил древний странник. — Правда ли, что золото — это не только серый песок в лесных ручьях, но и сияющие жужелки в кварце?

— Здесь, в пещере нет золотой жилы, — оттаяла чуть-чуть Табити. — Ты видел огромные муравейники там, наверху, на Азов-горе? Мои муравьи ищёт крупицы золота, и несут вглубь земли, в пещеру.

— Как же они проходят сквозь грань миров?

— Здесь сохранилась маленькая норка, как раз кролик пролезет.

— Твои муравьи размером с собаку? — Коттин показал руками размеры маленького пса.

— Ну, зачем ты это спрашиваешь, Коттин? — вдруг забеспокоился Горыныч. — Неужели ты не знаешь, что муравьи вырастают в пути, вместе с золотой крупинкой на лапке?

— А Змей золото копит, да трясётся над ним, — довольно хихикнула Хозяйка.

— Настоящий дракон должен корпеть над золотом! — авторитетно заявил бывший Кот. — И не только над муравьиным, но и над отнятым у всяких там королей, императоров, султанов, падишахов…

При этих словах Горыныч забеспокоился ещё больше, он начал судорожно озираться по сторонам, толстые зелёные губы на средней голове мелко задрожали.

— Где эти противные гмуры? — наконец, закричал Горыныч. — Куда они подевались? Только что были здесь и вдруг исчезли! Пригрела тут всякое подземное отродье!

— Не смей порочить моих слуг! — гневно закричала Табити, сверкая зелёными изумрудами глаз.

— Да они, никак, отправились воровать моё золото! Это что, спецоперация?

— Тебе, значит можно воровать принцесс и золото, а моим слугам нельзя? Негодяй! — Табити окуталась языками пламени, показывая свою изначальную, огненную природу.

Змей плюнул в жену тонкой сияющей струёй огня, отступил на шаг, чтобы набрать в могучую грудь воздух, плюнул огненным смерчем уже из трёх голов. Табити закружилась, поднялась в воздух, пламя вокруг её фигуры окрасилось в желтоватый цвет, в нём замелькали красные саламандры, ящерки метались вверх и вниз, все до единой в крошечных золотых коронах, с длинными огненными хвостами. Платье медного цвета с зелёными малахитовыми цветами превратилось в крутящийся колокол, в огненный вихрь. На мгновение в этом мельтешении ящерок бывший Кот увидел, а может быть, ему показалось, что и сама Хозяйка медной горы превратилась в зеленоватую ящерицу. Странник перевёл взгляд на Горыныча, и отступил на шаг — огромный рыцарь в чёрном и красном, с резкими чертами лица, стоял и смотрел на Табити, придерживая рукой в перчатке чёрный меч немыслимых размеров. Бывший Кот зажмурил глаза, а когда открыл — перед ним по-прежнему плевался огнём трёхголовый Змей.

Коттин прилёг на зелёный, отполированный до блеска столик, с огромным удовольствием наблюдая семейные трения королевской четы. Когда пыл страстей вокруг него пошёл на убыль, план дальнейших действий вполне созрел в голове бывшего Кота.

— О, королева! Хозяйка горы! Богиня! — завопил Коттин, подскакивая к медленно остывающей в буквальном смысле красавице.

— Что ты хочешь, мошенник? — несколько раздражённо спросила та.

— У вас вот тут… ручка… и тут — пятнышко на накидке, — Коттин подхватил нежную ручку богини, указывая ей на пятно копоти.

— Вот, ведь, пекельное царство. Два часа оттирать, — проворчала Табити.

— Что вы, что вы! У меня в мешке есть Нечто! Вам понравится! — хитрый оборотень залез рукой в свой заплечный мешок, долго там шарил, наконец, вытащил на свет, чудно благоухающий шарик розового цвета.

— Что ты там припас, хитрый Кот? — надменно спросила богиня, протягивая руку к предмету.

— Это мыльный шарик. Причём не из мыльного корня, из которого варили мыло доблестные скифы, — заявил Коттин красавице, наблюдая, как Горыныч перекусывает правой головой цепочку на ноге Стефана, совершенно обалдевшего от увиденного. Прочие же мастера попрятались за каменные заготовки, и лишь изредка выглядывали, чтобы посмотреть, чем занимаются небожители.

— Покажи, — потребовала Табити, сойдя с престола к прозрачному ручейку и набрав в ладони воды. Коттин подскочил к Хозяйке, и, когда она плеснула воду на руки, подал ей мыло.

— Этот шарик изготовлен по рецептам египтян, которые варили мыло ещё до твоего прихода в Мидгард, — поведал Коттин. — Они собирали по берегам пустынных озёр щелочные соли, смешивали с жиром, нагревали смесь до получения мыльного раствора. Это новшество переняли шумеры, они смешивали древесную золу с кипящей водой, вливали туда бараний жир или пальмовое масло, и также получали мыльную массу.

— Те народы — не арии, они полуденной крови, — Табити, забыв свою огненную природу, плескалась в мыльной воде, отмывая копоть и накипь.

— Римляне мыло называли сапо, по имени горы, на которой совершались жертвоприношения богам. Смесь из растопленного бараньего жира и древесной золы жертвенного костра смывало дождем в глинистый грунт Тибра. Женщины, стиравшие белье, обратили внимание, что благодаря этой смеси одежда отстирывается значительно лучше. Они стали использовать «дар богов» не только для стирки одежды, но и для мытья тела, — Коттин посмотрел на Горыныча, тот заталкивал головами плохо соображающего Стефана на спину.

— Тоже мне, чистюли, — хмыкнула Хозяйка. — Люди могут подумать, что до твоих римлян все ходили грязными, как свиньи.

— Что ты, великая, — замахал руками, бывший Кот. — Все народы Мидгарда любят мыться! Правда, моются они, используя щёлок, а кто-то обходился бобовой мукой, клеем, пемзой, ячменной закваской или глиной.

— Глиной! — ещё более развеселилась Табити. — Да скифские женщины делали моющий порошок из древесины кипариса и кедра, а не из какой-то закваски! Они смешивали его с водой и ладаном. Полученной нежной мазью, имевшей тонкий аромат, натирали тело. Затем удаляли раствор скребками, и кожа становилась чистой и гладкой.

— А в Европе и вовсе не моются, — вдруг громко сказал Стефан, сидя на спине Горыныча. Все повернулись в его сторону, по лицу Табити пробежало раздражение. — Грешную плоть мыть незачем! — продолжал говорить в полусонном состоянии юноша. — Если, только — господам дворянам, да и то раз в год. Мне мой отец, Никон, рассказывал…

— Лови их! — закричала в гневе богиня своим мастерам и немногочисленным гмурам, но опоздала. Её крик ударил в спину невероятно быстро убегающего Коттина. Когда Табити сделала шаг, бывший Кот, уже вцепился в ремни на спине Змея, и хитрый Горыныч взмахнул огромными зелёными крыльями.

Древний дракон с запретным именем скользил по залам, нырял в низкие арки, едва не задевая крыльями огромные каменные сосульки. Коттин затянул ремни на поясе Стефана, вцепился в чёрный плавник на спине Горыныча. От ветра трепетали белые волосы, слезились глаза.

— Куда спешим? — заорал он в сторону вытянутых шей дракона, — Пожар на палубе?

Одна голова повернулась назад, прошипела, плюясь, — Там спрятано моё золото. Проклятые гмуры давно охотятся за ним!

— Не стыдно тебе, земноводный! Там наша Мишна, не мужчина, если ты заметил, а молодая девушка! Она пребывает в шоке от встречи с твоей супругой! А ты всё про золото, да про золото!

— Заметил! — огрызнулся Змей. — Но от встречи с Табити все пребывают в шоке, — голова снова повернулась вперёд.

Нырнув особо низко, едва не пропахав брюхом каменный пол, (Коттин понял, что они прилетели), Горыныч ворвался в свой жилой зал, где он пел хором, сидя на камне у прозрачного озера. Через секунду Коттин уже отвязывал Стефана, ругаясь на своём древнем наречии, наконец, плюнул, выхватил из-за пазухи драгоценный кинжал, перерезал ремни. Стефан сполз на землю, потом поднялся, постоял на ногах, шатаясь, и сел на камень. Коттин бегло взглянул на лицо — ему показалось, что парень постепенно приходит в себя. Ну и славно.

Вдруг раздался пронзительный визг, все одновременно посмотрели в сумрак возле дальней стены — там кто-то копошился, дрался, вернее, лягался и дёргался.

— Проклятые карлики нашли вход в тайник! — заорал Горыныч, расправляя крылья.

— Они украли Мишну! — вторили ему в два голоса Коттин и пришедший в себя Стефан.

В тот момент, когда Змей сделал первый взмах, в обрывки болтающихся по бокам ремней вцепился Коттин, за его ноги схватился Стефан и в мгновение ока они поднялись в воздух. Однако их полёт длился лишь несколько мгновений, которых, впрочем, хватило, чтобы Горыныч перелетел озеро и свалился всей своей массой на отряд гмуров, ощетинившихся короткими дротиками. Когда ноги Стефана потащились по земле, Коттин отцепился от ремня, и они покатились в толпу карликов, трое из которых пытались связать лягающуюся и орущую девушку. Коттин, не успев встать, побежал на четвереньках, выхватывая на ходу меч, и гмуры, побросав дротики и верёвки, в ужасе расступились перед ним. Вслед за странником бежал Стефан, озирая пол на предмет чего-нибудь тяжёлого. Какой-то старый гмур с седой бородой, в красном вязаном колпаке, громко закричал, маленькие люди остановились, потом неохотно пошли в атаку. Началась свалка с маханием острыми предметами. Мишна, оставленная карликами, освобождалась от верёвок острыми зубами. Порвав последнюю верёвку, девушка наклонилась и что-то подобрала.

За её спиной толпа гмуров, огромной оглоблей, непонятно откуда притащенной, пыталась отвалить от стены камень.

Горыныч, увидев, что его древние враги, маленькие охотники за золотом, нашли вход в потайную пещеру, закричал всеми глотками, растопырил крылья и, оскалив зубы, бросился на гмуров.

Коттин крутил над головой мечом, отрубая бронзовые наконечники копий, Стефан швырял в толпу гмуров камень за камнем. По лбу его текла кровь, кто-то из маленьких бойцов дотянулся до юноши. По полу, залитому лужами крови, ползало несколько гмуров, один зажимал обрубок руки, дико скуля и вращая глазами. Коттину показалось, что в мешанине тел он разглядел пару трупов. Сам он был несколько раз поцарапан, по руке текла струйка крови.

Карлики вдруг громко заорали — камень покатился со своего природного ложа, открыв ход в потайной зал. Толпа грабителей, с зажженными факелами побежала в тайник. Змей громко каркнул, взмахнул крыльями, сметая противников, нырнул в пещеру. Гмуры, сражающиеся с путниками, повернулись и побежали за Змеем.

Посреди зала, в свете факелов сияли сокровища Горыныча. Россыпи монет, золотые кувшины и блюда, ларцы, полные рубинов и сапфиров, золотые ложки и братины, ендовы и пиалы призывно сверкали. Поверх лежала пара золотых корон — всё это древний Змей похитил и хранил в пещере. Гмуры, вбежав в зал, оказались в сложном положении — спереди на них нападал дракон, шипя и плюясь огненными сгустками, сзади карлики были вынуждены обороняться от меча Коттина. Стефан подхватил оглоблю и неловко тыкал ей в толпу, даже Мишна кидалась камнями, а особо наглым гмурам доставалось сапогом.

Наконец, оставив пару мёртвых сородичей, подхватив раненых, похватав всякую мелочь — кто монетку, кто ложку, и жадно рассовав их по карманам, гмуры бросились бежать, ловко проскакивая между людей, уворачиваясь от оружия бывшего Кота и дубины Стефана.

Бойцы уселись на землю, пытаясь отдышаться, утирая кровь и пот. Мишна полезла, было перевязывать голову юноше, они стали о чём-то горячо шептаться. Горыныч тяжело дышал, бока его раздувались, как у сытой коровы, все три головы вывалили чёрные языки. Только-только все начали приходить в себя, как Змей вдруг философски заметил:

— Старик, так что, мы спасли твоего парня?

— Этот парень — мой названый брат. Да и за тебя кровь пролил.

— Да, я вижу, — задумчиво промолвил Змей, — но тут дело вот в чём.

— В чём тут дело, земноводный? — насторожился Коттин, слышавший немало историй про коварство древних драконов. — Кстати, ты маньяк…

— Почему это? — вскинулся Змей.

— В пещерах этого золота с камнями под завязку…

— Ты ничего не понимаешь в эстетике! — возмутился Горыныч. — Мне ж главное — красота и мастерство!

— То есть — украсть и ограбить. Да и самоцветы принадлежат Табити, — съязвил Коттин.

— Сдаётся мне, что с моей жёнушкой мне уже не жить.

— Кто вас поймёт, я ведь разбираюсь только в повадках людей. И то — не всех, — ответил Коттин, пытаясь понять, куда клонит Горыныч.

— А поэтому… — начал, было, Змей, и остановился, заметив, что рука бывшего Кота потянулась к рукояти Индры.

— Говори, говори, древний, — промурлыкал Коттин.

— …моей женой будет вот эта девушка, — продолжил Горыныч, облизнувшись на Мишну.

— Скорее хмель потонет в воде, а камень поплывёт, — спокойно ответила девушка словами древней формулы.

Горыныч развернул во всю великолепную ширину зелёные крылья, вытянул шеи вверх и начал приподниматься над тремя жителями Мидгарда. От факелов, догорающих на камнях, по стенам пещеры поползла ужасная чёрная тень. Тень коварного дракона, который, как догадывался Стефан, а Коттин и вовсе был уверен, был не совсем драконом. Люди попятились, отступили в зал, прижались к берегу озера. Меч Коттина засиял, юноша сжал окровавленную оглоблю, все замерли.

— Когда начнётся месилово, не забудь прихватить окорок — перед тем, как мы сбежим, — прошептал Коттин напрягшемуся Стефану.

— Я два возьму, — шевельнул мертвенно-бледными губами потомок готских королей.

Вдруг откуда-то дохнуло ледяным холодом, потрясённые люди увидели, как на их глазах вода в озере стала покрываться корочкой льда. От дыхания пошёл пар, Мишна съёжилась, подобрала плащ, закуталась в него. Горыныч беспокойно заозирался, глаза его странно загорелись, передние лапки задрожали.

Прямо из каменной стены, изукрашенной малахитом и хрусталём, показалась чудовищная голова змеи. Её глаза, жёлтые, с продольным зрачком, смотрели гипнотически, огромные белые клыки сияли, чёрный раздвоенный язык стремительно выстреливал и прятался назад, в пасть. Горыныч забеспокоился, сделал шаг назад. Гигантская змея, кольцо за кольцом, всё выползала, словно нож из масла, из вековечного камня, громоздясь всё выше и выше в огромной пещере Горыныча, который вдруг стал мелкой ящерицей по сравнению с незваным гостем. Покачивая головой, змея прошипела на языке древнего племени Коттина:

— Вы враги этого дракона? Не бойтесь… я тоже его древний враг. Забирайтесь ко мне в пасть, держитесь за клыки… шшшшшш… маленькие людишки… я вас не съем.

Коттин, завернувшись в куртку, не забыв схватить мешки, подталкивая в спину обезумевших от ужаса молодых людей, забрался в пасть Великого Полоза. Пнув Стефана с окороками, бывший Кот кинул ему ремни, сам стал деловито привязываться к огромному клыку. Наконец, пасть захлопнулась. Полоз прошёл сквозь воду, замерзшую от его прикосновения, проник, кольцо за кольцом, в каменное дно озера. Наконец, кончик хвоста чудовищной змеи исчез, оставив в пещере недоумевающего Горыныча.

Сундук первый Доска десятая

Раздался оглушительный грохот падающих камней, Великий Полоз вынырнул на поверхность. Огромная пасть открылась, ошеломлённые люди, перерезав ремни, вывалились на подтаявший снег. Яркий свет ослепил путников, уже привыкших к темноте. Коттин плюхнулся на живот, проехал несколько метров, воткнулся головой в сосну. От удара сосна вздрогнула, за шиворот бывшему Коту упал ком снега, до того мирно дремлющий на колючей ветке. Через секунду в Коттина въехала Мишна, изо всех сил вцепившись в накидку, чуть было не взлетевшую выше головы. Ещё через мгновение откуда-то сверху выпал Стефан в обнимку с окороком. Второй окорок во время подземного путешествия бросили в пасть Великого Полоза, так как из тёмного нутра, оттуда, где прятался длинный и чёрный раздвоенный язык, потекла вязкая слюна, пошла пена, начала жечь кожу, лезть в глаза. Окорок скользнул внутрь, Полоз дёрнулся, приостановился, затем с удвоенной скоростью заскользил к неведомой цели.

Выплюнув путников, Полоз вытянулся вверх, восстав выше самой высокой сосны, потом рухнул вниз, в каменные глыбы — кольца змеиного тела взгромоздились одно на другое, пошли на убыль — змея уползала в гору. Наконец, Великий Полоз, реликт древней эпохи, исчез в подземных глубинах.

Путники тяжело дышали, раскрыв рты после смрада змеиной пасти. Коттин надсадно кашлял, пытаясь выплюнуть тягучую едкую жидкость, в которой перемазался с головы до пят. Стефан тёр глаза, Мишна дёрнула его за рукав — не три, хуже будет. Вдруг она вскрикнула, указав рукой на каменную стену — там вилась наледь, голубая, пузырчатая.

Коттин всё понял, пошатываясь, побрёл к стене, достал меч, ударил по льду — оттуда сразу же брызнула родниковая вода. Промыв ледяной водой лицо и руки, бывший Кот принялся поспешно разжигать огонь — пальцы покраснели и распухли, не слушались, но, слава небесам, веток и сучьев под ногами было предостаточно, а огниво работало исправно.

Древний странник согрелся, обежал вокруг костра, огляделся — внизу не видно ни троп, ни дымков, вокруг поляны не было ни одного следа человека. Молодые люди грелись в работе, девушка таскала в костёр тонкие сухостойные сосёнки, юноша пытался приладить мясо на каком-то подобии самопального вертела. В принципе, жизнь налаживалась — все путники были живы, здоровы, ничего не потеряли, никакие существа с божественными или иными сверхъестественными функциями поблизости не отирались. Отлично!

— Мишна, ты оставайся у костра, никуда не отходи, бродит где-то тут один… волколак. Да смотри, поворачивай мясо-то! — Коттин был настроен благодушно, несмотря на то, что в животе у него урчало — два дня голодовки не каждому по нутру.

Девушка улыбнулась, бывший Кот заметил на её губах жирный блеск — не удержалась, куснула сырое мясо, — Далеко ли собрался, господин Коттин?

— Здесь, рядом. Надо оглядеться, понять, куда мы попали.

— А почему Великий Полоз воюет с Горынычем? — опять начала было задавать вопросы Мишна.

— Да он не воюет. Просто змеи питаются лягушками, — ответил Коттин. — Полоз существо древнее, когда он был молод — на Земле жили боги и титаны, людей ещё не было. Вот и решил защитить нас, маленьких, от бывшего лягушонка.

Оказалось, что Великий Полоз вышел на поверхность Мидгарда у вершины горы, одиноко стоявшей на плоской равнине. Еловые леса темнели большими мрачными массивами, сосновые радовали глаз красноватыми стволами, светлой хвоёй, да и росли сосны просторно, не мешая друг другу. Тут и там сквозь слой почвы, состоящей из перегноя трав, мха и хвои, торчали омытые ветрами валуны, светлые, местами молочно белые. Коттин присмотрелся, достал меч, ударил по камню. Посыпались искры, от камня откололся стекловидный кусок, с неровными острыми краями.

— Смотри, Стефан, какой кварц! Жаль, его в дело не приспособишь, разве что кварцевыми гальками капусту в бочках давят.

— Да, это не хрусталь, — ответил Стефан, вспоминая богатства пещеры Хозяйки. — Говорят, из хрусталя вырезают чаши, кружки и бокалы

— Даже дороги кварцем не мостят — лошади ноги режут. Вот, незадача.

— Ну, какие тут дороги! Мы же, чудь — мы ходим тайными тропами, да по зарубкам.

Наконец, вершину обошли, подтянулись к месту появления из глубин. Здесь гору словно взорвало изнутри, кварцевые глыбы разлетелись веером, их припорошило инеем, образовавшимся от древнего существа.

— Отчего от Полоза вода замерзает, Коттин?

— Не знаю, — буркнул бывший Кот, так как не очень любил признаваться в собственном неведении. — Наверное, это связано с передвижением сквозь камень. Это даже не магия, это что-то невообразимо древнее, пришедшее из других времён. Законы там другие.

— А где же мы пролезли в наш мир? — хлопнул себя по лбу Стефан.

— Великий Полоз наверняка знает о разрывах мирозданья где-то глубоко под горами. Во всяком случае, те ворота, через которые мы влетели в пещеры Горыныча на Равлике — на сегодняшний день единственные, мне известные.

— А что будет, если кто-нибудь начнёт копать тут яму, и найдёт ворота между мирами? — стал фантазировать юноша, глядя преданными глазами на названного брата.

— Ой, не говори глупостей. Начнёт копать тут, в этой глухомани? Зачем? Каменное масло, олеум, что ли черпать? Чёрный уголь искать? Кому это надо? Вон, вокруг сколько леса! Надо же, придумал! Смех, да и только!

Вдруг Коттин наклонился, замер с куском кварца в руке. Стефан подбежал, жадно взглянул на находку — в кварце просвечивало жёлтым яйцом золотое пятнышко. Бывший Кот положил кварц на глыбу, ударил камнем — золотой слиток, выпавший из камня, быстро перекочевал во внутренний карман куртки древнего странника. Стефан позвал Мишну — костёр просвечивал неподалёку, втроём путники долго искали золотые слитки, нити и капли.

— Слышал я, но не верил, — приговаривал довольный Коттин, — что в том месте, где Великий Полоз выходит на белый свет, в камне появляются золотые жилы. Вот свезло, так свезло! — прищурившись, продолжил древний Страж. — Про эту жилу я предлагаю всем молчать! Понятно?

* * *

Путники отдыхали у раскалённых углей, лениво пережёвывая мягкую оленину. По каким-то неведомым приметам Коттин определил, что стольный град Белозерск находится на расстоянии трёхдневного перехода на юг, и в данный момент излагал план действий.

— Сначала пойдёшь ты, Мишна. Скажешь, что Гранёнки погорели, и что ты испугалась и ушла. Долго скиталась по лесам, и вот вышла в окрестности Белозерска.

— Не поверят, скажут — в зимнем лесу не выжить.

— Вот тебе огниво, смотри, не потеряй! Скажешь, это вещь твоего дядьки, что угорел при пожаре. Ещё скажешь — убила палкой глухаря, растянула еду на неделю.

— А если про Гранёнки спросят — как там было?

— Избы сгорели, все кто живы, остались — разбрелись кто куда. Так всегда бывает — поверят!

— А дальше?

— Просись в служанки или на кухню. На княжий двор не суйся без надобности, там добры молодцы — жеребцы ещё те. Да не красней, взрослая уже девица.

— А мне что делать? Наниматься в дружину? — горячился Стефан.

— Да подожди ты, не лезь вперёд батьки в пекло. Город обойди, зайдёшь с юга. Скажешь, как есть — я такой-то, иду с дальних выселок. Там действуй по обстановке. Возьмут при дружине лошадей чистить — иди, работай. Наверняка твоего отца, Никона, при дворе знают, купцы ведь не только торгуют, они и… про разных людей князю рассказывают.

— А если я там встречу Мишну?

— Сделайте вид, что только познакомились. Ну, там, любовь-морковь… присматривайте друг за другом. Стефан, ты отвечаешь за неё!

— Всё понял, Коттин, я справлюсь!

— Ты за ним тоже присматривай, как бы его там не обманули! — прошептал Коттин на ушко девушке, чтоб не слышал названый братец.

— Да, господин Коттин, я присмотрю. Если что — до княгинь доберусь. А когда сам пожалуешь?

— За меня не бойтесь! Меня никто не знает, кроме вас, да семьи Никона. С Никоном у нас кровный договор, а Кика… наверняка мертва.

— Угу. Никто, как же. Гмуры, Горыныч, Баба Яга, Табити и прочие…

— Так, то ведь не люди! — удивился бывший Кот. — Сейчас трудные времена — все по глухим углам хоронятся, под пнями да корягами прячутся, мышиного писка боятся. Да и зачем им меня выдавать? Да, кстати, а кто у нас нынче князь?

— Князь у нас Чурило пресветлый, все об этом знают, — рассеяно ответил Стефан. — Ах, да, забыл, прости.

— И что наш князь?

— А что князь? Я его видел? Нет. Мы и не ведаем про него ничего. Так, князь и князь… Наше всё. Великий, светлый. Он сказал — мы сделали. Нечего тут рассусоливать! — Стефан показал кулак, видимо, подражаю отцу.

— Хорошо, Стефан. Молодец. Всё понятно. Характеристика власти исчерпывающая, — Коттин погладил юношу по светлым спутанным волосам.

— А, зачем это тебе, господин Коттин? — подала голос Мишна.

— Зачем мы идём в Белозерск? Я правильно понял истинный смысл вопроса? Стефан, что скажешь?

— Дык, работать, наняться…

— Запомните, дети! Мы идём в столицу, чтобы завоевать и перевернуть мир! Задача ясна?

— Здорово, Коттин! Пошли уже! — потирая руки, Стефан вскочил, готовый отправиться в поход.

— Стой! Сначала Мишна! Уже забыл?

— Ничего я не забыл! Да я их там всех переверну! Мишна, ты ещё здесь?

— О боги, что за дружина у меня! — Коттин возвёл очи к небесам.

— Дружина, как дружина! А то — вон что везде творится! Пьянствуют, развратничают, простой народ обирают! — глаза юноши горели в сумерках.

— А ты много видел этого «везде»?

— Как же! Вон, Гранёнки-то… Что делается! Пора уже всех вести к истинному учению, в новый мир!

— Что, ты и поведёшь?

— А почему ж не я? Вот, научусь писать на латыни и греческом языке, а то готский сейчас мало кто понимает…

— Тогда сделаем так. Золото сдать! Вот в этот карман, пожалуйста! А то здесь новый мир ещё не построен — пришибут за слиток!

Неподалёку от истока реки Шексны, богатой золотой стерлядью, на правом берегу стоит древний град Белозерск, столица князя Чурилы. Словене называют город Белоозеро, а чудь — как положено, правильно.

Над рекой раздаётся гулкий стук подков — по льду бегут резвые лошадки добрых молодцев, сопровождающих купеческие сани в связку — научились у варягов, лешие! В передних санях лежит немолодой человек, весь в чёрной бороде, с хитрыми и умными карими глазами, что пронзают до глубины души. У гостя на коленях невиданный инструмент с серебряными струнами, купец перебирает их толстыми пальцами, что-то протяжно поёт на булгарском языке. Сани загружены тюками, мешками, коробами. В санях сидят помощники булгарского гостя — молодые чернявые парни, бородатые, усатые, брови вразлёт. Они смеются, поют песни, говорят что-то смешное, легко переходя с булгарского языка на чудские наречия, с чудских наречий на славянские диалекты. В середине каравана — крытые сани, в них, по слухам, две жены Бабая. Добры молодцы, гарцуя вдоль санного поезда, стараются хоть одним глазком заглянуть под полог — на там только закутанные в шубы женские фигуры, на лицах накидки. Однако, кто-то из охраны клянётся, что узрел чёрные, как ночь, глаза одной из женщин.

— Бабай-ага! — закричал Литвин, старший над княжескими дружинниками, сопровождающими булгарского гостя от самого волока. Там служба — летом волокут лодки с Кубенского озера в Шексну, и заодно собирают серебро в казну, а зимой просто берут подорожную и торговую подать.

— Вай, что кричишь? — добродушно отвечал Бабай, прервав песню.

— Скоро прибудем! Езжай прямо на торговую площадь, там договорись с местными о проживании. Потом приходи на княжью поварню, я тебя в корчму сведу.

— Спасибо, дорогой. С ближними своими людьми и приду. Буду про город Булгар рассказывать, про то, как мы со степняками торговлю вели, как путешествовали по булгарской Волге, что зовётся Итиль, по Шексне, по Кубенскому озеру…

— Да ты, Бабай, что видишь, о том и поёшь, — засмеялся Литвин. — Только, я слышал, что Волга — река скифов, сарматов, ариев, а не булгар.

— Есть такое немножко. Наш народ поселился в тех краях недавно, место было спорное, мы сторговались с местной мордвой, заложили город. Теперь нас, булгар, соседи называют волжскими татарами.

— Запомню, Бабай-Ага, но всё равно забуду, — засмеялся Литвин. — Чудесные вещи и волшебные небылицы привёз?

— Приходи, дорогой, всё покажу!

— У нас тоже мастера драгоценные украшения делают, не хуже ваших! Женам своим что-нибудь купишь!

— Обязательно куплю! Жёны у меня обе любимые, одна красавица, другая умница. Недавно женился, однако. Слушай, господин Литвин, а есть ли другие реки и волоки в княжестве? Или это секрет? — внезапно переменил тему булгарский гость.

— Да почему секрет? Как можно спрятать реки? Опять же, купцы по ним ходят, торг ведут.

— Расскажи немного, пока не доехали! Мне для торговли надо! А потом, за чашей эля, я попробую карту нарисовать.

— Твой бог разрешает тебе эль? — засмеялся Литвин.

— Так мы же ночью, когда Аллах, милостивый, милосердный, спит. Нальём в кувшин, а не в пиалу…

— О! Тогда, выходит можно! — Литвин от смеха чуть не свалился со своей рыжей лошадки. — Слушай, сюда, мил человек!

— Слушаю, господин, я весь во внимании!

— Ты, конечно, понимаешь, что любой волок или даже волочок — это водораздел.

— Конечно, господин Литвин. Волга с притоками течёт на полдень, в полуденные страны, а Сухона, по которой мы проделали часть пути — на север.

— Да, это все купцы знают. Стольный град Белозерск расположен в пересечении древних торговых путей. Вся земля, что на север от столицы, называется Заволочье, туда входят земли Двинские, Мезенские, Печорские. Кончается та земля Белым морем, весьма богатым красной и белой рыбой, морским зверем — тюленем.

— Не этот ли зверь даёт чудные костяные рога?

— Нет, — взмахнул варежкой Литвин, — клыки дают моржи. Прекрасная кость для резьбы!

Живут по берегам того моря самоеды да зыряне стойбищами. Море огромно, много рек проложило путь на север, много путей ведёт к его берегам. Если идти из Шексны в Белое озеро, то по реке Ухтомке, волоком из озера Волоцкого в Долгое, а там по реке Модлоне — попадёшь в озеро Вожже. Затем по реке Свидь в озеро Лача, и по Онеге прямо в море. А если пойдёшь из Белого озера по реке Ковже, то иди до волока в Вытегру, что впадает в огромное Онежское озеро, далее по рекам Водле, Череве, другим волоком опять в Волоцкое озеро, и по реке Поче, через Кенозеро и реку Кену опять в Онегу. Ну, это понятно, для чего другой путь — там другие племена живут.

— Вай, дорогой, рисовать надо…

— Это, если на запад идти. Можно и на восток. Иди вниз по Шексне, далее притоками, волоком через Славянское озеро до Кубенского, далее по Сухоне, по Северной Двине — опять же, до моря. А хочешь, иди в Мезенские земли — по Вычегде, Яренге, там длинный волок в реку Вашку и по ней в Мезень. А короткий — это по реке Вымь, по её притоку Елве, там малый волок в Ирву, и далее в Мезень.

— Я хоть и певец, но запомнить даже мне трудно…

— Ерунда, Бабаюшка! Коран наизусть ведь выучил?

А дальше на восток лежат земли Печорские! Идёшь по Вычегде, по её притоку Чери, там совсем короткий волок в Ижму, и по ней в Печору. Ещё есть волок, более длинный, между притоком Печоры Мылвой Северной и притоком Вычегды — Южной Мылвой. А ещё существует много поперечных волоков, чтоб до верховий не тащиться — из Северной Двины через приток Пукшеньгу в Пинегу, — всадник весело улыбался белозубой улыбкой, щёки его цвели розовыми цветами.

— Ой, помедленнее можно?

— Я и говорю — с Пинеги через Ежугу, с неё волок на Вашку, далее в Зырянскую Ежугу, и в речку Мезень. А хочешь дальше — найди реку Пезу, волоком через Волоковые озёра в Цильму, приток Печоры.

— Да как я отличу эти реки одну от другой!??

— Никак, естественно, не отличишь, если не местный. Если запутался, то лучше иди с Мезени в Печёрскую Пижму и далее в Печору. О! Там есть волок даже за Каменный пояс. По притоку Печоры — Щугору, иди до реки Волоковки, там трудный волок, как ты уже догадался, он идёт в Северную Сосьву, а оттуда прямиком в могучую Обь. Если же хочешь полегче волок — то через Щугор в речку Илыч… но там уже море не Белое, а Карское, к ариям ведущее….

— А-а-а-а-а-а! — Бабай бросил струнный инструмент на пол, залез с головой под медвежий полог. — Спасите! Помогите! Мезень! Щугор! Я уже ничего не понимаю!

— Тут тебе дорог нет, тут везде вода. Видишь, какая паутина? И все волоки работают, все реки проходимы — зимой по льду и по воде летом! — довольный Литвин, подмигивая еле сдерживающим хохот дружинникам, отъехал в сторону.

— Слышь, Грубер, пей пиво-то, — скороговоркой пропел юркий управляющий Долгодуб, порхая вокруг грузного краснорожего повара.

— Да пью я уже, пью, — Грубер сдул пену с крынки, присосался к янтарной жидкости, на толстой шее лихорадочно задёргался острый кадык.

— Давай, ещё по одной, да про дела поговорим.

— Давай, братец, наливай!

Питие пенного напитка происходило в просторной комнате, расположенной за княжеской поварней. Доступ в помещение имели только доверенные лица, имеющие благосклонность вышеуказанных собутыльников. Официально же здесь хранились связки трав — мята, хрен, укроп, тмин, фенхель и прочие приправы. Запах в комнате стоял вкусный, травяной, густой — особенно приятные нотки в хор запахов вносила сушёная мята.

— Слушай сюда, Грубер, — начал тихим голосом Долгодуб. — Как тебе тут, в Белом озере, всё ли по нраву?

— Да, братец, — почти без акцента отвечал старый прусс, — еда есть, питьё сами варим, у Мины сиськи мягкие…

— Да я не о том, — нахмурился Долгодуб. — Ты сколько тут? Лет десять, никак?

— Вон ты к чему, — почесал нос Грубер.

— Я же не совсем дурак, братец. Слышал твои байки про древние времена, про Ольвию, про эллинов. Ты же не смерд, братец, не чёрная кость. Тебя, свободного человека, не довеском же к сковородкам прислал сюда северский князь? Понимаешь? Долго за тобой тут присматривали?

— Мы, братец, с тобой понимаем, о чём говорим. Прежний-то воевода, что до нынешнего здесь был, недавно помер. При нём — лет десять и принюхивались.

— Ага, понятно, — двое скрепили свои догадки рукопожатием, причём рука Долгодуба утонула в лапище Грубера. — Давай-ка поговорим о наших соседях, для начала.

— Говорил я тут с гостями, — начал разговор Грубер. — На востоке Булгар растёт, как на дрожжах. Ханство провозгласили, скоро им там тесно будет. Куда они попрут — в степь, или сюда, на запад, пока неведомо.

На полудне Хазария, там внутренние неурядицы успешно преодолены, но власть разделилась. Каган сидит в Хазаране, правит своими жрецами, бек сидит в Итили, что стоит в устье Волги, великой реки. Хазары построили крепость Саркел на торговом пути к своему городу Таматарх. Там, кроме хазар, сидят мадьяры — их союзники, вместе отбиваются от печенегов, идущих с востока.

— Северяне называют ту крепость Белая Вежа, а Таматарх — Тьмутараканью.

— Самват, что нынче стал полянским Кыевом, платит дань хазарам, так же, как и вятичи, и мурома.

— Братец, тут всё наоборот. Городок на Днепре кличут Кыевом, а хазары прозвали его Самват, от древнего названия Саббатион — Иудейская река, на которой, по преданию, живёт потерянное израилево колено.

— Неважно. Если Кыев усилится и сбросит хазар, то начнётся усобица за первенство — мало никому не покажется, в том числе и Северску, и Словенску. Сотни племён передерутся, пока не явится сильный вождь.

— Племена, что хазарского ига избежали, сидят под русами — дреговичи, древляне, смоляне и десятки других. Русы называют их славянами, франки — скловенами, то есть должниками. Вот-вот и Кыев под русов уйдёт. Те русы-варяги ходят на ладьях, или драккарах, фактории строят, цены на торгах мечом устанавливают. Столицу новую строят — Ладогу. Старая-то столица на Готланде, сам знаешь.

— Варягов я знаю, видал, — хихикнул Грубер. — Они состоят в кровном родстве и со словенами, и с норманнами. Те норманны — пираты чистой воды. Ничем не брезгуют — все столицы Европы разграбили. Даже до ромеев доходили.

— На западе, севернее белых хорват, сидят племена венедов — латгалы, эсты, курши, земгалы, жемайты, да ятвяги. Места там дикие, опасные, поэтому торговля идёт через Словенск, это и есть Стальной путь. Ганза сама не может выйти на Словенск, варяги не позволяют. А словенский царь Горох — стар и слаб.

— Великий князь он, почему же царь? — проворчал Грубер.

— Потому как он ведёт род от древних царей. Поэтому, — спокойно продолжил Долгодуб, — если чудские народы сейчас спят, то их надо пнуть стальным сапожищем. Здесь начнётся борьба и усобица, от неё чудь ослабеет, сюда придут поживиться русы…

— И уйдут из Словенска, где они совсем оборзели, честное слово. И Северск…

— В союзе с твоей Ганзой, наведёт порядок на Стальном пути. Торговля будет процветать, придёт цивилизация, законы…

Заговорщики наклонились лбами к столу, зашептались уже совсем тихо.

Когда дворецкий наливал повару очередную кружку пива, по Шексне в стольный град входил караван булгарского гостя Бабая-Аги, а с севера, вдоль берега Белого озера шла девушка в накидке, замёрзшая и дрожащая, с гривой редкостных золотых волос и синими, как южное море, глазами.

* * *

Уже стемнелось, на высоком берегу Шексны зажгли костры, особенно яркие в полутьме. Их высокое пламя отражалось бледными пятнами в низких, серых облаках. Вокруг костров стояли толпы баб и мужиков, они прыгали, грелись — от мороза не спасали даже валенки. Мужики шутя били друг дружку по спине, хлопали толстыми варежками рука об руку. Все ждали князя, что должен быть явиться с княжичем, жёнами и дружиной.

— Мамка, а почему на деревне пам, а у нас князь? — звонко спрашивал какой-то малыш.

— Пам — он и богам служит и селение стережёт. А у нас город стольный — у нас князь. А храм с волхвами — в Тотьме.

— А князь будет с нами хоровод водить?

— Ну что ты! Он ведь князь!

— А бабка Хава говорила, что раньше князья вместе с народом праздновали!

— Раньше! Раньше и вода была мокрее, и трава зеленее. Нашёл, кого слушать! Бабка Хава — она же княжеская рабыня, её лет десять назад откуда-то с полудня пригнали! А князь-батюшка купил, приютил, накормил, при дворе по хозяйству оставил!

— Какой добрый наш князюшка! Слава ему! Ура! Едут, что ли?

Появились санки — тройка белых лошадок с бубенцами, мотая головами, несла князя Чурилу с княжичем и двумя молодыми красавицами — жёнами. Вокруг санок верхом скакали пять или шесть дружинников, во главе с молодым Литвином. Лошадки дружинников были рыжей масти, их подобрали и купили на огромном рынке в Словенске — ездили с целым коробом самоцветов, долго торговались с пришлыми коноводами из полян и хазар.

Санки остановились, Чурило поднялся медленно, с достоинством — сначала сел прямо, потом вытащил ногу в красном сапоге с загнутым носком, и поставил её на снег, потом уже вторую. Потянулся, выпрямился во весь рост. Поверх епанчи на князе был надет кафтан, повязанный вышитым поясом, с кистями до земли, изукрашенный звёздами, орлами, свастиками, оленями, пасущимися под Мировым ясенем. На голове красовалась огромная лисья шапка с рыжим хвостом, кафтан был обшит не серым шабутом — дешёвым сукном, а скуратом — дорогим. Народ, одетый в смурое сукно и собачьи треухи, разевал рот, дивился на собольи шубы княжьих жён, на байберек, на камку их платьев. Княжич Артур сидел в епанче, в маленьких, специально для него валяных пимах, в меховых варежках без пальцев, на всю ладонь. Наконец, он не выдержал благочестия, выскочил, побежал к костру, что-то весело закричав — и народ выдохнул, заговорил веселей.

— Здравствуй, народ! — громко крикнул князь Чурило срывающимся голосом, снял шапку. — Здравствуй дружина, бояре, двор! С праздником! Сегодня солнцеворот! Светлое Солнце, древний Хорс, сегодня проснётся во тьме… и начнёт понемногу подниматься на небесах! Благодаря молитвам жрецов, памов, благодаря вашим жертвам, податям! Ура! Велю праздновать и веселиться!

— Ура! — закричали дети и бабы, сначала неуверенно, потом веселее, крик подхватили парни, мужики.

— Смотрите, с кружала бочку медовухи катят! Ура! Ура! — у мужиков в руках неведомо откуда появились деревянные кружки.

— Хоровод! — все бросились становиться вокруг костров, стараясь взяться так, чтобы рядом с парнем обязательно оказалась девушка. Молодые дружинники, поглаживая усы, с лукавыми улыбками, приглядывая девушек, соизволили соскочить с коней, кто-то даже присоединился к хороводу. Все закружились, люди бежали всё быстрее, но круг держался крепко. Девушки стали повизгивать, снег летел из-под сапог и валенок, ветер хлестал юбки, вырывал пряди волос из-под шалей, сдирал красочные платки. Вдруг девушки завизжали, мужики заорали, разлетелись в разные стороны, покатились мимо костра вниз, под крутой берег Шексны.

Когда совсем стемнело, небо прояснилось. На нём, в глубокой синеве, зажглись крупные звёзды, дымы из печей вдруг встали прямыми столбами, потянулись вверх. Молодые девушки и парни прыгали через костры, сжигая в светлом огне накопившиеся с летнего Купалы сглазы и порчи. Литвин зажёг приготовленные на высоком взгорье большие колёса, смазанные дёгтем — они ярко вспыхнули, дымя чёрным дымом. Их подтолкнули — они покатились, символизируя движение светила по небу. Дети радостно закричали, бросились вслед за колёсами.

Вечер уже подходил к концу, князь с семьёй убыл в свой детинец, пировать в честь праздника, с ним уехали близкие люди, часть дружины. Мужики, допив бочку, потянулись кто в кружало, кто в гости, а кто и на печь — спать. Молодёжь вышла гулять, тут же были напялены страшные маски из соломы и древесной коры, зажжены факела, кто-то притащил звериные морды, пошитые из шкур, кто-то рога оленя. Стучали в ворота, пели коляды, играли на дудках, славили Хорса — парням и девкам горожане кидали пирожки, сало, кому-то положили в мешок кусок копчёного осетра.

Отдельные парочки шли, обнявшись, шепчась на ушко — в этот вечер позволялось гулять с девушками наедине и после полуночи, без родительского присмотра, даже обниматься у плетня. Девушки помоложе стайкой побежали на пироги к богатой подруге, купеческой дочке, поймали курицу на насесте, что устроен в холодных сенях избы, понесли её в горницу. Там уже было всё приготовлено для гадания, стояла миска с водой, лежал чёрный сухарь, разложены кольца — золотое, серебряное, медное. В каждом кольце зёрнышко пшеницы. Сразу же прибежали мамки-няньки и старухи-родственницы — никто не дышит, смотрят. Курица походила, поводила клювом, остановилась возле блюдца — купеческая дочка ни жива, ни мертва — муж будет пьяницей. Курица вдруг отвернулась, клюнула в серебряное колечко, все охнули, заговорили — не богач будет, но и не сиволапый мужик, жить можно.

За ворота полетели сапожки, в какую сторону носок посмотрит — там и жених живёт. А, если, носок укажет на свои ворота — ещё год в девках ходить, до пятнадцати, а то и до шестнадцати лет вековать в родительском доме.

Совсем уж старые девы, кому более восемнадцати лет, выпив рюмочку медовухи, побежали в самую полночь под крутой берег речки — смотреть в прорубь, где днём бабы стирают. Смотрели, смотрели, вдруг одна взвизгнула — увидела в отражении толстого усатого парня с саблей — рада, побежала домой. Остальные остались смотреть — вдруг тоже счастье явится?

С хохотом и визгами девушки выходили на улицу с кружкой киселя, угощали первого встречного, приговаривали: «Суженый, ряженый, как моего жениха зовут?» Мужик или парень ел кисель с ложки, назывался — по осени у жениха должно быть то же самое имя.

Вот пара девчонок идёт в дровяной сарай, в темноте вытащить полено — если будет суковатое, то муж будет сердитым, если гладкое — ласковым.

Весь мир гулял в эту ночь — самую длинную в году. Христиане радовались рождеству Христа в Вифлеемском вертепе, кто-то праздновал рождество солнцеликого Митры в красных сапогах, древнего Хорса, бога Ра в колеснице или небесной ладье, все народы и племена приветствовали окончание самой тёмной Тьмы, радовались грядущей весне.

* * *

Мишна ушла рано утром, махнув на прощание рукой, завернулась в накидку и пропала. В холщовой сумке, сшитой из ткани, завалявшейся в бездонном мешке бывшего Кота, лежало огниво Коттина, маленькое бронзовое зеркальце, неизвестно, как не отобранное жадным Фавном, миниатюрная берестяная коробочка — о ней не знал даже Стефан. И даже Коттин. Всё золото — слиточки, нити, жужелки, нарытые в кварцевом песке, на месте выхода Великого Полоза, Мишна отдала древнему страннику — на общее дело, но коробочку сохранила.

Коттин приказал Стефану не дёргаться, на его вопли — «Когда уже?» — ответил твёрдо:

— Обождём сутки. Собери хворосту, будем сидеть у костра. Дело предстоит нелёгкое, спешить не стоит. Поспешишь — богов насмешишь.

Стефан смирился, отпросился на охоту, взял лук, ушёл в лес. Коттин растянулся у костра, впервые за много дней у него выдался отдых без Граабров, Горынчей, Фавнов и необходимости куда-то бежать. Еловая хвоя под боком вкусно пахла, дымок уходил вверх, слегка отдавал смолой, что кипела и шипела на сосновой ветке, пожираемая огнём. Глаза сами собой слиплись, Коттин задремал:

Он передвигался верхом на коне, это было чудом — конь не боялся седока! Покинув Аркаим, Коттин уходил на закат. Степь, до самого окоёма наполненная запахами трав и цветов, щебетом птиц и мычанием телят, что скакали под присмотром длиннорогих быков, постепенно наполнялась островками лиственных деревьев — тополей, вязов, ив, ольхи, черемух, особенно густых и зелёных в урёмах рек. Мир был пуст и первобытен — антилопы и олени смотрели на Коттина своими большими тёмными глазами, не признавая в нём врага, и шарахались лишь от далёкого мяуканья тигра или от воя линяющего волка-одиночки. Только один раз Страж обнаружил давнее кострище, возле него — обглоданные кости быка, череп с рогами, тщательно отполированный мелкими хищниками, жуками и муравьями. Коттин схватился, было за меч, но подумал и решил, что это след аркаимовских конников, что ушли на запад, и добрались до берегов Понта. Тогда конники ещё не назывались всадниками, они ещё не научились всаживать копья в пешего врага…

Переправившись вплавь, держа коня под уздцы, через великую реку, названную Ра, Коттин поднялся на высокий берег, наискось, по звериным тропам. Повсюду на глиняных участках виднелись следы больших кошек — львов, леопардов, рысей — хищники стерегли коров и быков, осторожно спускавшихся по крутизне на водопой. Страж поднялся наверх, ещё один шаг, и перед ним открылась цветущая поляна, вся в зарослях кипрея и ромашек, а вдали виднелась тёмная полоса, тянущаяся от края до края мира — Древний Лес…

Хрустнула ветка, Коттин открыл глаза, оглянулся. Рука привычно лежала на рукояти меча, пребывающего рядом, на хвое. Стефан шёл напрямик, раскидывая сапогами снег, в руках его трепыхался беляк, по его пушистой шкурке стекала струйка крови. Парень улыбался, предвкушая вкусный ужин — жаркое из зайца. Правда, без соли.

Эта мысль заняла Коттина. В середине владений Великой Перми, на Вычегде, в солёных озёрах добывали и вываривали белое зелье. Кое-где соль черпали и в высохших водоёмах. Соль была дорогим товаром — мешками её везли и в Булгар, и в Словенск, в основном зимой, по льду. На торжках поваренную соль развешивали, торговали ею в кожаных мешочках, берестяных коробках. Иногда такой мешочек стоил серебряную ногату. Не в каждом городском доме была эта специя, а в деревнях — того реже. Только большие артели рыбаков покупали соль мешками, солили рыбу, ею же и расплачивались. Коттин знал, что вниз по Волге, в Хазарии, где находились древние соляные промыслы на Баскунчаке, рыбу, огурцы и арбузы солили огромными бочками, но редкий солёный огурец добирался до Белозерска.

Коттин облизнулся, принялся обдирать зайца, привычно зашвырнул за спину шкурку с головой и внутренностями. Заяц был упитанным, тушка покрылась аппетитной корочкой. Древний странник сбросил мясо на хвою, долго дул, переворачивал, наконец, оторвал одну ножку, подал нетерпеливо ждущему Стефану.

Небеса прояснились, зажглись синим колером, в бездне сияла яркая звезда, мигала ослепительно белым светом.

— Сегодня праздник, — с набитым ртом провозгласил Стефан, — Рождество Христово. А я, грешник, забыл уже, когда читал молитву.

— Тебя боги и так любят, — усмехнулся бывший Кот.

— Это почему же? — удивился потомок готов. — Виденье было? Боги сказали?

— Виденье, ага, — заинтересованно уставившись на Стефана, отвечал Коттин. — Ещё, какое виденье. Фавн тебя не отравил, Змей не сожрал, Табити не околдовала…

— Это точно! — радостно отвечал юноша. — Значит любят! Значит, и Христос меня любит! Сегодня, когда день прибавился на малую толику, он и родился!

— Ну, да, — согласился Коттин. — Как до него в этот же день родился Ра, в солнечной ладье плывущий по небесам, Озирис, умирающий и воскресающий каждый год, божественные девы Деметра, Исида, Церера, рогатый Бел или Баал, солнцеликий Хорс…

— Хорсу чудь молится, приносит жертву при покосе — последний сноп. Его наряжают лентами и хранят до весны, чтоб урожай был. А сегодня в ночь чудь костры жжёт, горящие колёса с гор катает, — обгладывая косточки, согласился Стефан.

— Хорс — это Солнце.

— А прочему его прозвали Хорс? Почему не просто Солнышко?

— Это одно и то же.

— Как это? Слова-то разные! — не понял Стефан.

— Слова одинаковые, от одного корня произошедшие.

Стефан чуть было не подавился, уж слишком по-разному звучали имена солнечного бога. — Расскажи, Коттин, — попросил он, — у нас времени много! До полуночи можно сидеть! Всё равно, сегодня все празднуют, даже нечисть не высовывается!

— Тихо мне, — рассердился Коттин, — услышит! В эту ночь она как раз и гуляет, чинит проказы! Только Хорс сильнее…

Стефан перекрестился двумя перстами, зашептал на готском языке молитву.

— Слушай, юноша, — Коттин, разлёгшись на еловой подстилке, закатил в костёр несгоревшие брёвнышки, по ним весело побежали озорные огоньки. — Давным-давно, когда народы, произошедшие от ариев, только-только заселяли Мидгард, в цене была одна пряность — соль. Она и сейчас в цене, но тогда была большой редкостью. Словно лоси и олени, идущие за сотню вёрст полизать глыбу каменной соли в солончаке, люди шли в поисках солёных озер для выварки белых кристаллов. Мясо и рыба, правильно засоленные, давали возможность выжить, сохранить продукты, не умереть с голоду. Соль земли, то есть сердцевина, главный смысл чего-либо — это не просто слова.

Берега солёных озёр были покрыты белым песком — благословенные места, и проклятые одновременно — на добыче соли рабы быстро погибали. Было замечено, что светоносный Ра-Солнце способен сам, без вмешательства человека, высушить воду и породить соль. Поэтому соль и Солнце — слова одного корня: Солнце даёт соль.

Народы всё шире заполняли Землю, первоязык ариев искажался всё больше. Однако, потомки бежавших с Хайрата до сих говорят на схожих языках, только на первый взгляд различных до полного непонимания. Вот, смотри! — Коттин погрузился в лингвистический спич, размахивал руками, хватал обглоданную ножку зайца, пытаясь найти на ней кусочек мяса. Стефан слушал его внимательно, ему и в голову не приходило улыбаться странным речам названного брата. — Постепенно получилось так, что слово «Солнце» люди перестали увязывать с первопричиной названия — солью. Одни народы словом «соло» стали назвать всё круглое, подобное солнечному диску. Другие же народы поняли слово «Солнце» как «золо», «жёлт» — золотой, жёлтый, подобный цвету Солнца.

Ещё необходимо добавить вот что — чем дальше племя уходило вглубь неизведанных земель, тем больше менялся его язык — жизненный опыт ушедшего в поход народа с течением времени накапливался, а язык и есть выражение опыта. Со временем народы стали неосознанно изменять некоторые звуки своего языка на другие, сходные с ними. Например, букву К на Ч — сравни «кукла» и «чучело», а в Риме — «чичоллина» — значение одинаково. Понял?

— Понял! Почему же так происходило? — заинтересовался Стефан.

— Не знаю, — отмахнулся Коттин, — строение гортани изменялось, я думаю. Может быть, в разных землях пили разную воду, — серьёзно заметил он, — а человек формируется из земли, из праха — через воду, пищу. «Соло», в смысле «круг», у скифов превратилось в «коло», появились слова «околица», «около». У народов, ушедших на восток, «соло» преобразовалась в «коро», «хоро», всё с тем же значением — круглый. Так, появились слова «кора», «хоровод», «хор» — ведь в старину пели и плясали вокруг огня кругом. От слова «хор» произошло слово «храм», когда место молитвенных песнопений обнесли стенами. Так вот и появилось новое имя Солнца-бога — Хорс. Восточный вариант, иранский.

— Арианский? — переспросил Стефан.

— Это одно и то же, ведь иранцы — потомки пророка Зороастра, вышедшего из благословенных земель Арианы.

— А второе значение слова, где ты говорил о золоте?

— Там тоже всё ясно — «жёлтый», «золотой» произошло от «соло», «золо». «Золотое», то есть подобное Солнцу. «Злотый» у ляхов, «сольдо» у франков, «голд» у бриттов.

Спи давай!

— Сплю. Ты столько наречий знаешь! Много ли слов в нашем языке осталось от языка ариев?

— От санскрита? Много, конечно. Смотри сам:

Агни — огонь, ада — еда, бхагати — бегать, бхаяти — бояться, бхурана — буран, валана — волна, васанта — весна, ватар — ветер, враджья — враг.

— А я думал, враги — это варяги.

— Нет, Стефан, варяги — от «варить», «наваривать». Они торговцы, а не пираты. Слушай дальше:

Врана — рана, вяк — говорить, грабх — грабить, йебатхи — сам знаешь, что это такое.

— Ой, надо же, — покраснел юноша, и сразу перевёл разговор на другое. — Тот страшный оборотень Граабр — грабитель, значит?

— Да, похоже, — почесал нос Коттин. — Вот, ещё древние слова:

гхоре — ужас, двар — дверь, джани — жена, дживатва — жизнь, дэви — дева, крави — кровь, кришака — крестьянин, кур — петух, лад — ладить, лас — ласкать, лубх — любить, мата — мать, мритам — мертвый, майдан — майдан и есть, мурдха — лицо.

— Ага, морда лица, — засмеялся Стефан, но вдруг замер. — А я думал, что «крестьяне» произошло от «христиане».

— «Кришака» произошло от «кресать» — высекать огонь кресалом. На скифском языке земледельцев называли «огнищанами», потому что они выжигали леса под посевы, но, как видишь, есть и древнее название. Ещё хочешь? Получи:

набхаса — небеса, насика — нос, нитья — нить, падати — падать, параплавате — переплывать, пива — вода.

— Да? — саркастически спросил Стефан. — А как же тогда пиво?

— Пиво и есть пиво. Пиво с водой — неразлучные братья. Вот ещё:

прастара — простор, пхена — пена, свакар — свёкор, свасти — счастье, смаяти — смеяться, снуша — сноха, ступа — ступа, таскара — вор, хима — зима, хладака — свежесть, чашака — чашка, чуда — глупец.

— Почему это? — обиделся Стефан.

— Да всё у нас как-то не так выходит, — зевнул бывший Кот. — Хотим, чтобы было как у всех, а всё выходит по-нашему — по чудскому, посконному…

— Извини, Коттин, я вот хотел спросить…

— Спрашивай, пока я живой и добрый.

— А вот этот самый, из трёх букв который? — Стефан уставился вниз. — Тоже из древнего языка?

— Нет, — засмеялся Коттин, — это на старом норманнском наречии — шишка. Уж лучше называй по-нашему — блуд.

— Шишка? — захохотал Стефан. — Вот смеху-то! А у баб? — он провёл ребром ладони между ног. — Слово из пяти букв?

— Тоже старо-норвежский язык, то бишь, норманнский. Означает — печка.

— Печка? — восторженно взвыл юноша. — Шишку в печку!

— Спи, давай, ишь, разорался. А то будут голые девки сниться.

— Да я их голыми только раз и видел — когда за пшеном с Радимом ходили. Они из бани на реку бежали — окунуться.

— Вы ходили с Радимом в городок? — внезапно нахмурился Коттин.

— Ходили, как же. Сначала с отцом, потом и сами. По зарубкам.

— Как бы чего не вышло, — насторожился бывший Кот. — Да, ладно, что это я… всё будет хорошо.

Мишна, уставшая и замёрзшая, брела по отполированной полозьями снежной дороге, обходя кучки лошадиного навоза, брошенные ещё летом колёса, сломанную оглоблю — человеческое жильё было где-то рядом, что и радовало и пугало девушку. Вдруг в вечерних сумерках послышались необычные звуки — вдалеке бил бубен, свистели дудки, взлетали к небесам крики, весёлый смех — с раннего детства девушка не слышала ничего подобного. Наконец, за очередным поворотом блеснул огонёк — в полутьме показались чёрные бревенчатые избы, крытые соломой, нагороженные тут и там заборы из жердей. Огонёк светил из бани, возле неё стояла толпа девушек, они смеялись и разговаривали, но музыка играла где-то далеко, в глубине селения.

«Гадают», — подумала Мишна, — «Сегодня же праздник, в нашем селе тоже гадали и коляды творили. До этого проклятого Фавна». Ноги сами собой понесли усталое тело быстрее — сгорбившись, закутавшись в накидку, тесно прижав локтем холщовую суму, девушка представляла собой жалкое зрелище. Наконец, местные девчонки её заметили, несколько секунд молчали, потом закричали, завизжали, кто-то побежал в ближайшую избу — оттуда уже выскакивали парни, на ходу накидывая полушубки, кафтаны. Они хватали вилы, топоры, у одного толстого молодчика с рыжими усиками блеснула сабелька — все побежали к пришлой, чужой, явившейся из лесу, из тьмы.

— Стой, не подходи! — взял на себя командование рыжий, — А вдруг нечисть, оборотень? Ты кто такая? — закричал он.

— Из погорельцев я, люди добрые! Замёрзла, сейчас помру!

— Тихо вы, — оттолкнул рыжий девчонок. — Не лезьте, вдруг укусит!

— Из деревни я, из Гранёнок! Погорели мы!

— А ну-ка, возьмись рукой за клинок! — скомандовал старший, по всей видимости, новичок из дружины, — Нечисть стали не переносит!

Все затаили дыханье, смотрели. Мишна красной замёрзшей рукой дотронулась до сабельки, провела пальцем по кованой неровной поверхности. Ничего не произошло. Толпа выдохнула, зашепталась, потом заговорила.

— Гранёнки, говоришь? Там же изб много — больше десятка! Однако, я что-то плохое про то село слышал, — заважничал рыжий, красуясь перед девицами. — Слышал — как старый пам помер, там все запили дурным запоем! Вот, деревню и спалили! А что, все погорели?

Девчонки засмеялись, заговорили громче — то беда была известная, человеческая, куда ближе и понятнее, чем страшная нечисть.

— Все погорели! Я у дядьки Аникея жила, пришла из лесу с хворостом — глядь, одно пожарище! Дядька-то ещё жив был — но потом помер, угорел.

Девушки заговорили громко, запричитали, сразу же заглушили голоса парней — кто-то утирал слезу, нахлынувшую от страшного рассказа, кто-то накидывал на плечи Мишны свою шубку — бедную, из рыжей лисицы. Толпа подхватила девушку, повела по дороге. Парни отстали, о чём-то спорили, махали руками, видимо, решали, что делать с приблудой — жизнь погорелицы на новом месте начиналась без особых потрясений и страхов.

Чем глубже заходила стайка девчонок и парней вглубь слободы, тем чаще встречались толпы колядующих, весело поющих, с мешками, в вывороченных наружу тулупах, в страшных масках, с раскрашенными лицами — народ гулял. Наконец, на фоне тёмно-фиолетового неба вырос высокий забор. «Так вот почему селение называют городом! Вон, какая ограда!» — подумала девушка, и в это самое время из ворот вышел стражник, зевнул, уставился на толпу молодёжи.

— Кто такие? Слобода? Не велено в город ночью!

— Тут погорелица пришла! Мишна с Гранёнок!

— Да куда же я её дену? — страж покачнулся, на его красной роже появилось недоумение, сменившееся раздражением. — Пир закончился, дружинники гуляют в слободах. Скоро уже ворота закрою! Кто опоздал — я не виноват! Впрочем, что это я? Ну-ка, девица — заходи! — вдруг переменил своё мнение привратник.

— Мы завтра придём, узнать, как она! Ой, шубку снимай, подруга — уже пришли! Согрелась?

Подростки заговорили, перебивая, друг дружку, засмеялись, пообещали завтра обязательно проведать девушку, узнать, что и как. Но, всем уже хотелось домой — гадать, гулять с мешками по избам, распевая песни, рассказывать и слушать страшные истории. Как это и бывает, через минуту все забыли о бедной Мишне, пришедшей ночью, по зимней дороге из неведомого леса.

В сторожке было дымно и холодно — печь протопилась, в щели между брёвнами сильно сквозило — при строительстве пожалели сухого мха. Стражник заворчал, приоткрыл печную дверцу, подбросил пару поленьев — они занялись ярким пламенем, осветили убогую обстановку: полати, на которых спал лицом к стене второй страж, громко храпя, и ворча во сне; колченогий стол, широкую лавку перед ним. На столе стояли две кружки, крынка, лежала луковица, разрезанная пополам и чёрный хлеб — сухой, но всё ещё ароматный. Мишна сглотнула набежавшую слюну, желудок поднялся к горлу и вновь провалился вниз, к рёбрам.

— Ты что, голодная, что ли? — нетрезвый стражник, дыша луком и брагой, подтолкнул девушку к столу. — Бери, угощайся!

Мишна взяла луковицу — та хрустнула под зубами, горький сок брызнул на столешницу, заела сухой чёрной горбушкой, с торчащими на корочке зёрнами тмина.

— Эй, Кмит, поди-ка, посторожи! Скоро наши богатыри со слобод потянутся. Нагулялись, небось!

Вышеупомянутый Кмит сел, разлепил глаза, потёр их грязными ручищами, пошевелил моржовыми усами, уставился на Мишну:

— Ой, девка какая-то! Откель она взялась, Суроп? Не наша?

— Приблуда, говорю! Иди уже, потом разберёмся, я уже настоялся, замёрз!

Кмит подошёл к столу, налил в кружку браги, выпил, утерев рукавом немытую рожу, рыгнул и потянулся за секирой. Взяв в руки оружие, потоптался, снова поглазел на девушку, ткнул двери плечом и вышел на мороз.

— Ешь, давай! Налить? — Суроп потянулся к крынке, набулькал половину кружки.

— Не надо мне наливать! Спасибо, я наелась!

— Давай уже, выпей! Праздник сегодня или нет?

— Не буду! Пропустите меня в город, или позвольте остаться на ночлег!

Слово «ночлег» навело нетрезвого стража на вполне определённые мысли, глазки его, только что мутноватые, вдруг заблестели, он обхватил девушку за плечи. Мишна попыталась вывернуться, но мощная рука придавила её, так, что невозможно было даже пошевелиться. Потом заскорузлая ладонь зажала рот, не давая ни крикнуть, ни вздохнуть. Другой рукой стражник полез за пазуху, нащупал упругую грудь, начал грубо, больно тискать, громко дыша на ухо. Мишна изо всех сил отпрянула от противного Суропа, повернула голову, и, когда ладонь перестала сковывать дыхание, вцепилась в неё острыми зубами.

Суроп хотел было заорать, но передумал, начал зализывать капельки крови. Мишна сплюнула, тихо сказала страшным голосом:

— Не слыхал, что бывает с насильниками? За ноги к берёзкам — и полёт к звёздам. Но, двумя кусками.

— Какое насилие? — перепугался Суроп, побледнев свекольными щеками, — Ты что, девка? Я ж так… пошутил. Опять же, вот… праздник, выпили…. У меня дома жена, детки…

— Узнает жена — прибьёт скалкой, — засмеялась вдруг Мишна. — Пропускай, давай в город!

— Ты мне тут не указывай! — окончательно взял в себя руки Суроп, — Предъяви имущество к досмотру! Что в сумке? Лихие травы? Фальшивое золото?

— Что? — изумилась Мишна. — Говорю же — погорелица я! Приедут купцы — подтвердят! Меня они узнают, видели как-то, давно, правда! Всё равно вы всё проверите!

— А что это такое? — Суроп, обиженный отказом, вытряхнул на стол содержимое холщовой сумы. Стукнуло о столешницу маленькое зеркальце из тонкой пластинки полированного металла, выкатилось огниво Коттина, из открывшейся берестяной коробочки выпал кровавой каплей драгоценный камушек — рубин из Горынычевой пещеры. Лапа стражника потянулась за драгоценностью, глазки масляно сощурились.

Но тут громыхнула дверь, чей-то голос властно спросил:

— Кто такая? Воровка?

В дверях стоял высокий красавец, в лисьем треухе, в красивом кафтане, придерживая рукой ножны, отделанные серебром.

— Откуда? Почему здесь?

— Гой еси… — с испуга, по-старинному прохрипел Суроп, но быстро выпрямился, стал в два раза шире, рукой грозно поправил усы и доложил, как положено, — Господин Литвин, слободские привели чужую.

— Ты мне тут не своевольничай! — кулак Литвина упёрся в красный нос не совсем трезвого стражника. — Ишь, развели кабак! Никогда такого не было, и вот опять! На это дело есть бояре и дружина! Есть вопросы?

— Вопросов нет! — проорал Суроп так громко, что в дверь испуганно просунулась голова Кмита, огляделась испуганно, тут же исчезла.

— Молодец! — засмеялся Литвин, понимая, что хотя он пока не боярин, но, как заместитель воеводы Чудеса, вполне может попинать нерадивых городских стражей.

— Великая Чудь! — ритуально завершил разборку довольный Суроп, понимающий, что дело близится к завершению. И, хотя, камешек не соизволил попасть в карман стражника, с дальнейшим перемещением его в Белозерское кружало, но подержаться за молодую девичью грудь пожилому отцу пятерых детей всё, же удалось.

— Великая… да. Чудь… хм, — наморщил лоб старший дружинник, закрыл глаза, задумался, но тут, же быстро повернулся, схватил девушку, сделавшую полшажка к дверям, за рукав.

— Мишна я, погорелица, — в третий раз стала повторять Мишна заученные слова. — Из деревни Гранёнки. Погорели мы!

— Так. Интересно. Гранёнки, значит, — мужчина повернулся к дверям, за которыми кто-то подслушивал. — Ну-ка, ты! Охранять ворота! Времена неспокойные! — Литвин подошёл к столу, налил из крынки остатки бражки, выпил кружку до дна — при этом рубин, лежащий на столе, перекочевал в ладонь старшего дружинника.

— Пойдём-ка, девица, сядем рядком, да поговорим ладком. Да не бойся ты! Вижу, что из лесу — значит не воровка!

В городе стояли такие же избы, как и в слободе, только крытые не соломой, а дранкой, щели меж брёвен темнели слежавшейся паклей — не лесным мхом. Кое-где виднелись огоньки — подгулявший народ ещё не улёгся спать, жгли лучину, кто богаче — сальные свечи, а то и восковые. В выяснившем небе стояла ущербная Луна, от её нестерпимого серебряного блеска снег искрился холодным неприветливым сиянием. Звёзды в чёрном небе смотрели равнодушно, не мигая — летом небесные огни бывали намного веселее, подмигивали людям и друг другу, постоянно играли в свои неведомые игры.

Литвин и Мишна прошли по большой утоптанной площадке, мимо пустых прилавков, запертых сараев и лавок, куч мусора, накиданного дневными покупателями.

— Майдан это наш, — зевнул старший дружинник. — Днём тут торжок.

На другом конце майдана темнел огромный дом, пьяная тётка Кика в своих неизвестно от кого услышанных рассказах называла такие строения детинцами. Уходящий в небо выше сосен, в целых три уровня, с окнами, блестящими листами слюды, переходами, пристройками, крытыми коридорами — от изумления Мишна даже остановилась, открыв рот, уставившись на это немыслимое произведение белозерских строителей.

— Ну, пошли уже. Что, не видала никогда? Точно, ты с лесу притащилась.

Мишна щёлкнула зубами, вернув челюсть на место, сделала шаг, взвизгнула — возле детинца, в тени огромного дома, стоял столб, на нём что-то страшно белело, стучало костяным стуком. Девушка пригляделась, шарахнулась — на толстой верёвке висел полу-скелет, белые волосы свисали паклей, тело было в отрепьях одежды, обклёванное воронами и галками.

— Воровка, пусть висит в назидание другим, пока не свалится. Тогда и выкинем за ограду.

Мишна в ответ застучала зубами. В темноте раздался стон, потом наступила тишина, и вдруг кто-то взвыл, дико захохотал. Литвин шагнул в сторону, сверкнула сабля, дружинник ткнул остриём в висящую возле стены деревянную клетку, выругался. В клетке захрипело, затихло, отползло.

— Монету-обманку чеканили втайне, вместо княжьего серебра всякую дрянь мешали. Другие сбежали, этот пусть сидит, пока не истлеет.

— Страшно как, — выговорила девушка, синея губами.

— В городе должен быть порядок! В Ганзе, слышал, фальшивомонетчиков варят в кипящем масле — живьём. Чтобы ни запускали свои лапы в княжескую казну. Так, а где ты взяла этот камешек?

— Дядька Аникей ездил в Великую Хазарию. Давно. У него, мёртвого, и взяла — он спрятал камешек от проклятого Фавна, не пропил. Про этого козла вы знаете, надеюсь?

— Слышал, хотя многие считают это байками, — угрюмо отвечал Литвин.

Стукнули несколько раз бронзовым кольцом о ворота, раздались чьи-то шаги, дверь приоткрылась. Литвин взял девушку за рукав, толкнул в темноту — сначала Мишна ничего не видела, потом мелькнул огонёк, высветились ступени вниз, в подвал. Сзади кто-то дышал, девушка боялась оглянуться — вдруг кто-то страшный? Наконец скрипучие ступени кончились, Литвин толкнул дверь, вошли в большую комнату — никаких цепей, скелетов и прочих ужасов, что уже начали возникать в фантазиях Мишны, там не оказалось.

— Заходи, не бойся. Это кладовка. Так как, говоришь, твоего дядьку звали?

Через полчаса Мишна выложила всё, что знала про дядьку Аникея, про жизнь селения, что осталось без мудрого руководства старого пама, про Фавна — проклятого козлоногого, неизвестно откуда явившегося на горе селянам.

Литвин хмурился, часто задавал наводящие вопросы, иногда поглядывал на двери, за которыми кто-то шуршал и дышал, наконец, счёл, что узнал достаточно.

— Сейчас тебя отведут наверх, в гридницу. Там есть старая Хава, княжеская рабыня, она заведует бельём и одеждами. Она за тобой присмотрит, побудь пока при ней. Да не бойся — она не нищая, живёт, как свободная. Её князь купил где-то, лет десять тому назад.

После того, как заспанная девка, в шали, накинутой на сарафан, отвела Мишну наверх, из тени вышел Долгодуб, почёсал острый нос:

— Вишь, нечисть какая завелась. Говорили же — пойти с волхвами, да изгнать. А у нас — всё потом, да потом! Хорошо, если он совсем ушёл — но деревни-то уже нет! Как думаешь, она всё рассказала?

— А о чём ей ещё говорить? Хотя… язык острый, глаз умный, синий — сдаётся мне, тот спившийся купчик её где-то купил. А Фавн — он из древних божков, как его изгнать? Да и не платили те деревенские подать уже лет десять, не работали, сильно заняты были — пили. Невелика потеря.

— Оставим её при дворе? Пусть послужит, коль там все погибли. Тем более, она не помнит, кто есть — сойдёт за нашу. Красотка. Сколько ей, лет четырнадцать?

— Пятнадцать. Пусть уже при дворе послужит, — сонно ответил Литвин, памятуя про красный камешек. — А мы присмотрим за ней. Только пусть твои люди её не обижают, я своим тоже скажу. Если что узрят странное — я тебе доложу, а ты мне шепнёшь. Договорились?

— Лады, — усмехнулся дворецкий, — Себе её приглядел, что ли? Да ладно, в городе всё тихо, развлекайся.

— Слава богам!

Мишна, лёжа на лавке, укрывшись с головой каким-то тулупом, думала, что всё прошло гладко — кроме камешка — маленькой слабости, допущенной в Уралии, в пещере Горыныча. Ерунда, прилип камешек к ладони старшего дружинника — как пришёл, так и ушёл. Главное — ни слова про Коттина, Стефана, и путешествие она не сказала. А про Фавна — наверняка, им, стражникам да дружинникам, и так всё известно. Не зря княжеский хлеб едят. Ах, мудрён древний Кот — и это предусмотрел, посоветовал рассказать.

Утром ушёл Стефан. Пошёл не вслед за девушкой, а в сторону — сделать круг, выйти к стольному граду с южной стороны, пройдя вдоль берега, и по льду перебежать Шексну. А если остановят — заплутал, братцы.

Коттин довольно потянулся, прилёг у костра — в лесу стояла зимняя тишина, только где-то в кронах пищали птенцы — клесты большие оригиналы, выводят птенчиков в самую стужу. Бывший Кот, затаившись, пригляделся — в гнезде, упрятанном в еловых лапах, сидела жёлтая птичка, шелушила еловую шишку — с дерева планировали лёгкие кожурки, улетали по ветру. Изредка в гнездо наведывался красногрудый самец, с таким же изогнутым крест-накрест клювом — приносил какие-то орешки, семечки, кусочки коры с червяками — всё, что давал зимний лес для скудного пропитания.

Коттин вздохнул — хорошо быть птичкой, она не сеет, не пашет, лесом и полем кормится. Он затушил костёр, собрал нехитрые пожитки, закинул за плечо меч и лук, пошёл, осторожно ступая, в вглубь леса. Только через пару часов, Коттин набрёл на пустую, занесённую снегом берлогу — зверь ушёл, кем-то разбуженный, или залёг с осени в другое логово. Странник нырнул в чёрную нору, завернулся в куртку, а сверху ещё и в накидку, закопался в снег — скоро заметёт, никто и следа не сыщет. Надо было выждать — то есть, просто проспать волшебным сном несколько недель. Про этот фокус Коттина не знал никто из его новых знакомых, но существу, выигравшему бессмертие у бога в кости, казалось — что тут особенного: уснуть, и проснуться, когда солнышко пригреет, оттаять ото льда, умыться в ручье…

Стефан брёл по заснеженному лесу, придерживаясь тусклого пятна на небесах — Солнце спряталось за облачное одеяло. Каждый час, а время парень чувствовал неплохо, он отклонялся немного влево, чтобы выйти к берегу Белого озера, не заблудиться в бескрайних лесах. В лесу было сумрачно, несмотря на белейший снежный покров, сквозь который уныло торчали сухие стебли крапивы, стволы молодых рябин с объеденными снегирями кистями ягод, какие-то фиолетовые прутья неведомого кустарника. Наконец, в серо-зелёной стене леса блеснул вертикальный просвет, потом второй, прямо по курсу становилось светлее. Стефан понял, что впереди большое пустое пространство — не иначе, как долина Шексны.

Вдруг внимание наследника готского престола, правда, уже канувшего в веках, привлёк странный звук — кто-то тоненько пищал, а может быть скулил, плакал. Юноша тут же свернул в нагромождение огромных густых елей, продрался сквозь переплетение заснеженных еловых лап, вытаскивая из-за пазухи снег. Он оказался на маленькой полянке, в полутьме, деревья сверху сомкнулись, не давая попасть сюда свету, падающему с пасмурных небес. На пятачке, окроплённом заиндевевшими каплями крови, с множеством собачьих, а, может быть, волчьих следов, лежало тельце щенка — видимо, сука разродилась и перетащила детёнышей куда-то в своё логово, а этого не взяла — законы дикой жизни суровы — слабые никому не нужны. Стефан взял щенка на руки, подул в усатую мордочку — тот открыл глаза, глупые, карие, всё-таки сука лежала на этом месте с выводком не один день, щенок не был новорожденным. «Возьму, выкормлю!» — решил названный брат древнего странника, сунул дрожащее тельце за пазуху и полез через ёлки назад, в нормальный лес, побежал шустро к появившемуся вдали просвету.

К вечеру юноша вышел к Белозерским слободкам с юга, ещё не совсем стемнело и стражники пропустили парня без особых допросов:

— Эй, куда прёшься, парнишка? Из лесу, что ли?

— Ась? Это… из лесу.

— Эй, братцы, гляди — из лесу вылез! Зачем пришёл-то?

— Так… отец мой, Никон, велел в дружину поступить.

— А-ха-ха! Господин Литвин, — проходящему мимо начальнику, — тут новый дружинник объявился! А-ха-ха!

— Так! Кто таков? В дружину желаешь?

— Звать меня Стефан, я сын Никона, мы с дальнего лесного хутора. Возьмите меня, боярин, хоть на конюшню, хоть в оружейную.

— Никон, говоришь? Слышал от купцов. У тебя же ещё брат есть?

— Радим дома, при родителях.

— Пойдём со мной. Я гляжу, ты здоровый паренёк. Долго сюда шёл? А это у тебя кто? Какой кутёнок! Пошли, я тебя на кухню отведу, — две фигуры передвигались по майдану, постепенно растворяясь в темноте, пока не исчезли вовсе.

В это время в западные ворота въехали сани воеводы Чудеса, с богатырём Аминтой в роли кучера, с мальчиком Ариантом в роли пленного. Или подозреваемого. В чём? Не важно. Князь Чурило разберётся, он умный, пресветлый, у него хранятся свитки и пергаменты с чертами и резами. Стражники дунули в рожок два раза, приветствуя воеводу. Положено.

Дело о Коте вступило в новую стадию.

Сундук второй Доска одиннадцатая

ВОЗВЫШЕНИЕ КОТТИНА

Сквозь плотно сжатые веки свет проникал в виде тёплого оранжевого пятна. Оно разгоралось всё сильнее, обещая жаркое солнце, раскалённую пустыню, песчаный берег ласкового моря. Наконец, свет достиг заснувшего, оледеневшего мозга, и существо сделало попытку открыть глаз. Сначала задрожала белая, короткая ресница, веко натянулось, под ним выпуклым шаром прокатилось туда-сюда глазное яблоко — и вот свет победно хлынул в узкую щель, будя уснувшее сознание, растопляя ледяные спайки мозга. Существо открыло глаз, потом, спустя мгновение, второй, взглянуло на мир ледяными светло-серыми, цвета стали, глазами. Снег вокруг тела протаял почти до земли. Серая накидка, в которую было укутано существо, оказалась под лучами яркого солнца, покрылась сосновыми иголками, кусочками коры, однако, края её вмёрзли в лёд, держали крепко, не пускали на волю. Существо дёрнулось, так, что накидка затрещала, взлетела в воздух, упала к ногам человека. Точно — человека, с длинными грязными ногтями, с бородкой, белой щетиной покрывающей узкое курносое лицо.

Коттин потянулся, погнал кровь по сосудам, от этого усилия затрепетали мышцы, свелись судорогой — смерть не желала отдавать лакомый кусок плоти, сопротивлялась, терзала тело. Коттин, выгнувшись, упал на снег, завыл, стал кататься, дёргая руками и ногами. Потом затих, полежал немного — боль в голове отступила, на её место пришли мысли, потом понемногу стала проявляться память. Возвращение из спячки состоялось — как всегда страшно и болезненно. И ещё эта грязь — она въелась в кожу, вызывала чесотку, наслоившуюся на покалывание раскалёнными иглами — тем не менее, тело древнего оборотня возвращалось к жизни.

После того, как бывший Кот умылся в ручейке, проложившем русло среди посеревших снегов, он сбрил волосы. Бриться пришлось, остро отточенным кинжалом дамасской стали, без мыла. Усы и бороду странник оставил. Потом Коттин долго шарил в мешке — извлёк оттуда замёрзшую, заплесневелую корку чёрного хлеба, жадно её сжевал, запил ледяной водой. Меч и лук привычно заняли место за спиной, огня у странника не было — огниво он отдал Мишне, значит, придётся откушать сырого глухаря или тетерева — лесные кабанчики уже подросли, их мясо стало жёстким, да и сил нет охотиться. Так, у нас уже самый конец марта — пора явиться в стольный град. Но стоит ли туда идти напрямик? Вдруг его всё ещё ищут? Нет, надо попасть в город иным путём.

И Коттин направился в сторону от Белозерска — на берег Белого озера, в одно местечко, давно ему известное — в деревню Киснемы, что приютилась под самой оградой стольного града, Коттин захаживал и раньше. Киснемы стояли ближе к плоским берегам Белого озера, тогда как городские слободы строились в полях и лесах — крестьянские общины стремились на новые земли. Киснемы были поселением древним — с погостом и кружалом.

Уже вечерело, когда Коттин увидел избы, чернеющие под белыми снежными крышами — на снежном же фоне. Ещё несколько дней — и снег почернеет, как он уже почернел на дорогах, раскис, кое-где на солнечной стороне превратился в кашу, потёк ручейками.

— А ведь Бергельмир, страшный ледяной великан из Ётунхейма, уже покинул наши края, — подумал Коттин, не ведая про встречу мальчишки, Арианта, с чудовищем из древнего мира. Бывший Кот вдруг подумал о мальчике, беленьком, как созревший одуванчик, с теплотой, что для бессмертного существа было довольно странным явлением — на его глазах народы и империи расцветали и рассыпались в прах, чтоб затем, собравшись в новую картинку мозаики, начать всё сначала. «Старею, что ли?» — подумал древний странник про себя, и рассмеялся — на тему старости он не думал со времени превращения из Стража пещеры в Кота Баюна.

Так, в приподнятом расположении духа, с улыбкой на тонких губах и румянцем на щеках, странник вошёл в старинное селение, огляделся, увидел, что кружало, возле которого дремали осёдланные лошади, стоит на положенном месте. Только изба стала шире, чем раньше, но и её брёвна уже почернели — избу срубили лет сто тому назад. Коттин поправил мешок, в котором заранее схоронил меч Индры, кинжал засунул в линялый красный сапог со странными прорезями, и смело толкнул дверь кружала. Потом ещё раз. Постоял, подумал, стукнул себя кулаком по лбу — потянул дверь на себя, повернув бронзовое кольцо, сияющее от прикосновения множества ладоней, вошёл внутрь, в плотный запах кухни, браги и немытых мужчин.

В кружале за широким столом, сколоченным из каких-то кривых жердей, сидели два купца — кушали жареного гуся с гречневой кашей, заправленной прогорклым маслом. Ещё пара столов была пуста, один стол был сколочен из струганных досок, скоблен ножом — для знатных гостей. За небольшим прилавком, сидя на скамье, на гостей взирал кривой хозяин кружала, лениво отгоняя веником мух, уже проснувшихся в протопленном помещении, а может быть, и вовсе не впадавших в зимнюю спячку. Доедая гуся, купцы заказали браги, для того чтобы выпить на посошок, вернее, продолжить утреннее возлияние, видимо, крайне необходимое перед дальней дорогой в Словенск.

Коттин кивнул хозяину, присел с краешка свободного стола. Кривой уставился на гостя, оценивая его платежеспособность и драчливость. Бритая голова путника вызывала у корчмаря смутную тревогу, но борода успокаивала — вроде бы, свой. Выходило так, что курносый сейчас закажет кусок мяса, или жареного снетка — эта рыбка была коронным блюдом кружала, потому как водилась в изобилии в Белом озере. Насчёт выпивки кривой не смог сделать никакого вывода — молодчик, видимо, шёл наниматься на службу, в мешке явно угадывался меч, за спиной был увязан лук и колчан — значит, буйно гулять пришлый не станет, чтоб не испортить впечатление перед нанимателями. И то ладно.

Когда Коттин крикнул корчмарю — «Снетка котелок, сметаны миску, хлеба каравай!» — хозяйские шаги уже удалялись по направлению к амбару, откуда шёл дымок, доносящий всевозможные вкусные запахи. Только тут Коттин понял, насколько он голоден — кишки были пустыми, они пели заунывные песни, толкали друг друга, завязывались узлами.

Постепенно кружало заполнялось людьми — сначала заскочил нечёсаный мужичок в чёрном тулупе — худая лошадка, запряжённая в сани, стояла возле ворот, грустно жевала, пустую солому. Мужик что-то шепнул одноглазому, тот принёс крынку, поставил её на стол — шаткий, жердяной. Тут же мальчишка подбежал к саням, снял с них мешок с чем-то тяжёлым, потащил в амбар. «Зерно, что ли?» — удивился Коттин, стуча ногтем по жердине — снетков всё не несли. Затем зашёл совсем молодой дружинник, может быть, даже ученик, с расцарапанной мордой. Видимо, что-то не поделил с подружкой, пришёл залить обиду на всех баб, будь они…

Бывший Кот долго пялился на купцов, что допивали третью крынку, слушал громкие разговоры на всевозможные темы — про то, как обустроить Чудь, как вылечить почечуй — а то ни сесть, ни встать; как Карл, король, целовал папскую туфлю — перед возложением на его чело короны.

А снетков всё не несли.

— Да где ты там, дармоед! — мягко и вежливо напомнил Коттин одноглазому о заказе. Принесли сметану, деревянную ложку, каравай чёрного хлеба, разломанный на три части. Рыбы не было.

Купцы доедали второго гуся, пустые крынки стояли под столом плотной толпой — разговоры становились всё громче и сбивчивей. Несколько раз гости вскакивали, били себя в грудь, что-то доказывая — Коттин старался их не слушать, он макал в сметану мякоть чёрного хлеба, вкусно откусывал его, наконец, не выдержал, сказал уже громче:

— Уважаемый! Где рыба? Уплыла в Каспий?

На секунду наступила тишина, сопровождаемая удаляющимися шагами одноглазого хозяина — затем все засмеялись, и как ни в чём не бывало, заговорили вновь. Сначала молодой дружинник, а затем и мужик — с самого краю, подсели за купеческий стол. Те глянули на мужика свысока, но в кружку плеснули. Парня, же хлопали по спине, утешали, и вскоре уже втроём про что-то громко говорили. Потом запели, пустив слезу, и как всегда, привирая:

Собрат по пьяному столу,

Плесни-ка в кружку пива!

Твоя печаль не ко двору,

А слёзы неучтивы.

Мудрее мы, чем мудрецы,

Когда есть ковш хмельного.

Идём тропой, что шли отцы,

И нет пути иного!

Под лавками гора костей —

Покушать в меру любим!

Десяток жареных гусей

До вечера погубим.

Крестьянин глупый заскочил

Прикончить кружку эля.

Пока мы пели — всё пропил!

А мы уж пьём неделю!

Гремит огромных кружек звон,

Под вопли смелых тостов.

Мы позабыли даже жён,

Хоть их забыть непросто.

Кувшин заморского вина

На золотой потянет.

Его мы высушим до дна —

И нас на дно утянет.

— И нас на дно утянет! — стукнул кулаком по столу

дружинник.

Только Коттин, выслушав песню, собрался открыть рот, что бы гаркнуть, — «Где мои снетки?», как дверь распахнулась, в харчевню вошёл высокий, в тёмном плаще, под которым угадывалась кольчуга, с мечом на перевязи, с рыжими усами, человек. Все замолкли. Выпивший купец, что постарше, зашептал на ухо молодому дружиннику — Коттин услышал слово «варяг». Рыжеусый свысока воззрился на честную компанию, брезгливо — на кучи гусиных костей, подозрительное количество пустых крынок. Потом сел за стол — чистый, струганный. В это время вбежал кухонный мальчик, испуганно оглядел гостей, увидел Коттина, метнулся к его столу, поставил большую миску, закрытую сверху тарелкой.

— Позвольте вам рыбку, — пролепетал он, стремясь раствориться бесследно как можно быстрее.

— Наконец-то, мои снетки! — прошипел бывший Кот, сдёргивая крышку, и замер, остолбенев. В миске лежали толстые, большие, очень жирные — но караси. На несчастье, или на счастье Коттина, в то самое время, когда он разглядывал, что ему подали под видом снетков, за прилавком возник одноглазый. Он подобострастно выскочил и подал на варяжский стол ендову, полную вышеуказанных белозерских снетков, что за тысячу вёрст в округе слыли деликатесом, как в Кыеве — борщ, например.

— Ты это чего! — возопил голодный Коттин, хватая корчмаря за рукав. — Всяким тут понаехавшим даёшь лучшее?

— Убивают! — заорал хозяин кружала, но его острый торговый ум быстро смекнул, что симпатии посетителей будут на стороне этого немытого, вылезшего из какого-то грязного сугроба молодчика, и он сменил тактику:

— Господин солдат! Вы же наёмник, вижу, вижу вашу выправку! Караси в сметане — вот первейшее блюдо нашей кухни! Снеток — его тут все кушают, даже самый распоследний крестьянин мечет! А карасей в сметане — только вам! Прошу оплатить заказ! — хитрый корчмарь чуть не рухнул от изумления под прилавок, получив от бритого полновесную золотую монету с изображением потёртого крылатого всадника — только смог пролепетать, — Добавка и медовуха за счёт заведения!

Народ зашумел, призывая Коттина успокоиться, продолжить обед, или ужин — быстро темнело. Варяг кушал молча, плевал на столешницу хребты снетков, запивая их заморским вином из кривой, зеленой, с пузырями в стекле, бутыли.

После заявления одноглазого о солдате, разговор сам собой плавно перешёл к оружию, его производству, ношению, употреблению и распространению. Причём, чем дальше прибывающий народ отстоял от оружейного дела, тем с большим рвением и криком отстаивал свою единственно правильную точку зрения. Когда в разговоре о мечах и способах их ковки, гости чуть не сцепились с сильно захмелевшим парнем из дружины, варяг не выдержал, вскочил, чуть не опрокинув только что поданного осетра, дымящегося с жару, в бульоне, закричал с лёгким акцентом:

— Вы ничего не понимайте в настоящих мечах! Моя лошадь, моя собака в оружии понимают лучше вас!

— Слышишь, друг, его конь, его пёс в мечах лучше нас понимают, — гладил по вихрам нетрезвого дружинника толстый чудской купец, вытирая рукавом пьяные слёзы.

— Я торжественно клянусь, — высокопарно провозгласил рыжеусый варяг, доставая свой меч — великолепной восточной работы, отливающий золотом булат с белой изморозью по металлу, — Что отдам свою лошадь и вот этого славного осетра тому, кто имеет оружие благороднее моего! Даже золотой талер не пожалею!

Наступила тишина, все уставились на великолепный булат, на сверкающий синий камень в рукояти меча, на самого рыжеусого варяга — более никто не восхотел объявлять, этого руса «понаехавшим». Вдруг курносый, с белой бородой и усами, с ледяными глазами молодчик, промокший и уже высохший, пахнущий лесом и землёй, в нелепой куртке, сшитой из кусков кожи, тихо встал, и молча, подошёл к столу варяга. Не успел никто опомниться — как он грязной рукой схватил осетра за бок, вырвал огромный кусок. Жутко улыбаясь, запихал его в рот, мурча и облизываясь. Потом схватил всю ендову, потащил на свой стол, на ходу поедая богатую закуску.

— Держи вора! — истошно завопил варяг, выпрыгивая из-за стола с намерением порубить Коттина на куски. Бывший Кот недоумённо оглянулся, ища честными светлыми глазами вышеозначенного вора, но, видя перед собой только свирепого руса, улыбнулся ему:

— Иди и приготовь мне лошадь, а золотой талер положи вот в этот карман, — Коттин похлопал себя по груди.

— Он безумец! Вяжите его!

— Меня вязать? За что? За то, что мой меч лучше? — заорал бывший Кот, выхватывая из руки варяга монету.

— Он оскорбил меня, благородного руса из дружины Великого конунга!

— Надоел ты мне! — Коттин выхватил из мешка меч Индры, помахал им. Пока варяг остолбенело, разглядывал чёрные значки, бегущие по лезвию, бывший Кот размахнулся и ударил его плашмя по голове, потом пнул сапогом под рёбра. Положив золотой кружочек в карман куртки, Коттин оглядел выпученные глаза, открытые рты завсегдатаев, прислушался, как по улице, ругаясь, бежит толпа белозерских дружинников, подумал удовлетворённо: «Сейчас меня повяжут».

По мнению Коттина — драки местных с варягами происходили часто. Так было всегда и везде. Поэтому дело сочтут пустяковым. Зато его приведут в город — с разбитой мордой. Посадят в подвал, где таинственного Кота Баюна никто искать уж точно не станет.

Когда толпа выставила дверь, Коттин убрал меч в мешок, и вовремя — ему тут же засадили в лицо, надавали подзатыльников. Потом стали выяснять — он ли обидел варяга?

Коттин почувствовал, как из носа потекла кровь, улыбнулся — это хорошо. Лысая башка, борода в крови — древний оборотень в розыске. Ага.

Ариант грустно смотрел в окно, расположенное под самым потолком, в мелкую сеточку, вместо рыбьего пузыря — кольчужная сетка. Дело, по всей видимости, замерло — значит, дядьку Коттина не нашли, и что будет с ним — неизвестно. Ари опустил глаза, посмотрел на соломенный тюфяк, поёжился — где-то наверху топилась печь. Верх стены и низкий потолок были тёплыми, но по полу сквозило, внизу бегали мыши, смотрели бусинками глаз на корку хлеба и кружку из-под молока. Молоко несколько раз приносил богатырь Аминта, хлопал парня по спине могучей ладонью, один раз пожаловал сам воевода Чудес — спрашивал, не обижают ли, как кормят. На вопрос — «Когда?» — посмотрел наверх, поёжился, пожал плечами. Долго молчал, потом нехотя промолвил, — «Разберёмся». Обычно еду приносил однорукий старик Чухрай. С ним Ари иногда перебрасывался парой фраз о погоде, о природе — к большему общению старик готов не был, а может быть, ему просто запретили разговаривать с арестантами.

Вдруг раздались голоса, заскрипела лестница, засов стукнул о стену — значит, сейчас дверь откроют. И, действительно, дверь завизжала несмазанными петлями, распахнулась — на пороге стоял худой остроносый господин, с бегающими глазками. Одет он был роскошно — серый, расшитый серебром плащ, круглая соболья шапка. Мужчина быстро окинул взглядом помещение, внимательно посмотрел на мальчика, сделал шаг в сторону. За его спиной оказалась очень красивая девушка — с тёмно-золотыми волосами, ярко-синими глазами, в нарядном сарафане, в руках она держала поднос, покрытый белым льняным полотенцем. Может быть, дядя Чудес упросил князя решить его судьбу? А, может быть, это и есть князь? Нет, не может быть — мальчик представлял князя в золотом шитье, с драгоценными камнями на короне, с волшебной саблей на боку.

Тем временем лысый настороженно смотрел, как девушка передала поднос, как мальчик поставил его на тюфяк, закрыв дыру, из которой торчали длинные жёлтые соломинки. Потом лысый подтолкнул девушку к выходу, сам сделал движение к дверям, но остановился на миг, что-то буркнул однорукому Чухраю и быстро выскочил наружу. Стукнул засов, шаги удалились. Настроение мальчика резко улучшилось.

Только Ари присел на тюфяк, и, сняв полотенце, принялся за еду — козий сыр, лепёшку, ещё тёплую, кусок варёного сазана, — как вновь раздался шум. Кто-то орал, толкался, наконец, дверь вновь распахнулась, двое дружинников в армяках, при саблях, втащили в коморку и бросили на солому бритоголового молодчика с разбитым лицом. Утерев ладонью кровь, человек с белой бородой закричал что-то нехорошее на захлопнувшуюся дверь, плюнул вслед служивым, потом оглянулся на Ари. Несколько секунд бессмысленно смотрел, потом замер, почесал окровавленной рукой затылок, и вдруг весело ему подмигнул. Кусок сыра выпал из пальцев Арийского Сокола, то бишь, Арианта — перед ним сидел не совсем здоровый, но всё-таки живой — дядя Коттин, древний волшебный Кот Баюн. Ари открыл рот, что бы весело закричать, но наткнулся взглядом на палец, приложенный к разбитым губам странника. Замолчал.

— Когда меня сюда волокли, я вроде бы видел одну девушку…

— Какую девушку? — прошептал Ари.

— С золотыми волосами…

— Она сегодня здесь была, — мальчик показал на сыр и рыбу. — А как её зовут?

— Мишна. А братца Стефана ты видел?

— Нет, — ещё тише прошептал Ари, — он тоже в городе?

— Ты, значит, ничего не знаешь, что было после нашего расставания? Меня скоро потащат на суд, рассказывай быстрей, что произошло с тобой!

Коттин решил, что будет лучше, если Ари узнает об их приключениях после того, как ситуация разрешится. Раз парень в подвале — значит, воевода Чудес сумел разговорить парня. Но бывший Кот нисколько не сердился на Ари, ведь простолюдины в воеводы не выбиваются.

Вскоре Коттина увели к воеводе, где бывший Кот назвался стрелком, идущим поступать на службу в стольный град с самого Урала.

На следующий день Мишна пришла одна, без таинственного соглядатая, и пока однорукий старик возился с запорами, Ари прошептал, что о ней спрашивал Коттин. К великому удивлению мальчика, Мишна рассмеялась, и нисколько не таясь, сказала, что они уже успели коротко переговорить, так как всё закончилось благополучно.

— Расскажи чуть-чуть, если ты не занята.

— Чухрай, дедушка, закрой-ка нас тут, в чулане, на полчаса, чтоб никто лишний сюда случайно не вломился, — вдруг изумила Арианта новая соратница.

— Он что, твой дедушка? — спросил мальчик.

— Нет, конечно, — засмеялась Мишна, — просто он мой человек.

— Как это? — растерялся Ари. — Ты что, его купила?

Мишна расхохоталась ещё веселее, — Сам ко мне пришёл! Ладно, когда-нибудь всё узнаешь. Лучше я расскажу тебе, что случилось вчера у князя.

— А ты и во дворец ходишь? В сам детинец, где светлый князь живёт?

— Глупый ты, мальчик. А кто же княгиням будет постели стелить, да бельё стирать? Кто им будет платья застёгивать, волосы причёсывать, щёки да глаза красить? А княжеские дети? А баня? А ткать да вязать?

— Так они это всё не сами делают? — сделал круглые глаза Ариант.

Мишна от смеха свалилась на тюфяк, потом вскочила, отряхнулась от блох, села на лавку, заменявшую мальчику стол и стул, долго хихикала.

— Ну, слушай, — наконец сказала она. — Господина Коттина сюда притащили дружинники с деревни Киснемы, прямо из корчмы, где он подрался с каким-то варягом. Вроде бы с ладожского отряда. Тот отряд стоит своим городком прямо за погостом — дескать, ждут гостей с товаром, сопровождать к Белому морю. Наши-то люди к ним уже попривыкли, пусть торгуют, раз подорожную платят. Говорят, такое соглашение меж нашим князем и варяжским конунгом имеется!

— А те варяги в город допускаются?

— Только их старшина. Потому они и стоят городком за погостом, что сюда их пускать не велено. Так вот, пока мешок Коттина валялся в прихожей, его, конечно, досмотрели. Потом господина повели к воеводе. После разговора Коттину вернули вещи. Воевода Чудес зачислил Коттина в дружину, спросил, где он купил такой меч. Господин Коттин ответил — нашёл в кургане древнего героя. Потом они долго шептались и золотой талер, что господин забрал у варяга, был «приобщён к делу». Ну, тут всё ясно…

— Не догадались?

— О ком? О господине? Да уж полгода минуло — о Коте ни слуху, ни духу. Если тебя потащат к князю или ещё к кому — притворись дурачком. Они и подумают, что Кот Баюн — это сказка. Только не переусердствуй — а то выгонят в лес, к Бабе Яге.

— Бабы Яги не бывает, я так думаю.

— Ага, не бывает. Еле ноги унесли!

— Как странно. Для меня он дядя Баюн, а для тебя — господин Коттин. Он в корчме не напился, случаем?

— Нет, конечно. Он специально подрался. Чтоб безболезненно проникнуть в город.

— Вот здорово! — прошептал Ари. — А как там Стефан, мой названый брат?

— У него всё хорошо, — рассеяно ответила Мишна, покраснела и поспешила на выход.

* * *

Мишна в сарафане, подпоясанном под грудью, в красной юбке поверх него, сидела на изящном стульчике и расчёсывала деревянным гребнем роскошные золотые волосы. В комнате было тепло, печи в детинце топил специальный человек — истопник. Мишна подозревала, что капризные княгини требовали топить и летом, в сырые промозглые дни. Город, однако.

В тесной комнате неведомо как помещались две широкие лавки с перинами, набитыми куриным пером, заправленные чёрными шерстяными одеялами. Вдоль стен до потолка стояли плетёные корзины и баулы с господским бельём — хозяйство, за которое отвечала старая Хава, занимающая одну из лавок. В таких же плетёных квадратных сундуках хранился и личный скарб — одежда, украшения и мелкие подарки. На стене висело большое бронзовое зеркало. Для того чтобы хоть что-то рассмотреть, зеркало постоянно полировали шерстяным клубком.

Мишна села на свою постель — вечерело, с улицы слышались крики мальчишек, в прозрачном фиолетовом небе висела Луна, от растаявшей земли нёсся мощный волнующий дух, будоражащий кровь. Весна. Девушка задумалась, потом размечталась, мысленно возвратилась в свой первый день в стольном граде Белозерске.

Уставшая и голодная девушка проснулась под мягким овчинным тулупом, в тёплом помещении, на лавке — не на хвойной подстилке у костра. Она долго лежала, зажмурив глаза и вспоминая вчерашнего пьяного стражника, не смея встать с постели, высунуться наружу — вот она я, здравствуй, народ! В комнате кто-то сопел, дышал, покашливал, здесь находилось явно более одного человека. Наконец, заскрипели деревянные лавки, люди зашептались, по дощатому полу прошлёпали босые ноги, зашелестели ночные рубахи.

Мишна решилась — откинула тулуп, села на лавке, опустив ноги на холодный пол. Только сейчас она заметила, что её платье — грязный и пропахший дымом, в многочисленных дырочках от искр, помятый и потасканный мешок. Девушка углядела в углу чугунок, рядом с ним кружку. Вода была холодная, чистая. Заглянув в котелок, Там оражались всклокоченные волосы, чумазое лицо, покрасневшие глаза. На такую грязнулю только пьяный страж и польстился! Но главное — она жива. После всех Фавнов, древних ведьм и Горынычей — она жива.

Раздались шаги, в комнату кто-то вошёл, остановился. Мишна провела по лицу мокрой ладонью и повернулась. Старушка — маленькая, седая. Когда-то была жгучей брюнеткой, редкость для этих краёв. На шее металлическая цепочка — символ рабства. Ах, золотая. Значит, домашняя рабыня, высокого полёта.

Старушка взглянула на Мишну острым взглядом, задумалась, что-то прошептала про себя. Потом быстро подошла, взяв девушку за руку, распахнула окно, чтобы утренний свет позволил лучше рассмотреть её черты. Долго изучала лицо девушки, затем чёрные глаза старушки зажглись, словно огонь, она вдруг обняла Мишну, прошептала:

— Меня зовут Хава, девушка. Кажется, я знаю, кто ты. А ты это знаешь?

Днём Хава повела Мишну в мыльню, где мылись сами княгини — в деревянных тазах, с мыльным корнем и травами, с заморскими мыльными шариками из королевства Франков, из города бога войны — Марселя. После мытья Мишна взглянула в зеркало и сама себя не узнала — такая стала гладкая и розовая! Хава сходила к Рогнеде, жене князя, о чём-то говорила с ней, вскоре принесла новую рубаху, сапожки с ноги самой княгини. С пояском из сундука Хавы вышло неплохо. Причёсанная, с подведёнными графитной палочкой глазами, с чуть подкрашенными свёклой щеками, Мишна предстала перед княгиней.

Рогнеда, уже не первой молодости женщина, окружённая тётками и племянницами, няньками и детьми, взглянула на Мишну, выслушала мнение приживалок — кивнула благосклонно — пусть послужит. Откуда — из Гранёнок? Значит свободная девушка, чёрной кости. Привёз купец Аникей? Откуда — не помнишь? Умер? Значит, доказательств рабского происхождения нет. Что скажет князь и княгини? Она, Рогнеда, тут за всем хозяйством следит. Людмила вот-вот родит, Светлана поёт, пляшет, да князя развлекает. Идите уже. Всё решено.

Вечером Хава решительно переселила двух девок с поварни в другой чулан — те и рады. Без надзора чёрноглазой Хавы больше воли — можно и на свидание к молодым дружинникам сбегать. Схватили свои плетёные сундуки и корзины, свернули одеяла — и были таковы.

Мишна постелила постель, присела за стол. За окном зажглась звезда — одна-единственная, вечерняя, первая. Тихо вошла Хава, промолвила:

— Шаббат наступает.

Мишна вздрогнула, в этом слове было что-то древнее, волнующее. Она посмотрела на старую Хаву, задумчиво промолвила:

— Мне показалось, что я уже когда-то переживала этот странный вечер.

— Возможно, девочка. Много лет я была одна — но сегодня в кругу семьи.

— О чём ты говоришь? — изумилась Мишна.

— В субботу, что наступила только что, с первой вечерней звездой — необходимо собраться в домашнем кругу, воспеть хвалу Яхве, вкусить пищу.

— Яхве! — прошептала поражённая девушка. — Я помню это имя. Моя мама часто…

— Тихо, молчи! Сегодня главный праздник народа избранного, и символично, что именно в этот день Б-г воссоздал для меня общину — нас двое, а это уже семья.

— Народ избранный?

— Конечно, ведь мы иудейской крови — с нами господь Б-г не один раз заключал завет. Но не бойся одиночества, твои дети от любого мужчины будут считаться иудеями. Мы, женщины, носительницы чистоты крови нашего народа. Но это тайна. Слушай меня… — Хава начала тихим голосом повествование о своём древнем народе и его обычаях.

Мишна слушала старуху, и её жизнь наполнялась новым смыслом. Женщины зажгли извлечённые из сундука свечи, Хава плеснула в кружки по глоточку какого-то сладкого вина, достала два куска витого хлеба. Хлеб был белым, на тесте, взбитом на куриных яйцах, она назвала его халой — и это слово тоже нашло отклик в памяти Мишны. Потом они ели курицу с бульоном, Хава смеялась — жаль нельзя сделать шолент, запеканку из бобов и мяса с луком — курицу на кухне дали, всё равно княжичи её кушают, а вот специально готовить запеканку разве кто-нибудь разрешит?

— Значит, ты думаешь, что я из Хазарии? — спрашивала в который раз Мишна.

— Ты так похожа на принцессу Юдифь, твою маму, что когда-то исчезла в Таматархе, то есть в Тьмутаракани! Это город на берегу моря, которое ромеи называют Понтом. Говорили, что принцессу украли викинги и хотели продать за огромные деньги, но какой-то конунг взял её в жёны! Наши люди встречались с ней, и даже несколько раз видели тебя! Но потом что-то случилось, и ты пропала. Ты — точная копия мамы, только золотая волосом — верный признак, в отца! И отдельные слова помнишь, что мать тебе шептала! Добро пожаловать в Белозерск! Пусть этот город станет твоим домом!

* * *

Снег в полях, будто корова языком слизнула — по чёрной земле ходят толстые грачи, клюют оттаявших червяков. Журчат ручьи, поют весеннюю песню, несут из лесов в Шексну ледяную кашу, кору, шишки и веточки. Дети обстругивают кусочки коры, пускают ладьи взапуски — какая вперёд доплывёт до реки? На ночь всё подстывает — идёт баба с коромыслом по вездесущим ручьям, хрустит ледком.

Вот-вот из земли попрут всемогущие весенние соки — наполнят стволы деревьев, вытолкнут из почек зелёные листочки, серёжки, жёлтые тычинки на вербных шариках. Силён весенний бог Ярило — и леса, и цветы, и каждая травинка, и скот, и всё живое ярится, томится любовью, а особенно человек — он весной заболевает, даже начинает умываться, стричь зимние когти и причёсываться. И меняет склизкие валенки на изящные сапоги. Или на туфельки со шнурками.

Стефан, в новых сапогах, в казённой рубахе с поясом, стоял на берегу Шексны — лёд ещё держался, в вечернем сумраке белел синеватым одеялом, рыхлый, в лужах и промоинах. На Белом озере лёд был покрепче — рыбаки ещё бродили с плетёными векшами, ловили рыбу — и на торг, и для дома, и для княжеского двора.

Верба белела нежными почками, на голову потомку готских королей с веток капала вечерняя роса. Возле ног Стефана вился щенок — на удивление быстро растущий, угловатый — скорее волк, чем собака. Серый, с чёрной полосой на спине, он наскакивал на ногу, старался укусить, скаля острые зубки. Стефан частенько тёрся возле кухни, просил мослов, требуху — пёс, не пёс, волк, не волк — грыз их целыми днями, быстро превращаясь в маленького хищника — вон, даже глаза в полутьме жёлтым огнём горят.

Молодой человек поёжился — плаща у него не было, пока не купил, хотя работы при дружинном хозяйстве было много — за лошадьми убирать, чистить, кольчуги чинить, мыть, натирать, полировать, точить — и так до бесконечности. На казённых харчах Стефан заметно раздался в плечах, на щеках появился румянец, в глазах — бойкость и значимость. Ждал он, собственно, Мишну, вызванную им на свидание впервые после его появления в городе. В последнее время девушка несколько отдалилась, задрала нос — а, может быть, была сильно занята, поэтому на свидание идти не желала. Там, в гриднице, тоже полно работы. По женской части. Стирка, уборка — а не то, что вы подумали.

Наконец, послышался хруст ледка — с обрыва спускалась девушка. Стефан вытаращил глаза — до сего момента перед его мысленным взором Мишна предстояла чумазой, с причёской «я упала с сеновала», в сером нестиранном платье-мешке. Но, сейчас! Перед молодым человеком явилась настоящая дева — в кокошнике, украшенном жемчугами (кто подарил?), в сарафане, подвязанном под грудью, отчего та, грудь в смысле, очень даже выдавалась вперёд… Из-под сарафана, поверх которого был надет красивый, в цветах, передник, выглядывали сапожки. Рукава, широкие, перетянутые шнурками на запястьях, открывали руки Мишны — мытые, с чистыми ногтями, смазанные маслом, чтоб не трескались от воды.

— Мишна, ты ли это? Настоящая княжна!

— Успокойся, не узнал, что ли? — кокетливо отвечала девушка — ей было приятно, что изменения, произошедшие с ней, так поразили её спутника. — Ой, убери, ради небес, свою собаку! Какая она большая стала! Прошло-то всего ничего! И глаза жёлтым горят! Я её боюсь!

— Ладно, сейчас я её привяжу, потом заберу. На мослах быстро растёт! А ты из лесной замарашки превратилась в настоящую принцессу — как в сказке!

— Может быть, ты и прав, — жеманно отвечала девушка, посмеиваясь про себя над невольной догадкой молодого человека.

— Ну, что мы стоим? Вот тебе букет вербы! Это символ весны, вечного обновления мира! Ярило уже… — тут Стефан вдруг запнулся, покраснел.

— Что там сделал Ярило? — невинно спросила Мишна, чуть оттопырив руку. Стефан догадался, подхватил девушку под локоток, повёл вдоль реки — белеющей последним ноздреватым льдом, опасным, в лужах.

— Он того, как это… Мать сыру-Землю…

— Что-что? — девушка ткнула Стефана в бок, посмеиваясь и улыбаясь. Глаза её, синие, как неведомое море, были подкрашены чёрным, губы краснели от ароматной помады — древнего изобретения, привезённого в город из далёких южных стран.

— Ой, ты… дразнишь меня! — наконец, догадался потомок готских королей. Стефан решительно развернул девушку лицом к себе, отчаянно обнял за тонкую талию, поразившись наличию крутых горячих бёдер…

После того, как ошеломлённые прелестью первого раскалённого поцелуя, и приведя в порядок волосы, губы и чувства, молодые люди продолжили прогулку по берегу Шексны в уже сгущающихся сумерках, они перешли к делам.

— Господин Коттин велел к нему не подходить, он со мной всего парой слов перекинулся, — заявила Мишна.

— Да уж я понял! — гордо отвечал Стефан, несколько раз видевший странника, подмигнувшего ему, но никак не обозначившего их знакомство. — Ариант сидит в каморке в подвале, я мимо окна проходил, заглянул туда. Он мне помахал — всё хорошо, значит.

— Да, ты не приходи сюда с собакой! Вырастет скоро страхолюдиной!

— Что? — засмеялся Стефан. — Страхолюдиной? Где ты таких слов набралась? А кокошник кто подарил?

— Где-где! У нас девчонок много, ещё и не такие слова знают. Зубастые! Подарки же — княгини делают. А ты думал, женихи?

— А! — догадался вдруг Стефан. — Не приходи с собакой — значит свидание не последнее? Приходить без собаки?

— Ну, наконец-то! — хихикнула Мишна. — Только, гляди у меня! Руки вымой, да рубаху постирай — конюшней несёт, хоть беги!

— Какие мы нежные! Настоящий мужчина должен пахнуть конём! И железом с кровью!

— Да, нежные. Можешь благоухать у себя на дворе. Где вы там, дружинники, сидите, да про нас сплетничайте? И на свидание приходи без чёрных когтей и репьёв в голове!

Светлый князь Чурило сидел на столе — то есть, на троне с высокой резной спинкой, изображавшей грифона и льва, сказочных животных, когда-то встречавшихся на путях походов скифов — предков правителя и народа. На столе, в общепринятом смысле слова, стоял кувшин с холодным клюквенным морсом, чаша с греческими орехами. Орехи, невиданную диковину, купили на торге у знатного булгарского гостя Бабая — целый мешок.

Князь брал орех, ломал его, перекатывая в ладони, вкушал терпкую внутренность, по виду похожую на маленький мозг. День предстоял быть спокойным, простым — надо вызвать этого парня, Арианта, что болтал, будто видел мифического Кота Баюна. Посмотреть — не дурачок ли? Если нет — выпороть, чтоб не молол языком, да отпустить, пусть с купцами домой едет. Не воевода же его повезёт за казённый счёт? Ещё чего!

Помощника воеводы Литвина уже пора назначать в бояре — за знатность. Если Чудес в поход, какой соберётся — Литвин будет при дворе сидеть, толковать, как идёт война, да какое оружие посылать дружине. Человек верный, мудрый.

Ах, да! Вечером со Светланой надо покататься на лошадках по озеру. А то скоро лёд сойдёт — до следующей зимы не покатаешься. Летом приходится всё больше верхом. В коляске же трясёт — вся спина синяя. Хорошо бы Людмила поскорее родила: сына — славно. Дочку — тоже неплохо. Кроме княжича Артура — наследника, есть ещё трое мальчиков, станут со временем боярами, а девочку он сделает княжной — придёт время, отдаст замуж за барона или короля из Европы. А то в Чуди — темнота, Коты Баюны сказочные бродят. Тьфу!

Меж тем день уплотнялся — события закручивались в узел, в воздухе висело тревожное ожидание — такое иногда бывает: вроде и солнце светит, и небеса голубые, но чувствуется незримый ветер — дуновенье перемен. И беспокоится душа. И, кажется — разбежишься и взлетишь!

— Мишна, иди сюда, хватит бегать с этим решетом! — Хава сидела в комнате на лавке, улыбалась.

Мишна подошла в старушке, поцеловала её в смуглую щеку. Присела рядом, сложила руки на коленях.

— Сегодня, девочка, Песах, или Пасха, как говорят ромеи.

— Расскажи мне, Хава. Мне необходимо знать!

— Это память об Исходе. Сегодня — пятнадцатый день месяца Нисан, вечером начнётся великий праздник.

— Исход — это то, чем кончилось Египетское рабство, про которое ты уже рассказывала?

— Да, я и сейчас продолжаю рассказывать. «Пе-сах» толкуется, как «уста говорящие», и поэтому главная заповедь праздника Песах — говорить, рассказывать, — улыбнулась Хава.

— Так расскажи, пока у нас есть минута отдыха!

— Дело в том, что в Египет пришёл только род Иакова, но он сильно размножился, как велел Яхве. Евреев стало слишком много, их влияние росло. Фараон, беспокоясь за власть, приказал в еврейских семьях убивать первенцев, поверг наш народ в рабство. Моисей стал тем самым первенцем, которому суждено было выжить и спасти свой народ. Перегоняя стадо овец, Моисей увидел неопалимую купину, и услышал голос Всевышнего. Он повелел вывести свой народ из Мисра, то есть Египта. Но фараон не захотел отпускать евреев, и тогда Б-г наслал на Египет десять «страшных казней»: несметное множество жаб, падёж скота, неурожай, полчища вшей и диких животных, трёхдневный мрак, превращение воды в кровь, гибель первенцев и язвы. А потом евреи ушли в Исход, и Моисей заставил расступиться море. Народ избранный прошёл, а войско фараона утонуло.

Ну, пошли работать, засиделись. Ещё не Пасха!

— А Стефан говорит, что Пасха — это воскресение Спасителя.

— Да, пусть говорит. Это сказки юных народов. Одного из наших пророков они сделали Творцом Миров. Не ругай его, своего Стефана.

— Он не мой! — задрала нос Мишна.

— А куда ты вечером собралась? Не на свидание?

Литвин вышел на красное крыльцо княжеского дворца с сияющим лицом — в руках он держал кусок драгоценного ромейского пергамента, в котором было написано назначение. И печать князя — коричневый сургуч с оттиском перстня. На перстне — грифон с крыльями. Боярина окружили молодые дружинники, радостно крикнули: «Любо!» — Литвин по возрасту был, чуть ли не их ровней, да и весел, и не спесив. Плюс ко всему знал военное дело — ходил с вятичами рубиться. Правда, для боярства слишком молод, но князю виднее.

Толпа спустилась на майдан, подошла к хмельной лавке — там продавалась медовуха в кувшинах, брага в крынках. Литвин демонстративно, ловя взгляды соратников и проходящих молодок, достал кожаный кошель на ремешке, вынул не какую-нибудь медную кругляшку, неровную, битую о камни, а ногату — большую монету чистого серебра. Дружинники радостно зашумели, хозяин хмельного пития — старый дед со слободы, суетливо доставал кружки, кому деревянные, с ручками, кому из обожженной глины — разрисованные звёздами, волнами, защитными узорами — чтоб с питиём не проник никакой злой дух. Новоиспечённому боярину подал из плетёного сундука чашу — покрытую белой эмалью, с синими цветами — чаша происходила из далёких восточных стран, была куплена ещё отцом старика именно для подобного случая. Потом можно будет кричать на весь торг — «А вот у нас боярин Литвин браги откушал! Лучшая медовуха только здесь!»

Литвин, отпустив дружину погулять, решил пройтись по торжку, с удовольствием разглядывая огромных сигов, висящих на крючьях. Торговцы разделывают рыбу, складывая икру в деревянные вёдра, рубленые куски в котлы, рыбьи головы отдельно — для продажи бедным горожанам, да на корм собакам. Тут же висят на верёвке вяленые лещи, огромные, с таз размером, медно-жёлтого цвета. В решетах зеленеют окуни и зубастые щуки, скользкие лини, сверкают серебряной чешуёй краснопёрки, сазаны. Повсюду висит мелкая рыбка — вяленый снеток, местная изюминка.

Под надёжной крышей на мешках расположился торговец солью — отвешивает хозяйке маленькой коробочкой белые кристаллы, та завязывает специю в тряпицу, прячет на груди. Всего-то в две куны обошлась — в две шкурки куницы. Вот продавец увидел знакомого башлыка — хозяина рыбацкой артели, закричал, зазывая его к мешкам. Башлык подошёл, толстый, важный, в кожаном плаще, круглой войлочной шляпе. Торговец заискивающе поклонился, сдёрнул шапку, как перед князем. Речь зашла о покупке пяти мешков соли за пятьдесят ногат, а то и за золотой талер — огромные деньги!

А вот стоят бочки, рядом сидят бабы в платках, деревянными черпаками подхватывают мочёную бруснику, клюкву, морошку. Здесь же ароматные рыжики в собственном соку, с листьями смородины, рядом грузди в сметане, вот волнушки розовые, солёные. Какой-то парень — рубаха в дырах и заплатах, на ногах — драные лапти, из одного торчат пальцы — запустил руку в бочку, тут же получил половником по лбу, завыл под смех торговцев и покупателей.

В конце ряда торгуют мясом — говядиной, бараниной, свининой, требухой — лёгкими и желудками, почками и выменем. Тут же лежит битая птица — глухари, тетерева, куропатки, щипаные куры. Пух и перо собирают в мешки — набивать перины, подушки. Рядом стоят торговки пирогами — с грибами, снетком, ежевикой, мёдом, зайчатиной. Какой-то дюжий парень с бочонком за спиной, с шутками и хохотом наливает в кружки горячий сбитень, остро пахнущий тёртым имбирём.

Вдруг толпа заволновалась, побежала, видимо, посмотреть на что-то интересное. Раздались охи-ахи, женские причитания, потом какой-то развесёлый дружинник повёл рассказ — толпа засмеялась, зашевелилась. Литвин подошёл к народу, уверенно раздвинул плечом мужиков и баб, прошёл вперёд.

Не совсем трезвые дружинники волокли в сторону гридницы новенького, подхватив его под руки. Новенький, тот, что побил варяга в деревне, мотал головой, что-то мычал.

— Что здесь? Упился он, что ли? — грозно спросил Литвин, не любивший в стельку пьяных.

— Никак нет, господин боярин! — отвечал, вытянувшись, как тростник и слегка покачиваясь, смешливый дружинник. Народ зафыркал, заулыбался, кто-то заржал, но, спохватившись, быстро зажал рот.

— Тут у нас на рынке сидит булгарский гость, Бабай-Ага, — начал дружинник, проглотив смешок.

— Ну, говори, — расслабился слегка захмелевший Литвин, любивший весёлые байки о всяческих похождениях.

— Так вот, у него, у гостя, две жены. Одну зовут Еленой — вся из себя красавица, блондинка, из Ромеи откуда-то, вторую Василисой. Говорят, премудрая, аки Змей. Все дела у Бабая ведёт. Ну, там — навар, усушка, утруска, откаты.

— Ну, дальше, дальше!

— Так, вот! Этот Коттин, так зовут нашего-то, стоял раз на берегу Шексны в благородных раздумьях.

— В благородных? Хм… Раздумьях? С мечом? — по привычке пробормотал Литвин.

— И тут из бани вышла красавица Елена с подругами — омыться в прохладных водах реки. Ну, сами понимаете — прикрывшись только ладошкой.

— Так-так, — заинтересованно вскинулся боярин, — и что Коттин?

— Наш друг Коттин, ошалев от роскошных прелестей девы, долго тёр глаза, а потом решил: вторая жена Бабая, премудрая Василиса, должна быть прекрасней первой, так как боги дали ей ещё и острый разум. Ведь в человеке всё должно быть прекрасно! Это не я — это Коттин сказал вчера вечером. Прокрался Коттин к шатру Бабая, и прожёг угольком дырку! Прильнул глазом к отверстию — а там Василиса премудрая без ночной рубашки стоит!

— И что? — не понял боярин, но народ уже загоготал, некоторые мужики упали на колени, уткнувшись головами в остатки последнего снега, утирая слёзы.

— Говорят, слегка умом тронулся. Не красавицей она оказалась… далеко не красавицей. Зато умницей. Вон, волокут его! — заржал дружинник, указывая на служивых.

— Пусть уж поспит, болезный, сегодня вечером пир — князь велел. После катания на тройках!

Все разошлись, ухмыляясь — новая байка рождается не каждый день.

Внезапно Литвин увидел шатёр — синий, высокий, остроконечный. По углам шатра висели жёлтые кисти, полог охраняли два молодца — усатые, брови вразлёт, смуглые, без оружия, со сложенными на груди руками. «Э! Да это же шатёр булгарского гостя!» — подумал Литвин и степенно направился к сказочному сооружению. Стоящие у входа в шатёр молодые булгары, узнав Литвина, сопровождавшего караван, поклонились, отдёрнули полог. Литвин зашёл внутрь.

В шатре было таинственно, тускло — сквозь синюю ткань пробивался солнечный свет — тоже синий. Жёлтая свеча в позолоченном подсвечнике трепетала зелёным нимбом. На низком диване, без ножек и спинки, возлежал Бабай-Ага, перед ним стоял низкий же столик. На скамеечке, спиной к выходу, сидела старая женщина, вся в чёрном, седая. На столике были разложены женские украшения местных мастеров — шёл торг.

При виде новоявленного боярина (слух о назначении за полчаса облетел весь город, а уж рынок — за пять минут), Бабай степенно встал, поправил тюрбан, из-под которого выбивались чёрные пряди волос, огладил чёрную же, с сединой бороду, вдумчиво кивнул. Женщина обернулась, её тут же снесло со скамеечки, она поклонилась в ноги, с трудом выпрямилась.

— Заходи, дорогой боярин! Смею поздравить тебя с новым назначением. Пусть дни светлого князя, его семьи, и твои, Литвин, пребудут в счастье и богатстве! Во имя Аллаха, милостивого, милосердного!

— И тебе здравствовать, почтенный Бабай-ага! Как идёт торговля, никто ли не обижает в стольном граде?

— По милости Творца, торговля идёт, никто не обижает!

В это время за пологом, разгораживающим шатёр на две части — торговую и жилую, раздались смешки, женский шёпот на ромейском языке.

— Ну, вижу, у тебя всё хорошо!

Бабай нахмурился, промолчал. Потом вдруг сказал:

— Скажи своим людям, чтобы не шалили! Уж, доложу тебе — как я ревнив, как ревнив! Кровь горячая!

— Скажу, скажу! — промолвил Литвин, усмехаясь в усы. Он сел на низенькую скамейку, Хава встала сбоку. На столике лежали женские украшения — местных мастеров и соседних народов.

— Княгиня Рогнеда велела выменять, — шепнула Хава на ухо боярину, тот изумлённо выгнул бровь.

— Такое доверие? Я и подумать не мог…

— Сколько лет — верой, правдой! Да и куда мне? Мой дом — здесь!

— Ну да, ну да! Действительно, — Литвин окинул взглядом чудные вещички, коими женщины прельщают мужчин. — А что, у тебя, Бабай, разве нет диковин с Востока? — обратился он к купцу.

— Подумай сам, боярин, — засмеялся Бабай, — сколь много городов в Булгарии Волжской! А в Великой Хазарии, которой мы, булгары, пока платим дань, как и вятичи, и мурома, и меря, и киевские поляне — городов ещё больше! Все диковины из древней Персии и таинственной Индии, оседают в тех городах!

— Кто к тебе приходит, Бабай?

— Грубер был. За три связки благородных чернобурок продал ему мешок греческих орехов, да мешок орехов миндальных. Взял он также веник лавра сушёного, для супа, не для бани! И ещё, — гость наклонился к уху Литвина, — коробочку перца, специи драгоценной, жгучей как огонь, из дальних стран. Повар попробовал, долго плевался, брать не хотел. Потом я ему объяснил зачем, он взял, — рассмеялся булгарин. — Вот ещё, Хава пришла от княгини. Да и так заходят.

— Эй, Хава, что тебе велела выменять княгиня?

— Да уж заканчиваю, боярин, заканчиваю. Смотри, Бабай, — обратилась она к гостю, — какие чудные украшения делают наши мастера! — старуха провела сухой рукой по разложенным изделиям.

— Вот перстни золотые, с птицами чудесными, подвески самые разные — какие душа пожелает! Вот золотые кони, медведь серебряный, с кольцами звенящими, подвеска с целующимися голубями — это молодым. Вот серьги с драгоценными изумрудами — таких серёжек и в Хазарии не сыщешь! Вот фибула золотая с оленями и грифонами, вот кольца узкие — девичьи. А височных колец, что жёны в волосы вплетают — не перечесть! Любуйся! Вот от кривичей — словно маленькие браслеты, от словен — словно щит золотой, от вятичей — с семью лопастями, от северян — словно улитки!

Бабай вздыхал, жался, рвал бороду, уходил за полог, кричал, что его ограбили, что путь далёк, а опасностей так много. Торговался. Наконец, ударили по рукам, под строгим взглядом боярина: Хава унесла рулон драгоценного жёлтого шёлка, купленный Бабаем у купцов на Великом шёлковом пути, кусок байберека, да кусок же камки. Плюс ко всему был куплен малый хрустальный сосуд с притёртой наглухо крышкой, под красным сургучом, с таинственной арабской вязью — в нём находилось благовоние из неведомых цветов, стоящее дороже золотого талера — его старуха спрятала в юбки.

Когда рабыня ушла, Литвин наклонился к Бабаю, — Слушай, Бабай, я бывал в Словенске, там торг не сравнить с нашим! Но чудесных благовоний и перца я там не встречал!

— Там их там и не может быть! Везти диковины отсюда в Словенск — накладно, не окупается. А по Днепру — великому торговому пути, нельзя. Весь товар оседает в Восточной империи. Ромеи жадны до редкостей, скупают всё. Вот франки и сидят без пряностей и благовоний.

— Бабай, — шёпотом, улыбаясь глазами, промолвил Литвин. — Ты про водные пути больше не кричи — сам ведь знаешь, гость — он тут купец, там — воин, для хана своего — соглядатай. Я ведь всё понимаю, мы тут тоже не лаптем щи хлебаем.

— Что нужно для торговли я уже узнал, — серьёзно сказал булгарин. — И более того не буду выведывать.

— Если ты и в воинском искусстве силён, как в торговле, то должен знать — в войне не только подвиги совершают, но и руки-ноги теряют. Опять же, княгиня рожает.

— Вот ты о чём…

— Не тяни — снадобье есть? — красный рубин из неведомых пещер, сверкая кровавым внутренним огнём, покатился по столу.

Золотую монету, изъятую у корчмаря, боярин придержал. Одноглазый торговец жаловался, что монета колдовская, дескать, превратилась в шмеля, цапнула за руку. Однако при досмотре оказалось — золото, как золото.

Через минуту Литвин уходил, прощаясь с кланяющимся купцом, крепко зажав в кармане флакон с порошком, о котором в Европе ходили только смутные слухи. Снадобье из мака до франков не доходило.

* * *

— Ты чей, мальчик?

— Я… мамкин. С Чудово я. Отца Скилуром зовут, он охотник.

Князь улыбнулся, бояре, сидящие по лавкам вдоль стены, засмеялись.

— Ну, известно, какие охотники рассказчики. Значит, сын в отца пошёл.

— Светлый князь! Я расследовал это дело! Пам Папай сам видел оборотня, известного, как Кот Баюн! — воевода Чудес остался стоять в ожидании ответа.

— Воевода! — убедительным голосом промолвил князь. — Да они там, в лесу и в леших верят!

— Всё селение видело!

— Не на праздник ли? Напялил какой-нибудь озорник личину, да захотел посмеяться над дураками — вот и вышла байка про оборотня. А если они ещё и браги выкушали…

— Ну, князь… мы с Аминтой на реке ледяного великана видели.

— Воевода! А не в полусне ли? Может, вы там замерзали, вам и пригрезилось? Вон, сейчас даже боги молчат. А уж боги-то самые сильные. Я, конечно, верю, что в древние времена, при наших славных предках, что-то такое и могло быть. Но, сейчас! Не смеши меня. — Князь победно оглядел бояр и воеводу. — Мальчик, ты видел, как Кот Баюн в человека превращался?

— Видел, — стоя на коленях перед князем, отвечал Ари, — Первый раз это было в пещере. Я подглядывал в щёлку, там сильно вспыхнуло! А потом человек из света вышел. И в кургане видел. Правда, там факел почти погас…

— Ну вот! Вспыхнуло там, погасло тут! Вот они — рыболовы-охотники! Мы, господа бояре, имеем дело с хитрецом, что дурачит смердов и детей!

Бояре чесали затылки, разглаживали бороды — дело о Коте оказалось пустышкой.

— Если он тут появится — поймать и выпытать — не имеет ли он умысла против нашего Двора!

— Будем поглядывать, — с достоинством ответил Чудес.

— Поглядывайте. Это правильно. Мальчишку передай гостям — пусть отвезут домой, если по пути. И чтоб ему там всыпали. Чтоб по лесу за Котами не бегал! Впрочем, дай ему сам десять розог — там пожалеют.

Чудес, готовь тройку, мы кататься изволим, пока лёд позволяет!

— Слушаюсь, господин! А мальчишку я пристрою к одному молодому дружиннику — он тоже с тех краёв! — воевода неопределённо махнул на закат.

— Тише, тише! Увидит кто! — Мишна, тесно прижатая к стене, пыталась убрать горячие руки Стефана из выреза платья. — Сейчас девки пойут, увидят!

Юноша часто дышал, смотрел на девушку влажными безумными глазами. Руки его дрожали, на виске билась жилка — и от вида этой пульсации Мишну изнутри вдруг окатило горячей кровью. Ноги её подогнулись, соски круглых, налившихся грудей окаменели, губы распухли и покраснели.

— Пойдём, я знаю куда! — хриплым вибрирующим голосом произнесла Мишна, и от этого звука душа Стефана нырнула куда-то вниз, задохнулась от сладкой одури, потом окрылилась, взлетела к небесам.

Держась за руки, ничего не видя перед собой, чуть не сбив с ног смешливую горничную, которая долго смотрела им вслед, молодые спустились на двор. Старый дед, торговавший у самого крыльца медовухой, присвистнул, увидев влюблённую парочку: «Ой, Люли-Лада», посмотрел вверх, в небеса, надеясь увидеть радугу — пояс Ярилы, да так и оставался с улыбкой на лице целый час.

Почти вслепую, вцепившись друг в друга, молодые люди дошли до лестницы, ведущей в каморку, и вдруг небеса потемнели — шорох крыльев, клёкот гусей перекрыл шум торжка. Все подняли головы — огромные, заслоняющие Солнце стаи гусей летели на север, оплакивая затонувшую прародину Арктиду, известную древним, как Хайрат. На островах полярного моря, на берегах ледовитого океана, на скользких камнях обрывов выводили они птенцов — не в тёплой неведомой Африке, или сказочной Индии — на берегах морей, где лежала утерянная родина. А осенью отправлялись назад — в смертельно долгий и страшный перелёт.

На лестнице Стефан краем сознания удивился однорукому старику, поклонившемуся Мишне, ещё более удивился, когда он назвал её принцессой, не заметил, когда старик открыл дверь опустевшей каморки. Когда она закрылась снаружи, Стефан с трудом прошептал:

— А почему он тебя княжной-то?

— Да шутит, он, милый! Иди сюда.

Одежда была скинута на соломенный тюфяк, окошко под потолком сообразили заткнуть рубахой…

— Милый, тихо, тихо! Не сюда, ой! Тихо, тихо! О, какой он у тебя!

— Я люблю тебя, Мишна!

— Не торопись, не спеши! Сюда, вот сюда! Осторожнее!

— Ты самая прекрасная! Я отдам за тебя жизнь! О, какая ты красивая!

— Медленнее! Ой! Я люблю тебя!

— Ты моя навсегда! Я подарю тебе звезду!

— Быстрее! А! Я хочу тебя! Быстрее!

На лестнице дремал однорукий старик, улыбаясь стонам и шепоту, доносившимся из подвала — новая пророчица, рассказавшая ему о Б-ге, нашла себе мужа. Опору. А уж они-то — малый круг неофитов истинной веры, всегда защитят свою всеблагую Мать.

* * *

Сани летели по озеру, обгоняя весенний ветер. Запрягли двух лошадок, а не как обычно — трёх, белых, с развевающимися гривами. Звенели бубенцы, кучер в высокой шапке щёлкал кнутом, рядом с ним сидел княжич, вцепившись в боковину. Позади смеялись князь Чурило с княгиней Светланой, любимой женой. Мальчик в нарядном армячке, в лисьей шапке, розовея щёками, иногда оглядывался на отца. Молодую княгиню он воспринимал, как добрую тётю, что частенько угощала его сладким пряником, но детское сознание уже было наполнено страхами, почерпнутыми из шёпотов дворцовых старух — вот родит Светлана мальчика, потом случится борьба за княжеский стол. Поэтому Артур иногда хмурился, глядя на весёлую красавицу — но быстро забывал о неприятных мыслях. Да и произойдёт ли то, о чём ему шептали — неведомо. Отец был весел, доволен, смеялся, обнимал жену — и то хорошо. А мама — она ведь тоже княгиня! И родит она девочку (бабки были уверены, он слышал), а это очень хорошо — младшую сестру, глупую и капризную, как все маленькие девчонки, можно будет учить играм, забавам.

Рядом с санями на рыжей лошадке скакал воевода Чудес, подковы ударяли в лёд — из-под них летели колючие крошки, но чаще брызгала вода. Было скользко, лужи от растаявшего снега покрывали озеро. Чудес молился про себя всем богам, чтобы лошади не поскользнулись — иначе быть беде.

Сердце воеводы билось всё чаще — княжеский поезд делал последний круг, вот-вот — и домой, и всё обойдётся! Почему же оно стучит, беспокойное? Потому, что князь никого не слушает, потому как он — самолюбив! Осталось сто метров, пятьдесят — в этом месте лёд лежит до самого берега, высокого, крутого. Чудес обогнал санки князя — вот и приехали, осталось всего ничего! Внезапно лошадка воеводы заскользила, Чудес вцепился в гриву, встал в стременах. Круп животного стало заносить, лошадь завизжала, начала валиться набок, взбрыкнула, с силой ударила задними ногами. Чтобы не переломать ноги, опытный дружинник отпустил узду, выпрыгнул в сторону, покатился по льду, заскользил на спине… о, боги! Чудес почувствовал воду, в мгновение ока узрел синий лёд, на глазах распадающийся на длинные вертикальные кристаллы, и льдину, что под его весом встала боком, и чёрную воду, вырвавшуюся на поверхность. Воевода раскинул руки — лёд под ним колебался, словно волны — опоры не было, была рассыпавшаяся льдина, а под ней — глубокий прибрежный омут.

Дальше всё было, как во сне — пара лошадей, запряжённых в санки, влетела в промоину. Кучер заорал, натянул поводья, но было уже поздно — пристяжная запнулась о вставшую боком льдину, заржала в ужасе, повалилась, путая узду, потащила за собой напарницу — оглобли задрались в небо, передок саней взлетел вверх. Кучер, так и не выпустивший кнут и поводья из рук, перелетел через лошадей — уже в воздухе он пытался схватить княжича, но тщетно — оба свалились в середину полыньи, на них упали тела лошадей с переломанными ногами, вогнали под лёд, окатили ярко-красной кровью. Сани сорвались с оглоблей, перевернулись, вверх полозьями прогрохотали около полумёртвого от ужаса Чудеса, пролетели через полынью, вывалились на лёд. Краем глаза воевода увидел руку, посиневшую, тонкую — на пальцах золотые кольца. Лёжа на спине, воевода забил по воде руками, оттолкнулся ногами от ледяной каши, закричал что-то обидное — прямо в небеса. Как выбрался — не помнил, но одно отпечаталось в памяти — в лицо ткнулась тёплая лошадиная морда. К изумлению Чудеса его лошадь была жива и невредима, только дрожала и жалобно ржала. Покачиваясь, воевода поднялся. На озере никого не было — рыбаки ушли по домам, солнце коснулось далёкого края земли — красное, огромное, на кровавом фоне небес. В полынье было пусто, только пузырилась чёрная вода. Чудес закричал и, шатаясь, побрёл к саням. Упёрся головой, застонал — кости затрещали, в глазах потемнело. Перевернул сани, с грохотом уронил их. Чурило был ещё жив, слабо стонал, изо рта хлестала кровь — плохой признак.

Воевода с трудом взобрался верхом — поддал бедному животному обеими ногами — шпор он не любил, смутно поехал вдоль берега к стольному граду.

Литвин зашёл в кладовку, где когда-то разговаривал с девушкой Мишной — та ныне поднялась, до княгинь допущена. На скамье спал давешний дружинник Коттин, череп выскоблен ножом, борода длинная, белая. Боярин осторожно, ступая мягкими сапогами, подошёл к новичку, прислушался — тот что-то бормотал на чужом языке. Литвин, не дыша, постоял над телом — отдельные слова вроде бы понятны — Агни, веды, Баюн…

Баюн? Боярин задержал дыхание, остолбенело замер. Неужто, этот парень и есть древний оборотень? Кот из сказок предков? Ерунда, какая. До князя идти? Так всем известно его отношение к лешим и русалкам. Ну, не видел он их своими глазами — значит, их и нет на белом свете. Тогда так — сейчас надо бежать к воеводе, поднимать дружину — и брать этого оборотня. Пока он спит. Кстати — а что он в сказках делал? Как нападал и защищался? Вот, дожили до былинных героев! И это в наше просвещённое время, когда многие горожане уже грамоту знают!

Ах, да! Воевода с князем отбыл на прогулку, будь она неладна.

Литвин выскочил из коморки, пробежал до второго крыльца, распугивая мирно пасущихся гусей, за пару секунд. На первом этаже проживала дружина, но она сейчас гуляла в городе, лишь пара старых воинов чинила одежду. Литвин сделал зверское лицо, без слов подозвал их. Старики бросили иглы, подбежали к боярину, на ходу натягивая кафтаны, хватая короткие мечи.

— Векша, беги на торжок, приведи сюда пяток наших, только тихо. Ты, Будан, беги к старому Тарасу, веди старика сюда.

— Случилось что, батюшка? — спросил Векша, вдвое старше молодого боярина.

— Случилось. Кое-что обмозговать надо.

После того, как ветераны выскочили на двор, Литвин поспешил наверх, в девичью. Прикрыв дверь на крюк, он взлетел по лестнице на второй поверх, ткнулся в одну комнатушку, в другую — все бабы и дворовые девки отсутствовали, потом наткнулся на старуху.

— Хава, опять тебя встретил!

Женщина тревожно всмотрелась в боярина, спросила коротко:

— Враги идут или здесь беда?

— Не знаю, что и хуже. Иди в палаты, найди Долгодуба, пусть кличет гридней — княгинь уведите, спрячьте. Пока сам не до конца понимаю, что происходит.

— Ой, боярин! Незнание — ключ к панике…

— Ладно, только молчи. Сдаётся мне, что древний оборотень в городе.

— Тот самый? Но я слышала, что он всегда благоволил к чуди…

— То когда было… Боги, герои. Вечный поход, вечная война. Сейчас же времена мирные, все старинные чудища и духи попрятались, ушли в небытие. Зачем нам людей вводить в искушение?

— Боитесь, значит, крутых поворотов? Всё, ушла, ушла, — Хава поспешила по коридору, нырнула в какой-то чулан — никак там тайная дверь в княжеское крыло…

В казарму влетел Векша, за ним вломилось пять-шесть своих, бросились в оружейную, выскочили с саблями, мечами. Литвин, спустившийся сверху, с девичьей, придирчиво оглядел воинов — глазки блестят, сам угощал, но трезвы — выпили в меру. Только молодой боярин открыл рот, как дверь распахнулась снова. Будан ввёл седого старика, полуслепого, с длинными космами, которые старые люди почему-то перестают стричь, с длинной бородой.

Литвин подскочил к Тарасу, под внимательными взглядами ветеранов, оценивших вежество боярина, подхватил его под руку, подвёл к скамье, усадил на овчину. Дружинники переглядывались, шептали что-то друг другу.

— Здравствуй, дедушка Тарас! — Литвин наклонился к уху старого, — Я боярин Литвин, я тебя по делу призвал!

— Да не ори ты на ухо, — поморщился старик. — Я что, глухой, что ли?

— По делу, говорю, дедушка Тарас!

— Говори, говори, внучек. Про что ведаю — скажу, ничего не утаю, — промолвил Тарас со спокойствием глубокой старости, когда можно вещать правду хоть князю, хоть императору, хоть самим богам.

— Ты, говорят, когда-то памом был? Правда, что ли? Чудно!

— Был, был, внучек. Когда дед нынешнего княжил — тогда тут, в Белозерске, памом и сидел.

— Интересно. Да. Наравне с князем?

— Ну, не рядом, конечно. Сбоку. Оберёги народу творил, с богами говорил. Город тогда ещё мал был — а князю забот на рубежах хватало, — Тарас говорил тихо, задыхаясь от обилия слов. Увидев это, Литвин перешёл к делу, что б ни замучить старика пустыми разговорами.

— Дедушка, ты о древнем Коте Баюне знаешь?

— Ась? Опять что ль пришёл? Мой дед, когда я щеглом ещё малым был, рассказывал, что видел волшебного Кота. Только не здесь — в Кыеве.

— Так, значит, это правда? Он оборотень?

— Не так. Он просто умеет превращаться.

— Он несёт зло?

— Нет, — заскрипел старик, закудахтал. Литвин недоумённо посмотрел на Тараса, потом понял — старый смеётся. — Он не несёт зло. Он когда-то был… нет, не полубогом, а покровителем племён.

— Значит, он не нежить… хорошо.

— Но добро он причиняет так, что хоть плачь. Он просто древний…

— Не понял…

— Добро для народа — расширение земель, укрепление мощи, уничтожение внутренних врагов и слабых… людишек. Сейчас так не мыслят.

— Война… — прошептал Литвин.

— И очищение.

— Спасибо, дедушка!

— Что спасибо? Дурачина молодой! Слушай! К нему как подойдёшь — станет одолевать тебя сильный сон. Это Кот Баюн на тебя дремоту напустит. Ты не спи, руку за руку закидывай, ногу за ногу волочи, а где и катком катись. А если уснёшь, то Кот Баюн тебя убьет. А то, как заорёт — в ушах перепонки лопнут. Надень на голову колпаки железные! Кузнецов позови — подскажут… — старик склонил голову — задремал. Все осторожно отошли от лавки, принялись проверять амуницию, прилаживать оружие, набивать колчаны стрелами.

Коттин проснулся сразу — голова была тяжёлой, несмотря на то, что ничего не пил, кроме квасу. На кухне. Сколько же он проспал? Уже почти вечер! Древний странник полежал спокойно, прислушиваясь к своим ощущениям. Очень похоже на сонную отраву. Кто же к нему подбирается? Или это случайность, и он зачерпнул не из той чаши? Если так — то готовится мордобой. Коттин встал, пошатываясь, повесил на крюк за спиной поножи с мечом, лук с колчаном, закинул мешок, продев руки в лямки, прицепил на ремень фляжку из маленькой тыквы. Во фляжке булькнуло. На самом дне. Проворчав что-то на древнем языке, Коттин вышел во двор, направился на поварню — посмотреть на кувшин, из которого плеснул квасное питие.

За окнами стемнелось — но князя не было. В гриднице за столами собралось полсотни народу — дружина, бояре, знатные гости. Не было князя, не было и воеводы Чудеса. Новоназначенный Литвин тоже отсутствовал. Мужчины сидели по лавкам, разговаривали, хвалились подвигами, путешествиями, торговлей. Заглянул дворецкий, сверкнул лысиной, почесал острый нос. Выглянул в окно — небо покрылось серыми облаками, плотными, зимними. Только вдоль горизонта, над лесом, над остриями частокола сияла ярко-жёлтая полоса неба — словно неведомый кузнец вылил прямо в небо чашу расплавленного золота, да забыл задуть горн — потому золото плескалось жидкое, ослепительное. Внезапно из тёмной половины небес вырвалась огненная стрела, затем вторая — заворчал гром, все затихли, заоглядывались — испугались.

— Господа дружина, гости! — встрепенулся Долгодуб. — Как только светлый князь прибудет, начнём пир. Пока же угощайтесь, вот квас, вот брага, вино. Сейчас подадут первое блюдо! — ловкие гридни внесли кувшины с напитками, расставили по столам. Народ принялся споласкивать горло перед вечерней трапезой. — А где Бабай-ага? — вдруг вспомнил дворецкий.

— Опаздывает! — крикнул какой-то расторопный парень.

Вдруг на майдане заорали, забегали, затрещали доски — кто-то проламывался, переворачивая опустевшие будки и прилавки торговцев. Дружина и гости, хлебнувшие для начала по кувшину кваса, по чаше браги и мёда — хотели подняться, но не смогли, повалились. В гриднице стоял храп, раздавалось невнятное бормотание, кто-то лягался, кого-то уже вязали те самые ловкие парни, что принесли питиё. Связанных уносили во внутренние чуланы, складывали штабелями. Бояр душили тут же — с этими не договоришься, так надёжней. Снотворная отрава вступала в свои права. Начиналась страшная, вошедшая в легенды ночь.

Сундук второй Доска двенадцатая

Вооружённые мужчины с факелами полукругом наступали на одного — со странным мечом, окровавленного, зажимающего рукой правый бок. Дружинники, пожелавшие взять ворога живьём, выстрелили из луков — одна стрела попала в чужака. Тот хладнокровно обломил её, продолжая вертеть перед воинами светящимся в ночи мечом. Никто не смел, навалиться на оборотня, каждый был уже ранен — чужак скалил зубы, изредка делал выпады, они заканчивались удачно. А ведь новичков тут не было — все участвовали в походах, имели боевой опыт. Несколько дружинников стонали, лёжа на кровавом пути отступления чужака, человек пять было убито. Наконец, Коттина загнали к городской ограде, туда, где была кузнецкая слобода. Ограда, выстроенная из отёсанных стволов, сбитая скобами, торчала заострёнными брёвнами. В одном месте под ограду нырял ручей, весеннее половодье прорыло большую яму, её забили кольями, металлическими прутьями.

Коттин чувствовал острую боль, от потери крови кружилась голова. Он знал, что не умрёт — до сегодняшнего дня ему приходилось отлёживаться при любых ранениях, самых тяжёлых. Один раз отсекли все пальцы на левой руке — но, после того, как он обернулся Котом Баюном — рана затянулась, пальцы постепенно выросли — сначала уродливые, кривые, потом вытянулись, стали нормальными, с ногтями. Словно хвост у лесной ящерки. Но упасть тоже не хотелось.

Наконец, сделав ещё один шаг назад, Коттин ощутил спиной стену кузни. В хребёт упиралась деревянная вертушка на дверях — чтоб ветер не хлопал. Древний странник сделал пару выпадов, кто-то охнул, уронив факел, кто-то отшатнулся. Коттин юркнул в дверь, в неё тут же тяжело ударили стрелы, впился дротик. Дрожащей рукой странник достал флягу с остатками волшебного фалернского вина.

В сушёной бутылочной тыковке оставался один глоток — больше ничего магического у Коттина не было — чуть-чуть магии теплилось в золотых нитях и бляшках Полоза, что были зашиты под подкладкой куртки, но её там было мало, очень мало. Древний Страж, воспользовавшись секундной передышкой — за дверью громко закричали, Коттин не понял слов, но догадался, что кто-то взял командование на себя — отковырнул пробку и приник к сосуду. Фалернское прокатилось по горлу Коттина, нырнуло в желудок — оно нисколько не выдохлось, не скисло. Коттин ухмыльнулся и мысленно послал команду своему телу — превращайся! Он посмотрел на сапоги, еле видные в трепещущем свете, проникающем сквозь щели в стене — сначала ничего не происходило, потом из прорезей показались когти, тело перекорёжило, пронзило острой болью — превращение началось.

Дверь, конечно, никто и не подумал открывать руками — её вышибли могучим пинком, она с грохотом упала внутрь. Коттин, вернее, уже Кот Баюн, зная обычаи своего народа и поэтому заранее отошедший в сторону, удовлетворённо мурлыкнул, его круглые глаза загорелись. На землю упал обломок стрелы, выпавший при превращении из затянувшейся раны. Бесполезный меч был закинут ножны, теперь он скромно выглядывал из-за плеча Кота — существа высокого, нескладного.

Четверо дружинников ворвались в кузницу, как всегда застряв в дверях, толкаясь, мешая друг другу — за тысячелетия поведение бойцов нисколько не изменилось, что подарило Баюну новую порцию веселья. За долгую жизнь ему приходилось участвовать в бесчисленных сражениях и стычках, иногда со своими — как, например, сейчас. Только свои уже позабыли, кто они и откуда. Печально. Придётся им напомнить — когда этот бой закончится, и он войдёт в гридницу князя. Пора.

Кот ухмыльнулся, раскрыл пасть, в которой блестело около сотни острых зубов, издал высокую трель, от которой пострадали жители Чудово. Звук становился всё громче, он вибрировал, заставлял трепыхаться сердца — бойцы, почти добежавшие до Кота, схватились за уши, потом согнулись, попадали на землю. Кот подскочил, пнул ближайшего, тот завыл, пополз на волю. Выход заслонила тёмная фигура — из-за факелов Кот Баюн не мог понять, кто пришёл — в полной темноте он увидел бы незваного гостя быстрее. Наконец, Баюн понял, что это новоявленный боярин Литвин. Кот возобновил смертельно опасную трель. Бесполезно.

Литвин подготовился к поимке древнего оборотня-Кота основательно — по совету старого Тараса он надел три шлема, один на один, чем вызвал несказанное веселье ветеранов-дружинников. Но дед на них цыкнул — они замолчали. Только сейчас боярин понял, что старик дал дельный совет — шлемы задрожали, но спасли от невыносимого звука, издаваемого Котом.

Кот прервал свою смертоносную трель, на мгновение замолчал, потом начал низкое протяжное мурлыканье, наподобие рыси или леопарда. Глаза боярина Литвина начали слипаться, его повело на сторону, ему даже приснился короткий, моментальный сон, где он увидел себя на берегу озера, но, он встряхнулся, пошёл к Коту Баюну, как учил старый пам — пошатываясь, волоча ноги, один раз даже упав на колено. Увидев, что Баюн приготовился на него прыгнуть, Литвин повернулся через плечо, быстро вскочил, оказавшись в пяти-шести метрах от волшебного существа. Внезапно Кот снова открыл пасть — свирепым воплем вырвалась страшная трель, и Литвин с ужасом ощутил, как верхний, самый большой шлем задрожал, треснул, развалился, упал к ногам. Звук проникал даже сквозь восковые пробки, которыми боярин заткнул уши. Ватной дрожащей рукой он потянулся за мечом, сделал ещё один шаг к Коту. Зазвенел и треснул второй шлем — Баюн открыл пасть, глаза его, с вертикальным чёрным зрачком страшно зеленели в полутьме кузницы. Когда третий шлем боярина начал покрываться трещинами, словно молодой ледок под ногами рыболова, Литвин прыгнул на Кота мечом вперёд, целясь в грудь.

Кот разгадал хитрость боярина, когда на землю упал первый шлем. «Аж три шлема надел, а я думал, они не помнят, как со мной бороться!» — удивился древний странник. Литвин сделал выпад, и Кот, увернувшись, налетел на наковальню. Схватившись лапой за кованое железо, Баюн зашипел — наковальня была заколдована, как и прочие наковальни в царстве Скифов. Кованое железо доставляло Коту болезненные ощущения, даже если их ковала чудь. К счастью меч Индры и кинжал, приобретённым Котом много веков назад в Багдаде, этим свойством не обладали — железо происходило не из Мидгарда.

Литвин нанёс очередной удар, воспользовавшись тем, что волшебный Кот замолчал, и чуть было не попал — Баюн шарахнулся, громко фыркнув. Третий удар заставил Кот Баюна запрыгнуть на наковальню. Зверь открыл пасть, чтобы издать вопль, но из горла донеслось лишь какое-то кудахтанье — заговорённое железо лишило Кота убийственного дара.

Баюн с ужасом почувствовал, что его одолевает страшная слабость. Он захотел спрыгнуть с наковальни, но его держало заклятие. Возможно, Агни, Славуня, или кто-то из иных древних наложил его на заре времён в интересах кузнецов — наводить колдовство на мечи, отличать золотые монеты от фальшивых, оборотней от людей. Когда-то, ещё до Рима, в Индии, его, Коттина, поймали похожим способом — в образе Кота посадили на железный столб, и он также лишился дара трели — только мурлыкал, наводя дрёму, да рассказывал байки принцессе Марьяне. Или Оксане? Забыл…

Боярин Литвин пошарил вдоль стены, схватил металлический прут, кованный давеча кузнецом — прут оказался железным. Обойдя горку камней — болотной руды, чуть не налетев на плавильную печь, Литвин замахнулся и огрел вялого, сникшего Кота. Кот вздрогнул, втянул большую башку в плечи. Литвин огрел Кота ещё раз, затем ещё. После четвёртого удара прут сломался — в нём был изъян, и кузнец откинул его для перековки. Литвин схватил другой прут, на этот раз медный, ударил Кота поперёк спины, но прут выскользнул из руки боярина, улетел во тьму. Третий прут при ударе обвился вокруг туловища оборотня, Литвин подивился — прут был лёгким, гибким, по всей видимости, оловянным. Кот вздрогнул, промолвил тихо:

— Чего тебе надобно, боярин?

— Ты будешь служить мне, Кот Баюн! — заявил боярин.

— А ты знаешь, что делать? — удивился древний странник.

— Знаю! Не все тут дураки! Царство Скифов погибло, народ погряз во тьме и болотах Севера!

— А как же светлый князь?

— С твоей помощью я сам поведу народы навстречу новому царству!

— Эх, Литвин, — пропел Кот, морщась от боли. — Я сам привык вести народ…

Тут же Баюн получил ещё один удар оловянным прутом, зашипел.

— Поклянись, что будешь служить мне, и в моём лице всей чуди! — грозно сказал Литвин.

Ещё один удар сотряс тело Кота, из-под куртки брызнула тёмная кровь, Баюн застонал.

— Клянись, древний Кот! Я знаю, у тебя всё быстро заживает! Клянись, или будешь сидеть на этой наковальне сто лет!

— Я клянусь … — начал, было, говорить Баюн, решивший принести присягу боярину, а там — посмотреть, что будет, но тут, же захлопнул огромную пасть — Литвин падал на него с остекленевшими глазами. Из спины боярина торчала стрела.

— Закончи клятву, — закричал Коту Стефан, сжимая лук. — Сам знаешь — так положено!

— … привести чудь к новому царству! — закончил Кот Баюн ритуал.

Стефан разбежавшись, прыгнул на окровавленного Кота, схватил его в охапку, повалился вместе с ним на груду шлака. Выплёвывая куски пустой породы, Кот хихикнул:

— Как хорошо, что ты не пьёшь после Гранёнок, даже на пиру! А где князь, почему сюда не набежала вся дружина? Упились?

— Эх, названый брат! Тут такое происходит!

— Говори! — рявкнул вдруг Кот, шерсть его встала дыбом.

— Я вижу, ты сам кое-то заметил, — тихо прошептал Стефан.

— Кваску на кухне попил, потом полдня спал. Боярин про меня догадался. Видишь — изготовился ловить. Хорошо, я всех дружинников уложил.

— Зачем? — ужаснулся потомок готских королей.

— Хотел заставить служить, — зевнул Баюн. — Да ты ему уже услужил…

— Куда его спрятать? — вдруг испугался юноша. — Бежать надо!

— Ну и побежим, дел-то, — проворчал Кот. — Всё равно — что-то здесь, в Белозерске, пока не сложилось, не склеилось. В городе между людей порча какая-то. Побежим в Тотьму. Погоди-ка, брат! А что это ты забеспокоился? С Мишной слюбился?

Стефан густо покраснел, и только полутьма спасла его от любопытных глаз Кота. Но Баюн всё, же кое-что понял — он хмыкнул, хлопнул когтявой лапой Стефана по спине — прошёл гул, будто в лесу упало дерево.

— Молчишь — значит, я угадал, — пропел древний странник. — Ну и что делать будем? Отправим её с Ариантом в лес?

— Как скажешь, братец.

— Воевода сказал светлому князю, что поручит тебе отправить мальчика домой. Сам же Чудес сегодня сопровождает князя на прогулке. Кстати, где они? Уже ночь!

Названые братья посмотрели друг на друга с возрастающим беспокойством.

— Давай-ка я сейчас превращусь назад, в человека, и мы потихоньку всё разведаем, — пропел Кот, используя последние магические свойства жидкости, разлившейся в крови.

Стефан закрыл глаза, но даже сквозь веки увидел вспышку, услышал шипение Кота, переходящее в стоны человека. Когда он открыл их вновь, то увидел Коттина, который, подняв рубаху, рассматривал фиолетовый рубец.

— Скоро рассосётся, — беззаботно произнёс странник, сжимая и разжимая пальцы рук. — Что, говоришь, тут происходит?

И Стефан рассказал Коттину, что своими глазами видел, как дружину и купцов, сидевших в княжеской гриднице, вязали, а бояр и того страшнее — душили.

— Как же ты уцелел? — прищурился Коттин.

Стефан всё-таки покраснел так, что Кот заметил, — В чулане сидел, — наконец выдавил юноша.

Бывший Кот, взяв мешок, долго шарил на дне, наконец, что-то нащупал — вытащил бронзовый наконечник, найденный возле развалин Гардара. Подошёл к телу боярина, перевернул его. Из груди мертвеца торчала стрела. Коттин деловито снял с неё новый наконечник, насадил древний, позеленевший.

— Пусть голову сломают, — проворчал он. — Ну, и как ты убежал?

— Меня, ясное дело, на пир не позвали, я и решил подглядеть в щёлочку. Не видел же пиров-то!

— Очень интересно, и где ж та щёлочка? — усмехнулся бывший Кот.

— В доске, а ты думал где? — отбился Стефан.

— Так ты ж говоришь, что в чуланы снесли спящих дружинников. Да и трупы бояр тоже.

— Мне Мишна показала тайный лаз.

— Ага. Всё ясно. Скрытая дверь в девичью.

— Нет-нет! — замахал руками юноша. — Это для того, чтоб, в крайнем случае, бежать из княжеского крыла! Если, к примеру, выход на двор будет перекрыт!

— Да ты не переживай, всё правильно. Такие ходы есть во всех княжеских теремах, царских дворцах и императорских палатах, — засмеялся Коттин. — Ещё и подземные ходы роют. За ограду.

— А кто про них знает? Князь?

— И княгини. Воевода. Дворецкий. Начальница над дворовыми девушками — это уж всегда. Да, всегда. Пойдём, поглядим, что там. Надо бы князя по пути перехватить, потому что дворцовый переворот не каждый день случается.

Стефан слушал, ужасался — вот тебе и город!

Стефан крался за старшим братом, правда, названным — Коттин шёл во тьме уверенно, будто бывал тут много раз. Вот поварня — в ней тихо и темно, повара, жившие при ней, разбежались, увидев, что вместо пира, где рекой льётся вино и медовуха — полилась кровь. Вот майдан — ни одного огонька, темно — хоть глаз выколи.

Осторожно ступая, обходя лужи, один раз наступив на чьё-то тело (Коттин сразу же отскочил, обошёл его по окружности) странники достигли входа во дворец.

— Давай-ка, веди меня в тот чулан — может быть, что-нибудь вызнаем! Вдруг заговорщики в гриднице?

Дверь была не заперта, возле лестницы никого — как и при входе в помещение, где квартировали дружинники. Коттин с братцем, придерживая карманы — чтобы ничего ни звякнуло, тихо, стараясь не скрипеть ступенями лестницы, поднялись на второй поверх. Широкий коридор был тёмен — дворовые девушки заперлись по комнатам, задув свечи, дрожали под одеялами. Их напугала старая Хава — сказала, что ночью будут ловить оборотня, как бы страшный зверь не уволок их в лес — насильничать, конечно.

На цыпочках, продвигаясь вдоль стен, Коттин уловил тихий разговор, остановился. Стефан, сделав шаг, уткнулся в плечо древнего странника, замер. Услышал тоже, стал напряжённо вслушиваться.

— Хава, ты точно знаешь, что бояр убили?

— Точно, говорю тебе! Спрячься пока. Хоть в подвал. Есть у тебя во дворце свои люди?

— Что происходит — в город проникли враги?

— Может и враги, Мишна. А, может, драка за престол. Нам то, что до того — нам надо просто выжить.

— Хава, заклинаю тебя! Ты Стефана не видела?

— А, вот в чём дело! Что, уже всё случилось? Что молчишь? Ну-ка, от лица руки отними!

— Стыдно-то как! Без свадьбы, без закона…

— Брось, девочка моя! Не переживай! Мы, иудеи, когда-то дали мораль всем народам. На основе этой морали они создали свои законы. Для себя. Для нас эти законы не обязательны. Для нас главное — выживание. Где те римляне, где ассирийцы? Песок времени затянул их империи. А мы — живы, и переживём все народы.

— Хава, когда я рожу — кем будет считаться ребёнок? Я-то по маме хазарская еврейка, по отцу нормандка. А у Стефана — мать чудь, отец — гот.

— Родишь девочку — будет считаться еврейкой.

— А мальчика?

— Если правильно воспитаешь сына и он примет нашу веру — станет иудеем, — хитро улыбнулась старуха.

Стефан увидел, как Коттин почесал затылок и нахмурился. Он долго молчал, потом проворчал:

— Вот оно как! От ствола их морали выросли могучие ветви — христианство, ислам. А нас боги уже не слышат.

Бывший Кот решительно толкнул дверь в комнату, где жила Хава с молодой девушкой.

— Что я тут слышу? — спросил Коттин.

— Так, не подслушивай, и ничего не услышишь, — спокойно ответила Хава, заслонив Мишну.

— Ах, всё-то ты мораль читаешь, — обиделся Коттин. — Не бойся, она из моей команды.

— Ну, из твоей, так из твоей, — притворно вздохнула Хава. — Считай так, если тебе удобнее.

— Мишна, ты что — уже того?

— Чего того? А, ты об этом! Это, господин Коттин, женские дела. А что? Он — потомок королей. Неплохой расклад.

— Так ведь, … ладно, делай, что хочешь! — махнул рукой древний странник. — Только я хочу предупредить: сейчас тут неспокойно — поберегитесь.

— Да уж постараемся. Хава, так вообще рабыня. Хуже не будет.

— Есть рабы и рабы, — проворчал Коттин. — Бежали бы лучше к старику Никону. Стефан расскажет, как добраться!

— Господин, мы останемся в городе. В случае чего — переберёмся в слободы. Переждём беспорядки. А где светлый князь?

— Хотел бы я сам это знать! Значит, остаёшься? — Коттин опять влез в мешок, на этот раз на пару секунд. Тускло блеснул металл. Странник вынул из ножен старинный кинжал — он засиял багдадской сталью — острый, драгоценный.

— Ваше огниво, — улыбнулась Мишна, подавая Коттину его вещицу.

— Возьми кинжал, может быть, пригодится. Потом, когда мы вернёмся, отдашь, — равнодушно промолвил Коттин.

Мишна взяла кинжал, и, не зная, куда его спрятать, стала вертеть драгоценное оружие в руках. Коттин несколько мгновений смотрел на Мишну, потом вынул из-за пазухи кожаный ремень, с дырками, прожжёнными раскалённым шилом, с оловянной пряжкой в виде свастики — символа небес. Мишна, нисколько не смутившись, задрала платье, надела ремень на голое тело, прицепив кинжал на спине.

Стефан неловко подошёл к девушке, обнял её. Постояв пару секунд, стыдясь при всех поцеловать Мишну, шепнул ей:

— Ты это… жди меня. Я приду. Обязательно. Если сильно задержусь — назови сына…

— Сына назову Иваном. А девочку — Марией. Или Елизаветой.

Стефан долго смотрел на девушку, махнул рукой.

— Где, говоришь, тут дверь в гридницу? — спросил Коттин старуху, не считая нужным подставлять молодых.

— Какая дверь? — Хава смотрела наивно, простодушно.

— Слушай, — страшно прошипел в лицо старухи древний оборотень, — ты понимаешь, сколько веков я топчу землю?

— Извини меня, мудрый, — побледнела Хава. — В предпоследнем чулане слева по коридору. За вешалкой. Надо поднять доски снизу.

— Ну, прощайте! — Коттин дёрнул Стефана, потянул за собой. — Мы пошли. Что с подземным ходом?

— Завален землёй… в двух местах. Летом расчищать будем, — шепнула старуха.

— Бесхозяйственность, — проворчал Коттин, исчезая во тьме коридора. Остановился, спросил самого себя, — Это как в двух? Как узнали?

Наступила тишина. Только трещал огонь свечи, чуявший присутствие странного существа.

— А ты умница! — наконец, сказала старуха Мишне. — Наши имена-то, старинные! Запомнила! Спасибо!

Раздался женский крик, переходящий в визг.

— Никак Людмила рожает! Пойдём в мыльню, через двор!

Стефан обогнал названного брата, нырнул в чулан. Пошарил по стене, скинул на пол какие-то армяки, шубы — вынул доски. За стеной оказался узкий ход, идущий к наружной стене, затем он упирался в дощатую перегородку. Подняв доски, проникли в комнату, заполненную посудой, кувшинами. Остро пахло кровью, кислятиной. Тела уже убрали, видимо стащили вниз.

— Вот здесь я и был. Вон щель, в неё видна часть залы. Это гридница.

— Тише, — прошептал Коттин. — Стой здесь! Я посмотрю, что там происходит.

В гриднице, освещённой многочисленными свечами в бронзовых подсвечниках, пребывала многочисленная толпа. Над всеми возвышался огромный Грубер, начальник поварни — в его руке блестел короткий меч. Вокруг него теснились гридни, повара, торговцы. У всех было оружие — у кого сабля, у кого короткий дротик. Люди часто входили и выходили — иногда даже и бегом. Короче, в этот полуночный час жизнь во дворце кипела. В центре круговорота, на княжеском столе, правда, стащенном с возвышения, сидел лысый человек с длинным носом — дворецкий Долгодуб. Именно к нему подбегали люди, что-то говорили, иногда шептали на ухо.

Коттин прижал ухо к стене, прислушался. До него долетали обрывки фраз:

— Князя нигде нет…

— Выяснить, нет ли измены…

— Не предупредил ли кто?

— Где воевода Чудес? Где Литвин? Послать людей с факелами…

— Аминта уехал на дальние волоки…

Вошедший гридень громко сказал Долгодубу:

— Привели раненых воинов, они врут, что дрались с оборотнем.

— Оборотень — не оборотень, потом разберёмся! Не особо я верю в древнего Кота. Но то, что в городе опасный противник — это точно. Где была драка?

— На кузнице. Говорят, что дружинник Коттин обернулся Котом Баюном, орал страшно. Уши у них кровоточат. Там ещё боярин Литвин с ними был.

— Обернулся Котом? — усмехнулся Грубер. — Эх, глухомань! Темнота!

— А что не так? — спросил кто-то из поваров.

— Литвин сегодня дружину поил на торжке! Вот и допились до созерцания оборотней!

— Послать на кузницу! — это голос Долгодуба. — Пусть всё обыщут!

Несколько гридней выскочило, прихватив факела.

— Господин управитель! Князя нигде нет! Княгини нет! Рогнеда ничего не знает! Людмила рожает, её увели в мыльню!

Коттин уставился в щёлочку — Грубер подошёл к Долгодубу, что-то прошептал. Долгодуб быстро кивнул — старший повар подал знак мясникам, те сплотились вокруг вождя, ножи в руках страшно блестели. Затем Грубер двинулся к тёмному проёму дверей.

— Резать пошёл, живодёр, — обернувшись, прошептал Коттин Стефану, сидевшему на полу, скрестив ноги.

— Страшно мне! Почему вокруг кровь и измена?

— Не то страшно, что измена, страшно, что нас мало. Жаль и Мишну — не факт, что выживет! А измена — потому что застой. Скучно жить, видите ли, им. Как же всё не вовремя делается! — прошипел Коттин.

Стефан дёрнулся, было встать, но получил сильнейший удар — бывший Кот лягнул юношу. Стефан сжал зубы до крови, что струйкой потекла по подбородку, в его глазах поплыли круги — он сконцентрировался, чтобы ни застонать.

— Я тебе! Сиди тут! Мне оно надо, чтоб вас всех поубивали?

В комнату влетел гридень, в его руке темнела стрела. Подбежал к Долгодубу.

— Боярин Литвин лежит в кузне мёртвый. Убит этой стрелой.

Дворецкий выхватил обломок стрелы, вгляделся в наконечник.

— Ничего не понимаю. Бронза древняя… явно из лесу.

— Оборотень… Кот Баюн… древний странник, — зашелестела толпа.

— Тихо вы! Древние оборотни пусть сидят по лесам, пока мы их оттуда не выкурим! Вы хотите сидеть по лесам?

— Нет, нет, — зашумела толпа.

— Нам надо торговать со Словенском, — подал голос торговец с майдана, — и с Булгаром! Мы хотим перемен!

Внезапно створки дверей распахнулись от страшного удара — гридни, торговцы, сам Долгодуб — все вздрогнули, оглянулись одновременно, словно в зале дунул ветер. В дверях, покачиваясь, стоял воевода Чудес.

— Почему при крыльце нет стражи? Где дружинники? — прогремел он.

— Что с князем, воевода? Где он? — быстро спросил Долгодуб вопросом на вопрос.

— Князь при смерти лежит на озере — в полынью провалился! Семья погибла! Скачите немедленно!

Дворецкий переглянулся с торговцами, вокруг них тесно сплотились молодые высокие гридни — слуги и телохранители княжеской семьи, подчиняющиеся почему-то дворецкому. В этот момент раздался женский вопль, грохот мебели.

— Княгиня рожает, — спокойно сказал Долгодуб, — уронили что-то, лентяи. А дружина ушла в слободы — гулять. У Литвина праздник.

— Почему не здесь гуляют? Почему князя на пир не дождались? Как посмели?

— А почему ты оказался с князем на озере один? Почему не уберёг?

От такой наглости Чудес остолбенел, замер. Наконец, он медленно, раздельно произнёс:

— Потому что князь наивно поручил общую охрану тебе, а не мне. А на прогулку не велел никого брать!

Долгодуб слегка кивнул, гридни взялись за мечи, наполовину вынули их из ножен. Какой-то молодой белобрысый парень нагло поигрывал металлическим шаром на цепи, с острыми шипами, блестящим. Долгодуб что-то шепнул ему — парень оставил цепь, схватил саблю, побежал вслед Груберу — сообщить о возможной гибели князя.

— Ты, воевода, посиди тут, — дворецкий махнул в сторону чулана, — пока мы во всём разберёмся, пока всё выясним.

Гридни подскочили к Чудесу, оголив оружие. Тот, ошеломлённый встал, огляделся — драться смысла не было, вокруг были, вроде бы все свои, городские. Ничего — разберутся! Он, воевода Чудес, в таких чрезвычайных обстоятельствах поступил бы точно так же!

Вздохнув, старый воин побрёл по направлению к чулану, в котором прятались Коттин со Стефаном. Гридни шли плотно, однако, ни пихали воеводу кулаками, не кололи железом — опасались.

Стефан скорее почувствовал, чем увидел, как Коттин отпрянул от щели — юноша, открыв рот, уставился на древнего странника.

— Бежим отсюда, — прошептал бывший Кот так тихо, что Стефан с трудом услышал его слова.

— Ага, — ответил он, юркнув в отверстие у пола. Коттин просочился вслед за ним, осторожно поставив широкую доску на место. Хитрецы замерли, прислушиваясь к звукам, стараясь хоть что-то увидеть в темноте.

В мыльне по-чёрному топилась печь — грелась вода. В открытое окно валил дым — дрова попались сырые. Сухие лежали в поленнице под навесом возле кухни, но Рогнеда идти за ними побоялась, дворовые, же девки исчезли, попрятались. Вот позор! По всему дворцу ходили вооружённые гридни, никто не кланялся, не здоровался — все были грубы, многие пьяны. Князь уехал ещё днём, не возвращался. Не случилось бы чего!

Рогнеда присела на ложе, вздохнула. Происходило что-то страшное — недаром княгине приснился давеча сон — будто в окно бьётся ворон, грозит лапкой.

На ложе стонала Людмила — воды уже отошли, ночная рубаха промокла — Рогнеда, третья жена светлого князя помогла снять юбки. Как здорово, что она вытирает холодной мокрой тряпкой горячий лоб! Внутри что-то дёргалось, билось — небесные боги, хоть бы не горячка, не воспаление! В первые роды такой боли не было, Людмила помнила точно! Где же муж и сынок? На дворе уже ночь, а они не едут! Кто там прискакал? Вроде бы конь всхрапнул? Кто-то ругнулся на дворе, заскрипели ступени…

— Чурило! — слабо позвала Людмила мужа.

Никто не ответил, не отозвался.

— Рогнедушка, ты тут?

— Здесь, милая. Сейчас воды принесу, начнём потихоньку рожать.

— А где все девки, где бабки-повитухи? Что происходит?

— Лежи, не бойся. Кого-то в городе ловят, все заняты. А девки-дуры, попрятались!

Людмила слабо улыбнулась, немного успокоившись. От этой улыбки Рогнеду пробила дрожь.

Лестница вновь скрипнула — кто-то тяжко брёл в княжеские покои или в гридницу. В мыльне горели три свечи, сквозило. Дверь заскрипела пронзительным голосом, приоткрылась — в коридоре и на лестнице стояла тьма, в ней кто-то мельтешил — в ночи кипела странная, таинственная и оттого очень страшная, опасная жизнь. Рогнеда напряжённо всматривалась во тьму — но, слава светлым богам Асгарда — в мыльню вошла доверенная рабыня, старая Хава. Следом за ней — молодая девушка, как же её — ах, да, Мишна, она помогала Хаве по хозяйству — большому и сложному. Чай не в лесу живём — добра много… Рогнеда оживилась, повеселела, их было уже четверо — есть, кому кружку воды подать, принять ребёнка. А за дровами идти, или за повитухой — всё равно страшно! Ох, что там? Роженица стонет, вся мокрая, а схваток нет! О, небеса! Как бы ни потерять её! Что там? Кровь хлынула? С гноем! О, боги! Людмила хрипло стонала, с каждым вздохом вытекала алая струйка крови.

Наконец, тело княгини выгнулось, она задрожала, вскрикнула, замолкла.

Внезапно дверь страшно грохнула об стену, в мыльню вломился огромный мужик, страшный, усы топорщатся, короткий меч сверкает в руке. Это Грубер, старший повар! За ним ещё один — молодой, наглый, в руке сабля. Гридень? Да, точно. Почему они вооружены? Неужели измена?

— Это кто тут у нас спрятался? — сладким противным голосом пропел молодой парень, но Грубер огромной лапой придержал его, уставившись налитыми кровью глазами на ложе.

— Подожди, Гмырь! Тут никто не спрятался! Тут враги изводят законный Дом Белозерского княжества! Сначала князя, теперь вот княгиню!

Все в ужасе посмотрели на ложе — от колеблющихся свечей казалось, что Людмила жива — не может быть мёртвой женщина с таким большим животом, будущая мамочка. По лицу пробегали тени, казалось, что плоть шевелится — но кожа женщины уже напоминала фарфор восточной чаши, губы сузились, нос заострился. Рогнеда в ужасе закричала, запричитала, путая словенские, чудские и норманнские слова. А, впрочем, её понимали — все наречия были в ходу с детства, обиходных слов в языках было по тысяче — не более. Мишна бросилась к телу Людмилы, заметив краем глаза, что пока все рассматривали тело княгини, Хава исчезла. И не мудрено — в чёрном платье и чёрном платке во тьме мыльни исчезнуть легко, к тому же заговорщики в суматохе две свечи задули, осталась одна.

— Что ты сказал, смерд? Повтори! — глаза Рогнеды сияли, она бросилась на Грубера с кулаками. Огромный прусс легко отшвырнул женщину в сторону, она упала на пол, загремев котлами, стоящими у печи. Грубер подошёл к Людмиле, потрогал толстым пальцем сосуд на шее, что всегда бьётся в такт с сердцем, вместилищем души. Кожа была холодной, жизнь отсутствовала. Повар удовлетворённо улыбнулся.

— Извели, враги. Гмырь, а ну-ка, поговори с княгиней! Давно мечтал, небось, о таком сладком разговоре? — улыбка Грубера была гнусной, кривой, от него воняло хмельным пойлом, оно булькало в животе, клейким потом расплывалось по серой рубахе.

Парень подскочил к Рогнеде, наступил на её раскинутые руки — княгиня закричала, заизвивалась, выгибаясь всем телом — она всё поняла. Гмырь, похохатывая, ударил её по лицу, потом коленом в низ живота, широко раздвинув её сомкнутые ноги. Левой рукой он расстегнул пряжку ремня, плоть его рвалась из-под рубахи наружу. Гридень кинул саблю на пол, ещё раз ударил княгиню по лицу, потом приподнял её за бёдра, закинул юбки на голову. Наклонился, смачно сплюнул, грубо и страшно стал насиловать ошеломлённую женщину, вцепившись жёсткими пальцами в нежные белые груди.

— Будешь знать, сука княжеская! Сами, небось, с золота ели, а нам — объедки!

Толстый Грубер в это время резво повернулся и схватил Мишну за руку. Девушка попыталась вырваться, но рука оказалась зажата, словно рачьей клешнёй. Грубер стряхнул с ложа тело мёртвой княгини, словно соломенную куклу, уронил Мишну вниз, навалился на неё огромной потной массой, замычал, пустил липкую слюну, принялся шарить рукой по её груди, пытаясь разорвать платье сверху донизу.

Девушка сначала решила укусить повара за волосатую лапу, даже нацелилась, приоткрыв рот и обнажив зубы. Когда Грубер, захохотав, пробасил, что ей сейчас будет очень приятно — пусть она и дальше улыбается, Мишна попыталась завести руку за спину, туда, где был прицеплен кинжал Коттина. Наглый толстяк уже перешёл все границы галантности — мало того, что он разорвал платье и теперь пытался поймать толстыми губами сосок её груди, так он ещё, не вставая с раздавленной девушки, одновременно пытался расстегнуть ремень и стащить короткие кожаные штаны. Мишна, сохраняя хладнокровие, повернулась и посмотрела в сторону Рогнеды. Проклятый гридень, закатив глаза и закинув голову, довольно рычал, продолжая творить насилие. Княгиня слабо стонала, лишь иногда вскрикивая, руки её были закинуты за голову, запутаны в юбках.

Мишне удалось, несмотря на тяжёлое тело повара, прижавшее её к ложу, просунуть руку под спину и взяться за рукоятку кинжала. Дальнейшие действия были крайне затруднены, и девушке оставалось лишь смириться. Грубер наконец-то стащил штаны, одной рукой держа её за горло. Наконец, повар отпустил задыхающуюся жертву, схватил девушку за бёдра, поднял её ноги к низкому тёмному потолку, придвинул тело. Зарычав, Грубер отпустил одну ногу Мишны, схватил рукой блуд, направил его во вместилище любви, с силой вогнал внутрь, закричав от восторга. Это оказалось его последним прижизненным впечатлением. Мишна, почувствовав, что повар держит её только за одно бедро, извернулась, кинжал целиком вышел из ножен. В момент радостного вопля Грубера её рука оказалась снаружи. Мишна, мысленно досчитав до трёх, изо всех сил вогнала узкое лезвие драгоценной багдадской стали в левый бок насильника. Кинжал вошёл под ребра по самую рукоять, украшенную драгоценными камнями. Грубер внезапно остановился, его руки медленно разжались. Мишна вдруг осознала, что повар мёртв. Девушка упёрлась ногами в брюхо мужчины, оттолкнула его, затем скользнула в сторону — пока потное тело не упало на неё, не вдавило в неласковое ложе.

Где же Хава? Одинокая свеча трепетала во тьме, скупо освещая тёмные стены мыльни — на полу по-прежнему возились два тела. Вдруг Рогнеда закричала, потом раздался глухой удар, ещё один, светлая княгиня застонала, заплакала. Мишна всмотрелась в темноту и увидела голого гридня с отвратительным именем Гмырь, сидящим на груди Рогнеды. На руку он намотал волосы княгини, другой бил её по лицу. Мишна соскользнула с постели, вытащила кинжал из тела Грубера — и тут из-под ложи вынырнула фигура, завернутая во всё чёрное. Девушка заметила её только потому, что нечто на миг заслонило огонёк свечи. Чёрной кошкой в тёмной комнате, не скрипнув ни одной досочкой, Хава на цыпочках скользнула к молодому насильнику. Мишна замерла — минута была критической, каждое мгновение Гмырь мог окликнуть своего наставника — поменяться жертвами или объединить усилия.

Хава наклонилась, ничем не звякнув, подняла с пола саблю, медленно вынула её, положив ножны на пальцы ног. Взявшись обеими руками за рукоять, завела саблю за правое плечо. В этот миг Гмырь вдруг рассмеялся, видимо он принудил княгиню к полной покорности. Он повернулся, чтобы посмотреть — что там Грубер делает с лесной девчонкой? Как развлекается? Сверкнула молния — раздался хруст плоти. Сабля наискось рубанула гридня по шее, перебив позвонки. Рогнеда закричала — в лицо брызнула тёмная жидкость, прилетел какой-то пельмень… Ухо — догадалась она, закричала снова. Тело Гмыря упало на княгиню, уже мёртвое, судорожно молотя острыми коленями. Наконец, наступила тишина. В тот же миг свеча погасла.

— Мишна, тут тёплая вода, смой кровь! — голос Хавы был спокоен и тих.

— Зажги свечу!

Пока Хава зажигала свечу от печных углей, Мишна подбежала к княгине, ногой отпихнула тело гридня.

— Не плачь, светлая! Сейчас я принесу воды, умойся!

— Иди, сама лучше помойся, — проворчала старуха. Хава подбежала к княгине, помогла подняться, повела к котлам с водой.

Мишна скинула порванное платье, помылась, плеская ладонями тёплую воду, потом вытерлась подолом.

— Не плачь, княгиня, душа-то у тебя чистой осталась! А тело мы сейчас отмоем! И забудем этих мерзавцев! Они уже остыли! Нет их! Мишна, как ты? — старуха бормотала тихо, успокаивающе.

— Пейсах сегодня! Пасха! Вот мне жизнь и рассказала в праздник много нового! — вдруг рассмеялась девушка.

Хава перестала мыть княгиню, внимательно посмотрела на Мишну — всё ли в порядке у девушки с головой? А то ведь иные и топиться бегут на Шексну…

Глаза Мишны сияли в темноте, она опять хихикнула, блеснув зубами. Девушка подошла к трупу Грубера, ловким движением выдернула кинжал из ножен, отёрла его о рубаху повара. Потом брезгливо взялась пальчиками за сморщенную плоть.

— А какой большой был! — фыркнула она.

Хава в замешательстве уставилась на воспитанницу.

— Хава, прекрати на мне взглядом дыры прожигать! Они меня могли убить! А то, что этот смерд потыкал в меня своим отростком — переживу как-нибудь! Сама же говорила о нашей морали! — в полутьме что-то сверкнуло — Мишна взмахнула острейшим кинжалом.

Отрезанную плоть девушка кинула на труп повара:

— Когда найдут тело — поймут за что! Как ты, княгиня? Хватит уже плакать! Мы с Хавой уходим — так надо. Скоро рассвет, они протрезвеют, тебя никто не посмеет тронуть. Переворот завершён.

— Не покидайте меня! — снова заплакала княгиня.

— Княгиню Людмилу похорони. Если светлый князь с наследником и Светланой погибли, как сказали эти, — Мишна кивнула на трупы, — сделай всё достойно! Город тебя любит, не даст в обиду. Будь рядом с их вождём, крути им, обещай то, что будет просить, но осторожно! Придёт время, и всё переменится — тогда им мало не покажется!

Когда женщины вышли из мыльни, Хава хихикнула:

— Ты и, вправду, настоящая принцесса. Княгине дала распоряжения, а она не возмутилась.

— Тише. Тут сейчас разные люди шастают — как бы опять на гридней не нарваться. Пойдём.

— Куда?

Но Мишна уже исчезла во тьме лестницы — факела были погашены или растащены пробегающими ватагами. Старуха побежала за девушкой.

Шатёр булгарского гостя найти было непросто — женщины пробирались на ощупь, запинаясь о поваленные скамейки, столы и лотки, иногда наступая на что-то мягкое — воображение рисовало растерзанные трупы, окровавленные части тел. Наконец, Мишна упёрлась в натянутую, словно парус, материю, поскребла ногтями. Зашелестел полог, из закрытого на ночь входа кто-то выскользнул:

— Кто здесь ходит по ночам? — мужской голос.

— Мы от княгини, — прошептала Хава. — Дело срочное.

— Ночь на дворе, да? Скоро утро, тогда приходите!

— До утра ещё дожить надо! Буди хозяина! — разъярённым шёпотом прошипела Мишна.

— Хорошо, разбужу. Хозяин разгневается — я вас предупредил!

Через пару минут из-за полога показался Бабай-ага, в мягком халате, в туфлях с носками, загнутыми вверх, чтоб ненароком не ковырнуть землю — это грех, так говорил пророк Мухаммед, мир ему.

— Кто тут? Кому не спится в самую тьму? — поправляя тюрбан, Бабай вышел к женщинам.

Слуга зажёг масляную лампу, шатёр окрасился в жёлтые оттенки, контрастирующие с тёмно-синим фоном стен. Мишна спокойно вышла вперёд, всё чаще беря на себя роль главной в тандеме. Купец проницательно отметил это, поклонился девушке.

— Уважаемый Бабай аль Галим! Как хорошо, что ты опоздал на пир!

— О! Ты знаешь моё имя!

— Наш народ предпочитает знания.

— Какой народ, о, юная?

— Молящийся единому Б-гу.

Бабай долго вглядывался в черты девушки, наконец, спросил:

— Ты из верных или из отвергнутых?

— Мы люди Книги. А отвергнутые мы, заблуждающиеся или верные — судить только небу.

— Слушаю тебя, Мишна. Хава, что стоишь, садись на скамью. Ах, да. Я, было, собрался на пир, но мне шепнули, что во дворце неспокойно.

— Не имей сто рублей, — усмехнулась Мишна.

— Да, друзья — самое главное на этом свете.

— Бабай-ага, собирайся, пока не рассвело — уходи из города. Стражу подкупи, чтоб выпустили. В городе идёт резня. Князь погиб. Беги в Словенск, пока не попал под горячую руку.

— Спасибо, дорогая.

— За спасибо…

— Конечно, — Бабай сунул руку в карман халата, — моя благодарность была бы безграничной, если бы не крайняя нужда и спешка.

Красный рубин катился по поверхности столика, пока не был прихлопнут узкой девичьей ладонью. Мишна взяла камень, всмотрелась — на неё повеяло магией пещер Змея Горыныча.

— Круговорот рубинов в природе, надо же — вернулся! — тихо засмеялась Мишна. Встала, поклонилась гостю, кивнула Хаве. Женщины, запахнув чёрные накидки, растворились во тьме.

— Зачем она меня предупредила? — запоздало подумал купец.

Воевода Чудес опёрся руками о пол, потихоньку встал. Руки были в склизком, противном. Воевода отёр кровь о штаны, потянулся — гнев улёгся, дыханье восстановилось, желание немедленно порубать всех предателей уступило врождённой хитрости и боевому опыту. Чудес подкрался к стенке, приник глазом к щели — видно плохо, слышно и того хуже.

В гриднице народу заметно прибавилось — привели проснувшихся дружинников, ещё не пришедших в себя после потравы, лохматых, с безумными глазами. Полукругом стояли вооружённые гридни, повара, сторожа ворот, какие-то подозрительные городские торговцы. Дружинников подзатыльниками поставили на колени, недовольных кололи дротиками — несильно, для успокоения и осознания. На княжеском столе восседал Долгодуб, смотрел на толпу свирепо, глаза его горели.

— Господа дружина, — наконец, начал он, — помните ли вы, что произошло на пиру?

Над гридницей пронёсся вздох, неясное бормотание.

— Вот, и я говорю — не помните! Так знайте — в стольный град проник враг!

Ропот, выкрики, слившиеся в грозный гул, пронеслись под сводами.

— Вас потравили вином и квасом! Но это мелочи…

— Какие же это мелочи? Выдать отравителей! Пусть судит светлый князь!

— Тихо! — заорал сорванным голосом Долгодуб. — Пока вы приходили в себя по чуланам, мной, верным слугой народа и княжеского Дома, предотвращена измена!

Тишина в зале. Воевода Чудес приник глазом к щели, слушая узурпатора и постепенно закипая.

— Светлый князь уже пирует с богами! Он погиб на льду Белого озера, провалившись в полынью! С ним погибла княгиня и наследник! Это заговор!

Потрясение выступило на лицах приходящих в себя богатырей.

— Более того! В стольный град проник некий преступник, выдающий себя за древнего Кота-оборотня! Ну, вы люди взрослые — понимаете, что это сказки наших пращуров. Проник не один, конечно, — Долгодуб грозно осмотрелся, словно выискивая сообщников Кота, — а с ватагой злоумышленников! Он задушил бояр, от его подлой стрелы погиб любимый народом боярин Литвин! Лично Кот перебил десяток наших соратников, героически бросившихся на него почти без оружия! Он жаждет захватить власть, разрушить город и княжество!

За спиной воеводы Чудеса зашуршало, зашевелилось что-то большое, воевода стремительно обернулся, силясь разглядеть в темноте очертания неведомого существа.

— Тише, воевода, замри!

— Кто здесь?

— Это дружинник Коттин. Со мной Стефан, ученик.

— Ты слышал, что он говорит? Что происходит?

— Происходит переворот. Видишь, дружина уже за него? Это он, Долгодуб, во главе измены! Заговорщики отравили пирующих, задушили бояр! Стефан сам видел! Нам бежать надо, воевода!

— Бежать? — зарычал Чудес. — Дай мне свой меч!

— Куда ты? Там толпа гридней!

— Дай, говорю! Где ты? Ничего не видно! — воевода принялся водить руками в темноте чулана, пытаясь обнаружить Коттина.

— Да тише ты! — прошипел Коттин в дыре у пола. — Там что-то происходит.

В зал ввели раненых воинов — тех, что сражались с Котом в кузнице.

— Вот ваши соратники, что пролили кровь в борьбе с подлыми разбойниками! Они сражались с бандой Кота на майдане и в кузнице! — Долгодуб возвысил голос.

— Мы видели оборотня! — крикнул старый дружинник, из ушей которого лилась кровь.

— На майдане лежат пять трупов наших воинов! Их убил проклятый тать Кот Баюн! — подал голос другой дружинник.

— Дружина и город! — перекричал их дворецкий Долгодуб. — Слушайте меня! Прошу слово молвить!

Народ в зале зашумел, многие дружинники встали с колен, гридни им не препятствовали.

— Наш князь погиб! В городе враги, возможно в масках! Что делать? Доверить правление слабым женщинам — княгине Людмиле, княгине Рогнеде? Да живы ли они? Пошлите людей разыскать их!

В это тяжёлое время необходимо созвать вече! Сам я всецело за власть народа!

— Правильно! — заорали торговцы и гридни, — Да здравствует вече! Любо!

— А до того дня в княжестве должен быть порядок! Всех, кого надо, непременно повесим!

— Любо! Любо!

В гридницу вбежал запыхавшийся поварёнок с факелом, бледный, дрожащий. Он дико озирался, наконец, увидел Долгодуба на княжеском столе, подлетел к нему, зашептал что-то, размазывая слёзы.

— Неужели? — изумился дворецкий, схватив поварёнка за шкирку. — Так сказала княгиня? Гридни, ты и ты! — ткнул острым пальцем. — Бегом в мыльню, дверь на замок, княгиню охранять! В целях безопасности из помещения не выпускать! Кругом враги!

— Что там, господин? — закричал торговец пивом с майдана. — Народ беспокоится!

— Княгиня Рогнеда жива, слава небесам!

— Слава! — рявкнула толпа, разрываемая чувством ненависти к врагам, и радостью, что кто-то из княжеского Дома выжил.

— Но! Княгиня Людмила, матушка наша, — Долгодуб пустил притворную слезу, — подло убита! Шайка оборотня — Кота насилует девушек по всему городу! Они зарезали Грубера — старшего повара и ещё одного гридня! Смерть им!

— Смерть! — зарычала толпа.

— Есть ещё одно дело! — заорал на пределе голоса Долгодуб, лысина его покраснела, покрылась потом. — Нам пора действовать, но без головы тело будет слепо метаться! Кого выберем вождём, временно, до всенародного вече? Кто объявит общий сбор памов для выборов нового князя?

— Долго! Дуб! — выдохнул зал, — Долгодуб, ты и будь головой! Время трудное, кровь уже пролилась! Ты умён, грамотен! Кому ж ещё…

— Не буду! Хоть убейте — не буду!

— Любо! — рявкнула ватага гридней, воздев мечи и сабли.

— Любо! — сверкнули ножи мясников и поваров.

— Не могу! Хоть я и побочный сын северского князя… но крови совсем не благородной! От простой бабы…

— Любо!!! — заорала в восторге вся гридница.

— В тебе, к тому же, кровь наших древних царей! Любо!

Долгодуб задохнулся, рука его царапала ворот, наконец, он выдохнул, рванул красную рубаху:

— Только до вече! А там — увольте!

— Аааааа… — выдохнула толпа. — Веди нас! Смерть врагам!

— Слышал? — Коттин шипел где-то внизу, возле пола. — Княгиню убили! Бежим из города!

— Коттин, я побегу Мишну искать! — голосок Стефана дрожал, перебивался на слёзы.

— Куда ты пойдёшь, дятел? — злобно шептал бывший Кот, держа за полу рвавшегося во тьму потайного хода названого брата.

— Пойду, пойду! Хоть тело найду! Княгиню-то, вон, убили!

— Молчи, дурак, — злился древний странник. — Княгиня в мыльне рожала! Знаешь, сколько баб родами мрут?

— Не знаааю, — ныл противным голосом Стефан.

— Ты на торжке никогда не был? — изумился Коттин, — Сходи в праздник на рынок — почти все бабы на сносях! Ну, и мрут, бывает, от родильной горячки…

— Пойду…

— Стоять! — вдруг властным голосом заявил воевода. — Слушать всем меня. Ты, дружинник, коль не изменил мне, воеводе, а значит, и князю покойному, пробирайся за городскую ограду. Я буду там же, скоро. Дай мне меч, мне тут поговорить надо кое с кем.

— Значит, бежим? — вякнул Стефан.

— Отходим на новые боевые позиции!

Коттин вынырнул из дыры возле пола, на ощупь нашёл протянутую руку Чудеса. Не звякнув, осторожно вынул древний меч из заплечного мешка, подал воеводе. Чудес взял подарок Индры, покрутил кистью — меч ему понравился. Вдруг на краткий миг меч осветился, по его плоскости побежали знаки.

— Что это? — спросил старый воин. — Меч-то заговорённый? Где ты, говоришь, его взял?

— Дык, воевода! Набрёл на древний курган в лесах! Никак, это оружие самого царя Булгака! Ему этот меч боги подарили!

— А почему он у меня в руках осветился?

— Понравился, я думаю, ему меченосец! Значит, и в тебе есть капля крови древних героев!

— А у тебя он тоже светится? — с ревностью спросил Чудес, втискивая рукоять в ладонь Коттина. Дружинник отвёл руку в сторону, помолчал, потом хмыкнул:

— Не обижайся, воевода, ты, видать, славен родом…

— Я из простых поднялся, — фыркнул старый воин.

— А светится он у нас, — воодушевился Коттин, — потому, что древние цари скифов, как и прочие герои, любили иногда погулять, сельских красавиц в стог заманить… — далее Коттин зашептал на ухо воеводе неразборчиво, быстро. Чудес, фыркал, хохотал тихонько, забыв и про переворот, и про пол, что вонял кровью и блевотиной, и про задушенных бояр.

Вдруг в дверь чулана постучали, потом пару раз пнули — тонкая стена затряслась.

— Воевода! Ты жив? Выходи на совет!

— Ну, вот, сейчас меч Булгака и пригодится, — проворчал Чудес, поворачиваясь к запертым дверям. По ту сторону кто-то возился с задвижкой, потом в чулан ворвался луч света, ослепив старого воина. Воевода оглянулся на мгновение — и никого не увидел. Его собеседник пропал. Но он не был мороком — в руках Чудеса сиял волшебный меч дружинника. Воевода лягнул стену позади себя — нижняя доска отскочила, тут же встала на место. Довольный Чудес сделал шаг навстречу открывающейся двери.

Дальнейшие события заняли не более десяти секунд — так рассказывали уцелевшие заговорщики. Из тёмного провала сначала появился сияющий меч. По нему бежали чёрные жучки — неведомые знаки, складывающиеся в волшебные слова. Один старик-солдат, наёмник из вятичей, уверял, что прочитал слово «буреносец», но над ним злобно хохотал другой старик — местный, белозерский дружинник. Он, выпив медовухи, поведал торговцу рыбой, что на мече неведомые боги написали слово «громовержец». Притом, клялся страшными клятвами, поминая и Сварога и Одина. Даже хотел новомодно перекреститься, но запутался в руках. Впрочем, как потом выяснилось — оба старика были неграмотными.

Воевода свирепо взмахнул чудо-мечом, при этом ему показалось, что меч сам повёл за собой руку, завертел кистью, заплясал в предвкушении боя. Отшатнувшиеся гридни быстро пришли в себя, стали толпой, выставив вперёд мечи и дротики, наседать на воеводу.

— Воевода! Доблестный Чудес — кричал из-за спин челяди правитель Долгодуб. — Остынь! Поговорить надо!

— Князь наш погиб! И ты обвинил меня в его смерти!

— В городе враги!

— Бояр убил ты! А не какие-то неведомые враги в масках!

— Остынь, воевода! Поговорим!

Чудес сделал пару широких взмахов мечом — с копий на пол посыпались бронзовые наконечники, у кого-то переломилась сабелька.

— Остыть? Потравили тут всех, порезали! Это заговор! Я всё знаю!

Долгодуб подал знак, ближние люди приготовили луки со стрелами, кистени — вопрос о воеводе придётся решать окончательно. Но Чудес не сдавался — ещё один взмах мечом, после неожиданного прыжка вперёд, дал ощутимые результаты — послышались вопли, на дощатый пол посыпались пальцы, шлёпнулась рука, до белизны в костяшках сжимающая меч. Ещё отмашка — покатилась голова с белыми глазами, орущим ртом. Толпа отшатнулась, оставив безголовое тело, скребущее пол руками, в середине круга. Чудес, получив свободное пространство, ткнул ближайшего заговорщика мечом в грудь, пнул падающее тело, перешагнул. Внезапно сбоку выпрыгнул дюжий мужик, замахнулся огромным ножом — воевода даже не успел осознать опасность, инстинктивно отмахнулся слабо светящимся оружием. Мужик взвыл, уронив нож, зажал ладонью рану на предплечье, пытаясь остановить брызнувшую кровь.

Вдруг из-за голов прилетела тяжёлая стрела, вошла воеводе под ключицу, с треском вышла со спины наружу. Воевода заорал, но не от боли, а скорее для нагнетания злости, для поддержания боевого духа, завертел мечом над головой. Толпа шарахнулась, люди повалились под ноги — причём, далеко не все упавшие были живыми. Наконец, Чудес увидел княжеский стол, снятый с престола, разбегающихся гридней, самого новоявленного правителя Долгодуба, сделавшего движение по направлению к выходу… Старый воин прыгнул, вытянув чудесный меч, нацелившись в ненавистного узурпатора. Как ушлый дворецкий не пытался выскользнуть из-под удара, но на излёте воевода всё-таки достал врага — меч вошёл под рёбра на ладонь, слева, под сердце. Прихвостни Долгодуба заорали что-то про ранение вождя, навалились на Чудеса всей стаей, мешая друг другу взмахнуть саблей, ткнуть мечом. Позади толпы бесновались лучники — в мешанине тел что-либо понять было невозможно, они то, натягивали тетивы, то отпускали их.

Воевода едва не упал, когда меч вонзился в тело отступника, на спину тут же прыгнули прыткие гридни, кто-то хлёстко ударил по голове тяжёлым, вдобавок нестерпимо дёргало плечо — стрела обломилась, кровь тоненькой струйкой текла под кафтан. Но, встав одним коленом на пол, и обретя опору, Чудес умудрился приподняться, встряхнуть со спины наглых придворных, выдернул меч из корчившегося Долгодуба.

Толпа затаилась на расстоянии вытянутой руки — ясное дело, все боялись подойти — лицо старого воина было залито кровью, сквозь красную маску нехорошо блестели зубы, бешено белели чудские глаза.

— Пади! Пади! — страшно орали лучники позади гридней, поводя стрелами, готовыми сорваться с тетив. Чудес сориентировался в обстановке, широко взмахнул мечом вкруговую, заорал и вперёд спиной вывалился в тёмный проём, на лестницу. Пока отпрянувший народ качнулся вперёд, бестолково, толкаясь и мешая друг другу, кинулся за исчезнувшим воеводой, Чудес преодолел пролёт, обтирая стену спиной, выпал на красное крыльцо княжеского дворца. Над майданом стояла тьма, лишь блеснул слабый огонёк свечи — кто-то выглядывал из лавки, пытаясь понять, что происходит в городе. Воевода оглянулся — наверху кричали, по лестнице грохотали сапоги, метались отблески огня — вниз бежала толпа с факелом. Исключив возможность драться на ступенях крыльца с противником, нападающем сверху, и, проложив в уме путь отхода к городским воротам, воевода сбежал вниз, повернулся лицом к опасности. Кратко посетовал на замысловатое устройство городской жизни — мог бы проникнуть в подвал, уйти подземным ходом. Но завал хотели раскопать к лету — куда торопиться, вражеских армий в округе не наблюдается. Варяги? Так они же по части торговли…

На крыльцо вылетела толпа, скатилась вниз, затоптав пару своих, оступившихся и упавших. Коротким страшным взмахом блеснули сабли, из окон посыпались стрелы, свистя возле ушей, задевая полы кафтана. Холодная сталь врагов начала опускаться, Чудес выставил перед собой волшебный меч, защищая голову и грудь, заметил, как с боков появились две чёрные фигуры. Сабли и мечи мятежников звякнули не об один меч, светящийся во тьме слабым светом — а об три — рядом блеснула улыбка дружинника Коттина, с другого бока бледнел лицом молодой ученик Стефан. Чудес приободрился, гаркнул страшно:

— Бей изменников!

Толпа шарахнулась назад, но тут, же качнулась вперёд — сверху бежали новые люди, толкая передних на воеводу. Коттин наклонился к окровавленному уху, негромко прошипел:

— Не геройствуй, воевода, надо уходить. Отходим к кузницам, туда, где ручей. Знаешь?

Чудес молча, кивнул, тут же отпрянул — Коттин прыгнул вперёд, с самым обыкновенным мечом, выбил факел из руки гридня. Стало темнее — только из окон второго поверха лился тусклый свет, слабо освещая красное крыльцо и кусок площади. Коттин отскочил, потянув воеводу за кафтан и сделав шаг назад. Чудес оглянулся — второй боец, Стефан, куда-то пропал — как будто его и не было. Воевода вопросительно взглянул на дружинника, тот коротко крякнул:

— Я его отпустил. Потом расскажу.

— Невелика потеря, — проворчал Чудес, — мы и сами с усами. Ну что ж — давай повеселимся напоследок.

— Почему напоследок? — удивился новый соратник. — Сам же говорил — мы отходим на новые боевые позиции. Только они временно переносятся в другую местность.

— Далеко? — заинтересовался воевода, делая выпад.

— Нет, тут рядом. Забежим в Тотьму, к святым волхвам нашим, затем сбегаем в Вычегодскую землю.

— Ого! — удивился Чудес, — Ты точно знаешь, что делаешь?

— А то ж! Надо же нам наводить порядок?

— И то, правда.

Стефан пробирался по ночному городу на ощупь — утро и не думало наступать, небо заволокло тучами, птицы молчали, даже петухи кричали нехотя. Юноша искал, натыкаясь на плетни и заборы, дом однорукого Чухрая, бывшего дружинника, ныне же сторожа узников, в случае их пребывания в княжеском подвале. Самым непостижимым для молодого человека образом, его любимая девушка Мишна имела власть над отдельными людьми из дворца, в числе которых был и вышеуказанный калека.

Лунный серп давно спрятался за горизонт, ни в одной лавке не горела лучина, ни на одном богатом подворье — факел или свеча. Стефан остановился и прислушался — где-то далеко слышались металлические удары, крики и ругань. Юноша горько вздохнул — старший братец Коттин яростно приказал найти Мишну, с её помощью отправить молодого Арианта в лес, под пригляд брата Радима. Наконец, майдан закончился, Стефан ногой нащупал деревянный настил — под ногами заскрипела кожура орехов. Осторожно ступая, рискуя свалиться в лужи, раскинувшиеся по бокам настила, юноша дошёл до изб. В амбарах завозились проснувшиеся коровы, заблеяли овцы, кое-где затрепетали огоньки лучин. Хозяйки уже встали, понесли скотине вёдра с бурдой — воду с ошмётками муки и огрызками хлеба, листьями свёклы, кашей. Перед самым носом юноши кто-то вспорхнул на плетень, захлопал крыльями — Стефан отшатнулся, едва не упал в огромную лужу, зловонную, скользкую — петух заорал над самым ухом. Наследник готского трона оглянулся — на востоке небо превратилось из непроницаемо-чёрного в тёмно-фиолетовое — угадывались кроны деревьев, крыша дворца.

Вдруг впереди скрипнула доска — кто-то стоял на крыльце избы, невидимый в темноте.

Стефан схватился за жердину в плетне, хриплым голосом не то позвал, не то спросил:

— Дядя Чухрай? Это Стефан, мне Коттин велел…

— Тише! — прошептал мужской голос. — Тут калитка, иди сюда… в корыто для свиней не свались!

Стефан, вытянув руки, высоко поднимая ноги, прокрался к крыльцу — успокаивал стальной меч за спиной, вручённый названым братом. Коттин велел схоронить оружие на сеновале, не доставать его, не хвастаться перед Мишной. Внезапно юноша догадался, что меч мог принадлежать убитому дружиннику — поёжился, мечтая поскорее избавиться от опасной ноши. Вдруг остановился, словно налетел лбом на стену — а как же он, Стефан? Его же видели у крыльца! Бежать с Ари в лес? Думать самому было больно и неприятно — хоть бы Мишна нашлась — она умная, подскажет!

Поднявшись по хлипким ступеням, Стефан перешагнул порог — пол земляной, возле печи покрыт округлым брусом. Оттуда тянет дымком — кто-то дует на огонёк, пляшущий на тонких веточках. Стефан сделал шаг вперёд — фигура с горящей лучинкой выпрямилась, в темноте блеснули глаза, чуть осветилось лицо. Обоих словно ветром сдуло — они слились в объятиях, в сладком поцелуе. Только дядька Чухрай, застыв, смотрел из-под полога, боясь вспугнуть столь редкую в жестокие времена любовь, да кто-то вдруг налетел из-за печи, с визгом обнял обоих. Стефан, оторвавшись, погладил Арианта по светлой головке, потом подхватил на руки, обнял третьим.

— Ари, тише! — шепнула Мишна, приводя в порядок губы и волосы.

— Коттин сказал… это… ждать его. Ари нужно отправить к нашим в лес. Ну, я пойду, что ли?

— Куда ты собрался? До первого перекрёстка?

— Что же мне делать-то?

— Чухрай! Бери мальчика, иди к западным воротам. Стойте тихо, стража не спит. Скоро там пройдёт караван булгарского гостя Бабая. Попроси его доставить Арианта туда, откуда его воевода выхватил — в сторожевой городок. Скажи — мол, Мишна велит.

Стефан остался стоять посреди горницы с открытым ртом, пока ему не сунули в руки узелок с хлебом и не увели на сеновал. Отлежаться, пока не прояснится обстановка.

Отступление шло медленно, но планомерно, как и предсказал воевода. Коттин ткнул локтем Чудеса в бок — мол, смотри, среди наседающей толпы не было ни одного дружинника, только дворня — соратники воеводы, изобразив бурную деятельность, разбежались под надуманными предлогами и неверно истолкованными приказами. Тем более — после тяжёлого ранения нового управителя, Долгодуба.

Делая выпады, осторожно пятясь — не дай боги упасть на спину — сразу набросятся всей стаей, Чудес и Коттин медленно отступали к городской стене. Здесь, в кузнечной слободе, среди куч шлака, коробов с рудой, среди кусков металла, связок прутьев — можно было запнуться, пораниться. Толпа гридней заметно поредела — кто-то лежал бездыханным, кто-то стонал, зажимая рану и проклиная противника, кто-то, воспользовавшись ночной тьмой, предпочёл в ней раствориться. Однако, оставшиеся, видя безвыходное положение отступающих, и веря в грядущее вознаграждение от новых правителей, с удвоенной энергией принялись нападать на воеводу с соратником — тем более Чудес заметно ослаб, кровь пропитала верх кафтана.

— Давай-ка, прикрой меня, — шепнул странный соратник воеводе, практически прижатому к частоколу.

Чудес заорал, принялся кружить над головой светящимся клинком, время, от времени производя рубящие, наискось, движения. Гридни опять отпрянули — никому не хотелось пасть от заговорённого меча на самом исходе выигранного сражения. Кто-то, ругаясь и проклиная трусливых лучников, отставших и затерявшихся во тьме майдана, призывал их всё-таки явиться и покончить с сопротивляющимися меченосцами.

Воспользовавшись замешательством, Коттин прислушался — за городским частоколом слышался шум водопада — ручей весело вырывался на свободу, бежал к Шексне. Однако, здесь, в городе, он всё ещё был покрыт ледяной коркой. Бывший Кот, скользя на подошвах, выкатился на середину ручья, подпрыгнул. Лёд затрещал, после второго прыжка треснул, брызнула грязная весенняя вода, после третьего прыжка Коттин провалился по грудь.

— Воевода, сюда! Делай, как я!

Чудес, ничего не понимая, уставился на дружинника.

— Я знаю, что делаю! Быстрее! А то порубят на щи!

Воевода вдруг понял, что выхода нет, последний раз отмахнулся от толпы, срубив по рукоять ещё одну сабельку, и прыгнул в промоину, туда, где стоял Коттин. Вода ожгла старого воина, он, выпучив глаза, закричал что-то весёлое, совсем не соответствующее месту и времени, потом почувствовал, как рука Коттина утопила его с головой, толкнула под ледяной панцирь. И, вовремя — в тот же момент наконец-то появившиеся лучники дали залп — по льду застучали наконечники стрел.

Чудес открыл глаза — в мутной воде ничего не было видно, подо льдом было ещё темнее, чем на торговой площади. Мощный поток протащил дружинников несколько метров, прижал к решётке, врытой в землю, прибитой скобами к брёвнам забора. Раскинув руки, воевода наткнулся на Коттина, вцепившегося в металлический прут, тут же стукнулся головой о ледяную крышу — воздух в лёгких заканчивался, в глазах вспыхивали искры. Слабеющий воин упёрся ногами в каменистое дно промоины, изо всех сил стал раздвигать прутья решётки, те шатались, но не поддавались. Воевода пнул наугад, в сторону, достал, на удачу, Коттина. Тот, видимо, понял, примостился сбоку, обеими ногами упёрся в прут, второй потянул на себя, Наконец, один выскочил из-под скобы, больно ударил бывшего Кота по лбу. Коттин пустил пузыри, навалился, загнул прут вниз. Воевода просунул голову в образовавшееся отверстие, потом — здоровое плечо, повернулся всем телом — выпал ещё один прут. Чудес, а за ним и Коттин протиснулись в щель, выпали вниз, в бурлящий водопад, вынырнули, лихорадочно хватая воздух ртами, хлопая руками по ледяной воде.

— А я, — глотая воду, прохрипел воевода, — подумал…

— Что подумал? — просипел бывший Кот, хватая за шиворот зачем-то снова нырнувшего с головой Чудеса.

— Что ты рехнулся, когда полез топиться!

— Ну и зачем же ты полез за мной? — Коттин достиг берега, отряхиваясь, словно огромный мокрый кот, вылез на сухое место.

— Дык… ты вроде не совсем дурак! Куда нам дальше?

— Тут есть карбас, пойдём дальше водой, лёд уже вскрылся.

Сундук второй Доска тринадцатая

Карбас несло по мутным водам реки — вокруг плыли ветки, сухие кочки, шишки — всё, что буйное половодье вымыло из весеннего леса. Уже стемнелось, берега чернели зарослями кустарников, светились песчаными отмелями — тут и там в речку весело вливались бурлящие ручьи, создавая водовороты, роя глубокие омуты. Песок намывал перекаты — река сужалась, неслась стремительно, неся полосы пены, стволы сухих деревьев. В карбасе сидели двое — один скорчился, нахохлился, второй деловито рылся в заплечном мешке. Лодка шла по воде по воле небес — вёсел не было, странники либо бежали сломя голову, либо были полными растяпами. Однако, тот, что рылся в мешке, вдруг поднялся, выловил в реке длинную жердь, оттолкнул плывущую рядом корягу. Значит не растяпы — беглецы…

— Воевода, ты потерпи, скоро причалим. Мы уже далеко ушли.

— Я тебе причалю! Хотя тропы развезло, конные могут догнать!

— Ты меня совсем за дурака держишь? Мы же потонули!

— Дурак бы сейчас на печи лежал, пироги жевал… А мы умные — в самое половодье погулять вышли.

— Угу. Самое-то половодье было вчера. Когда Белое озеро вздулось, да вода пошла по Шексне, сметая лёд… А сейчас воды уже меньше.

Внезапно Коттин, исполняющий роль кормчего, повернулся, всмотрелся в тёмную мглу.

— Вот это место. Кровь унялась?

— Промокло всё. Куда теперь?

— Вот сюда повернём!

За поворотом открылся широкий плёс — в Шексну по левую руку вливалась речушка, поросшая зарослями камыша. Коттин схватил жердь, изо всех сил упёрся — жердь прогнулась, затрещала, но карбас изменил направление, прижался к левому берегу, проскользнул в устье речушки.

— Ты что ж, против воды пойдёшь? — уставился на кормчего воевода Чудес, поглаживая, пушистые рыжие усы.

— Ты предлагаешь идти в Каспий? Нам надо в другую сторону.

— И то… видать, по голове меня огрели сильно. Кстати…

— Потом, воевода, потом. По воде голоса за вёрсту слышны. Давай побережёмся.

Карбас медленно скользил против течения, благодаря усилиям Коттина. Наконец, в дно стукнуло — раз, другой, вокруг закружили буруны, внизу заскрежетало и лодка плотно села в песок, задрав нос. Коттин плюнул, проворчал что-то, потом шагнул в ледяную воду, оказавшись в речке по пояс. Чудес вскочил, тоже полез за борт, но Коттин махнул рукой — дескать, не надо, и так справлюсь. Ухватившись за кованое кольцо, прибитое к носу карбаса, древний странник напрягся, упёршись ногами в дно, подволок лодку к песчаному берегу. Воевода тут же выскочил, вдвоём они вытащили судёнышко на берег — на половину корпуса.

— Воевода, потащим карбас дальше? Или тут бросим?

Чудес посмотрел на увал, теряющийся во тьме — достаточно высокий, поросший сосной вперемешку с берёзой, почесал затылок. Взглянул на речку — вода, словно чёрное стекло, текла, что-то тихо бормоча, неся на поверхности, пузыри пены.

— Потащим…

— Ты гляди, воевода! Придётся катить на брёвнах!

— Покатим…

— У тебя ранение навылет!

— Мы идём к волхвам тотемским! — раздражённо провозгласил Чудес. — Прикинь сам: являюсь я, воевода, к отшельникам — на каком-то убогом плоту! Позору не оберёшься!

Коттин, на минуту забывший, кто здесь в данный момент он и кто воевода, подавился, закашлялся, но получив по хребтине могучий удар, засмеялся.

— Ты чего? — удивился Чудес.

— Я подумал, что тебе чужой карбас жалко, — обернулся бывший Кот с покрасневшей рожей.

— И карбас тоже. Там, ниже по течению, живут вепсы. У них и поселение есть — Череповепсь. Выловят в реке лодку, заберут себе, скажут: «Наша ладья, ничего не знаем!»

— Слышал, слышал! — вежливо поддакнул Коттин. — Там, в лесу когда-то кладбище черепов было. Огромных, с бивнями! Те звери назывались мамонтами!

— А то ж! Это такие рыжие слоны. Слонялись по лесам когда-то. Великая Пермь — родина слонов!

Привязав к кольцу верёвку, извлечённую из мешка, путники поволокли карбас по ручью на увал. Работа продолжалась до тех пор, пока берега не упёрлись в борта лодки. Уже совсем стемнело — только на северо-западе горела полоса заката, в небесах зажглись звёзды, заметно похолодало, под ногами захрустел ледок.

— Холодная весна нынче, — заметил Чудес, перехватив верёвку и поплевав на заскорузлые ладони. — Скоро уж пахать, а иней.

— Последний заморозок, — флегматично ответил Коттин, не склонный к сельским трудам. — Да и нам на пользу — скользко.

Ручей закончился ямой — в склоне зияла промоина, откуда вытекала ледяная вода.

— Ага — вот и ключ. Дальше покатим это хозяйство на кругляках.

Чудес, попавший сюда первый раз, наклонился, всмотрелся в землю — вокруг лежали брёвнышки — чёрные, срубленные давным-давно.

— Позаботились о нас — купцы, видать, шли.

— Ну, так, волоков с Кубенского озера не так уж и много, — несколько насмешливо, но так, чтоб не заметил воевода, промолвил Коттин.

Воевода застонал, постучал кулаком по голове, что интересно — по своей, ответил мягко:

— Точно, память отбили. Это же водораздел Волги и Двины.

— Для того тут город и городили, чтоб торговые пути содержать, — проворчал новый соратник воеводы.

— А ты умён! Никак, и резами писать умеешь?

Коттин лишь загадочно улыбнулся, забил под нос лодки короткое почерневшее бревно.

Карбас был не настолько велик, чтобы двое мужчин не смогли вкатить его по брёвнам. Даже во тьме наступившей ночи. На счастье путешественников, горизонт на востоке сначала побледнел, затем украсился огромным жёлтым диском Луны — в пятнах, бывших точным отражением гор и морей земного диска.

— Луна взошла, — пробормотал Чудес. — Сейчас поднимется, станет светлее. Видишь, огромная.

— Вайрашура, — прошептал Коттин, задумавшись.

— Что? Вроде понял, но… не понял.

— А! Давно это было — один странник поведал мне древнее имя Луны.

— Не слышал такого. А ведь сказок знаю много.

— Ещё он сказал, что Луна — никакое не зеркало богинь, а огромный шар, что висит во тьме Космоса.

Воевода хрюкнул, отпустил верёвку — карбас просел, бревно под ним хрустнуло.

— Ты чего, воевода? — Коттин перестал толкать лодку в корму, поднялся во весь рост.

— Шар… висит… — воевода утирал слёзы, брызнувшие от смеха. — Он совсем дурак, твой странник? Да она же упадёт вниз! На башку дураку!

Примерно через час воевода вдруг резко выдохнул, фыркнул, остановился. Последние сто метров брёвна не понадобились, склон стал пологим, поросшим белыми берёзами.

— Слышь, как тебя, Коттин! А ведь мы добрались до самого верха!

Древний странник подошёл к воеводе, окинул взглядом дальнейший путь. Местность шла под уклон, внизу под мёртвым светом Луны темнели волны чёрного океана. Коттин всмотрелся — бесконечный еловый лес спускался к горизонту. Там, в чаше, вырытой Великим льдом, лежало Кубенское озеро, из которого вытекала река Сухона — их дальнейший водный путь.

Бывший Кот огляделся, принюхался, смочил слюной палец, поднял руку вверх. Воевода смотрел на нового соратника с зарождающейся симпатией.

— Ветер с заката, тянет чувствительно. Давай вниз спустимся, шагов на пятьсот — там и сделаем стоянку.

— Грамотно! И огонь не увидят, и дым не учуют!

— Я ничего не слышу и не вижу позади, — фыркнул Коттин. — Видать, там решили, что мы остались подо льдом. Если бы они ещё карбаса не хватились!

— Ледоход унёс.

Лунный диск, уменьшаясь в размерах, поднимался всё выше, превращаясь из жёлтого в голубоватый. Уклон становился всё чувствительнее, под ногами опять начали попадаться кругляки, наконец, странники услышали серебряный голос воды, сразу нескольких источников. Затолкали лодку в русло ручейка — посудина шла, легко, слегка поскрипывая. Спустившись до середины увала, где несколько ручьёв сливались, образуя озерцо, решили сделать привал.

Воевода подошёл к травянистому берегу, всмотрелся в чёрную воду:

— А тут заметно теплее. Чуешь, как жарким воздухом пыхнуло? Травка зеленеет, одуванчики цветут, вон — кувшинки плавают…

— Кувшинки, говоришь? — недоверчиво спросил Коттин. — Это, с какого же перепугу в ночь на первое мая…

Беглецы уставились друг на друга, затаив дыхание. Они понимали, что действительность не может соответствовать тому, что предстало перед их взорами.

— Воевода, мне, видать, тоже настучали по голове, — виновато промолвил Коттин. — Сегодня же Майская ночь! Веселятся все ведьмы — вместе с лесной, домашней и полевой навью. Так, что не всё, что мы видим — от нашего мира.

— Как же я замотался, — грустно ответил Чудес. — Даже про праздник забыл! А ведь в первый майский день в городе всегда шумела развесёлая гулянка!

— Срубали в лесу и торжественно вносили на площадь берёзку…

— Да! Украшали её гирляндами, лентами, цветами…

— Девчонки с песнями ходили по домам и собирали колядки — крашеные яйца и пироги с маком и творогом…

— Точно! — восхитился воевода. — Самого непутёвого увальня наряжали цветами…

— Обручали с невестой — берёзой, Майским деревом…

— А потом тащили на берег и кидали в воду! — плотоядно засмеялся Чудес. — С хохотом вытаскивали и шли пировать!

— Это для того, чтобы дождь напоил поля и сады!

— Да? Я и не знал… Ну, это дела памов, а мы дружина.

— Точно! — рассмеялся Коттин. — Пойду пособираю хворост. Буду тут, рядом. Поглядывай!

— Что я, молокосос, что ли? — обиделся старый воин, подыскивая ямку под костёр.

«Забыли, всё забыли! Тысячелетия назад, когда чудь, готы, русь ещё помнили кровное родство — тогда деревенского увальня никто бы и не подумал вытаскивать из реки, — размышлял Коттин. — Его приносили в жертву ревнивому Даждьбогу, чуть ли не ежедневно вмешивающемуся в повседневную жизнь людей. Нет дождя — и жизнь людского рода, а то и племени пресекалась… Несмотря на жестокую, немыслимо жестокую жизнь, люди постепенно становятся человечнее. Очень медленно, но начинают тянуться к светлому, доброму. Когда-то дотянутся?».

Ответ не приходил в голову, и Коттин наклонился за сухой веткой.

«То, что Покон — закон предков, ослаб — это плохо! Народ без памяти крови обречён. С другой стороны, боги оставили этот мир. Стало быть — почувствовали, что люди подросли, сами с вождями и волхвами обустраивают жизнь. А как же быть мне? Остаться в гордом одиночестве? Не может быть! Где-то есть другие бессмертные, которые, как и я, бродят по свету!»

Коттин соорудил шалашик из веток, взглянул на воеводу, безуспешно добывающего огонь, полез в мешок, достал огниво. Долго колдовал над ним, осторожно дул вытянутыми губами, заглядывал снизу, наблюдая, как на бересту летит искра — наконец, огонь уцепился за нежный завиток. Береста вспыхнула, свернулась. Коттин насадил огненный свиток на веточку, подложил в шалашик.

— О! У тебя кресало старинной работы! — воевода потянулся к огниву бывшего Кота, всматриваясь в медную трубочку, в завитки узора.

Вскоре соратники непринуждённо сравнивали огневые приспособления, выискивали достоинства и недостатки устройств, щёлкали грязными ногтями по деталям, рассказывая случаи, свидетелями которых были эти магические инструменты.

— Погоди, надо бы раздобыть ужин, — наконец, сказал Коттин, поднимаясь. Он потянулся за луком, но вокруг стояла тьма и тишина — кого тут добудешь? Коттин пошёл к ручейку, вытекающему из озерца. Бывший Кот ступал осторожно, оглядываясь — вокруг стоял странный туман, морок, ведь в колдовскую ночь над людьми властвовали навьи силы. Правь, однако, почему-то не отвечала на мольбы людей.

На перекате, там, где серебряная вода пела нежную песню, сверкнуло что-то золотое — странник достал меч, светящийся в темноте, ткнул им в воду. Тут же рванул его вверх — через голову перелетела большая золотистая стерлядь.

— Вот здорово! До самого истока дошла! Икру метать! — бывший Кот сделал шаг и замер — вода озерца колыхнулась, кувшинки закачались на волнах — на Коттина, улыбаясь, смотрела русалка, трепеща крыльями.

— Не замёрзла, девушка? Сегодня заморозки! — вежливо промолвил бывший Кот.

— Здесь всегда тепло, в нашем мире не бывает холодов!

— Сейчас полетишь на праздник? Сегодня же волшебная ночь!

— Конечно, полечу! Передать привет твоей знакомой?

— Ой, а где же перстенёк? — Коттин хлопнул себе по лбу, лихорадочно зашарил по карманам. Вывернул один, другой, просунул в дырку палец, тяжко вздохнул.

— Так я полетела!

— Обязательно передай Кваре поклон от Кота Баюна! Я бы и привет передал, но у меня его нет!

Вдруг неподалёку раздался всхлип, потом вой — словно огромный обиженный пёс вышел на прогулку. Русалка вздрогнула крыльями и исчезла — растворилась в воздухе. Но кувшинки по-прежнему колыхались на чёрной поверхности озерца — волшебство не закончилось. Коттин, с рыбой под мышкой, на цыпочках подбежал к костру — там воевода всматривался в Луну.

Коттин выпустил стерлядь, она сочно плюхнулась на траву, возле самого огня, проследив направление взгляда Чудеса, внимательно всмотрелся.

На фоне Луны, на пригорке стоял волк — на задних лапах, вывернутых самым противоестественным образом. Он поднял вверх острую морду со стоячими ушами, страшно, захлёбываясь, завыл.

— Туши костёр! — одними губами шепнул Коттин, кивнув в сторону оборотня.

— Нет, не надо! — прошептал воевода. — Он нас не видит. Если бы видел, давно бы напал!

— Навье колдовство пока действует!

Волколак прекратил выть на Луну, встал на четыре лапы, как-то сразу уменьшившись в росте, юркнул во тьму леса. Посидев на всякий случай пару минут без движения, путники вздохнули, зашевелились.

— В волка обернулся, волколак проклятый! — Коттин нервно прошёлся вдоль берега, присел возле огня. — А жаль, что не в человека — хотелось бы посмотреть на его лицо, запомнить!

— Ну, это чума, я тебе скажу! — голос воеводы был сухим, надтреснутым. — Когда князь велит поймать оборотня — это одно. Как бы и не веришь в это — мало ли сказок бают люди. Половишь, половишь, и перестанешь, за неимением предмета ловли. А тут… ночью, в лесу…

— Нам страшно повезло, — промурлыкал Коттин, — что сегодня навья ночь, и мы случайно забрели в этот мир. Видимо, кто-то забыл двери закрыть. Ты русалок-то видал? У нас они бескрылые… Оборотень нас не заметил, потому что рыскает в нашем мире. Нам же его показали…

— Пришлось бы пачкать благородное железо о чёрную кровь! — проворчал Чудес. — Слушай, а кому это ты привет передавал?

— Да, одной старой знакомой.

— Русалке? — безмерно удивился воевода.

— Ты что, не знаешь, откуда они берутся?

— Слышал, однако, — осторожно промолвил Чудес. — Утонула знакомая девушка?

— Утопшие девушки иногда превращаются в русалок. Если их принимают. Ту, которой я передавал привет — приняли.

— Вон оно как бывает! А если б мы утопли — нас бы взяли в водяные?

— С чего бы это? — засмеялся Коттин. — В речной мир только девушек берут, незамужних!

Разговор стал теплее, нервная дрожь, бившая путников, ушла. Стерлядь, необыкновенно ловко разделанная Коттином, жарилась на углях.

— А праздника завтра не будет, — вдруг опечалился Чудес.

Коттин опешил, задумался. — Какой уж праздник! — мягко промолвил он. — Завтра тризна! Если Долгодуб не солгал, то князя и княгиню положат в один сруб.

— Не солгал он! Я сам видел умирающего князя! Долгодуб послал гридней, чтоб добить его!

— Вот вернёмся в город — всех на воротах повесим!

— Я ж его достал мечом, этого лысого!

— Что? Как это случилось?

— Когда я уходил, то сумел загнать ему под рёбра лезвие … на пол-карасика! — засмеялся воевода чему-то своему.

— Под сердце?

— Похоже! Вот бы жила-то лопнула!

Утром, проснувшись, странники вскочили — как уснули, не помнили. Устыдившись, не смотрели друг на друга.

— Колдовство! — заявили в один голос. Иначе — чем можно объяснить, что два опытных воина уснули, словно дети на печи — не выставив бодрствующего, в присутствии враждебных оборотней?

Пошли умываться — никакого озера с кувшинками не оказалось. Так себе — болотце с мёрзлой травой по берегам. И никакие стерляди сюда добраться, конечно, не могли.

Коттин в изумлении попинал обглоданный хребёт рыбы, лежащий возле костра — за него уже принялись муравьи.

— Оборотень-то был? Не померещился? — воевода прищурил медовый глаз на нового соратника.

— Тише ты! — прижал палец к губам Коттин. — Был. Я с таким один раз уже встречался.

— О, как! Расскажи! Я князю докладывал про Кота Баюна, что якобы явился в село Чудово из лесов, но князь не поверил — говорил, что это сказки для детей. Я же сам, с Аминтой, ну ты знаешь его, ездил учинять допрос!

— И что выяснил? — Коттин ловко ушёл от рассказа, уловив желание воеводы поделиться мучавшими его сомнениями.

— Приехали мы в Чудово, ну, значит, то, да сё. Попировали, поговорили… Пам их, Папай, сказал, что сам видел оборотня. Он высокий, рыжий… морда кошачья, естественно.

— А вы что? Поверили?

— А что мы… Конечно, поверили! Потом назад поехали — я всё думал — а может маска? Или померещилось им? Или какое зелье подмешали? Есть же травки…

— Не пьют ли они сверх меры?

— Что ты! Селение работящее, пам хороший — держит народ в узде. У них там есть даже ведьма — вот, дела! В стольном граде такой нет — у нас только бабки-знахарки да мамки-повитухи. Костоправ тоже есть, он же по зубам. А там — красавица! — воевода причмокнул, вспоминая симпатичную матушку.

— И что Стина? — древний странник вырвал Чудеса из приятных воспоминаний.

— Ведьма сказала, что видела оборотня, более того — он приходил к ней. Ещё она сказала, что Кот Баюн при пращурах был покровителем племени, и что его нельзя ловить.

— Но они его ловили? Или не поймали?

— А как же его поймать? Папай со своими людьми пытался. Перелом, ранение, половина деревни плоховато слышит. Хорошо, что Кот никого не убил!

— Вчерашние дружинники говорили злодею — ну, тому, что в городе, что они его ловили! С жертвами. Говорили, что Кот убил боярина — но я в это не верю. Происки врагов, — надулся Коттин.

— Всё может быть! На меня тоже хотели смерть князя повесить!

Да, ещё ведьма сказала, что боги молчат — так что оборотень, скорее всего, сгинет в лесах — не сможет обернуться в человека без помощи небес. Это тебе не с русалками любезничать. Поэтому я не верю, что в Белозерск смог проникнуть древний Кот.

— Может, он и сгинул! Но ты теперь веришь в оборотней? Сам же ночью узрел! — засмеялся Коттин.

— Так, то ж нежить! Они всегда были и всегда будут! А Кот Баюн — это что-то другое. Прихоть богов. Он, может, и вправду сгинет, если боги будут молчать.

— Ну, давай собираться в путь! Поедим уже на привале — надо уходить, да подальше. Что-то без волшебства русалки мне здесь неуютно!

Ближе к ночи карбас плескался на мелководье Кубенского озера — огромного, серого. По озеру шла волна с белыми барашками — дул весенний ветер, принёсший долгожданное тепло. На дне лодки спал Коттин, укрывшись курткой. Под ним был распластан мешок с мечом и луком, на ухо надвинута шляпа-пирожок, мятая, неведомо откуда извлечённая. Из-под шляпы выбивались белые волосы, чуть вьющиеся, бороду же Коттин соскоблил стекловидным камнем, поминая чудесный острый кинжал, оставленный им какой-то девице. На корме сидел воевода Чудес — он воткнул в мягкое илистое дно жердь, привязал карбас верёвкой, дремал. На берег выбираться было накладно — лес был где-то далеко, в тумане.

Уткнув склонённую голову в расставленные ладони, Чудес мирно посапывал — в голове вертелись обрывки разговоров, впечатлений, последних событий. Какое-то слово не давало покоя, оно свербело, словно песчинка, попавшая в глаз. Вдруг воевода дёрнулся, открыл глаза — Стина! Откуда новый соратник знает ведьму? Интересно, это надо выяснить!

* * *

В Чудово случилась некая закавыка. Даже загогулина. Старому паму Папаю, потому как не годится такому видному мужу проживать одному, хотя бы и окружённому многочисленной роднёй, нашли невесту. Дабы он не шастал по банькам, не искал ночных свиданий с изменчивыми вдовушками. В деле участвовала бабка-повитуха Грыня, тётки и племянницы Папая.

Весной о помолвке объявили народу, быстро сыграли свадебку, поели-попили, поплясали. Жених был в годах, само собой уже был женат по молодости, невеста была немного не в себе — как раз для старика. Дабы не вертела им, да не пошла, гулять с заезжими гостями. Папаю сказали, что девушка не первой молодости, но родня держала её в строгости. По-возможности. Только, Пина, так звали невесту, чудная девушка. Папай подумал, почесал затылок, спросил только — что чудного нашли бабы в поведении невесты?

— Да, как же! — ответила паму родня. — Всё молчит, улыбается чудно — деревянная какая-то.

— Мы и сами есть чудь, — отвечал пам. — За остальным же пригляжу, как смогу.

И решил жениться.

Поначалу всё шло неплохо. Поселившись на втором поверхе, Пина навесила занавесок, лент, кружев и прочих женских причуд. Папай, редко бывавший наверху, спавший в комнате возле кухни, теперь взбирался наверх по четыре раза в лень.

— Пина, квасу подай!

Та лениво встаёт с ложа — сарафан одет косо, левая грудь вот-вот выпадет, подходит к кадушке, наливает в деревянную кружку, несёт.

— А что не холодного? Принесла бы с подпола — там холоднее!

Молча, спускается по лестнице — приносит холодный. Через полчаса.

Папай цедит квас, рассматривает жену. Пина садится на ложе, молчит. Запускает руку под подол, чешется. Нисколько не стесняясь, не осознавая, что это не для чужих глаз. Даже мужа. Грудь призывно светит розовым соском. Папай возбуждённо смотрит, затем встаёт, закрывает на крючок лестницу. Внизу тяжелеет, в голове приятные мысли. Подходит, берёт Пину за грудь. Та смотрит на мужа, в бледных глазах талая вода и пустота. Это возбуждает мужчину ещё сильнее. Он заваливает Пину на покрывало, задирает сарафан, наваливается. Пина лениво поднимает колени. Папай делает несколько лихорадочных движений — ужас сладких секунд разрывает мозг…

Приходит в себя — на него смотрят бесцветные глаза жены.

— Прикройся, бесстыдница! Чего молчишь?

— Варенья хочу… — встаёт, приседает над деревянной шайкой, плещется водой.

Папай смотрит, плюёт на пол, бежит вниз — дел много, дня не хватает. Он удовлетворён, но уже снова раздражён.

Спустя несколько часов, его опять потянет наверх. Эта мысль ещё не пришла ему в голову, но уже витает где-то на задворках сознания.

Стина кормила кур — сыпала с ладони на камень просо. Куры, толкаясь, клевали жёлтые зёрнышки. Налетел петух, растопырив крылья, красный гребень налился кровью, свалился набок, в глотке что-то клокочет — куры разбежались, кудахтая. Петух, сияя коричневым, золотым и зелёным, осмотрел просо то правым, то левым глазом, наклоняя голову набок. Начал клевать.

— Добрый день, матушка! — голос Папая был сладок, весел.

Стина оглянулась, пам держал под уздцы лошадку, приотстав от мужиков, шагающих в поле — один тащил на спине деревянный плуг с металлическим зубом.

— И тебе того же! Как жизнь молодая?

— Эх, Стина! Это у молодых жизнь сладкая, а у меня — ледяная.

Колдунья поняла намёк пама, ухмыльнулась, — Я тебе её никак не подслащу — у меня мёда нет.

— Мёд к Купале поспеет, — рассмеялся пам. Мужики, ушедшие вперёд, услышали, стали оглядываться, смеясь в бороды, показывая белые зубы.

— До Купалы дожить надо — вон, земля только что просохла…

— Время летит быстро, доживём.

— Ты же до молодой жены охоч, зачем ко мне прикобеливаешь?

— И это тебе доложили?

— Мне всё знать положено…

— Охоч, охоч, — скрипнул зубами Папай. — Не присушка ли это? — наконец он поймал мысль, прятавшуюся где-то в тайниках сознания.

— Ты что на меня уставился? Присушку любая бабка делает! Тебе-то что до того? Храни, что имеешь. Да имей то, что есть.

Папай только открыл рот, чтоб отбрить зарвавшуюся ведьму, как где-то раздался топот копыт — кто-то спешил верхом. Пам, забыв о Стине, вскочил в седло, всё-таки ещё не совсем старик, стал всматриваться во всадника — не с красным ли флагом? Не дай боги — война. Не ко времени — пахать надо…

Вечером на дворе пама собрались все взрослые мужики Чудово. Ворота открыли настежь, двор был полон. Снаружи, у самых ворот стояла Стина — не только всем женщинам поголовно, но даже и колдунье не разрешалось присутствовать на собрании. На плетнях, окружающих двор, висели мальчишки, во все глаза глядели на большой сход — мужики называли его вече. Подошла, было, девчонка, вроде бы Снежка — мальчишки дали ей, щелкана. Она взвизгнула и ушла, утирая слезы.

Солнце скрылось за чёрной полосой леса, во дворе зажгли факела — тихо переговаривались, в полутьме белели чудские глаза, сверкали зубы, кто-то негромко смеялся — все знали, что слова о войне не будет.

Наконец дверь распахнулась, настежь — по причине могучего удара ногой. На крыльцо вышел Папай — в собольей шапке, несмотря на теплынь, в кафтане. На его пальце сверкал перстень с вишнёвым камнем. Рядом с памом покачивался гонец — с коротко стриженой бородкой, длинными усами, с плёткой в руке, в кожаном плаще с капюшоном. За их спинами прятались свояки Папая, вооружённые новенькими мечами — последние месяцы кузнецы стучали молотами практически круглые сутки, навевая в женской половине селения тихую панику и отчаяние.

В верхней светёлке памова дома колыхнулась занавеска — в окошке показалась нечёсаная Пина, в распахнутом халате, с мочёным яблоком в руке. Словно по команде все головы повернулись и уставились на неё — кто-то даже заржал, как конь, но тут, же зажал рот. Пина хмыкнула, почесалась, задёрнула занавесь — все сразу заговорили, кивая друг другу, зашептались, подмигивая и улыбаясь.

Понимая, что ждать далее нельзя, что собрались уже все мужики — ведь сегодня день Макоши, шестой день седмицы, а завтра Неделя, день отдыха, неделания — пам, краснея нетрезвой рожей, пихнул в бок захмелевшего гонца. Тот начал речь:

— Славные люди Чудово! Сам князь… сказал… нет, не князь… хрен знает кто…

Гонец смутился, видимо, заранее выученная речь выветрилась из головы под влиянием медовухи. Он пошатнулся — пам поймал его за рукав, сзади кто-то схватил служивого за плечи.

— Короче, чудь! — воспрял вестовой. — Что я вам скажу? Там такое творится… — слёзы брызнули из глаз нетрезвого усача, закапали на плащ.

Народ заговорил, позади, в полутьме возникло перемещение, кучкование в группы.

Папай, озирая начавшийся разброд, решительно взял ситуацию в свои руки. Он повернулся и что-то шепнул своякам. Тут же в толпу, придерживая мечи и сабельки, спустились молодые нагловатые люди, встали возле людей, прислушиваясь к разговорам.

Папай набрал воздух в грудь и закричал — все повернулись к нему и умолкли:

— Чудь белоглазая! Гонец принёс тяжёлые вести! В Белозерске князь наш, светлый Чурило, безвременно погиб, теперь он пирует с богами! В ту же ночь в городе произошла резня — погибли бояре и многие из дружины. Подавив беспорядки, организованные извне, княжий человек Долгодуб призвал всех памов на Великое вече! Сам он ни на что не претендует, к тому же он ранен ворами!

Мужики подавленно переглядывались, тихо шептались — дело шло к внутренней неурядице, что намного хуже и опаснее войны с соседями.

— Сам я выезжаю на вече завтра, на хозяйстве оставляю своего свояка Ярви — его все знают! (Ярви вышел на шаг — поклонился толпе в пояс).

Кто-то во тьме ругнулся — тут же из-за спины Папая вышел башлык Мел — грозно оглядел народ. Рыбаки завертели головами, выглядывая крамолу — в артели Мела все были — не разлей вода.

— Да, я буду скоро! Вы тут не шутите — варяжские шайки шалят, мы ж крайние — далее земля Словенская! А там известно, кто силу набирает!

Про Кота Баюна, нанёсшего визит в селение прошлым летом, и обвинённого гонцом в городской резне, пам, поразмыслив, решил не упоминать. А то ещё он выйдет из леса, спросит — какого лешего? Отвечать ему что-либо будет страшновато. «Вот съезжу, — думал Папай, — погляжу своими глазами, всё выясню — там и решу, что делать. И мальчишка этот — Ариант — жив. Надо бы его привезти да всё вызнать. Проговорилась же занемогшая бабка Грыня, что этот паренёк не от Майсары. И сразу же язык прикусила. А от кого? Спросить некого — Майсара лежит в сырой земле, померла родами. Опять же, повод к Стине подольститься».

Вече, почёсывая затылки, медленно расходилось по домам. За воротами, старый рудознатец Зензевей, а при нём могучий кузнец с усмехающимися глазами, подошли к Стине — та поклонилась первой — из вежливости.

— Слышала, мудрая, что творится?

— А то ж — Папай кричал громко, всё слышно.

— Что-то он не договаривает, — хмыкнул старик.

— Наше дело — мечи ковать, как Кот Баюн велел, — проворчал кузнец.

— Делайте то, что Кот велел, мечи хороните в кузне. Сдаётся мне — это его след в столичных делах… Что-то да будет, — мрачно напророчила ведьма.

Карбас покачивался на волнах Рабанской Сухоны — течение не чувствовалось, вокруг простирались болотистые берега, поросшие камышом. Долина реки была широка, заболочена топями, покрыта древними старицами. Островки елового леса виднелись далёкими тёмными пятнами. Кучка кривых деревьев росла на холмике посреди долины, путники высмотрели песчаную полоску, продрались сквозь тростник, пристали — развели костёр, вырезали кое-как пару примитивных вёсел. Дело хождения по водам пошло веселее, только воевода Чудес время от времени стонал — рана воспалилась, перевязки не было. Нашли сухой мох, наподобие ягеля, только мельче, Коттин оторвал верхнюю часть подкладки. Рубахи тоже пошли на бинты — сидели в верхней одежде на голое тело, Коттин в куртке, воевода в кафтане. Однако умывались регулярно, пару раз даже искупались — кое-где было видно речное дно — вязкое, топкое.

— Ах, какой меч! Коттин, старина, давай я куплю клинок! — воевода часто брал меч в руки, разглядывал на свет с разных сторон — меч слабо светился, иногда по нему пробегали тени знаков.

— Воевода, оставь! Давай для начала доберёмся до Тотьмы! Клянусь — здесь до самого города нет ни одного селения! — Коттин, разговаривая, работал веслом.

— Почему это, интересно?

— До воды трудно добраться. Везде болото или крутояр.

— Ась? — удивился Чудес. — Не всё, значит, болото?

— Увидишь! — засмеялся соратник. — Неужели не ходил здесь?

— Да, мы здесь водой особо не ходим, — смутился Чудес.

— Дорога есть?

— Здесь наши внутренние земли. Потому проезжая дорога существует. А зимой, да — по реке удобнее. Но я в Тотьме, ни разу не был. Нужды не было к святым волхвам обращаться. Вот доплывём… А куда это мы плывём?

— Действительно, — пробормотал древний странник, проследив направление воеводского взгляда по пальцу с обгрызенным ногтем. Палец указывал на обломок ствола берёзы, торчащий на крохотном островке в окружении моря травы. Карбас продвигался по течению, но в обратном направлении. — Этого я и боялся, — проворчал Коттин.

— Что такое опять случилось? — недоверчиво спросил Чудес, — Наклонился земной диск?

— Да какой там диск, — отмахнулся Коттин, — это Вологда. Нам бы днём раньше здесь идти! Эх!

— Не понял! Дружинник, докладывай обстоятельства яснее! Тут вам не корчма!

— Это половодье, — огрызнулся Коттин.

— И? Вода потекла вверх? Что-то ты беспокоишь меня, воин! То у тебя Луна висит, словно снежный ком, в небесах, то река течёт к истоку! Не угорел ли ты на княжеских поминках?

— Не был я на них, — скромно ответил Коттин, решив не противоречить грозному воеводе, — Виноват. А вода пошла в противоток, потому что река Вологда, ну, на которой основной волок в Шексну, разлилась именно сегодня! Большая вода Шексны уже прошла, здесь же только сегодня пришло половодье. Видишь, какая тут широкая, плоская долина? Вода с Вологды, Лежи, других речек и ручьёв хлынула в Сухону, её много, она и пошла против течения. Ну, мы попали! — помрачнел вдруг Коттин. Он схватил весло, начал изо всех сил грести.

Чудес смотрел на соратника несколько мгновений, всё понял, со стоном взял второе весло, стал помогать Коттину.

— Унесёт сейчас назад, в Кубенское озеро, ночь скоро… заблудимся в камышах. А если ветер налетит? Потонем… адские костры… рогатый Ваал…

— Где ты таких страшилок нахватался? — проворчал Чудес. — Расскажешь потом?

— Замётано.

Руки деревенели, в глазах вспыхивали круги — ещё раз! Ещё несколько движений веслом! У воеводы открылась рана — кровь капала на дно баркаса, собиралась в лужицу. Ещё раз! Коттин отёр рукавом лоб, взглянул в сторону — гнилой ствол берёзы остался позади. Сейчас главное не сбавить темп — не то опять унесёт вверх по реке!

Впереди по правому берегу открылся поворот — Коттин догадался, что это устье Вологды.

— Ещё немного, воевода!

С удвоенной энергией, рыча и ругаясь, путники заработали вёслами, стараясь попадать в такт, чтоб карбас не рыскал носом. Внезапно беглецам показалось, что лодка, несмотря на удесятерённые усилия, идёт вяло, словно в густом киселе. Чудес посмотрел на соратника налитыми кровью глазами, Коттин с красной рожей выбивался из сил, стараясь преодолеть последние метры до спокойной воды.

— Я погляжу! — прохрипел воевода Коттину. Тот кивнул, и Чудес полез на нос.

— Мечом… пошарь! Это… верёвка, — выплёвывал по слову древний странник.

И действительно — карбас зацепил носом толстый канат, перекинутый с берега на берег, теперь он был натянут, словно тетива.

— Вепсы или меря сеть поставили, рыбку ловят!

— Руби его, мы к ним на уху не собираемся! — Коттин работал за двоих из последних сил.

Внезапно сеть, а вместе с ней и карбас дёрнуло так, что Коттин едва не вылетел за борт, а воевода с трудом удержался на ногах. В ту же секунду он опустил меч на канат, который лопнул, словно конский волос. Путники вцепились в борта карбаса, лодка выровнялась — и застыла на месте.

Правая часть каната вдруг утонула, было заметно, как под водой происходит борьба, чьё-то огромное тело пытается вырваться из крепких сетей. Верёвка дёрнулась раз, другой — и к изумлению путников из воды выпрыгнула огромная рыба. Наполовину запутанная в обрывках сети, с огромной чёрно-зелёной головой, составляющей половину тела, рыба прыгнула выше открывшего рот Коттина. Словно гигантский головастик-переросток — вторую половину туловища чудовища составлял длинный хвост. Рыба изогнулась в воздухе, махнула двухметровым хвостовым плавником, рухнула в воду рядом с карбасом, подняв целый фонтан брызг. Бывший Кот так и остался стоять с открытым ртом, а воевода прошептал, побледнев:

— Сом! Слышал байки стариков про таких чудовищ. Но видеть не приходилось! Думал — брешут.

— Ничего себе! — пришёл в себя Коттин. — Карбас-то у нас десять шагов в длину. Значит рыбка — пять метров!

— Точно! Половина — голова, остальное — хвост! Значит, не врут, что бывают сомы, способные схватить за лапы плывущих собак и утащить на дно!

— Такое чудовище и лошадь может утащить!

— Врёшь! — возмутился воевода, так как любил купаться на лошади.

— Преувеличиваю, — скромно согласился беловолосый спутник.

Беглецы уставились друг на друга, не зная, кто над кем подтрунивает, вдруг Коттин вскочил, заорал, хватая весло:

— Уносит! За работу!

Через пять минут героических усилий, соратники почувствовали, как карбас подхватило течение, понесло в нужном направлении. Коттин рухнул на дно лодки, обливаясь потом, Чудес сполз на носовую скамью, зажимая открывшуюся рану, проклиная коварных заговорщиков, чуть было не захвативших власть в стольном граде. То, что кто-то уже захватил престол, Чудесу и в голову не приходило — ведь, пока жив он, воевода, и этот, как его — Коттин, значит, никакие заговорщики не в силах усидеть на Белозерском столе.

— Это сом! А я уж думал коркодил! — простонал Коттин.

— Кто-кто? Опять байки сочиняешь! Не бывает никаких кроко… коркодилов!

Карбас скрёб дном о песок, вокруг бурлила вода, захлёстывая судёнышко. Беглецы плыли Глебовскими перекатами — русло пошло под уклон, многочисленные пороги заставляли выскакивать за борт, тащить лодку вдоль берега. Часто за верёвку брались вдвоём, хотя сдерживать карбас было всё-таки легче, чем тащить его в гору. Воевода пошёл на поправку, Коттин нажевал какой-то травы, вроде бы подорожника, приложил к ране. Из отверстия вышел гной, долго сочилась сукровица, наконец, всё заросло, остались только две звёздочки на коже, одна супротив другой.

Берега поднялись на уровень человеческого роста, затем выше, выше — наконец, карбас попал в узкое ущелье. Стены каньона, выше самой высокой сосны, уходили в небеса, желтели глинистыми полосами, каменистыми сколами. Тут и там в узких щелях росли искорёженные сосны, тянулись к солнцу, нависая над узкой бурлящей рекой. Кое-где с высоты стекали прозрачные ручьи, падали в воду, поднимая водяную пыль, в которой играла радуга, сверкнув многоцветьем и тут же пропадая.

Воевода с интересом разглядывал высокие берега, поглядывал на Коттина, несколько раз заводил разговоры про меч соратника, но тот беседу не поддерживал, дулся.

— Какие дикие места! — восторгался воевода, узрев круторогого козла, который, казалось, прилип к каменной стене. На самом деле животное стояло четырьмя копытцами на крошечной площадке, образовавшейся на месте упавшего в реку камня. Услышав человеческий голос, козёл испуганно встрепенулся, совершил огромный прыжок, приземлился на невидимую снизу опору, взлетел вверх ещё раз, исчез за краем ущелья.

— Тут и медведей полно — ущелье закончится, добудем одного, — наконец соизволил ответить Коттин.

— Зачем он тебе сдался?

— Шкура хороша — надо бы на полог в сани.

— Какие сани? — изумился Чудес. — Сейчас весна, мы на лодке плывём!

— По зиме назад поедем в санях, — упрямо отвечал новый соратник, подтверждая догадки воеводы о том, что с головой у Коттина не всё в порядке.

— С парой всадников?

— С армией, — ответил Коттин, глядя сквозь воеводу светло-серым взглядом, как будто и не замечая старого воина.

— Ну да, ну да, с армией, — поспешил согласиться Чудес, немного, на ладонь, отодвинувшись от странного дружинника. Но, видя, что Коттин на него не бросается, успокоился, придвинулся вновь. — Добудем твоего медведя, не вопрос. Почему не добыть?

— Тут не только медведи, тут кое-кто пострашнее водится, — наконец пришёл в себя спутник воеводы, и тот вздохнул с облегчением, расслабился.

— Того, кого мы ночью видели?

— Нет!

— А кто же?

— Дивы!

— Опять бабские сказки! Мне, конечно, докладывали, что в лесу живут лешие — так, то навь, древние существа. Не от мира сего. А див — это совсем уж дух.

— Ну да. Он в сказках оборачивается птицей, предсказывает судьбу. Только тут когда-то жили дикие дивы. Настоящие.

— Дикие?

— Ну да! Только, как мне сказывал один знакомый странник, их давным-давно перебили!

— Не бывает никаких диких… — начал, было, воевода, как вдруг мелькнула тень, мимо пронеслось что-то огромное, со страшным грохотом упало в воду возле самого борта. Лодка покачнулась, но не перевернулась, удержалась.

Беглецы упали на дно, их взгляды в ужасе шарили по стенам ущелья, выискивая врагов.

— Сам сорвался? — прошептал воевода побледневшими губами, лихорадочно обыскивая взглядом еловый полог, местами свисающий за край пропасти. В этот момент с высоты посыпались мелкие камни, с оглушительным рёвом на край обрыва выскочило огромное, выше самого высокого человека, лохматое существо. Бурая шерсть висела на нём неряшливыми клочьями, кривые ноги упирались в землю чёрными когтями, непропорционально длинные руки были воздеты над круглой головой. На морде, со сморщенным носом и рыжей бородой, располагались близко посаженные глаза. В руках див держал огромный валун, готовясь швырнуть его в лодочку, плывущую далеко внизу.

— Хватай мешки, — прошипел Коттин.

— Куда бежать-то?

— Прыгай! — заорал белобрысый соратник, на редкость шустро соскользнув в воду.

Сапоги бывшего Кота упёрлись в каменистое дно, при этом Коттин умудрился не отпустить борт. Открыв глаза, он увидел сначала огромное количество пузырей, потом камни, покрытые зелёной шерстью водяного мха. Мимо лица проскочила стайка серебряных пескарей, за ними метнулся полосатый окунёк. Наконец, что-то плюхнулось — тяжёлое, основательное. Воевода замахал руками, барахтаясь, Коттин схватил его за локоть, швырнул вверх — в воде это, оказалось, сделать легче, чем могло бы показаться. Рядом раздался оглушительный удар — словно по воде изо всех сил ударили широкой доской. Огромный камень, едва не задев Чудеса, ударился о дно, подскочил, упал снова. Уши сразу же заложило, в голове запели маленькие птички.

Коттин изо всех сил рванулся вверх, закричал воеводе, как только выплюнул воду:

— Переворачивай карбас!

Воевода навалился на борт, лодка черпнула воду, потом встала на бок, начала медленно крениться назад. Коттин выпрыгнул, уцепился, стал тянуть борт на себя, ругая вполголоса весь род дивов. В тот момент, когда воевода умудрился заткнуть вёсла под лавки, карбас шлёпнулся на воду кверху днищем. Беглецы забрались внутрь, лихорадочно дыша и отплёвываясь. Где-то наверху рычал и бесновался волосатый див. Ещё пара валунов, поднимая ореол брызг, рухнули в воду — но уже далеко — див не стал преследовать путников.

— Отстал? — спросил Чудес, сделав попытку поднырнуть за борт, — Днище не проломит?

— Он просто защищает свои владения. У него там логово, семья.

— Вот! Не всех, оказывается, перебили!

— Не всех, однако. Когда-то они пришли сюда из другого мира, но одичали… А где ж тропа на Тотьму? Почему их никто из наших людей не видел?

— Севернее…. Тут же вон, какие места… Глухомань!

— Слышь, братец Коттин, что скажу-то! — воевода не устоял, вытащил из мешка соратника драгоценный меч, играл с ним, словно дитя с игрушкой.

— Ну? — Коттин орудовал веслом, обходя торчащие из воды мокрые круглые камни.

— Ты из кого армию собирать-то будешь? Из святых волхвов?

— Не продам! — догадался бывший Кот о скрытом мотиве разговора.

— Да я и не собираюсь покупать, — обиделся Чудес. — Нет, ты скажи, как мы возвратимся в стольный град без отряда? Я ж воевода! Мне б такой меч подошёл! И народ бы потянулся.

— И ты свой меч найдёшь, — невозмутимо отвечал Коттин, высматривая путь среди порогов.

— Было бы кого за собой вести, — проворчал Чудес.

— Ничего, поговорим с волхвами, может, что и подскажут!

— Да тебя и на порог не пустят! — надулся воевода. — Ежели меня — то другое дело. Да и то — подумают ещё.

— А я им про Кота Баюна пошепчу.

— А ты его видел? Я вот — нет! И князь говорил, что это сказки.

— Ну, оборотни — тоже сказки.

Воевода отвернулся, опустил руку в речную струю. Потом остыл, подумал, наконец, засмеялся.

— Ты чего? — недоумённо взглянул на старого воина странник.

— Точно ты говоришь! Совсем я дурной стал — своим глазам не верю! Я же и ледяного великана видел, Бергельмира, и оборотня. Значит и Кот существует! Старый Тарас научил покойного боярина Литвина, как его поймать! Только Кот обманул боярина и убил.

— Стрелой в спину? — полюбопытствовал Коттин.

Воевода задумался, потом промолвил, — Это ты хорошо заметил! Не стал бы боярин спину казать. Значит, не Кот его завалил.

— Ты посуди сам. Приходит некто в город с определёнными планами. Плохими, или хорошими — мне не ведомо. Люди знают его только по неясным легендам — и не понимают, что от него ожидать. Но ходят слухи, что кот-оборотень — как тот молотобоец: выбьет опору на склоне и камни покатятся.

— Ну, говори, говори. Интересно.

— А в городе заговор. И князь, на горе всем, случайно погибает. Как же не свалить всё на неведомого Кота Баюна?

— И то верно. Хорошо, что я того негодяя Долгодуба заколол. Сдаётся мне — достал я его. А Кота надо бы поймать. Может, на что и сгодится — ему, чай, лет двести. Многое видел, подскажет что-нибудь. Как ты думаешь, он в военном деле сведущ?

— Достаточно того, что ты да я в том деле сведущи, — проворчал Коттин. — Кстати, как там ледяной великан поживает? Не заморозил вас?

— О! Его же мальчишка по имени назвал — вот что значит, много баек знать! Великан и послушался его, убрался вместе с волками. Да, он же Коту привет передавал!

— Где он?

— Кто? — не понял воевода.

— Да привет же!

— Да он его на словах передавал. Вот ведь бестолковый…

— Да неужели? — Коттин нагнулся к сидящему воеводе, пошарил за ухом, вынул из гривы воеводских волос маленький красный шарик, наподобие спелой вишни, с кисточкой.

— Это как это? — пролепетал потрясённый Чудес.

— Так, привет же, да ещё с кисточкой! А говорил — на словах.

Обалдевший воевода долго сидел, молча, прикидывал — издевается над ним новый соратник или ледяной великан на самом деле незаметно спрятал свой привет в его волосах. Только Чудес решил, что это не иначе, как издевательский фокус Коттина, как тот повернулся — бледный, с испуганными глазами.

Впереди по течению вода кипела серебряными брызгами, катилась на путников сверкающим валом. Искрами на ярком солнце отрывались от поверхности и падали назад в воду огромные серебристые капли, вода шипела, надвигаясь на карбас. Воевода всё понял, закричал:

— Давай на берег! Через пять минут лодку утопят!

— Только ненадолго, воевода! Смываться нам отсюда надо! — увидев непонимающий взгляд Чудеса, Коттин пояснил, — Сейчас медведи набегут — они любят икру сёмги.

— Это да. Как только рыба немного схлынет — в карбас и вперёд. А медведи сейчас злые и голодные — жиру ещё не наели. Они рыбку-то ждут, ждут…

Беглецы выскочили на камни, на полкорпуса подтянули карбас — в этот момент серебристый вал достиг переката. Тысячи рыб стремились к истокам реки, стремительно выпрыгивая из воды, на мгновение зависали в воздухе, падали назад в родную стихию, понимая тучи брызг. Несколько рыб запрыгнули в карбас, бились на дне лодки, оставляя на скамьях и бортиках мелкую чешую. Вот одна сёмга выпрыгнула назад, радостно мелькнула в струе.

— Сейчас пройдёт вал, спустимся вниз по реке, устроим стоянку, — облизнулся Коттин.

— Ага, пожарим рыбки, видишь, сама в лодку запрыгивает.

— Я люблю жареную икру со сметаной, — простодушно признался древний странник воеводе.

— Ну, где ж я тебе тут сметаны, возьму! — удивился Чудес. — Если только в Тотьме — у святых волхвов. Есть там сметана, как ты думаешь?

— В Тотьме всё есть! — с горящими внутренним светом глазами ответствовал Коттин.

Внезапно за спинами раздался рёв зверя.

— Ну вот, косолапые пожаловали, — заметил воевода, доставая короткий меч-акинак.

Из лесу на каменистый берег вышли медведи — сначала один, потом сразу два — помельче, видимо, медведицы. Они мотали большими лобастыми головами, вытягивали рыла, принюхивались. Шерсть на них висела клочьями, опадала на песок, когда звери задевали колючий кустарник. Медведи после спячки были худы, впалые животы отчётливо подчёркивали кости таза, под шкурами ходили широкие рёбра. Большой медведь встал на задние лапы, уставился на людей, обнажив длинные клыки Затем его внимание привлекла огромная сёмга, бьющаяся на мели, он опустился на четыре лапы, стремительно побежал в воду, ухватил когтями рыбу.

С косогора к воде сбежали ещё два медведя, двухлетки, они огрызались друг на друга, но, заметив медведиц, замерли. Один поднял переднюю лапу, словно огромный пёс, стал принюхиваться. Старший медведь-одиночка жадно пожирал икру, терзая ещё живую сёмгу, самки отбежали выше по течению, озираясь на него, медленно крались к воде, высматривая добычу.

Посматривая на молодых медведей, одиночка прижимал сёмгу лапой, поднимал морду вверх, свирепо рычал, показывая, кто тут хозяин. Двухлетки пожирали рыбу, оглядываясь вокруг себя налитыми кровью глазками, похрюкивая от удовольствия. Внезапно один из них не выдержал соседства, стремительно бросился на своего погодка. Схватка продолжалась несколько секунд — встав на задние лапы, медведи наносили удары лапами, наконец, один умудрился больно укусить соперника за морду, затем за плечо. Тот, повизгивая, бросился бежать, за ним поскакал победитель, смешно вскидывая заднюю часть туловища.

Старый медведь выскочил из воды и бросился на молодых, раздавая тумаки направо и налево, от ударов его страшных когтей летела шерсть, брызги крови. Затем, не останавливаясь, медведь побежал на людей, решив навести на своей территории окончательный порядок — убить или прогнать непонятных гостей.

— Ложись на землю и притворись мёртвым! — заорал Коттин, падая на камни.

— Ещё чего! — проворчал воевода, выставив меч навстречу хищнику.

— Он тебя сомнёт!

Воевода Чудес сделал шаг вперёд, гаркнул на зверя, но тот, голодный после спячки, не остановился, приподнялся, пытаясь ухватить человека в смертельные объятия. Чудес сделал выпад, всадил меч в грудь зверю, но многопудовая масса смяла воеводу, они сцепились, покатились по камням. Из пасти косолапого хлынула кровь, он рычал, пытался укусить врага. Чудес умудрился вытащить меч из груди медведя, наносил короткие удары в брюхо зверя, медленно заваливал его на бок. Тот царапал спину человека страшными когтями, наконец, разорвал прочный кафтан. Воевода вскрикнул от боли — на спине остались четыре глубокие раны.

Схватка продолжалась несколько секунд, но Чудесу показалось, что прошёл целый час. Вдруг туша зверя дёрнулась, он рыкнул, разжал лапы — Коттин ударил своим чудесным мечом под лопатку. Молодые медведицы бросили пожирать рыбу, смотрели, поворотив морды, на битву, молодой медведь-победитель подбирался поближе к ним, проигравший медвежонок перешёл реку по перекату, робко смотрел на самок с другого берега. Вдруг речной берег потряс чудовищный рык.

Коттин, придерживая воеводу за плечо и помогая ему подняться, отметив отсутствие серьёзных ран, дёрнулся, оглянулся:

— Боги Асгарда, — прошептал он побелевшими губами.

— Это ещё кто? — округлил глаза воевода.

На берег, ломая подлесок из тонких сосёнок, выходил непостижимо огромный медведь, чёрный, с лобастой башкой, чудовищной пастью, сверкающей белыми клыками. Он был раза в два выше, чем старый медведь, агонизирующий возле ног Чудеса, воевода был ему лишь по грудь, и то, если бы встал на цыпочки.

— Я думал, наши предки истребили их поголовно.

— Ни-че-го се-бе, — по слогам прошептал воевода.

¬- Бежим, в лодку!

— Сейчас, только отрублю лапу — на жаркое, — повернулся старый воин к павшему медведю. Остановился. Огляделся. Медведь, умиравший от ударов мечами, исчез. — Это он от страха ожил, — догадался Чудес. — Бежим!

Соратники стремительно метнулись к карбасу, за пару секунд столкнули его в воду. На их счастье поток рыбы в реке уже уменьшился, беглецы протолкали лодку на середину, вскочили в неё, наступая на квёлых сёмг, заработали вёслами с частотой крыльев мельницы. Пещерный медведь зарычал вслед уменьшающейся лодке, поймал рыбу, сожрал вкусное сладкое брюшко, направился к молодым медведицам, принявшим позу подчинения — опустившим морды и поджавшим ушки. Древний зверь за всю жизнь не смог найти самку своего вида — приходилось пользоваться этой мелочью, от чего рождались полукровки.

— Никогда такого не встречал, — зубы воеводы откровенно стучали.

— Да, тут меч бесполезен. На них охотились всем племенем, — поймав недоумённый взгляд воеводы, Коттин поспешно добавил. — Мне один странник рассказывал.

— Последний медведь-то, наверное, — поёжился Чудес.

— Что со спиной? — перевёл разговор белобрысый соратник.

Кафтан воеводы был распластан почти напополам, на спине сочились кровью глубокие царапины. Коттин полез в мешок, достал травы, стал прикладывать.

— Здорово он тебя распластал, — наконец выговорил он, сплёвывая на раны зелёную кашицу целебной травы.

— Ага, — ухмыльнулся воевода, стараясь заглянуть за плечо, увидеть собственную спину, — был я как-то в Словенске, там одна ладушка спину так же подрала. Когтями.

Мужики заржали, скрываясь за поворотом успокоившейся реки, положив вёсла на дно карбаса и скинув одёжку для починки.

Коттин пихнул спящего воеводу в бок, прошептал:

— Просыпайся, пора!

Чудес открыл глаза, сел, опёршись руками о борта карбаса. Солнце уже встало, вокруг раздавались трели и писк птиц, огромные стаи скворцов перелетали с дерева на дерево, присматривая места для гнездования.

Воевода встал, потянулся, подняв вверх руки, закричал:

— Слава Хорсу! Солнышко, свети!

— Сейчас всех святых волхвов поднимешь, — усмехнулся Коттин.

— Что? Отшельники дрыхнут по берегам реки? — стал иронизировать воевода, но обернулся, замолчал — из-за поворота выплывало капище, расположенное на высоком берегу Сухоны. Высокие столбы были вкопаны в землю по кругу, на каждом искусно вытесаны лики богов — грозные и улыбающиеся, довольные и оскалившиеся. Посреди капища находился плоский камень, размером с исполинский квадратный стол — жертвенник.

Карбас прошёл ещё немного по течению, и воевода открыл рот — за капищем стояло невиданное сооружение — храм богов, которым поклонялся народ Великой Перми. Сложенный из соснового кругляка, с многочисленными башенками, узкими окнами, вычурными наличниками, огороженный частоколом, храм производил неизгладимое впечатление на лесного человека, коим и являлся воевода. Даже за сотню шагов пахло сосновой смолой — на берегу лежали тонкие стволы, отёсанные под брус, вокруг высились горы щепы, стружки. Волхвы производили ремонт крыши, сложенной из тёсаных досок. Но не это привлекло внимание путников — более актуальной была лодка с лучниками, перекрывающая течение, и десяток волхвов на берегу — кто с топором, а кто и с мечом. Видимо, путников уже ждали.

Чудес поднялся, горделиво приосанился, поправил порванный медведем кафтан, разрешил Коттину подгрести к узкому причалу.

— Я воевода Чудес! Кто у вас тут главный? Где этот, как его? Волхв Тридрев! Позвать сюда! — закричал он, выскочив на берег.

Отшельники переглянулись, затрясли бородами. Кое-кто, из совсем молодых, откровенно засмеялся в голос. Наконец, успокоившись, самый старый, с белой копной волос и узкой бородёнкой, проскрипел:

— Вы не в стольном граде. Тут сено к лошади не ходит!

— Что? Указывать мне? — воевода завращал глазами, потянулся к мечу. Тут же поднялись луки, натянулись тетивы, наконечники стрел уставились в лица странников.

— Говорю же, это не Белозерск. Здесь другая столица, святая. И порядки тут мы устанавливаем. Тем более — ты бывший воевода.

— Дай я поговорю с ними, — горячо зашептал на ухо ошеломлённому воеводе новый соратник. Чудес покряхтел, почесал затылок, отодвинулся.

Коттин вышел вперёд, поклонился в пояс — волхвы удовлетворённо переглянулись, стрелы несколько приспустились.

— Святые отшельники! Мы, скромные путники, пересекли земли и воды, чтобы достигнуть славного города Тотьмы! — Коттин кивнул на избы, ютящиеся вокруг храма.

Толпа закивала, зашепталась, лодка с лучниками коснулась причала, кто-то притянул её за борт, начал привязывать верёвкой.

— Проводите же нас, смиренных странников, к славному волхву Тридреву! Слово молвить надобно.

— Проводим, как не проводить! — старый отшельник закивал козлиной бородкой. — Только оружие сдайте! Не положено!

Странники обнажили мечи, сияющие в раскаленных рассветных лучах Солнца. Стало ясно, что сдавать мечи не входит в планы воеводы и его спутника — толпа волхвов окружила путников, приготовилась к битве.

— Уходим к карбасу, — прошептал Коттин, быстро вращая мечом над головой, отгоняя ощетинившихся металлом отшельников. Только он сделал выпад, решив попугать бородатых, как кто-то взмахнул чем-то длинным, плоским. Удар веслом по голове потряс Коттина, он чуть не упал на воеводу — толпа тут же налетела, надавала подзатыльников, затолкала в лодку.

— Остыньте немного, осознайте величие богов, научитесь уважать их слуг — тогда свистните. Да, оружие, как уже было сказано — сдать! И виру храму — золотую монету. За невежество. Вы бывшие, а значит — никто.

Беглецы сели на скамьи карбаса, уставились друг на друга.

— Поговорил со святыми волхвами? — саркастически промолвил воевода.

Коттин выругался, сунул руки в карманы куртки. Одна рука провалилась ниже — подкладка треснула и порвалась. Коттин сначала нахмурился, затем застыл. Его лицо разгладилось, ледяные глаза заулыбались — он явно что-то нащупал пальцами — маленькое, видимо, считавшееся потерянным.

— Подарочек русалки Квары, — расплылся Коттин. — А я его искал и по мешкам и по карманам. Вот оно — колечко Фригг.

— Кольцо богини? — насторожился воевода. — Откуда оно взялось у русалки?

— Царевич Арей обронил, когда бежал. Из спальни богини, — пояснил Коттин.

— А! Тогда, да! Ясное дело! — успокоился воевода.

— Арей и Фригг… — начал, было, говорить Коттин, но замолчал. Кольцо после этих слов засветилось, само скользнуло на тонкий палец соратника.

— Волшебство, однако, заработало, — прошептал Коттин.

— Теперь поговорим с Тридревом? — зашевелил бровями Чудес.

— Эй! Святые волхвы! Мы остыли и осознали! — заорал Коттин на берег.

— А золотую монету? — вдруг озаботился воевода. Потом скрипнул зубами, извлёк откуда-то из недр кафтана тяжёлый жёлтый кружочек с крылатым всадником. — Вот, хотел тут погулять! Покойный боярин Литвин за службу пожаловал!

Коттин вгляделся в монету, тяжко вздохнул.

Сундук второй Доска четырнадцатая

— Ты, воевода, монету волхвам передай сам, мне недосуг. Я пойду с Тридревом переговорю.

— Ух, ты какой! Я тоже пойду. Воевода я или…

— Ну, как знаешь! Пошли, вместе поговорим.

Путники выскочили на причал, Коттин начал усердно кланяться задремавшему старику — тому самому, с длинной белой бородой. Старик открыл один глаз, прищурился — долго смотрел сквозь странника, наконец, соизволил его заметить. Коттин ткнул локтем воеводу, Чудес подскочил к старику, зашептал ему что-то на ухо. Через минуту шёпота и кивков монета перекочевала за пазуху волхва. Старик нехотя поднялся, осмотрел дремлющих стражников, позвал старшину — тот зевнул, потянулся, осмотрелся. Процедура повторилась с подчинёнными, и наконец, прихватив троих, старшина поплёлся за поднимающимися по лестнице путниками.

Тридрев отдыхал после праведных трудов в светёлке, в резном кресле, положив ногу, изукрашенную мягким сапожком с вышивкой, на большой храмовый сундук. Сундук был затворён хитрым запором — внутренним замком, ключ от которого висел на груди старика. Эту вещь в незапамятные времена привезли по Волге откуда-то с юга — не то из Тавриды, не то из неведомых стран.

Настроение у волхва было неплохим — пришла весть, что в гражданской столице преставился светлый князь — и теперь, несомненно, пирует с богами. Убили ли светлого намеренно, или он погиб случайно — точными данными Тридрев пока не располагал, но ждал известий. Белозерск был наводнён храмовыми людьми — приглядами и шпионами. Покойный Чурило не любил жреческую касту, о чём неоднократно говорил вслух, дошло до того, что при его правлении Тридрев ни разу не был приглашён к престолу. Даже приличного волхва в столице не было, а ведь там жило более тысячи человек. Приличного — в смысле человека Тридрева.

Первый вестник, прибежавший в Тотьму, подробно доложил о заговоре, о резне дружины и бояр — видимо, он был вхож во дворец. Тридрев почесал затылок — далее шла разноголосица. Одни говорили, что часть дружины оказала сопротивление, и что вожаки мятежа то ли убиты, то ли тяжело ранены. И что воевода бежал и вот-вот явится в священную столицу за помощью. «Надо бы наградить гонца за верную новость», — подумал волхв о вестнике, что информировал храм о прибытии воеводы Чудеса. Были ещё совсем нелепые, тёмные намёки и слухи, что за переворотом стоит кто-то из древних или потусторонних — не то Кот Баюн, не то сам великан Бергельмир, но Тридрев отнёсся к слухам скептически, хотя его сердце кольнуло при упоминании о Коте. Дело в том, что лет десять назад, только придя к верховной власти, Тридрев решил перебрать содержимое храмового кофра, заодно составив опись чудесных предметов и золотых украшений. Все надеялись, что боги смогут показать или рассказать, как работают редкостные вещицы, хранящиеся в сундуке. (Тут Тридрев тяжко вздохнул — несмотря на молитвы и жертвы, боги Прави молчали). При осмотре вещей была обнаружена и представлена пред очи Главного волхва старинная медная коробочка с текстом на крышке. Долго грамотеи ломали головы, наконец, один паломник откуда-то с Южного Урала сумел прочитать черты — там говорилось, что в шкатулке хранится кость, принадлежащая древнему Коту Баюну. Стали вспоминать — кто таков, припомнили все байки, расспросили стариков, бросились читать ветхие свитки. Выяснилось — на заре времён некий герой, владеющий искусством превращения в Кота, покровительствовал народу мифической Царской Скифии, предшественнице Великой Перми — тоже практически мифической. Он, этот Кот и другие витязи древности, привели сюда, в леса, часть своего народа. Что там было на самом деле — неведомо. То ли это был какой-то стратегический план и поиск новых земель, то ли народ просто спасался от жестокого врага.

За чашей вечернего храмового мёда, Тридрев развеселился — коль в шкатулке кость вышеуказанного Кота, то он, по-видимому, уже давно скончался — откуда тогда взялась кость? Один молодой волхв предположил, что данная кость — от отрезанного котовьего хвоста, над этим все долго смеялись, кто-то даже упал под стол. Стали спорить — где находится могила Баюна? Неплохо бы учинить культ покойного, построить капище, собирать подати… продавать шерстинки… Достали шкатулку, хотели вскрыть — и тут раздались удары в дверь.

Что было дальше — Тридрев вспоминать не мог. Не то что бы ни хотел — натурально не мог… Хорошо, что всё закончилось. И слава богам.

Тридрев взял кубок с морсом — выпил глоток. План у Верховного волхва был блестящ и дерзок — на фоне раздрая в столице и гибели династии, исключительно в целях наведения порядка и улучшения благосостояния простого народа — срочно прибыть в Белозерск. С полусотней храмовых стражей. Поэтому прибытие знаменитого воеводы в Тотьму — на пользу. Жаль, с ним только один воин. Но это ничего, воевода — всего лишь знамя. Тридрев умел говорить с людьми, в том числе со знатными воинами, героями. Сейчас, конечно, беглецов чуть-чуть побили, немного попинали, унизили. Но это к их же пользе — пусть воевода с самого начала знает: власть меняется, у каждого должно быть своё место. Будет верно служить храму — будет богат и знатен. Но волхвы храма будут всегда на верху пирамиды.

Пока всё складывалось удачно, боги не дали погибнуть путникам в бегстве из стольного града. Ага, вот скрипит лестница, слышен тихий говор людей, сейчас воевода Чудес предстанет перед будущим властителем. Створки тяжёлых дверей медленно распахнулись, широкая щель, всё увеличиваясь, засияла ярко, словно молния словенского Перуна. В дверях стоял воевода, такой, каким его и представлял Тридрев — усатый, рыжий, широкоплечий. Порванный армяк, надетый на голове тело, свидетельствовал о тяжком пути, меч, так и не отданный храмовой страже — о мужестве и упрямстве. Из-за спины воеводы выглянул старик-волхв, подмигнул Тридреву, похлопал по карману — значит, ещё один золотой талер или динар ляжет в заветный сундук. Верховный волхв ухмыльнулся — старик когда-то учил его уму-разуму, случалось, что и подзатыльниками.

Воевода Чудес сделал шаг вперёд, и только было открыл рот, чтобы приветствовать волхва, как вдруг кто-то молодой легко отодвинул старого воина, шагнул вперёд. У Тридрева внезапно отчаянно заболел живот, страшное предчувствие промелькнуло в растерянном мозгу, пальцы задрожали, как у пьяницы. Человек, поначалу бывший просто чёрным силуэтом, шагнул во тьму храма из сияющего света, вытащил из-за плеча меч чудной работы. Охрана позади него сразу же напряглась, взяла дружинника на прицел.

«Да пьяный он, что ли?» — подумал Верховный волхв. Затем, видя, что незваный гость не сделал бы и шага, чтобы не получить стрелу в спину, спокойно промолвил:

— Хороший меч. Принёс пожертвовать храму?

— Смотри сюда. Внимательно! — голос дружинника был мягок, мяукающ. Воевода протянул, было, руку — удержать соратника, тот небрежно отмахнулся. Меч в руках гостя вдруг засветился, по нему побежали древние буквы.

— Меч древнего героя? — удивился Тридрев. — Кого же? Скифа? Или самого Руса? Нет? Ангела? Франка?

— Бери выше, — ухмыльнулся белобрысый. — Думай, волхв.

— Неужели пророка Христа? Ему же тут, на Земле, не место! Или последнего, Мухаммеда?

— Выше, волхв, выше. Неужели не слышал о Страже меча?

— Нет, не слышал — проблеял Тридрев. — Ты зачем сюда пришёл? Пошёл вон!

— Где моя кость? Отдавай! — жутким шёпотом прошипел гость.

— Самозванец! — в ужасе заорал Тридрев, пустив в порты. — Обманщик! — и, внезапно, ошибочно прозрев что-то нехорошее: — Покойник!

— Какой ещё покойник? — страшный человек с мечом сделал шаг по направлению к волхву. — Отдай мою кость!

— Коттин! Может, обойдёмся без костей? — воевода важно выдвинулся вперёд, приблизился к соратнику. Стража держала обоих на прицеле, наконечники стрел нервно дрожали.

— Погоди, воевода. Сейчас я ему про Кота Баюна шепну, как и говорил. Старик, — обращаясь к Верховному волхву, — хочешь ли с древним Котом пообщаться?

— Он давно умер! Его кость…

— Арей и Фригг, — прошипел белобрысый, и кольцо с аквамарином на его пальце засветилось, запульсировало ярким неземным светом. Затем всё вокруг вспыхнуло, так, что и воевода, и стража, и сам Тридрев на миг ослепли, только что-то звякнуло — кольцо упало на пол, покатилось по доскам, погасло.

Когда ослепление закончилось и все обрели зрение, то, несомненно, подумали, что зря. Лучше бы они ничего не видели. Над дрожащим стариком навис страшный зверь — высокий, покрытый рыжей шерстью, с треугольными ушами на большой башке. Но самым ужасным было то, что зверь носил куртку и красные сапоги — с вылезшими наружу острыми когтями.

— Опустить луки! — мяукающим голосом промолвил Кот Баюн. И, видя, что стража онемела, рявкнул высоко, вибрирующее. — Вон отсюда!

Добры молодцы дрогнули, кубарем слетели с лестницы, даже воевода опустился на колено, чуть не выронил меч — усы его дрожали, круглые глаза смотрели изумлённо.

— Я догадывался! Я почти что знал — то есть, я даже наверняка знал! — первым пришёл он в себя.

— Воевода, постой у дверей, пока я вот с этим поговорю! Не в обиду — просто никого не пускай!

— Ко… Кот, — прошелестел верховный волхв Тридрев.

— Какой ещё Кокот? — осведомился Баюн, оскалив сотню мелких острых зубов, — Сундук открывай! Я вам лично сдавал на хранение своё имущество — триста тридцать пять лет тому назад.

— О! А! Сюда уже приходил такой… даже страшнее тебя!

— Что такое? — Кот Баюн вонзил плохо держащийся в лапе меч в струганный дощатый пол, огромным прыжком достиг старинного сундука. Подёргал крышку, что-то вспомнил. — Давай ключ! Или тоже потерял?

На полусогнутых ногах Тридрев приковылял к сундуку, открыл потайной запор. Страшное животное с головой залезло в кофр — оттуда полетели свитки, зазвенели золотые талеры и арабские деньги. Наконец Кот Баюн выпрямился, в лапе его была та самая шкатулка, он нажал когтем на какой-то знак, что-то повернул — с мелодичным звоном коробочка открылась. Кот тупо уставился на пустое донышко, выложенное бархатом.

Тридрев бухнулся на колени, заплакал. Баюн безнадёжно махнул лапой, зашёл за тяжёлую занавесь. Через минуту оттуда вышел пасмурный мокрый Коттин.

— Говори, — буркнул он.

— Хотели мы узнать, что внутри… и тут пришёл он. Всё отобрал, избил стражу… обрюхатил девок… даже меня! В смысле — избил…

— Да кто это он? Не понял!

— Великий колдун! Рыжий, словно ты… а? словно Кот…Глаза зелёные… Улетел… ах…

— Как улетел? — не понял Коттин.

— Превратился в огромного нетопыря… Сказал, что кость забрал он, Олег. Дескать, ему надо… играть с каким-то Асмодеем…

— Слыхал я про вещего Олега… про древнего Волхва…

— Да что ж это за кость? — спросил любопытствующий воевода.

— Игральная! С дырочками! Не видал никогда?

— А! Тебе тоже поиграть захотелось?

— Священная кость, — улыбнулся древний странник, — Спроси у Стефана с Мишной — они расскажут, с кем я играл!

— Неужели что-то волшебное, принадлежащее людям — ещё работает? — простонал Тридрев.

— Уже нет, — Коттин подобрал бесполезное кольцо, бросил в сундук. — Кость забрал Олег, но мы … не совсем люди. И потом — я ж сказал священный, а не волшебный. Кость напиталась силой — правда, очень давно. Ещё есть меч — он подарен богом. Его звали — Индра, потом Папай, Патер Дый… Но зачем он, этот меч — я не ведаю. Он не откликается на мои призывы — меч в смысле.

— А говорил, что меч принадлежал царю Булгаку, — проворчал Чудес, — но я-то сразу не поверил. Видно ведь — меч неземной, волшебный.

— Ты сколько стражей тут держишь? — сменил тему Коттин,

— Полсотни, — ответил испуганный волхв, не смея соврать.

— На стольный град идти собираешься? — иронически спросил воевода.

— Никогда! — всё-таки соврал Тридрев.

— Иди, иди! Порядок надо же кому-то наводить в государстве. Только полководцем будет Чудес, а не ты. Ты пока людей собирай — скоро мы с воеводой подмогу приведём. Как вернёмся — доложишь, что в мире творится.

— Аминте пошли гонца, пусть сюда скачет со своими людьми! — предложил воевода.

— Он на вологодских волоках? — спросил воспрянувший волхв.

— Пусть монету везёт сюда, а не в столицу! — добавил Коттин. — Скажи — воевода Чудес велел!

— Значит, мне стражу в готовности держать и вас дожидаться? — навострил уши Тридрев, услышав про монеты, и поняв, что сейчас его убивать, не станут.

— Верно, уловил! Жди к осени!

— К осени? — изумился Тридрев, мысленно потирая ручки. — Вы не в Персию собрались?

— Много будешь знать — никогда не состаришься… молодым помрёшь.

Волхв хотел, было, возмутиться, что он достаточно стар, но вдруг до него дошло, что перед ним стоит существо с грузом веков за плечами. И что не нужно надеяться, что до осени страшный гость где-нибудь сгинет, и он, Тридрев, благополучно въедет в стольный град без надсмотрщика. Волхв вздохнул, решил действовать крайне осторожно, не нарываясь на неприятности:

— Лодочку-то нашу возьмите, что ж вы на старом карбасе пойдёте? И на вёсла пару человечков, не надо ли??

— Сами дойдём! — голоса страшных посетителей удалялись, шаги по лестнице затихали и, наконец, наступила тишина.

— Я велю погрузить, что надо, в дорожку! — на всякий случай крикнул волхв и притих, задумавшись.

— Спасибо, что не проговорился, воевода! Не время сейчас каждому встречному про меня рассказывать!

— Что я, не ведаю, что творю? — Чудес сидел на вёслах, изредка поднимая их над водой и наблюдая, как падают капли.

Разговор возник после небольшой остановки на месте впадения в Сухону реки Лузы — там стоял сторожевой городок на три избы, но уже не Белозерского князя — Вычегодской земли. Бородатые стражники с семьями жили своей жизнью, раз, в месяц, посылая гонца в Соль Вычегодскую с доносом — не появились ли враги, не имеет ли кто злого умысла против солеваров. Воеводу и Коттина встретили настороженно, но, видя, что путников двое — смягчились, однако ворот не открыли. Спросили лишь — нет ли какой нужды? Удостоверившись, что всё в порядке — сказали: «Путь до города недалёк, хотите — заходите, а не хотите — так и не заходите, дальше идите». Почесав затылок, решили идти дальше, тем более пути действительно оставалось немного. Видя недоумение воеводы, Коттин уже в лодке начал смеялся — просто у стражников по избам сидели дочери на выданье, а до осени, до свадеб ещё далеко — вот мужики и озаботились, не пустили в избу таких видных путников, как они. Воевода расправил плечи, его глаза заблестели — приятно видеть в себе угрозу девичьим прелестям.

Наконец достигли слияния Сухоны с Вычегдой, текущей с восхода. В этом месте река поворачивала на север, уже под именем Двины несла воды в Полярное море. Пришлось много работать вёслами — как раз случилась очередь бывшего Кота. Войдя в Вычегду, шли против течения, правда, медленного — большая вода уже прошла. Коттин ворчал, ругался, потом предложил пристать к берегу, идти пешком — вдоль берега шла тропа, заворачивала на север.

— Вот озеро Солониха, видишь? — Коттин, высунув нос из кустов, показывал воеводе достопримечательности открывшейся местности.

— За частоколом стрельцы, — бубнил под нос воевода, запоминая расположение ворот, высоту ограды, количество торчащих шапок за забором.

— Воевать собрался? — усмехнулся бывший Кот.

— На всякий случай, — скромно ответил Чудес, ткнув пальцем с обгрызенным ногтем в городок. — Ворота днём всегда открыты?

— Это же Усолье, его скорее необходимо охранять снаружи, чем изнутри, — загадочно ответил Коттин. — Видишь речка? Называется Усоль.

— Всё соль, да соль, — проворчал воевода.

— Ну да. А земля зовётся Соль Вычегодская. В соли и есть вся сила этой земли.

Становилось всё темнее, тени от елей убегали на восток, достигли забора.

— Смотри, — шепнул Коттин.

За рекой, на дальнем берегу озера, где стояли амбары и курился дымок, началось движение. По тропе в сторону ворот вели людей — многие пошатывались, кто-то звенел цепями, кто-то был в колодках. Впереди толпы шёл огромный мужик, поигрывая кнутом, его чёрная борода загибалась набок, из-под кожаной безрукавки виднелась волосатая, как у дива, грудь.

— Эй, Строг, постояльцев ведёшь? — крикнули с частокола весёлые стрельцы, и тут же притворно спрятались, — Строг погрозил им кнутом.

После толпы рабов в городок вошли солевары — в сапогах, длиннополых рубахах, многие сжимали в руках толстые тканые перчатки, почти у всех были узелки — обедали на месте, сменяя друг друга.

— Не охраняют что ли воров-то?

— Почему ж? — Коттин указал на пару стрельцов, затерявшихся в толпе солеваров.

— Мало же! Разве не бегут с такого наказания?

— Здесь бежать особо некуда, — пожал плечами Коттин, — кругом леса. Да и сами солевары не дадут убежать. Уж больно тяжёл их труд.

— Зато доход хорош. Соль идёт по всей земле, и в Словенск, и далее в Ганзу — по всей империи Франков.

— Да. И цена по мере продвижения растёт. А то, что соль идёт в Булгар — забыл? Поэтому все заинтересованы, воров и преступников, избежавших смерти по милости князей, ссылать на соляные работы.

— Города растут — всё больше тёмных людишек в них заводится, — пожаловался воевода. — А солеварни не растут: больше соли добудешь — цена упадёт.

— Ничего, — успокоил воеводу Коттин, — мы тем тёмным людишкам скоро найдём применение.

Старый воин с изумлением посмотрел на странного спутника, не понимая, куда, кроме тяжёлой работы, можно погнать преступников. — Отсюда заберёшь на другие работы?

— Зачем? Ты ж сам сказал — в городах тёмных людишек много. Прямо из города их и возьмём. А впрочем — спасибо за идею. И отсюда возьмём.

— Куда же ты их погонишь?

— Да ты что? — Коттин посмотрел на воеводу с искренним изумлением. — Я что, варвар, что ли? Сами пойдут, с песнями! И мы пойдём, — тихо сказал бывший Кот через пару минут. — Уже темно, в городок соваться не следует. Сейчас продвинемся к амбарам, что за озером, заночуем в лесу, без костра. Рыба у нас осталась? А медовуха?

Обошли городок осторожно, не ступая на сухие ветки. Когда переходили вброд речку, воевода ладонью зачерпнул воду — точно, солоноватая! Вот чудо — боги дали такое богатство, надо только уметь его взять!

Утром, только взошло солнце, послышался звон цепей — на промысле началась работа. Путники сидели на невысоком пригорке, закрытые порослью молодых сосёнок, Коттин растолковывал воеводе особенности невиданного в Белозерском крае дела. Было видно, что древний странник здесь не новичок.

— Видишь, на сухих мелях белые полосы? Это солнце выпарило соль из воды. То соль самородная! Но её почти занесло песком, да и полос тех осталось мало, почти всё выбрали. Так что уже построили специальную башню.

— Смотри, Коттин, колодники-то босые! Ненадолго они тут, быстро уйдут в могилу.

— Это точно, уйдут хорошо просолёнными, — согласился Коттин. — Так, их ведь никто не заставлял воровать и грабить. Причём, любая рана доставляет им невыносимую боль, ведь соль разъедает кожу до костей. Поделом вору и мука. Небось, не князья — только те могут брать, что им надо, — убеждённо закончил он.

— Много чести — говорить об их муках. Ты лучше скажи — что это за башня? — воевода указал на шестистенку, собранную из бревён, без окон, зато с покатой крышей.

— Вода в озере солёная, как ты уже сам попробовал, — усмехнулся Коттин, — но почти вся соль сверху выбрана, поэтому необходимо добывать рассол снизу, с глубины. Сначала роют яму, глубиной метра два. Потом срубают в лесу дерево, самое толстое — в три обхвата. Да не одно — несколько. Вырубают сердцевину, чтобы получилась матица — огромная труба. Ставят матицу в яму, укрепляют брёвнами и землёй, чтоб не завалилась, а наверху делают помост. Теперь нам нужна кузница.

— Вон она дымит! Что это они там делают?

— Они ставят заклёпки на огромную сковороду.

— Из бронзы вылили? Точно, огромная, как в твоих байках про христианский ад, где Ваал мясо жарит!

— Не Ваал, а дьявол, и не мясо, а грешников, — проворчал Коттин.

— Это всё равно, — отмахнулся воевода. — А зачем она здесь, сковорода-то?

— Сбил ты меня, — разозлился бывший Кот. — Сковорода — это новое веяние, это я позже расскажу. Кузнецы куют огромный бур. Видишь на помосте ворот, как у колодца? На канате поднимают бур, потом снимают верёвку с ворота и бросают бур вниз! Когда надолбят много породы, используют журавль. Вниз опускают рабов, те наполняют бадью породой, потом её вытаскивают журавлём. Так и роют. Когда одна матица уйдёт в землю полностью, на неё ставят другую. Иногда доходит и до пяти стволов! Наконец, доходят до рассола. Он под землёй крепкий, ведь грунтовая вода размывает соль.

— Черпают бадьями?

— Нет, это долго. Опускают на канате льяло — кожаный чулок, ростом с тебя. Внизу дырка, закрытая широким клапаном и груз. Льяло заполняется водой, его поднимают, и клапан, закрывшись, не даёт вытекать рассолу. Рассол сливают сначала в деревянные бадьи, он там настаивается, затем в сковороду, только это никакая не сковорода — это варница или цырен. Сейчас его склепают и потащат вот в тот сарай, видишь — с трубой наверху? Там цырен поставят над ямой, выложенной камнем, для жара. Сверху над варницей сооружён большой куб с трубой — для тяги. Рассол выльют в цырен и начинают варю — солеварение. Это уже работа солеваров.

— Потом соль грузят в мешки?

— Не торопись — она же мокрая. Солевары огромными скребками выгребают соль к краям варницы, потом шумовками — лопатами с дырками, закидывают мокрую соль на полати — навес над варницей. Там она сушится.

— Мешки делают сами?

— Нет, конечно. На промысле работает всё Усолье. Льняную рогожу на ту же соль меняют вятичи, из неё шьют мешки, да и одежду. Вон — из варницы вышли соленосы. Они собирают лопатами соль с полатей в мешки и тащат их в амбары — видишь, где сидят стрельцы с луками?

— Какое богатство! Тут же зимой бывает ярмарка? Гости отовсюду приходят?

— Конечно! Торговые караваны идут в Булгар, в Словенск — это через нас, в Северск, и далее — в Кыев, к ляхам, тевтонам, франкам. На юг, в Хазарию — туда не ходят. Там своя соль есть.

— Зачем мы здесь? Что ты задумал?

— Угадай с трёх раз!

— Угадал, — торжественно объявил воевода, когда Коттин вдруг поднялся и стал неторопливо спускаться к озеру.

— Давай, говори! Интересно послушать!

— Мы сейчас пойдём к местному князю и попросим золота на войну!

Коттин остановился, словно налетел на стену, потом засмеялся. Когда он выпрямился с красным лицом, то иронически посмотрел на воеводу, заметил:

— Не дадут.

— Почему? Я ж всё-таки Белозерский воевода…

— Не так. Здесь нет князя.

Теперь на невидимую стену налетел Чудес.

— А кто же тут правит?

— А вот этот мастер Строг и есть главный солевар. Он принимает купцов, торгуется за оградой Усолья — внутри, в своём амбаре. Там же стоят сараи, где живут рабы. Поэтому ограду обычно охраняют снаружи.

— А налетят враги?

— И что? Сами будут солеварить? Местные разбегутся — кто будет работать? Здесь свои секреты! Я думаю, ещё лет пятьсот никто не захочет брать этот городок с боем!

— Значит, ты будешь просить заём у мастера Строга?

— Зачем нам золото? Местное золото вон в том амбаре. Куда соленосы несут мешки.

Воевода надулся, он ничего не понял — Коттин нагнал туману, сбил старого воина с толку.

Когда подходили к варнице — путников окружила толпа вольных соленосов. Мешки таскали и мужики и бабы — только у мужиков ноша была в два раза тяжелее — по пять пудов. Толпа перешёптывалась, воевода же рассматривал соленосов — все родом из чуди — белёсые глаза, светлые волосы, много курносых, у всех красные воспалённые уши. Чудес догадался сам — от мешков с солью, что всё время раздражают кожу трением просоленной ткани. Однако, не заморённые, белые зубы блестят, женщины улыбаются незнакомцам, шепчутся тихонько за спинами мужиков.

Увидев, что из варницы вышли солевары, а от амбаров движется группа людей — стрельцов и мастеров во главе с огромным Строгом, Чудес приосанился, расчесал рукой волосы, даже вытащил из ножен меч — пусть видят сияющую сталь.

— С чем господа хорошие пожаловали? Вижу — издалёка путь держите! Нет ли каких известий? — прогудел Строг, в то время как стрельцы незаметно окружили гостей.

— Я Белозерский воевода Чудес! Это мой соратник Коттин! Пришли говорить по тайному делу!

— У нас нет тайных дел! — засмеялся Строг. — У нас все дела решает вече! И доход делим по справедливости! А справедливость устанавливаю я — Строг! Местный посадник и старший мастер. Говорите здесь или разговора не будет совсем!

Толпа зашумела, из варницы и амбаров подтянулись люди, стрельцы жадно ловили, слова Строга, даже рабы бросили лопаты, прислушивались, что происходит.

Воевода поначалу растерялся, затем решил играть в открытую:

— В Белозерске беда — князь погиб, воры попытались захватить престол. Я ранил главаря мятежников, но пришлось временно сменить позиции — искать новых союзников для воцарения порядка. Одна из княгинь жива, за ней присматривают наши люди. Нам нужно золото для похода.

Новость огорошила солеваров — такого произвола на их памяти не было. Были набеги хазарских отрядов на соседей-вятичей, принудивших их платить дань. Белку и мешок льна с рала. Тут же — внутренняя неурядица, угрожающая торговле. В толпе начали кричать за подмогу воеводе и его соратнику — предложили двадцать людей, полностью вооружённых, конных. Оплата потом — после разборки с мятежниками. Если их ещё не скрутили горожане. И не повесили на воротах. Строг оглядел толпу, свирепо рассмеялся.

— Вы что, бросите новое дело — башню и варницу? Скоро ярмарка — оставите город без соли? А значит без пшена и тканей? Без серебра и рыбы? Послать с воеводой достойного человека — пусть посмотрит на месте, что и как. Потом вернётся по осени, и если вопрос за то время не решится сам собой — тогда будем думать!

Толпа закивала, заговорила. Дело оказалось лёгким — горожане стольного града Белозерска, наверняка, уже сами отловили разбойников. У нас-то, в Усолье — всегда так. Значит и везде.

— Осенью думать будет поздно, — вдруг выступил соратник воеводы.

— С чего бы это? — оскалился могучий Строг. — Было бы чем — а подумать всегда успеем.

— Думать можно только тогда, когда голова прочно сидит на плечах. А у тебя она держится, пока ты посадник Соли Вычегодской!

— И кто её мне снимет? — издевательски заметил посадник, давая команду стрельцам быть наготове.

— Да уж не я! — Коттин выхватил из-за плеча Индру, меч засветился, по небу побежали письмена. — Хотя мой меч готов выпить крови — видишь, как горит!

Строг поднял руку, стрельцы положили на тетиву стрелы, ждали отмашки.

— Тише, вы, воины! Я ещё не всё сказал, — Коттин повернулся к Строгу, начал медленно говорить, глядя ему прямо в глаза. От слов древнего странника, воевода замер, открыв рот, глаза его округлились, усы обвисли. Толпа замерла, было слышно, как звенели комары, шелестели мошки. — Я велю вам, люди Соли Вычегодской, сделать следующее. Соль не добывать месяц. На ярмарке поднять цену в три раза — до трёх серебряных ногат за мешок. А будут выть — сказать, что поднимете до гривны. В дальнейшем — до осени, варить соль вполовину от нынешнего. Кормить воров, что живут тут в рабстве, вам станет невыгодно — я забираю половину. Десятниками пойдут ваши усольцы — как раз двадцать человек и выйдет. Воевода — славный Чудес. Идём на Белозерск. Когда дело будет исполнено — делайте, что хотите. А захотите вы одного — возвратить всё, как было. Включая цены. Я не против.

Мёртвая тишина длилась несколько минут, потом Строг захохотал. Толпа тоже зашепталась, послышались смешки. Стрельцы опустили стрелы, заулыбались.

— Я думал, ты… дружинник воеводы, — утирая слёзы, прохрюкал Строг, — а ты… а ты… скоморох! Спасибо за представление, с детства не видел!

— Ну, как хочешь, — скромно промолвил Коттин, доставая из-за пазухи что-то маленькое, похожее на ягоду дикой вишни.

— Давай, ещё… посмеши, — слёзы лились из глаз страшного посадника, он перегибался пополам, держась за живот.

— Давай, посмешу! — Коттин раздавил пальцами ягодку, крикнул в небо древнее Слово. — Бергельмир! Явись!

С нескрываемой усмешкой Строг посмотрел наверх, толпа тоже, теряя шапки, уставилась в небеса — там ничего не происходило. Через минуту уже всё смотрели на Коттина — осуждающе, с лёгкой укоризной. Кто-то потянулся за ножом. Яркое солнце по-прежнему слепило глаза, летний жар, настоянный на солёном воздухе, проникал сквозь кожу.

— Кого ты звал? — недобро блестя глазами, спросил посадник. — Тебя никто не услышал.

Вдруг возник ветерок, он пронизал толпу прохладой. Люди вздрогнули, запахнули рубахи. Следующий порыв заставил поёжиться, толпа посмотрела с недоумением друг на друга, заговорила. Ледяной ветер дунул с севера, ещё и ещё раз. Каждый вздох ветра был всё морознее — слёзы на лице Строга застыли, над толпой поднялось облако пара. Над лесом возник вихрь, он раскачивал макушки елей, приближался к солёному озеру, однако, за его пределами стояла тишина — всё затихло, даже птицы попрятались в густых кронах и дуплах.

— Кто меня призвал? — раздался низкий раздражённый голос, и огромный великан перешагнул через деревья. — Сейчас не время! Летом я гуляю по полярным островам и вечным льдам!

— Я получил твой привет, Бергельмир!

— А, это ты, маленький странник? Неужели ты ещё жив? — римтурс наморщил лоб, прикидывая, сколько времени прошло с тех пор, как он гулял по ледникам Хайрата. — Что ты хочешь от ётуна?

— Моя просьба ничтожна, о первозданный! Ты дышишь воздухом, не замечая этого?

— Конечно! — удивился великан, соображая, что к чему.

— Моя просьба состоит в том, что бы ты как следует, выдохнул! В смысле дунул — вот на это озеро. Только людей не поморозь, — заметил бывший Кот.

— Да они все разбежались! — удивился Бергельмир. — Кого-то испугались? Не тебя ли, храбрый воин? — обратился римтурс к оцепеневшему воеводе. Тот отрицательно покачал головой — нет, не может быть!

— Тогда я сейчас выдохну! Потому что ты, Страж, удивил меня!

— Чем же, о, великий? — бывший Кот скромно потупил взор.

— Я тебя встречаю уже не первый раз! И что интересно — с большими перерывами. Однако, за это время растаял Великий Лёд и высохло море! Ты старожил, паренёк!

— Немного есть, — с достоинством ответил Коттин. — Веду здоровый образ жизни! Много сплю, часто умываюсь, холост.

Великан засмеялся и дунул. Долина покрылась белёсой изморосью, озеро — толстым слоем льда. Огонь в варнице погас, даже дым растаял, всё замерло — только по дороге в Усольск убегала толпа солеваров. Они обогнали даже колодников и стрельцов.

— Мы прогуляемся в городок, а ты тут постой, всего пять минут! Для пущего страху! Пожалуйста!

— Привет кому-нибудь передать? — с любопытством спросил римтурс.

— Если только ледяным волкам! — промолвил бывший Кот, три раза щёлкнув пальцами.

Переговоры с посадником прошли на редкость успешно. Солевары вдруг загорелись помочь приезжим. Наличие за их спинами потусторонней силы придало воеводе и Коттину небывалый вес — писари составили списки колодников, поступающих для отбывания наказания в Белозерск. Купцы предоставили запасы провизии и оружие — без предоплаты. Девушки строили глазки, парочка аппетитных вдовушек случайно встретились на пути беглецов — намекнули на вечерние пироги и брагу — вон в той избе. Пришлось согласиться — в огороде виднелась банька, решили заодно и помыться. Мальчишки скакали на палочках с деревянными саблями — все мечтали записаться в поход на соседнюю землю для наведения порядка.

На вопрос о внезапном рвении усольцев, Коттин ответил воеводе просто:

— Ты что, воевода, не понял, что ли? Вознамерились прибрать к рукам весь Соляной путь отсюда до Словенска. А там проходит Стальной путь. И ещё много чего там проходит — и мёд, и лён, и дёготь, и пушнина. И рыба помимо всего прочего.

— Что делать-то будем? Сами приведём, что ли, их в стольный град?

— Не переживай. Уравновесим.

— Ась? По грани идёшь!

— Ничего. Стражи храма за ними присмотрят. Я знаю, что им пообещать!

— Кому? — удивился Чудес, — Тем или этим?

— Да всем, — отмахнулся Коттин. — Все получат то, что пожелают!

После событий страшной ночи прошёл месяц — но жизнь в стольном граде так и не вошла в привычную колею. То есть, торжок на майдане всё так же шумел — но чуть тише, городские ворота охранялись — но бестолково, безначально, по детинцу ходили люди — но всё больше чудные, новые.

Уже месяц, как с Белого озера привезли князя и княгиню — люди шептались, что князя добили, он синел лицом, словно после удушения. Княгиню Светлану сокрыли покровом — была сильно переломана санями. Наследника так и не нашли — течения сделали своё дело. Весь город и слободы сбежались на майдан, били молотом в железную доску, тяжёлый протяжный звук плыл над стольным градом. Кинулись во дворец, вооружённые пиками и дрекольем, весь город знал про вечернюю резню. В байку про неведомого Кота Баюна никто не поверил — при дедах, может быть, такое и случалось — но не сейчас. Поймали пару гридней — пытали ножами и огнём. Те выдали подвал, где были спрятаны трупы бояр и дружинников. Народ завыл, все были так или иначе роднёй — начался погром, гридни и повара заперлись в княжеской половине. Боярские семьи, большие и богатые, побежали в дружинные палаты — там сидели насупленные дружинники, мрачно чистили оружие. Много кричали, ругались.

Дружина с полчаса подумала, и вывалила на майдан. Пали на колени — дескать, была неразбериха, князь погиб в полынье, во дворце измена. Не все правильно сориентировались в сложной обстановке. Покойный боярин Литвин гулял со своими людьми — многие спьяну и не поняли, кто за кого и что происходит. А воевода утонул в Шексне — дрался с врагом. С кем? Да с ворами из гридницы. Они, гридни — дружинников и порезали. А кто у них главарь? Грубер, мать его! Вдруг толпа стала шептаться, чесать в задумчивости затылки — кто-то пустил слух, что прусс умер плохой смертью. Был бы жив — полетел бы с двух берёз к облакам — двумя кусками. Но женская рука сумела найти применение острому кинжалу.

Потом закричали — нас предал Долгодуб! Побежали искать — нашли полуживого управляющего, перевязанного тряпьём, в горячке. По злобе стукнули его по голове дубиной — он и умер. Мёртвое тело долго таскали и пинали, потом выбросили за ограду — псам.

Пошли вязать гридней. Те, почуяв смерть, побежали с ножами к южным воротам — одного стражника убили, пытались отбить коней. Дружинники, воспрянув, под крики толпы стали стрелять из луков, кидать дротики — и всех убили. В гриднях в основном ходили пришлые — из деревень, с малых селений — городские по ним не стали скучать и плакать. Даже немного пограбили трупы — кто снял золотое кольцо, кто прибрал стальной кинжал. Вроде, как война — немного можно.

В это время во дворец проскользнула рабыня Хава — возле мыльни стоял дружинник, сторожил дверь. Хава шепнула ему, что дружина пошла с народом, и что режут уже гридней. Тот на радостях отворил двери, Хава бросилась внутрь, обняла Рогнеду. Поплакали, Хава умыла высокородную правительницу. Крикнули дворцовых девок, те и повылазили из чуланов — княгиню накрасили, одели, повели на майдан. Народ пал на колени — в городе осталась всего одна особа голубой крови, все вдруг заинтересовались её безопасностью и милостью. Кроме самой Рогнеды — она вполне понимала, что в состоянии управлять только закромами, тряпками и посудой. Но не княжеством.

Вдруг кто-то из покаявшихся дружинников вспомнил про вече — вроде и гонцов по городкам уже отправили. Вздохнули, заговорили свободней — вон оно как, оказывается, выход есть. Большое вече памов — это путь в будущее. Что же поделаешь — и династии пресекаются. Вече может выбрать нового князя — посадники стольному граду ни к чему!

Рогнеда вышла на красное крыльцо, взглянула на толпу — ей стало страшно и неуютно. Повторила нашёптанное Хавой слово о вече — народ слушал в пол уха, и так уже все всё знали.

Объявила о тризне, о трёх днях траура — не смеяться, весёлые песни не петь, скоморохам, если такие есть в городе, пляски не устраивать, шутки не шутить, на дудках играть — не сметь. Вызвать немедленно богатыря Аминту с отрядом — пусть прибудет в стольный град. Хаве, верной рабыне — дать вольную (та и пала без чувств — бабы пустили слезу, подняли, пожалели). Пусть заведует хозяйством.

На том и разошлись — готовить тризну по светлому князю с женой и боярами.

Скорбели три дня: пили горькую медовуху, приносили жертвы богам — прямо на майдане, со старым Тарасом во главе.

Боги молчали. Все развели руками и стали ждать — что-то будет? Но ничего не происходило. И тогда по городу в страшной тайне поползла весть. Запирались тайком по баням, сидели по пять-шесть человек — слушали. В озарении уходили, шёпотом обсуждали, чесали заскорузлые затылки. Весть была огромной. И ужасной. Глядели в небеса, опять шептались и спорили. Боги молчали по-прежнему.

Трупы мятежников кинули в Шексну — на поживу ракам. Раков-то народ уважал — пусть растут и плодятся. В гридни набрали слободских парней, оставшиеся повара и торговцы вернулись, поплакав перед народом, к своим обязанностям.

Мишна же по-прежнему жила в избе старого Чухрая.

Княжеская половина опустела, Рогнеда занимала одну комнату в палатах — волей-неволей рядом поселилась Хава. Гридни были по большей части новенькие, молодые, и верховодить стали более опытные девушки. Чулан с тайным ходом сломали, сделали нормальный проход на девичью половину. Правда, на входе навесили двери и посадили стража — чтоб особо не шалили.

Рогнеда неожиданно приблизила к себе Мишну — общие памятные переживания сыграли не последнюю роль. Девушка оставила решето с бельём и вёдра с водой, всё больше времени проводила возле княгини, то с клубком в руках, беседуя с высокорожденной, то, примеряя ей новое платье, то, занимаясь её причёской. Дома и побывать стало некогда.

— Хава, пришли кого-нибудь — княгиня изволит спать ложиться, — Мишна в новом сарафане из хазарской ткани смотрелась роскошно — плечи раздвинуты, грудь торчком, на лице румянец.

— Сейчас, милая, сейчас! — улыбаясь, отвечала старуха. — Эй, Светка, ложись-ка под двери, да спи чутко — воды подашь госпоже, если попросит! — новенькой молодке из девичьей.

— Хава, ты оставайся здесь сегодня, я завтра. Госпожа, спокойной ночи! — задремавшей Рогнеде, лежащей на ложе под балдахином, с белой пушистой кошкой. Княгиня кивнула, не открывая глаз. Хава с Мишной покинули опочивальню — одна для того, чтобы вздремнуть на сундуке, вторая — отправиться домой.

— Странное имя — Светка, похоже на Светлану.

— Господин Коттин говаривал, что на его древнем языке оно означает «светлая», это одно и то же имя.

— Тогда в точку, светленькая девочка. Что слышно?

— Господин Коттин с воеводой ушли в Соль Вычегодскую.

— Это слухи или, правда?

— Хава, город наводнён храмовыми наушниками и приглядами. Один из них обратился к истинной вере — теперь мы знаем всё, что происходит к востоку от Белозерска.

— Осторожней, моя девочка! Скоро с востока придёт войско, нагрянут волхвы, придут памы — будет вече!

— Будут сажать нового князя, ведь дети Рогнеды объявлены побочными, прав на престол не имеют! Будем смотреть…

— Ты не забеременей… от своего Стефана. Хотя, он тоже королевских кровей.

— Там седьмая вода на киселе… да и…

— Что, дорогая?

— Он глуповат… гот, как-никак. А на белом свете сейчас такие чудеса происходят! После падения Израиля от рук проклятого гоя Тита прошло восемь веков — и наша вера восстала в Хазарском царстве! И Кыев с полянами, и вятичи, и мурома — все платят дань хазарскому кагану!

Хава остановилась, долго всматривалась горящим взором во взволнованное лицо девушки — тихо и медленно промолвила:

— Ты пока своего-то не гони, пусть живёт… Посмотрим, кого на княжение посадят — а там, и тебя объявим пропавшей принцессой. Все мужики — дураки, ими вертеть легко. Союз княгини Белозерской и Каганата принесёт такую мощь…

— Тише, тише! — целуя старушку в смуглую щеку. — Это пока наши фантазии — даже и не планы. Да и потом — кто же Стефана на престол посадит?

— Залазь сюда, правда тут темно, зато вкусно пахнет — сеном!

— Фу, пауки ползают…

— Иди ко мне, милая, — обнимая девушку за талию, гладя ладонями по спине.

— Стефан, оно колется. Ой, ты меня совсем задавил, дышать нечем… Ну слезь уже… Ай, в глаз травинка попала…

— Мишна, ты вся изстоналась… Никакого удовольствия.

— Ты только о себе и думаешь!

— Ну, прости меня, я был не прав. Ты моё солнышко! Я люблю тебя, ладушка!

— Если б любил — сделал бы так, чтоб не по сеновалам любиться. Ещё не всё устроилось? Про события той ночи уже все позабыли. Будешь жить на сеновале, пока господин Коттин вернётся? Ну, ладно… (Целуя в небритую щёку)

— Чухрай, дедушка, ты не мог бы сегодня у дружинников ночевать? Ну, очень надо!

— Матушка Мишна, ты ж знаешь, как я тебя… Да ради тебя я готов…

— Чухрай, на тебе ногату, погуляй со старыми соратниками…

— Без меня ничего устроить не можешь. Пошли в избу, там, на печи мягкая перина. Ну, ну, отстань! — отталкивая руку Стефана, игриво проникшую между перламутровыми пуговицами.

— Ну что ты обижаешься! О, какой большой петушок! (трогая юношу и доводя его до исступления). Пойдём быстрее, я тоже хочу… Нет, иди, сначала помойся, грязнуля. Фу! В голове мыши не завелись?

— Не так, не так. Быстрее! Медленнее! Ой, хорошо-то как… А главное — здесь мягко и чисто. Что бы ты без меня делал? Это тебе не в стогу попу сеном щекотать. Да не в меня, не в меня! Успел? Не попало? Беги бегом за водой, дурачина…

Удар в железную доску прокатился над майданом. На красное крыльцо восходила процессия, однако двигалась она не из княжеского дворца, а со стороны рынка. Это было настолько необычно, что покупателей как ветром сдуло — все оказались возле крыльца. Более того, многие торговцы закрывали лавки, просили соседей присмотреть за лотками, да и просто на свой страх и риск прикрывали товар мешками и старой одеждой — все бежали к растущей толпе. Дружинники, охраняющие по новому обычаю оба входа во дворец, стражи всех городских ворот, повара с поварни и мясники со двора — все проявили интерес, кое-кто шептался с товарищами и тайком покидал работу, пробираясь поближе, что бы посмотреть и послушать, не пропустить небывалое событие.

— Что это? Князя выбирать будут?

— Ой, дубина! Памы ещё не прибыли на вече! Кто ж его выкликать будет?

— Я знаю! Заморские скоморохи театр представлять будут! Цирк называется!

— Баран ты, однако! Представляют с медведями и мартышками! Я в Словенске видел!

— Тише вы! Не слышали, что ли — о новом могучем боге ходят слухи? Говорить сейчас будут! — пристыженным спутникам.

— Это об Аллахе, ему ещё в Булгаре поклоняются? Или о Христе, которому франки молятся?

— Которому ромеи храмы строят! С золотыми куполами! Мне один варяг рассказывал! — молодая женщина, смешливо улыбаясь.

— Вот, дура! Иди со своим варягом в стог, и не рассуждай о том, чего не понимаешь! В Восточной империи и в королевстве франков один и тот же бог!

— Нет, не один! Свевольд говорит, что франки Христу на латинском языке молитвы читают, а ромейский Иисус понимает лишь на греческом — это разные боги.

— Овца в сумерках!

— Замолчите! Идут!

Впереди процессии под руки вели Мишну: с одной стороны старая Хава, с другой — однорукий Чухрай. За ними шли богатейшие купцы — свои и гости, старые дружинники, некоторые семьи покойных бояр, ждущие вече, чтоб побороться за княжеский престол. Плотная толпа поклонников состояла из двухсот человек, разрозненная, из любопытных — из полутысячи. Последний раз столько народу майдан видел в день после боярской резни.

Мишна белела роскошным платьем серебряного шитья, с рукавами до земли, по Кыевской моде — руки продеты в прорези, сложены на груди, в невиданных белых перчатках. Голова покрыта бело-серебряным же платком, из-под которого пробивались золотые кудри, накрученные накануне. Ланиты девушки накрасили красными румянами, глаза подвели чёрным грифелем, губы — вишнёвой заморской помадой, уши горели синими, под цвет глаз, драгоценными камнями — сапфирами.

— Тише, матушка говорить будет!

— А Рогнеда у нас тогда кто? — вопросил какой-то мясник, заметив выглядывавшую из-за штор, со второго поверха дворца, княгиню.

— А Рогнеда у нас пока княгиня, со всем почтением. Слышал, сегодня памы на вече прибывают? Вот они всё и решат. И, вообще — не путай зелёное с кислым, сейчас о богах говорить будут.

— Вы все уже слышали моё слово! — кивок в первые ряды.

— Да, матушка! — шепот многих голосов.

— Но я впервые говорю перед таким собранием! Невзирая на то, что проповедовать, нам не предписано, особенно, женщинам.

— Говори, матушка! Сейчас особый случай.

— Да. Те, кого вы почитали, как богов — ушли. Но причина не только в этом — от Русского до Варяжского моря сейчас устанавливается власть Бога единого.

— Говори слово! Мы слушаем!

— Я не зову в свой народ новичков, прозелитов — не это мне нужно. Только по собственному желанию человек может принять гиюр и стать новообращённым единоверцем. Так слушайте же! Мы, народ иегуди — потомки колена Израилева, заключили завет с самим Творцом! Потому мы и должны соблюдать мицвот — все шестьсот тринадцать ограничений, предписанных в Пятикнижии.

Вам же достаточно соблюдать семь законов, изложенных в завете сыновей Ноя с Творцом, после Великого потопа:

Первый закон — вы признаёте единственного Бога — Творца. Все остальные существа — его творения. Человек же не есть бог, а лишь, как Иисус — пророк назарян, так и Мухаммед — пророк исмаилитов.

Второй закон — вы почитаете Творца и приносите ему жертвы. Жертвы есть не плоть, а молитвы.

Третий — не убей. Вы более никого не убиваете по своеволию своему. А лишь по приказу законных военачальников, по суду и защищаясь от преступника. То не есть убийство, а лишь защита родины, закона и жизни.

Четвёртый — не прелюбодействуй. Если женатый мужчина или замужняя женщина вступает в связь с семейным человеком — это есть прелюбодеяние. Плодятся незаконные дети — потом ни один судья не распутает клубок наследования собственности. Связь с незамужними или гетерами — не есть прелюбодеяние, но всего лишь блуд.

Пятый — не воруй! Если ты голоден или гол — приди, и тебя накормят и оденут единоверцы. То же и с деньгами — попроси в долг, и тебе дадут.

Шестой — дикие племена всё ещё едят живую плоть, то есть мясо с кровью, а значит и душой. Это приводит к превращению человека в зверя.

Седьмой — для соблюдения этих заповедей должны быть выбраны судьи и установлен закон. Все сыны Ноя должны уважать законы и подчиняться им.

И будет мир.

— Матушка, расскажи нам о Боге-Творце!

— Да. Только один Бог сотворил мир и человека — по своему образу и подобию. Бог любит человека, как своего сына, потому всегда желаем ему добра.

Бог есть Совершенство, он всемогущ и справедлив. Бог — источник любви и разума. Он не только господин наш, но и Отец.

Обращаетесь к Богу — и он услышит вас, но и вы слушайте слово Божье.

Человек — любимый сын Божий, он обладает свободой воли и способностью к совершенствованию.

Мы, народ Израиля — народ избранный. С нами заключён завет, и мы доносим до всех племён Божьи заповеди. Неважно — через Христа или через Мухаммеда.

Творец дал нам тело, в котором заключена бессмертная душа. Назначение нашей земной жизни — следовать указаниям Божьим и совершенствовать через испытания свой дух.

В конце же времён придёт Мессия, и все народы перекуют свои мечи на орала и свои копья на серпы. И не поднимет меча народ на народ, и не будут больше учиться воевать — наполнится Земля лишь познанием Господа. Так сказано в Книге. Тот Мессия родится из колена Давидова, и будет помазан на царство древним пророком Илиёй, что был взят на небеса и придёт оттуда.

Исполняете сказанное слово — и Мессия воскресит вас во плоти для жизни вечной — без болезней и плача.

Над площадью стояла тишина. Даже люди, глядящие в окна, оцепенели. Кто-то смотрел в небеса — но древние боги молчали по-прежнему. Мишна спустилась с красного крыльца и пошла в дом Чухрая — народ расступался перед ней. Следом за ней быстрым шагом шёл Стефан:

— Иисус не пророк, он Бог живой.

— Пророк, из последних.

— В Книге, на которую ты ссылалась — он Бог. Про Троицу слышала?

— Как же, слышала. Горыныч очень доходчиво объяснил.

— Тьфу ты! Вот видишь — даже он это знает.

— Сам же говорил — не верь Древнему дракону. Кстати — и не спорь с иудейкой. Себе дороже.

Коттин и воевода сидели на конях — под древним странником конь храпел, чуял волшебство. Странник пошлёпывал его ладонью по гладкой шее. Воевода, за несколько недель проведённых в Усольске, приобрёл уверенный, сытый вид. Усы его свисали рыжими кисточками, новый кафтан сидел ладно, внушающее, на поясе висел кожаный кошель, вышитый нежной женской рукой. В заплечных мешках беглецов были уложены круглые усольские хлеба, копчёное сало, вяленое мясо и рыба.

Перед воеводой и оборотнем проходило новоявленное войско — впереди ехал, сам Строг — он решил в качестве заместителя славного Чудеса лично вести войско на освобождение соседей от воров и изменников. За градоначальником и старшим мастером Усольска шла полусотня всадников — на тяжеловатых гиперборейских лошадках, вооружённая длинными пиками, с луками за спиной. Конники, в красных кафтанах и красных же шапках — высоких, с отворотами, шли по узкой дорожке по двое в ряд. Полусотня, внушительно растянулась — глаза воеводы горели от удовольствия — собралась какая-никакая, а сила.

— Слышь, воевода, придём в Тотьму — каждому всаднику выдай добрую сабельку.

— Так, где ж взять? Или, думаешь, святые волхвы уже столько наковали?

— У волхвов и отнимешь. Зачем им оружие? — удивился бывший Кот. — Пусть молитвами, молитвами…

— Не отдадут! — усомнился воевода.

— Кому? Нам? — засмеялся Коттин, кивая на ряды конных усольчан. — А будут возмущаться — в поход совсем не возьмём. Пусть сидят в своём храме.

— От злости лопнут, — хмыкнул Чудес. — Вперёд нас побегут. С амулетами и свитками вместо сабель.

— То-то же. В Белозерск всем попасть охота. Не забыл — вече на носу. Так что поспешаем.

За конными, с горожанами-десятниками во главе, шли наёмники — по трое в шеренгу, путаясь в ногах, зыркая белыми глазами, пугая ворон разбойничьими рожами. Глядя на их бороды, на серые казённые рубахи, подпоясанные кожаными поясами, на сапоги с квадратными носами, пошитые на один размер и ногу, смазанные дёгтем, воевода передёрнулся:

— Коттин, сам-то не боишься этих защитничков Родины?

— Воевода, отвянь. Не с Луны же они свалились. Наши же бабы их и нарожали. Сиськой кормили. В куклы с ними играли. Вот такое и выросло.

— Фу, это же подонки. Ну, со дна жизни, которые. Бандиты, короче. Забыл уже, откуда ты их вынул? Каторга!

— Зато жути нагоним. Нам же нужен князь, точно, воевода? А там вече, боярские семьи, купцы. Сам не желаешь в князья? — ухмыльнулся Коттин.

— Нет!

— А что так? Всех баб подгребёшь…

— Я думал, если честно, что ты сам метишь! — воевода Чудес посмотрел на бывшего Кота изумлёнными и честными глазами, почесал рыжий стриженый затылок.

— Я лучше тайным советником. Не то время сейчас — сидеть на троне, императора из себя корчить. Родина в опасности!

Бывшие каторжники прошли мимо, потянулись телеги, груженные разным скарбом — мешками с овсом, хлебами, крупой. Отдельно шли повозки с пиками, щитами, мечами и прочим боевым железом. Коттин разглядел местных купцов, отправившихся в поход с войском на собственных повозках, груженных сапогами, армяками, сушёной рыбой… Этот табор растянулся ещё на сотни метров — в конце передвигалось монументальное сооружение на огромных колёсах — на облучке сидела толстая баба в красном солдатском кафтане, помахивала кнутом.

— Вот сволочи, кто-то уже форму пропил, — проворчал воевода.

— Выдай всем по серебряной ногате — с условием, всё пропитое назад выкупить, на остальное погулять, — посоветовал Коттин. Воевода серьёзно кивнул, сморщил лоб, запоминая указание оборотня.

Огромный шатёр на колёсах проплывал мимо — баба улыбнулась военачальниками щербатым ртом, подмигнула — в закромах на колёсах плескалась огромная бочка браги, помимо десятка крынок крепкой медовухи. За пологом раздался женский смех, визг — колесо подпрыгнуло на камне, в разрезе сверкнули тёмные глаза, промелькнуло весёлое женское лицо.

— Маркитантки, — уважительно промолвил древний странник.

— Кому война мачеха, кому мать родна, — засмеялся воевода.

— Поставь их на стоянке в центре лагеря, рядом с нашим шатром. Под общей охраной.

— Ясное дело, — ухмыльнулся Чудес. — Чтоб ни разбежались?

— Чтоб наши дружинники их штурмом не взяли!

Когда прогнали небольшое стадо овец, пару коров и десяток лошадок, бывшие беглецы неспешно спустились с пригорка, направили коней вслед войску.

— Всё-таки боязно мне это войско в город запускать, — воевода сморщил лоб так, что зашевелились уши.

— Когда начнут грабить стольный град, повесим десяток. Ближе к вечеру, — зевнул бывший Кот.

Вскоре вдоль тропы запылали костры — десятники распоряжались умело, будто всю жизнь ходили в походы — лесным людям ночевать у костра привычно, не в новинку. Жарили мясо, жевали припасы — рыбу, чёрный хлеб. В середине лагеря поставили шатёр, разделили его пологом на две половины, для военачальников. Коттин лично поставил охрану — из усольских, велел сторожить по двое, по полночи, отгонять своих, высматривать чужих. Позвали дам из обоза — те явились в булгарских шелках, в цветастых платках, с медовухой и корзиной фруктов — яблок, груш. Пировали весело, весьма много выпили.

Ночью Коттин завалил подружку на ковёр, та пьяно хихикала, липла с поцелуями. Лихорадочно сорвали одежды, накрылись одеялом. Коттин гладил груди с фиолетовыми сосками — женщина громко дышала, тянула на себя, наконец, громко застонала.

Война приобретала привычные черты — как и всегда в течение многих веков.

* * *

Мишна заняла палату на втором поверхе рядом с княгиней Рогнедой, как бы в качестве придворной девушки при высокородной особе. За окном, составленным из множества драгоценных стеклянных кусочков, шумел майдан. Девушка сидела перед зеркалом, расчёсывала волосы — её муж, вернее любовник, Стефан, только что ушёл домой — в избу верного Чухрая. После ночи любви губы распухли и покраснели, внизу болело — юноша был страстным и необузданным. Мишна запудрила синяк от неумеренного поцелуя на шее, взяла в ладони груди, нежно погладила их, вытянула ноги — потянулась, словно большая кошка, промолвила капризным голосом:

— Под глазами мешки, губы распухли, в самом нежном месте мозоль, все мужики — козлы. Ещё на рынке с утра орут!

Ангел на правом плече пожал плечами, сложил крылышки, засунул пергамент в хитон:

— Ваш заказ на сегодняшний день принят! Только зачем Вам всё это?

Чёртик на левом плече захихикал, показал ангелу рога из пальцев, уши, ещё что-то непотребное.

Ангел плюнул за плечо, расправил крылья, улетел куда-то вверх, прямо сквозь потолок.

Девушка встала с мягкого стула, позвала:

— Хава, помоги одеться! Принеси синее платье!

В двери заглянул молодой стражник, из своих — как-то так получилось, что вокруг девушки вращалось всё больше людей из верных последователей. Чуть ли не больше, чем гридней вокруг княгини. Мишна, пошептавшись со старой Хавой, велела относиться к Рогнеде со всем почтением, соблюдать все внешние знаки вежества, все общепринятые ритуалы. Стражник кивнул, за дверями послышались шаги, в палату вошли девки с одеждой, с тазом тёплой воды, с притираниями, мылом, помадой, бельём, платьями — последней вошла бывшая рабыня.

— Чего изволите, принцесса?

Гридень, из новых, дремавший возле дверей Рогнеды, почесался, вяло подумал — не перейти ли на службу к молодой княжне? За дверями была тишина — княгиня изволила почивать долго, до обеда — ночами спала плохо, металась, кого-то звала.

* * *

Пам Папай бродил по майдану, присматривался к товарам — не Словенск, конечно, но короб соли купить бы, не помешало. И отрез сукна.

Сразу за мясными рядами, возле лавки торговца солью стояла толпа баб — слышалась визгливая ругань, крики и хохот. Папай, придерживая кожаный кошель на поясе, направился к толпе, приглядываясь, что к чему.

— Вот этот коробок за ногату? — толстомясая хозяйка совала к носу торговца берестяную шкатулку размером с кулак.

— Поставок нет! Это всё усольцы! — орал торговец, брызгая слюной.

— Грабители! Только свои карманы набиваете!

— Твои, что ли набивать? На воротах сбор ввели — куну с мешка! Цены и выросли!

— Чурилы на вас нет! Всех вас расстрелять! Стрел у нас хватит!

— Ну и болталась бы одна на всём белом свете, дура! Как цветок в проруби!

Баба полезла к торговцу с когтями, тут же огребла монументальный пинок, упала в лужу — сзади подошли с целью наведения порядка два дружинника, стали дознаваться — кто бунтует. Толпа тут же рассосалась.

— Я буду жаловаться! Княгине! Новой княжне!

— Да иди, жалуйся, корова! Нам же жалобу разбирать и поручат! — поигрывая дубинками, отвечали стражи порядка.

— Вот придёт войско древнего Кота…

— Дура! Нет никаких Котов! А Коттин — нормальный мужик, говорят! Да и воевода с ним, — дружинники засмеялись, направились к хмельной лавке…

Папай приблизился к злобному краснорожему лавочнику, спросил низким голосом:

— Мешок почём отдашь?

— Золотой! — рявкнул торговец.

— Чего? — не поверил своим ушам Папай. — Ты что, с печи на голову спрыгнул? Весной было три ногаты серебром!

— Вот и солил бы свою рыбу весной! Развелось указчиков.

— Ты чего орёшь, как слон?

— Какой слон? Я слон? А по сопатке веником?

— А по хлебалу кочергой?

Пам сцепился с лавочником, молотя его по широким скулам, пиная коленом, кусая за ухо. Получив локтем под рёбра взвыл, ударил кулаком со всей дури. Так, сцепившись, и упали в ту же лужу, откуда, только что вылезла толстомясая хозяйка. Долго катались, разбрызгивая грязь, грязными ладонями размазывая её по лицам. Наконец, пам дотянулся до ножа в сапоге, ткнул торговца в живот, прорезав армяк. Тот взвыл, лезвие достало до мяса. Вокруг орала толпа, кто-то под шумок взрезал мешок с солью, начался грабёж и безобразие. Торговцу досталось больше всех — даже и сапогами. Пам на трясущихся ногах выполз из толпы, побежал в конюшню — выходило, что власти в городе как бы и нет — а дело можно было рассматривать, как бунт. Обычно кровавая резня всегда начиналась из-за лотка с ягодами, не подвезённой вовремя муки. А тут соляной бунт — за соль, вернее её отсутствие, кто-то точно лишится головы, соль идёт до самого Кракова, Кёльна, Рима…

Уж пришёл бы воевода с войском, скорее навёл бы порядок! Пора бежать отсюда, скрыться в родной деревне, пусть здесь всё утихнет. Леший с ним, с вече — пусть сегодня выбирают сами, нам-то, что с того, кого выберут — нам с ними грибы не солить.

От хмельной лавки бежали уже четверо стражей, потрясали дубинками, кто-то потянулся за акинаком — коротким мечом…

Сундук второй Доска пятнадцатая

Майдан очистили от торговцев силами дружинников, быстро и эффективно. В стольный град прибывали памы со всех концов великой Чуди, заполоняли площадь повозками, шатрами, похожими на юрты. Повсюду стояли люди, щёлкали орехи, дружески беседовали. Кони не вместились в городские конюшни, их привязали за уздечки к оглоблям, тут же чистили, поили водой, конюхи проверяли и чинили упряжь. Навоз заметали мётлами, тащили в коробах на огороды удобрять землю — глинозём, да серую почву со щебнем.

Вокруг дворца царила суета — важные памы в собольих шапках бродили возле красного крыльца, переговаривались с боярской роднёй — сегодня из наиболее знатных родов будущий князь должен выкликнуть девять бояр. У княжеских палат стояли дружинники в красных кафтанах, даже и у чёрного входа был поставлен наряд. Над поварней клубился дым, пахло жареным мясом с луком, рыбаки тащили корзины с рыбой. На повозке привезли тушу оленя, тут же разделали. Промеж господ расхаживали лотошники с пирогами, сбитенщики. Звенел смех, перемежаемый шуршанием кун, звоном мелкой монеты, слышались прибаутки — девицы в красных сапожках, в цветастых платках прогуливались меж памов и боярских сынков.

Наконец, наверху, зажгли свечи, за занавесями забегали тени — гридни и дворовые накрывали стол, тащили скамьи, развешивали на стенах оружие, предусмотрительно снятое после известных событий. Народ заговорил громче, памы поглаживали соболиные шапки, носимые с важностью — несмотря на летнее тепло, поправляли сабли, расчёсывали бороды.

Наверху вокруг бледной Рогнеды суетилась толпа — рядом на ложе сидела Мишна с кошкой на руках (большая честь), вокруг толпились боярские вдовы и дочери, допущенные в покои, девушки, мамки и приживалки, промеж всех с деловым видом ходила Хава, отдавала шёпотом распоряжения. Разговор шёл о том, кто будет объявлять начало вече.

— Может быть, матушка-княгиня? — вопрошала какая-то боярыня.

— Не по чину, не по чину! — все зашумели, замахали руками, не стесняясь Рогнеды. — Не женское это дело, надо бы мужчину, лучше дворянских кровей. Царских-то нет ныне.

— Послать за Стефаном? — спросила Хава, ныне свободная кастелянша.

— Его не знают, — горячо возразила Мишна. — Да и нет у него королевской грамоты — так, седьмая вода на киселе, от древних готских графов.

Хава тонко улыбнулась, искоса взглянув на девушку. Вокруг раздались удивлённые возгласы, расспросы, городская знать женского пола округлила глаза, в изумлении вздела бровки. Все пожимали плечами в великом изумлении — Мишна послала стрелу точно в цель.

— Так у его отца, у Никона, грамота наверняка есть, — подлила масла в огонь старая экономка.

— Да нельзя ему! Я слышала, — заявила Мишна громким голосом княгине, — что на подходе к столице войско нашего славного воеводы Чудеса. И с ним Главный волхв Тридрев.

— Откуда вести? — изумилась Рогнеда.

— Сорока на хвосте принесла. Вы разве, не знаете, княгиня, что при войске находится… древний волхв Коттин, который мне знаком?

Все зашумели, кумушки начали пробираться к выходу, но останавливались, теребя шали — вдруг услышат что-нибудь ещё более сногсшибательное?

— Разве Кот Баюн — не сказка? Неужели он вот так сам и придёт? Есть у него доказательства его могущества? — вопросы сыпались со всех сторон. — И причём тут Стефан?

— А Стефан при нём был оруженосцем, кто ещё не знает, — гордо отвечала Мишна. — Стал бы древний герой простого мужика при себе держать?

Этого оказалось достаточно, все вокруг вдруг прониклись, закивали — шёпотом передавали друг дружке подробности.

— А почему ж ему, Стефану, и не выкликнуть начало вече? — кто-то вдруг вспомнил начало разговора.

— А потому, что когда вече назначит нового князя — тот сразу же проведёт суд: кто был прав, а кто виноват в событиях. Говорят, Стефан-то был с Коттином. Вот и узнаем, что за человек волхв Коттин.

— Узнаем, узнаем, милая, — запела сладко Хава, и толпа дворовых девок подхватила её.

— И про его могущество узнаем — как только воевода Чудес с богатырём Аминтой по бокам Коттина встанут. С мечами.

Толпа бросилась вон из княжеских покоев, доносить до майдана невероятные вести.

— Эй, люди! Позовите старого Тараса — пусть он объявит о начале вече! — наконец, нашла выход княгиня Рогнеда. — Одевайте меня — пора готовиться к выходу.

После трёх ударов, долго плывущих над площадью металлическим звоном, памы поднялись на второй поверх, расселись за столы. На пустующие боярские скамьи, расположенные по бокам престола, усадили старого Тараса. Несколько боярских сынов, претендующих на боярскую службу, встали позади лавок, не смея на них присесть. Памы присматривались к молодым боярычам, называли их имена, припоминали, кто из какого рода, а также заслуги старых бояр. Утвердить боярство мог только Князь белозерский.

Промеж памов, разбившихся на группы, шли нелицеприятные споры, некоторые в злобе посматривали на возможных претендентов — но таких было немного: как спорщиков, так и кандидатов. Наиболее старые и родовитые памы, многие из которых до недавних пор владели древним искусством волшбы, понимали, что никто из их сословия не сможет претендовать на престол — никто не желал усиления одной области древней чудской земли за счёт других. Поэтому, по большому счёту, претендовать на княжение могли разве что Белозерские боярские сыны древних кровей. Тридрев, главный Тотемский волхв не мог быть князем по чину, воевода Чудес был вроде бы простого происхождения, хотя и ходили разные слухи по поводу его предков, Тарас был очень стар. Молодёжь же, в последние часы выдвинувшая претензии на знатность, была уж слишком молода. Княгиня, матушка Рогнеда, не смогла бы удержать престол — пусть сидит мамкой-княгиней. В закромах и на поварне. Детей её покойный Чурило наследниками официально не признал — тут ничего не поделаешь. Да и малы они. Зачем княжеству регенты?

Да, ещё этот Кот. Тут совсем непонятно — человек он или навь? В древние времена один маг сел было на трон — ещё при скифских царях. В результате произошло цареубийство, и началась длительная кровавая смута. К тому же говорят, что этот Кот Баюн приходит на короткое время, потом надолго пропадает. И сам он, вроде бы, не желает престола. Да и тот ли он, за кого себя выдаёт?

— Почему на вече женщины? — тряс бородой какой-то уральский пам. — Древний устав и покон нарушаем!

Рогнеда, в синем, до полу, платье заморского бархата, шла промеж столов, гордо подняв голову, не замечая обидных слов. За княгиней шла Мишна, в роскошном же платье, выгодно отличаясь красотой и молодостью. Дойдя до престола, Рогнеда помедлила секунду, вступила на ступень и села на белозерский стол. Мишна тут же зашла за трон, склонилась к её уху.

— Вече ещё не началось. Не вижу причин не сидеть на своём законном месте, — повторила княгиня слова девушки.

Памы и боярычи сразу замолкли, на уральского зашикали, замахали руками.

— Она, хоть из словенских, зато древней крови! — кто-то громко прошептал нарушителю спокойствия. — Тут больше никого и близко по знатности нет!

— Я, княгиня белозерская, вызываю Тараса, бывшего Главного волхва и пама, что знавал ещё отца покойного светлого князя, для слова.

Тарас поднялся с боярской скамьи, долго не мог распрямиться. Боярычи, показывая вежество, под одобрительный шум памов, кинулись к старику, подхватили за руки, едва не втащили на престол.

Рогнеда встала, уступив место Тарасу, спустилась со ступенек, пошла на выход. За ней шла Мишна, привлекая всеобщее внимание. Головы старост одновременно поворачивались, провожая молодую девушку неравнодушными взглядами. Наконец, женщины покинули вечевой зал.

Хава, сидя в чулане и наблюдая за событиями в зале через маленькую дырочку, удовлетворённо потёрла ладони — никто не догадался об истинном смысле прошедшей демонстрации. Однако Мишну приметили. Теперь начнутся расспросы и разговоры. А слух о царском происхождении девушки силами верных сторонников и последователей уже запущен, он растёт и ширится в городе и слободах.

— Господа чудь! — начал говорить старик слабым голосом. Затем прокашлялся, промолвил громче:

— Мы собрались, согласно Покону — древним правилам и уставам, на боярское вече!

Памы зашумели, одобрительно подняв кружки с квасом и морсом — забродивший мёд и брагу с вином, согласно традиции, приберегли до пира.

— Князь белозерский Чурило с наследником погиб на льду Белого озера и пирует ныне со светлыми богами. Детей других жён, он наследниками не признал, — Тарас строго оглядел притихший зал. — Мы должны выкликнуть нового князя, происходящего из достойных белозерских людей, или из витязей иных краёв — по усмотрению благородного вече!

Тарас сел на краешек трона, склонил голову. Затем осторожно спустился, присел на боярскую скамью — ритуал был выполнен.

— Предлагаю Масана, пама из земли вятской, — закричал вдруг кто-то с худого края стола. Все повернулись, кто-то засмеялся, стукнул кулаком по дубовой столешнице:

— Вятские — ребята хваткие! Тут и породовитей вас есть!

Старики неодобрительно заворчали, оглаживая бороды — днём, ведь, договорились, не двигать старост в князья — пусть лучше из городских боярских родов выберут, призрак внутренней смуты и резни напугал всех до колик — это было бы хуже набега норманнов или хазарского ига.

— Уж тогда лучше чудовского пама Папая — он ближе всех к могучему Словенску. Надо нам торговать или нет? — крикнул кто-то из середины стола.

Все заоглядывались, ища вышеназванного. Не найдя, заговорили, кто-то беспокойно встал, озираясь.

— Я сегодня с ним утром слово молвил!

— Да где же он? Все памы прибыли!

— Надо бы послать поискать!

— А если не найдут, пусть будущий князь расследует происшествие. Вдруг что случилось? — предусмотрительно промолвил старик в начале стола, сидящий возле самого престола.

Все согласно закивали, несколько западных памов, соседей чудовского, подозвали своих людей, сидящих на полу возле стен зала, послали узнать — что случилось, не следует ли искать пропавшего? Вдруг заболел — грибами отравился, например?

Когда отроки выбежали из зала, обсуждение продолжилось с новой силой. Чудь восточная кричала за своих старост, западная отстаивала своих, все хотели усиления влияния. Несколько человек вскочили, начали хватать друг друга за воротники, кто-то кинулся их разнимать и уговаривать. Пам, что кричал за вятских, сцепился с каким-то западным. Они орали друг на друга, блестя красными рожами, плюясь и ругаясь сакральными словами, пришедшими от норманнов. Затем вцепились в бороды, таская друг друга, вырывая клочья волос, возя врага перекошенным лицом по столу, пинаясь коленями и наступая на ноги. Вот они упали на пол, покатились, хватаясь за ножны — зная себя, оружие предусмотрительно сдали.

Тарас спокойно сидел на скамье — смотрел на обсуждение важного вопроса. Всё шло, как положено, в древних берестах рассказывалось, как выбирали предка Чурилы — тогда колотили друг друга дубовыми скамьями. Кстати, вот полетела и первая скамья. Но его время ещё не пришло.

Наконец, когда шум и скандал достиг своего апогея, старик постучал посохом по деревянному полу. Как-то сразу все вокруг стихли, затем постепенно замер весь зал.

— Господа вече, а не обсудить ли нам наследников знатных боярских родов — которые не напрямую, но всё-таки родня древней крови скифских царей?

Все радостно заговорили, дескать, надо было с самого начала об этом подумать, расселись за столы, вытирая сопли и кровь — все инстинктивно играли свои роли, было бы невместно и недостойно не попробовать продвинуть своих. Потом можно будет рассказать народу, как за него кровь на вече проливали, отстаивали…

Долго кричали, стучали деревянными кружками, рассказывали про достоинства родов — кто воевал с вятичами, кто с дружиной убил целый отряд норманнов. Боярычи замерли, слушали, открыв рот. Может судьба сыграет в кости в их пользу, и кто-то из них сядет князем на древний престол? Остальные-то уж точно сядут боярами. Недаром за покойными родителями хвостом ходили, слушали да примечали, грамоте учились, с разными нужными людьми дружили.

Постепенно круг достойных сужался. Кричали Чудеса, воеводу, что, по слухам, шёл с богатырём Аминтой в стольный град, чудом спасшись от заговорщиков, но не докричались. Говорили, что с ними идёт древний волхв, герой — не герой, но уж точно витязь — Коттин. Его кричать не стали — Коттина, не в человеческом обличье, а в облике волшебного существа, ходящего в гости и к Одину, и к Даждьбогу, никто не видывал. Сказки это. Может быть, конечно, он и хороший человек — но что с того? Воевода Чудес, вон — хоть при мече. С ним и говорить о деле придётся. Может быть. А молодёжь — что молодёжь? Какая молодёжь? Сами знаете, какая нынче молодёжь — на уме одни заморские одёжки… Потомок готских графов? Благородно, конечно. Да. Но…

Жевали губы, морщили лбы. Нет, не знаем. Если б он послужил немного… При нём девица? Та, что тут сейчас была с княгиней? Пропавшая принцесса? Откуда? Никто не говорит, но все точно знают? Хороша, хороша. Надо бы всё выяснить — вот готовая жена будущему князю, если всё верно…

Вскоре вече созрело, чтоб взять перерыв на горсть орешков — переговорить на крыльце, да затем и выкликнуть князя. Выходило, что из боярских детей — Матан хорош, да и Скальд… Будут нам, памам, обязаны. По-крайней мере, прислушаются, если что…

Только поднялись наверх, только сели — Тарас, было, привстал, открыл рот — и тут вдалеке раздался рёв рогов. К стольному граду подходило войско — огромное, человек в пятьсот, с факелами.

Двери распахнулись и в гридницу вошли пропахшие дымом, покрытые дорожной пылью воины. Памы приподнялись, загалдели, разглядывая группу людей, спокойно шествующую меж столов к княжескому престолу, головы поворачивались вслед прибывшим.

— Вон, этот… воевода Чудес!

— Глянь-ка, богатырь Аминта следом!

— Этот белый-то, кто? Коттин, дружинник? Который с боярином бился?

Головы повернулись к крамольнику, зашикали:

— То страшная ночь была! Неразбериха! Уж и дружина признала, что его вины нет! Вдруг это и есть древний герой?

— Мне тут один солевар в страшной тайне поведал, что этот Коттин вызвал ледяного великана! Тот дунул — и всех поморозил!

— Может, его и кличут Котом Баюном, нам то что? Молчите!

— Нам хуже не будет! Хоть кто-то волшбу сохранил!

Памы опустили головы, скорбно замолчали — легендарное умение в последнее время исчезло, а ведь были, были времена! Говорили с духами, с лесной навью, изредка и с богами из Прави беседовали — когда те откликались на зов!

— Этот кто? Высокий, с плёткой?

— Это мастер Строг! Сольвычегодский старшина! — шепнул кто-то из знающих, торгующих с Усольском.

Вошла ещё одна группа людей — в чёрных плащах с капюшонами, походной формой тотемских волхвов. Впереди идущий человек откинул со лба толстую рогожу, остро взглянул на собрание.

— Тридрев, Верховный волхв! — ахнул кто-то, бывавший в Тотьме.

Тридрев прошёл к группе воинов, встал впереди них. Коттин поморщился, ткнул воеводу Чудеса в бок. Тот глянул на волхва, положил руку на рукоять меча.

— Не посмеет! — шепнул воевода.

— Народу много — и глаз и ушей. Если выберут по его слову, потом назад не переделаешь. Вот, хитрая змея!

Памы успокоились, расселись по лавкам. Тарас, недобро зыркая на бывшего Кота, в очередной раз привстал, хрипло промолвил:

— Господа памы и дружина! Вече продолжается!

— Вот и славно! — громко выкрикнул воевода за секунду до того, как Тридрев открыл рот. — Господа вече, вы уж извините, что мы при мечах! Дороги нынче опасные, потому как престол пустует. Мы и поспешили на общий сбор, не помылись, не пообедали!

— Зачем вас так много? Усольские, зачем тут? — закричал кто-то, узрев в окно построенные на майдане сотни при полном вооружении. — Мы и сами с усами — посадим князя, да по домам! Скоро уж Купала!

— Сколько можно по печам лежать, да калачи трескать? — голос Коттина сорвался, дал петуха.

Памы зашептались, кто-то прыснул, по красным рожам поползли усмешки. Столы зашумели, не давая сказать бывшему Коту ни слова. Аминта с воеводой встали по бокам древнего странника, наполовину вытащив из ножен стальные мечи. Однако, шум продолжался, причём ближний конец орал громче, дальние же концы, где сидели худородные, всё больше молчали и примечали. Коттин заметил это, тихо промолвил:

— Прискакали. Тупик. Самого себя посадить на престол, что ли?

Уши стоящего впереди Тридрева дрогнули, он присел, закричал, перекрывая гул голосов, шум на площади, звон посуды и чавканье памов — подали осетров и пиво.

— Господа вече! Дозвольте слово молвить!

Коттин тревожно пробежал взглядом по набившемуся в гридницу народу — чёрных капюшонов волхвов было никак не меньше, чем высоких шапок старых дружинников, разбойничьих платков нового усольского войска. Мысли его лихорадочно заметались: за последний час он получил огромное количество донесений, исходя, из которых следовало — вече не будет голосовать за его ставленника, будь то Стефан или воевода Чудес. Один молод, второй не знатен. Заелись, заплесневели в своих болотах и лесах. Город наполнен наушниками Верховного волхва, храмовые люди склоняли народ и родовитые семьи прислушаться к слову Тридрева. В то же время Коттин ощущал осторожное прикосновение какой-то неведомой силы, казалось, что кто-то всё прослушивает, знает каждое его слово, причём как в войске, так и в Тотьме. Коттину конечно было известно о проповеди Мишны, но он недооценивал новое религиозное движение, он даже не видел по прибытию преобразившуюся девушку. Бывший Кот принял решение — если наглый волхв начнёт гнуть свою, смертельно опасную для задумок его, древнего Стража, линию — он даст команду воеводе, и пусть прольётся кровь. Потом он придумает объяснение, убедит дремучих и капризных памов в своей правоте, укажет им на далёкую светлую перспективу.

— Господа памы! — в наступившей тишине провозгласил Тридрев. Собрание замолчало, никто до сих пор не слышал слово из уст главы второй, духовной столицы. — Наша святая земля в опасности! Чудь на краю гибели! Мы, волхвы, поставлены богами для того, чтобы соблюдался нерушимый Покон! Крестьяне всегда пахали землю, охотники добывали зверя, рыбаки — рыбу. Купцы торговали, дружина воевала — когда вторгнется враг. Вятичи или словене, например. Или будут шалить русы, со своей торговлей. Понаехали, заполонили все рынки!

Зал ободрительно зашумел, находя слова Главного простыми и логичными. Так и должно быть. Сто лет так жили. Деды-прадеды, опять же.

— Князь — воплощение всего самого светлого и лучшего в народе, — сладко пел Тридрев, маслеными глазками обводя притихшие скамьи, кивающего Тараса, напрягшихся в толпе многочисленных волхвов, простые лица дружинников, бегающих с подносами гридней и слуг. — Князь должен выйти из народа, из его лучшей части — родовитых семей, в которых текут капли крови древних скифских царей!

Начало столов закивало, привстало, кто-то подкинул и поймал шапку. Боярские дети важно переглянулись, их люди придвинулись к господам, прикрывая своими телами, держась за оружие — в связи с приходом войска старый закон о всеобщем разоружении во время вече потерял значимость. Войско-то не послушалось окриков стражей, вошло наверх с мечами.

— Но устоит ли княжество, если начнётся смута меж главными родами? Не лучше ли, чтоб все боярские семьи, только что справившие тризну по своим отцам и дедам, сохранили жизнь детей? Пусть князь назначит сегодня же девять молодых бояр, от девяти главных родов! И поможет им управлять народом, а памы — научат, помогут советом, да добрым словом.

Стояла тишина, никто не понимал, куда клонит Тридрев.

— Поэтому, для сохранения порядка, для богатства и славы великого чудского народа, для улучшения жизни простых земледельцев и охотников, что получит льготу на каждое рало от дыма, я предлагаю…

Зал замер, открыв рты. Рука воеводы Чудеса, сжимающего меч, побелела от напряжения, он смотрел на поднятый палец Коттина, готовый опуститься в любое мгновение.

…— Я предлагаю не выбирать князя по слову древнего оборотня! Это существо стоит за моим плечом! Я сам видел его в образе Зверя!

Памы зашумели — происшествие в Чудово, неясные слухи из стольного града, а теперь и слова Главного волхва внесли страх и недоумение.

— Стоит ли нам сажать на престол древнего оборотня, если он уйдёт в неведомые пещеры через полгода? Стоит ли нам видеть его за плечом назначенного им правителя? Пусть наши пращуры делали это, но мы уже выросли и поумнели!

Зал снова затаил дыханье, поглядывая то на Тридрева, то на Коттина. Тот был бледен — памы догадывались, что от таких слов оборотень уже должен был бы превратиться в Кота Баюна, покарать дерзкого волхва. Но он не делал этого. Что ж, волшба кончилась и у этого странного существа? Тогда надо держаться Тридрева. А с воеводой поговорим, посулим ему боярство. Наш-то князь навстречу нам ведь пойдёт?

Так, что там происходит?

— Поэтому я возлагаю княжескую корону… на свою голову! Храм даст вам порядок, богатство и славу.

Собрание ошеломлённо молчало. Самые умные приготовились тянуть руки вверх, показывая согласие неожиданному ходу волхвов. Палец Коттина дрожал в напряжении, прожигаемый взглядами соратников.

Вдруг что-то мелькнуло тёмной молнией. Верховный волхв захрипел, пошатнулся. Его шею пронзала тяжёлая чёрная стрела.

Возникла некоторая паника. Вокруг лежащего на полу Тридрева пронёсся вихрь людских тел, к нему склонились памы, дружинники. Коттин растолкал круг людей — волхв был ещё жив, губы, окрашенные кровью, хлынувшей изо рта, что-то шептали. Древний странник наклонился, услышал обрывки слов, раздражённо замахал рукой — тихо, мол!

— Чую, что это не ты! Зачем бы тогда… сюда тащил? — голос раненого прерывался, хрипел. — Третья сила здесь… спасай народ, древний…

Все слушали, вытянув шеи, приставив к ушам ладони — когда человек умирает, он иногда говорит высокие слова или страшные тайны.

— Коттин… у меня есть дочь… она в Чудово… у неё волшба осталась… видимо… Я хотел её призвать… но она…

Храмовые волхвы, стоящие в толпе, заговорили, начали собираться вокруг древнего странника, почуяв в нём новую опору — надо бы найти женщину-ведьму, в эти тяжёлые времена любая сверхъестественная сила на вес золота. Старый бородатый волхв, когда-то получивший золотую монетку, бросился к Коттину, что-то зашептал на ухо. Коттин оглянулся — Тридрев хрипел, закатив глаза, затем вытянулся, задрожал. Коттин всмотрелся в умирающего, прошептал Слово. Магия отсутствовала. Волшба не работала. Он напряг всю волю — ничего. Тут не только обернуться в Кота Баюна, но даже передать привет снежному великану или Бабе Яге — и, то не получится. Рука Коттина машинально пошарила за подкладкой и наткнулась на золотую проволочку Великого Полоза, внутри которого путешественники бежали от ревнивого Змея Горыныча. Коттин потёр пальцем колдовское золото — в ушах раздался слабый шум. От золота шло тепло — признак необычности. Коттин потёр ещё раз — в его глазах проскочила искра, бывший Кот осознал, что он видит вторым, колдовским зрением. О, ужас! Тридрев, умирающий возле ног, светился слабым зеленоватым светом! Коттин схватился за голову — он его прямой потомок! Что он говорил про покинувшую его дочь? Она должна обладать силой! Неужели Стина? Она говорила, как её украли норманны, она была чьей-то женой в далёкой стране, потом обучалась волшбе у словенского волхва…

Как жаль, что во время встречи он не посмотрел на неё сквозь волшебное Слово! Ведь, в те времена, когда волшба уменьшается, женщины-колдуньи становятся редкостью! У мужчин другая магия, она основана на великом Знании, на великом Делании: ал-химия — наука о веществе, ал-гебра — наука о числах. Там где мужчина-маг думает, изобретает, женщина просто берёт необходимое из иного места, иного мира — золото, или эллинский автомат для раздачи вина, или хрустальный мост. Коттин взглянул вниз — глаза волхва остекленели, его душа уже взметнулась в верхние миры…

С момента рокового выстрела прошло всего ничего — около минуты. Коттин выскочил из толпы, окружившей покойного, запрыгнул на стол, чуть было, не наступив на чьи-то руки. Вторая толпа образовалась возле дальней стены, там виднелась голова Аминты, блестел широкий меч воеводы — кого-то держали. Памы и боярские дети, стоявшие возле столов, побежали и туда и сюда — в соответствии с любопытством и личным интересом. Коттин страшно закричал и прыгнул на княжеский престол, на лету выдернув из-за плеча меч Индры. В полутьме пиршественного зала, при свете факелов, немногочисленных свечей в подсвечниках, меч светился, разбрызгивал искры — отсутствие волшебства в Мидгарде его нисколько не касалось.

Толпа повернулась, многие встали на колено, устрашившись божественного оружия. Белели чудские глаза, которыми, как боялись соседи — словене, вятичи, северцы — чудь видит не только этот мир, но и заглядывает в ближайшие — Навь и Правь. Торчали всклокоченные бороды, сияли мехом летние собольи шапки.

— Народ Великой Перми, славная чудь! — крикнул Коттин, используя последние капли исчезающего волшебства золота, для придания голосу особой силы. Толпа дёрнулась, её зацепила интонация, атмосфера вече, сказочная необычность происходящего. — Мы подошли к последней черте! — обводя толпу строгим взглядом. Стояла тишина, только дружинники — люди Чудеса и Аминты, потихоньку пробирались к стенам — окружить зал по кругу. — Династия пала, потомков древних скифских царей не осталось! Вернее, они всё ещё есть — непризнанные дети от Рогнеды. Хотите войны? Выбирайте их.

Толпа не шелохнулась, только сурово морщила лбы, скрипела зубами.

— Ещё есть я.

Словно куклы в театре, все одновременно посмотрели на белокурого бродягу, дружинника воеводы.

— Только я не имею в своих жилах крови скифских царей.

Непонимающие взгляды, шевеление голов.

— Это скифские цари имели мою кровь. Покойный Тридрев знал, и успел многим поведать, — Коттин оглядел толпу, — что я не сяду на княжеский стол. Я прихожу на время и исчезаю, когда приходит срок. И это правда. — Бывший Кот сошёл с престола, пошёл меж столов, положив волшебный меч на плечо, к воеводе с дружинниками и волхвами, плотно зажавшими какого-то старого воина. Выяснилось, что держали Чухрая, сжимающего в руке большой боевой лук.

— Ты зачем убил Главного волхва? Кто тебе велел? — спросил бывший Кот.

— Какого ещё волхва? Я никого не убивал!

— Как это не убивал? — рассердился Коттин. — А в руках у тебя что?

— В руке у меня лук, — скромно отвечал старый воин. — Дальше что?

Коттин непонимающе уставился на Чухрая, потом до него дошло — у старика была только одна рука. Древний странник кивком велел отпустить калеку, почесал затылок.

— Да, действительно, — прошептал Коттин, обходя старика, — как же это я не подумал! Что-то тут не так!

Внезапно бывший Кот увидел знакомое лицо. За стариком стоял, усыпанный мелким сеном, Стефан. Он зевал, тёр глаза, будто его только что разбудили.

— О, знакомые всё люди! Ты что же, братец, до сих пор спишь на сеновале?

— А где мне ещё спать? — огрызнулся молодой человек. — Мишна квартирует у дядьки Чухрая, вот, послала меня за ним — ужин остывает. Только она сама последнее время всё больше во дворце пропадает.

— Так, а ты не во дворце? Вы же вроде того… это…

— А что я? — обиделся Стефан. — Нет, конечно, иногда и я не на сеновале сплю, — покраснел юноша. — Только она, вот…

— Всё понятно, — подвёл итоги Коттин. — Она тобой полностью руководит, даже помыкает.

— Да, нет, может быть…

— Точно! — засмеялся Коттин. — Такой ответ довёл бы до самоубийства любого заморского книжника! И да, и нет, и неопределённость…

— Так, она же теперь… — начал, было, Стефан, но его перебил быстро повернувшийся к нему Чухрай:

— Она теперь первая подруга княгини! Всё время с ней проводит!

— Мне говорили, что она… Стоп, — вдруг остановился бывший Кот. — А не ты, ли, братец, случайно помог умереть Тридреву?

— Что ты, Коттин! — недоумённо покрутил головой Стефан. — У меня и лука-то нет!

— Действительно, — оглядел юношу древний странник. — Господа вече, все видели? У него нет лука!

Все закивали, почёсывая затылки. Выходило, что Главного волхва убили неведомые заговорщики.

Для памов сойдёт и такая трактовка событий.

Коттин сидел на лавке, прислонившись спиной к тёплой печке — во время похода его продуло, пришлось повелеть, чтоб натопили. Древний странник со своими людьми занял практически всю мужскую половину княжеских хором, пустовавшую последнее время и частично занятую прислугой. За столом сидел воевода Чудес, богатырь Аминта, несколько влиятельных памов и боярских детей. Несмотря на то, что стояла глубокая ночь, в палатах наблюдалось постоянное движение — всё время входили и выходили люди: дружинники, сельские старосты, тотемские волхвы. Факела раздражающе чадили от сквозняков, по стенам плясали тёмные тени.

— Так, на чём остановимся? — голос воеводы хрипел устало — шли вторые сутки беспрестанного заседания. За это время в гриднице перебывала половина Великой Перми — даже княгиня Рогнеда заходила. Но Коттин о неё отмахнулся, велел увести пресветлую на женскую половину. Теперь она княгиня бывшая — пусть тряпками занимается. И посудой.

— Господа бояре и вече! — древний странник посмотрел на памов и боярычей красными воспалёнными глазами. — Значит, делаем так, как договорились. Эй, Стефан — доставай пергамент! Чай, не мужики — на бересте писать. Перо есть? Краска чернильная? Начинай!

Великая Пермь, коим именем вновь, отныне и навечно, будут зваться чудские земли, города, веси и княжества от Чудского озера до Уральского пояса, именем Вече постановило следующее:

Стольным градом с княжеским престолом навеки провозглашается Белозерск. В столице сей сидит Князь и Боярская дума. Дума назначается Князем и состоит из девяти бояр.

Самого же князя на престол сажает Вече. Князь передаёт престол старшему или иному сыну, как посчитает нужным, сам, без вмешательства Вече.

В случае же пресечения княжеского рода, собравшееся Вече выбирает Боярскую думу. Дума в течение месяца ставит на престол нового Князя, из числа своих бояр — по делам их.

Записал?

— Записал, Коттин, — ответил Стефан, скрипя по драгоценному пергаменту пером, брызгающим мелкими чёрными каплями. — Список Думы писать?

— Пиши, — Коттин посмотрел на Чудеса, подмигнул ему, тот вышел за дверь. — Семь родов у нас есть — тех, кто произошёл от сподвижников древних царей. Пиши — Скальд, Матан…

Когда список достиг семи человек, Коттин остановился, подошёл к кадке — налил чёрного кваса, от которого явно тянуло перебродившим хлебом. Памы задвигались, начали привставать со скамей — хлопали по спинам и плечам свежеиспечённых бояр, жали руки, что-то заговорщически шептали на ухо. Коттин допил кувшин, вытер скоблёный подбородок, оглядел людей ледяными глазами:

— Все вы знаете воеводу Чудеса. В случае войны, а может случиться всё что угодно, вон, шайки варягов из Словенска и Ладоги совсем обнаглели — Чудес поведёт в бой дружину. А если придётся собирать большое войско? — Коттин почесал ухо, задумался.

— Записывать, что ли? — Стефан подёргал названного брата за подол кафтана.

Кое-кто из бояр заворчал, среди памов пошёл говор — но тихо, почти шёпотом.

— Да и капля крови в нём есть…

Бояре открыли рты, да так и замерли. Кому-то уже принесли высокую шапку — так та чуть не упала с головы.

Коттин вынул меч, огляделся, как бы вспомнил, что отослал воеводу.

— Сейчас он прибудет — проверьте, если мне не верите. Меч-то светится не в каждых руках. Может, какой скифский царь или герой… какую-нибудь красотку в стог…

Вече, заседающее теперь в более узком составе на мужской половине, зашумело, заулыбалось:

— Да уж, пишите, коли есть происхождение-то! — крикнул какой-то захудалый пам с востока. — Военачальнику боярство с руки будет!

Стефан оглядел народ — никто рьяно не возражал, кто-то пожимал плечами — вывел нужные черты, подул на неровный лист.

— Чудес, воевода белозерский, — прошептал он.

— Осталось провозгласить только одного, — промолвил Коттин, услышав топот ног по лестнице. — Стефан, брось перо, покажись народу!

Обалдевший юноша встал со скамьи — пальцы в чернильной краске, в волосах соломинка с сеновала — оглядел сердитые лица. По залу прокатился недовольный рокот, выкрики:

— Молод ещё, на боярство-то!

— Не знаем, кто таков!

Коттин мгновенно подобрался, выкрикнул в зал:

— То мой названый брат, а именную книгу я сам видел!

— Пусть представит книгу-то! — зашумели избранные бояре из родовитых. — Нас-то все знают! Из рода в род, из поколения в поколение!

— Такое случалось — иноземные графы и бароны поступали к нам на службу, — Коттин использовал ещё один аргумент. — А что молод — сами и научите! Сейчас не то время, чтоб древней кровью разбрасываться! Мало вам Долгодуба?

— Пусть книгу представит! Тогда и говорить будем!

— Что — даже мне не верите?

Двери с треском распахнулись, в палаты влетел воевода Чудес. Увидев Коттина, кивнувшему ему, закричал:

— Господин! Дозволь слово молвить! Господа Вече! Беда!

— Что такое? Война? Пожар? — памы и бояре вскочили, заозирались, вглядываясь во тьму за окнами.

— Пока ещё нет! Но если так пойдёт — будет и пожар и война!

— Говори, — милостиво разрешил Коттин, постепенно забирая реальные нити управления в этом хаосе, — пусть Вече тоже послушает!

Какой-то старый пам скептически ухмыльнулся — дескать, это ещё кто — дозволять нам, что слушать, а что нет. Коттин показал глазами на старика одному из дружинников, что всё в больших количествах вертелись вокруг древнего странника. Дружинник вопросительно положил ладонь на нож — бывший Кот покачал головой — дескать, нет, только вразумить.

— Наёмники из Соли вычегодской, подло отринув наставления волхвов и воеводы, начали озоровать в городе!

— Говори всё! — строго приказал Коттин.

— Разграбив хмельную лавку на майдане, упившись медами и брагой — пошли гулять по усадьбам горожан! Кто не успел запереться — был разграблен и побит! Кто выскочил с вилами и дрекольем — того и вовсе прибили!

— Так, так! — выражение лица Коттина было совершенно невозможно понять.

— Дворовых девок затащили в чуланы, там до сих пор визг стоит!

— Вот, негодяи! — с нехорошей улыбкой.

— Двух белозерских девушек испортили, из купечества!

— Да? И что народ? — насторожённо.

— Сейчас их окружил народ с колами и вилами — хочет крови. Поспеши!

Коттин выглянул в окно — на востоке занималась заря. Несмотря на ранний час, площадь бурлила — тут и там горели костры, вокруг которых сидели и стояли люди, некоторые лавки уже открылись. В глубине майдана блестели сабли — дружина и волхвы окружили, войско Строга, за их спинами обиженные горожане рвались к пьяным воинам.

— Почто ты их сюда привёл? — кто-то из молодых памов вякнул было в сторону Коттина.

— Какое войско боги послали, с тем и пришёл! — взвился бывший Кот. — Вы бы сейчас тут навыбирали без меня! Храм отдельно, город отдельно, памы друг на друга волками смотрят! Хотите распада и гибели? Порядок нужен, вот и пришёл.

— Образумь их! А лучше — под суд! Вождь нужен! А у нас его нет…

— Вы мне навстречу не идёте, а я должен вас судить и рядить? — Коттин кивнул на Стефана.

— Решай, что с усольскими делать, или убери с глаз долой! А мы уж согласны на всё, что ты скажешь!

— Боярин Чудес, быстро на майдан! Стефан, пиши — боярин Стефан, граф Готский. — улыбаясь изумлению воеводы, промолвил Коттин. — Нет вопросов? Так, теперь надо бы Мишну повидать…

Рассветало, небо из бледно-розового превратилось в синее, туман улетал в небеса и там обернулся курчавыми облаками. Робко затренькали синицы, в кустах цветущей черёмухи запел соловей, выводя затейливые коленца.

Коттин шёл, раздвигая зазевавшихся людей, кланяясь стрельцам и торговцам, коротавшим время возле потухающих костров, отмахиваясь от назойливых горожан — предлагающих, умоляющих, требующих. Рядом с древним странником шёл, оглядывая толпу с высоты, роста богатырь Аминта — как-то само собой получилось, что он оказался при Коттине, с мечом и луком. По другую сторону бодро вышагивал боярин Чудес, придерживая дорогую, с самоцветами саблю — он успел забежать в оружейную комнату дружины, выбрал оружие, соответствующее чину.

Толпа, окружившая наёмников Строга, орала, требовала крови — в доказательство привели рыдающую девицу из свободных, чуть ли не держа её за шкирку, показывали дружине — девушка бледнела лицом, выходило, что надо либо прощать насильника и идти за него замуж, либо терпеть позор в городе, маясь без мужа. Какой-то богатый купец хрипел про выдранную бороду, вздымал руки, синея чёрным синяком в половину лица. Кричали и про торговца солью, порезанного намедни в драке с исчезнувшим памом Папаем. Несмотря на то, что прошли всего сутки с небольшим, обстоятельства дела почему-то в умах горожан существенно переменились — толпа придумывала новые подробности, всё более фантастические, далёкие от реальности. Выходило, что торговца подколол не чудской пам, а какой-то пришлый человек, чужой, плохо говорящий на обычном, человеческом языке — почему-то из саамов. Коттин, краем уха слышавший крики про драку на рынке, сопоставив её с исчезновением Папая, подвигал бровями, ухмыльнулся, сделал отметку в памяти.

Толпа раздвинулась, бывший Кот с командой вышел к войску. Даже и не к войску даже, а к группе из трёх десятков бывших каторжан, освобождённых из усольского рабства. Те стояли, пошатываясь, смотрели бессмысленными пьяными глазами. Коттин повернулся к боярам, сказал тихо:

— Кто тут говорит, что я привёл целое войско на поругание города?

Бояре промолчали, потупились.

— Это не войско, это отродье. Войско гуляет в городе, празднует победу вместе с народом. Какую победу? Над разладом внутри княжества! Этих в подвал, в полдень построить войска. Всех, и дружину тоже. Костры убрать, палатки тоже, развернём их после Вече.

— Какого Вече, господин? — удивился молодой Матан, свежеиспечённый боярин. — Вече уж закончилось!

— Всенародного Вече, без сословий. Даже и баб зовите — только горожанок. Время тяжёлое, пора принимать сложные решения, — улыбнулся бывший Кот.

Ошеломительная новость побежала огнём по толпе, моментально разнеслась по городу и слободам. Даже самые бедные, кряхтя, отворяли заветные сундуки, доставали дедовские кафтаны, красные сапоги — идти босыми на самое главное событие в жизни было нелепо.

В полдень площадь шумела, словно прибой на Чудском озере, колыхалась, словно поле спелой пшеницы. Собрались и горожане, и слободские, бабы и девки стояли большими кучками, говорили о своём — о ценах, тряпках и рецептах засолки рыбы. Все хвалили боярина Чудеса, таинственного Коттина — меньше, бояр обсуждали только своих — молодого Стефана считали прихотью новой власти.

Мужики рассеялись по майдану широко — кто-то пришёл посмотреть на войско и дружину, кто-то на казнь, но все ждали Слова о новых правилах и назначениях — слух о круглосуточной деятельности Вече донёсся до самых замшелых ушей. Дети сидели на покрывшихся листвой деревьях, словно стайки нахохлившихся птиц, на плетнях и крышах амбаров, кто-то даже хотел пробраться на крышу дворца — его турнули, погрозив пикой.

Вдруг толпа заорала, потрясая кулаками — вели связанных, вояк Строга — основная масса вычегодского войска стояла в строю, не смея шёлохнуться, не зная чего ждать от горожан — милости или казни. Пошалить и поворовать успели практически все бывшие каторжане, но до убийства и насилия дошли только самые отчаянные, без царя в голове. Дружина смотрела на новоиспечённое войско искоса, скривив рты — чувствуя их взгляды и слыша крики разгорячённых белозерцев, каторга мечтала поскорее убраться из города восвояси — хотя бы и назад в Усольск. Но это — в крайнем случае.

На заранее перевёрнутую телегу, покрытую красным персидским ковром, степенно взошла группа военных и бояр — сначала на бочонок, потом на импровизированную трибуну. Толпа тотчас отхлынула от преступников, повернулась к вновь прибывшим героям. Коттин внимательным глазом оглядел майдан — ряды дружины и войска, толпы горожан, крыши домов и амбаров, усеянные детьми и подростками. Накануне утром он поручил Аминте набрать из старой дружины видавших виды ветеранов, позвать их на новую службу, впрочем, не снимая кафтан дружинника. За пару часов люди были вызваны, с ними тайно переговорил Коттин, Чудес и сам богатырь — теперь личная гвардия рассеялась по площади, внимательно посматривала на сограждан и гостей города. Урок Тридрева даром для бывшего Кота не прошёл.

Рядом с древним странником стоял новоиспечённый граф Стефан, самый юный боярин княжества, воевода Чудес, старый Тарас представлял Храм — храмовые решили пока держаться новой власти, но никого от Тотьмы не назвали. Позади в новых боярских шапках гордо стояли Матан и Скальд — их большие семьи плотно окружили трибуну, радостно приветствовали своих, презрительно отмахиваясь от простонародья, лезшего вперёд, чтоб лучше рассмотреть происходящее. Остальные бояре, числом пять, окружённые своими родами, держались ближе к дворцу. И то правильно, решил Коттин — всех на телегу не возьмёшь, можно провалиться.

Только Коттин хотел было открыть рот, как толпа ахнула, развернулась. Коттин проследил взглядом направление — все смотрели на красное крыльцо. Бывший Кот присмотрелся — и ничего не понял. Протёр глаза, присмотрелся внимательней — в стоящей на крыльце фигуре было что-то знакомое. Золотые локоны ниспадали на плечи, верх причёски сцепляла маленькая сияющая корона. Платье из зелёного шёлка с драконами ниспадало до земли широкой волной, подчёркивая серебряным пояском узкую талию и полуоткрытую грудь. Толпа замерла, раззявив рты — лишь один молодой дружинник в строю, не удержавшись, выкрикнул: «Ах!» и швырнул свою шапку оземь, под ехидные смешки соратников.

Толпа шевельнулась, послышались возгласы, шепотки — Мишна, выдержав паузу, громко провозгласила:

— Княгиня Рогнеда!

Толпа шатнулась вперёд, потом назад — вышедшая к народу Рогнеда проигрывала молодой красавице по всем показателям. Даже не смотря на ярко натёртые свеклой щёки. Народ заговорил, зашептался. Коттин захлопнул челюсть, поморгал — все оставшиеся на майдане бояре окружили Мишну, многочисленные тётушки и матушки сметали с неё пылинки, держали — кто платок, кто перчатки. Княгиню отвлекала главная экономка Хава, что-то нашёптывая ей на ухо и показывая пальчиком на площадь.

— И то хорошо, — подумал Коттин, — через Мишну я смогу контролировать древние боярские семьи. Однако! — улыбнулся сам себе странник. — Бедный Стефан! Придётся сегодня делать эндшпиль и в этой партии.

Играть в шахматы Коттин научился много веков назад.

— Господа Вече! — голос воеводы Чудеса покрыл шум площади, заставил присесть близко стоящих мамок и боярских тёток. — Мы пришли с войском, чтоб навести порядок! За последние дни сделано немало, в чудской земле снова можно пахать, охотиться и торговать, не боясь внутренних и внешних неприятелей!

Толпа заговорила разом, в воздух полетело несколько шапок.

— Но при этом, — грозно, на полтона выше, продолжил воевода, — при наведении порядка, отдельные воины — не наши дружинники, а наёмные — усольские, допустили ряд безобразий! Я вам покажу, как без приказа город грабить! — в руке боярина появилась плётка, которой он грозно потряс.

В толпе завыли девки, попавшие под пьяных каторжников, закричала родня убитых горожан, завопил купец с выдранной бородой.

— Потому как, — продолжил воевода, — они люди войсковые, то судить их будет войско. Поскольку я отныне боярин, — Чудес показал народу редкостную саблю, изукрашенную драгоценными камнями — народ ахнул, приблизился, — то, как воевода, судить их буду я. Повесить! — Чудес небрежно махнул рукой.

Дружинники тут же схватили связанных вояк, потащили их к заблаговременно очищенным от трупов виселицам. А чтоб преступники не орали и не плакали — в рот им забили деревянные кляпы — перед смертью не надышишься. Ветераны, не скрывая лиц — их совесть была чиста, быстро накинули толстые пеньковые верёвки на шеи осуждённых, выбили бочонки из-под босых ног преступников.

Когда потащили последнего, хилого и худого — произошла накладка и заминка. Все повернулись в сторону казни, Коттин вытянул шею, разглядывая — что там происходит? Какая-то девица, похоже, которую бывший Кот приметил ночью, бросилась к преступнику, вцепилась в него, повалив на колени, сама грохнулась лбом оземь, потом выпрямилась, что-то закричала.

— Что там? — уже догадавшись, спросил для порядку Коттин, наклонившись в уху воеводы.

— Девица прощает вора, просит милости.

— Давай уже, пожени их. Только вышли из города — здесь наши добрые люди всё равно им не дадут жизни.

— Эх, темнота. Я так понимаю её, — прошептал воевода. — Пойдёт за него, будет всю жизнь мучиться.

— Это для неё единственный выход. Давай! — прошептал Коттин, видя, как заволновался народ. Кто-то жалобно закричал, — Помилуйте их! Ишь, убиваются!

Толпа, только что радостно кричавшая при виде виселиц и хрипящих преступников, поднимающая на плечи детей, чтоб увидели и запомнили — вдруг дрогнула, заголосила:

— Помилуйте, батюшки! Они уж промеж собой договорились!

Чудес помахал рукой, ожидая тишины, закричал:

— Девица простила бывшего вора! Пусть идут в любую деревню, где их примут, и живут, как хотят! Стефан, вели выправить им грамоту. Чтобы ни у кого не было вопросов.

Толпа радостно закричала, в воздух полетели шапки. Насытившись казнью, народ вдруг восхотел милосердия.

После ухода прощёного вора, воевода закричал в толпу:

— Господа Вече! С этим разобрались, слава богам! Теперь о главном — о нашей жизни, и о том, как мы докатились до этого! — Чудес широко взмахнул рукой, словно укоряя горожан неведомо в чём.

— Князем-то кого посадим? — крикнул какой-то бедный торговец из дальних рядов.

— Кого надо, того и посадим, — промолвили боярин, отмахиваясь от вопроса. — У нас Вече или нет? Сейчас вам бояр представим! Минуту, погодите, — Чудес повернулся к Коттину, слушая его быстрый шепота. — Бояр представит соратник Коттин, названый брат боярина Стефана! А почему именно он, — воевода грозно обвёл взглядом недоумевающую толпу, — о том ведомо только боярской Думе!

Коттин вышел на шаг вперёд, осмотрелся. Возле красного крыльца стояла целая толпа — пять новоявленных бояр с многочисленной роднёй, все вокруг княгини Рогнеды и Мишны. Справа тянули шеи дружинники и мялись усольцы, напротив — с народом смешались многочисленные храмовые волхвы, с ними удалось переговорить, пообещать невмешательство в дела. По краям мелькали люди Аминты, внимательно поглядывая на крыши, на скопления людей. Коттин вздохнул — волшбы нет, убедительного мурлыкающего голоса нет, но говорить надо.

— Господа Вече! Я — Коттин, дружинник и названый брат боярина Стефана! А также — соратник боярина Чудеса!

— Почто вперёд бояр вылез? — крикнул чей-то злой голос из толпы.

Коттин повертел головой — люди Аминты напряглись, выискивая в толпе крикуна, дружина заворчала — своих обижают, Мишна махнула платочком — толпа вокруг неё заорала в поддержку Коттина.

— Но я не только чей-то брат и соратник, — мягким голосом проворковал бывший Кот. — Я ещё и древний… волхв.

Народ замер, широко раскрыв глаза. «Доверчивые», — подумал Коттин, — «У меня остался один козырь».

— Господа волхвы и памы! Одни из вас охраняют устои веры, другие устои бытия. Все вы, насколько я помню, славились умением волшбы. А сильненькие даже говорили с Навью. Да что там, с Навью! Я помню, что и с Правью, со светлыми богами говорили, когда они являлись на зов!

Толпа заволновалась, люди озирались, посматривая на волхвов в балахонах и памов в собольих шапках. Те опустили головы, некоторые раздражённо переговаривались друг с другом.

— Явите чудо! — крикнул Коттин на пределе голосовых связок в их сторону. — Нам нужен совет бессмертных богов!

— Ты ж знаешь, — выкрикнул худородный пам с Урала, — да и народ уж догадывается! Боги молчат! А навьи дети попрятались — потому, как чёрные силы шалят!

— То есть, волшебства больше нет? Нам самим придётся решать свои дела и воевать с чёрным злом?

— Нет волшебства, ты сам знаешь, древний! — выкрикнул старик-волхв, — Кроме как у тебя! Потому что мы видели твою волшбу!

— И я видел! — грозно вышел вперёд боярин Чудес.

— Я свидетельствую! — снял зачем-то высокую шапку, и поклонился народу Стефан.

— Я подтверждаю! — раздался звонкий голос Мишны.

Народ зашумел, заговорил изумлённо, задавая друг другу вопросы и пожимая плечами.

— А чтобы вы, Великое Вече, не сомневались, я покажу вам свой меч — меч, дарованный Небесами!

Коттин выхватил из-за спины меч Индры, тот ярко засветился, полностью игнорируя местные проблемы с волшебством, по нему побежали бесконечные буквы таинственных сказаний. Все уставились на доказательство силы странного человека, уже не помышляя ничего предъявлять ему.

— Многие желают знать — кто я? Я рождён человеком. Я не жертва чёрного колдовства, и не оборотень-волколак. Можете считать меня игрушкой богов. И, конечно, — рассмеялся Коттин, — я не стану здесь, на глазах всего честного народа, превращаться в сказочного Кота Баюна. Вам на потеху, ага!

В толпе рассмеялся какой-то ребёнок, все пару секунд молчали, потом над толпой полетели смешки — через минуту хохотал весь майдан. Всегда хорошо посмеяться над вчерашними страхами.

Коттин выждал минуту, убрал меч, взмахнул рукой:

— Тишина! Вот этот боярин — герой, всем известный воевода Чудес!

Толпа заулыбалась, нового боярина все знали издавна. Коттин представил всех белозерских бояр, последнего — Стефана:

— Стефан, из рода готских графов. Как вы знаете — их империя пресеклась, но благородная кровь всё ещё течёт в жилах живых!

Раздались недовольные голоса, сетующие о молодости и чужеродности, хоть и благородной. Однако они были заглушены одобрительными криками толпы возле красного крыльца. «Мишна, что ли, настропалила их в пользу Стефана?» — подивился Коттин нежданной поддержке. — «Так, что дальше? Сейчас будет вязко, как в киселе».

— Согласно ли Великое Вече на такую Боярскую Думу? Подумайте пять минут — а пока слово будет держать боярин Чудес!

Площадь притихла, все ещё помнили недавние кровавые события.

— Господа Вече! Расслабились вы тут! В тот день, когда пресеклась династия — погибло множество бояр, дружинников и простых, но достойных людей. Виновные наказаны — благодаря вам!

Толпа закричала, вверх полетели шапки.

— Но нам ясны пока не все детали заговора! Поэтому, для недопущения впредь подобной измены, в княжестве, городах и весях будут работать новая служба. У тех служивых, что будут защищать народ от воров и предателей, будут чёрные кафтаны и специальный знак — для предъявления кому надо. Для пущего уважения. Сидеть эта Служба, отныне являющаяся опорой нашего княжества, будет во дворце, вниз и налево — в подвале. А руководить ей будет дружинник и соратник, он же древний волхв и странник, герой Коттин. Пусть он скажет пару слов по этому поводу.

Народ молчал, переваривая услышанное. Через минуту в разных концах майдана раздались голоса: «Для порядка — оно надо. Торгаши на соль-то как подняли! Вон, они как — воров-то! Слава им! Слава!»

— Господа белозерцы! Великая Чудь! За последнее время произошло множество странных событий, как то — смерть боярина Литвина, его в ту страшную ночь застрелили, в спину. Смерть Верховного жреца Тридрева — его убили прямо на Вечевом собрании, нагло и бесстрашно! Кто стоит за всем этим? — Коттин посмотрел на побледневшего новоиспеченного боярина Стефана, взглянул в сторону красного крыльца — Мишна сохраняла спокойствие, о чём-то мило беседуя с княгиней Рогнедой. — Мы это знаем!

Стефан присел, с трудом сохранив спокойствие, посмотрел на названного брата безумным взглядом. Мишна отвлеклась от беседы, повернулась, прислушиваясь к словам Коттина.

— За всеми этими убийствами стоят саамы, карелы и прочие немцы! Именно они учинили на днях кровопролитие на рынке, убив и скрыв тело чудовского пама Папая!

Стефан выдохнул, Мишна сложила ручки в белых перчатках в замочек. Народ зашумел, заволновался — особых стычек с западными соседями никто припомнить не мог, но слухи о Папае уже несколько дней ходили по городу.

— Потому нам необходимо наказать наглых соседей! Славное ополчение! Сегодня Боярская Дума выдаст вам новое оружие! По моему заказу кузнецы сковали мечи, латы и рогатые шлемы! Не покладая рук, они плавили руду, стучали молотами! А металл — не старая бронза, металл — светлая сталь! Наша родная сталь! Не сабелька на заказ знатному дружиннику, не меч богатырю! Оружие на целое войско прибудет уже сегодня! Встречайте подводы старого рудознатца Зензевея!

— Ура! — закричал майдан, молясь всем богам, что опасное усольское ополчение наконец-то покинет город и отправится за пределы княжества.

— Всем ополченцам Боярская Дума дарит свободу!

— Ура! — заорала каторга, вверх полетели не только шапки, но и кафтаны, заплечные мешки.

— Кто-нибудь из белозерцев желает ли присоединиться к походу на саамов? — невинно спросил Коттин. — Простим все долги и проступки!

В толпе возникло движение — отдельные тёмные личности, чуя наступление нового порядка, пробирались к ополченцам, лихорадочно натягивая шапки на лица — слишком много глаз их провожало.

— Да здравствует Белозерск! Пусть славится наше княжество — Великая Пермь! Чудь — вперёд! — закричал Коттин, подкинув шапку с красным верхом и чёрной опушкой.

— Ура! Да здравствует! — закричала толпа, подогретая речами странного «волхва». Люди Мишны придвинулись к Коттину, видимо получив отмашку принцессы — пятибоярщина поняла, что никого из них на княжеский стол не посадят, единственный выход — поддержать нового сильного человека.

— Народ Севера! А сейчас — пир! Готовьте столы, тащите осетров и кабанов! Распечатывайте бочки с медовухой! Ура!

— Ура! — крикнул одинокий голос.

— А по какому поводу? — заговорила площадь множеством голосов. — Кого выбрали-то? Кого князем посадили?

— Как, по какому поводу? — изобразил Коттин удивление, прищурив ледяные глаза, и разлохмачивая рукой короткие белые волосы. — А величайшая свадьба? Вам ещё не говорили? Как же так?

— Нет, не говорили, а кого женим?

— Да здравствует жених и невеста! Слава богу ярой крови Яриле! Знакомьтесь — князь белозёрский Стефан и его невеста, княгиня Мишна! Слава!

Майдан замер с открытыми ртами, с вытащенными глазами, направленными на золотоволосую красавицу. Потом, постепенно, все повернулись к Стефану, что остолбенело, стоял, бледнея лицом.

— Молод он, а значит слаб! — крикнул какой-то лихой торговец селёдкой.

Аминта взмахнул рукой, дав сигнал своим людям — те потянулись к рукояткам сабель. Лучники на крышах приложили стрелы к тетивам, прищурили глаз. Люди из клана Мишны придвинулись к подводе — к новому князю — в случае чего, прикрыть телами. Ополчение готовилось свалить — мысленно уже топая на закат, на разграбление карел и прочих немцев. Дружина в предвкушении пира с обожанием смотрела на военачальников — боярина Чудеса и Коттина. Только волхвы шептались, надвинув капюшоны на худые, острые лица. Коттин выдохнул — главное уже сказано, надо было ставить точку, склонив к себе и эту силу:

— Великий князь Стефан разобрал дело с убийством Верховного волхва Тридрева! Он приказал схватить убийцу! Сегодня же мы сожжём его в клетке! Слава!

Несколько человек в чёрных кафтанах стремительно бросились в толпу, схватили какого-то человека, смяли его, уронив на землю, потащили к виселицам.

— Что скажешь, Великий князь? — выкрикнул Коттин.

Шатаясь от ужаса, утирая со щёк холодный пот, Стефан встретился с безумными глазами невесты, смотрящими прямо в его душу. Побледнев до цвета чудских глаз, потомок готских королей выкрикнул:

— Казнить вора! Никто впредь не покусится на наших святых волхвов!

Мишна выдохнула, попыталась улыбнуться, но её ноги подкосились, она повалилась в обморок, подхваченная окружавшими её тётками и мамками.

Однорукого избитого человека запихали в клетку, не потрудившись убрать из неё останки предыдущей жертвы, деловито разложили кострище из хвороста и брёвен.

— Смерть бешеной собаке! — крикнул чёрный крестьянин из дальней слободы. Майдан пришёл в движение, волхвы вдруг сгруппировались, перебросившись какими-то фразами, согласно закричали:

— Князю Стефану слава!

— Ура! Ура! Ура! — заорала дружина.

Общий вопль постепенно разрастался, достиг вершины, когда поварня побежала готовить всеобщий пир. Вчерашние скептики кидали шапки, обнимались, кое-где начались радостные пляски и хороводы.

— Вече закрыто! — рявкнул в толпу Чудес, покрыв шум майдана. — Ведём князя во дворец? — в сторону древнего странника.

— Слава богам, прокатило, — ответил Коттин, пристроившись позади Стефана, и посматривая по сторонам. Люди Аминты покинули площадь, окружили процессию, часть из них направилась к толпе, окружившей невесту. Растолкав мамок, они встали вокруг принцессы, вызвав некоторое неудовольствие молодых бояр.

— Как ты их всех! Усольцев отсылать уже сегодня?

— Дай им по ковшу мёда и отправляй. Этой войной мы поднимем патриотические настроения в народе! — блеснул заморским словом, бывший Кот. — Строг пусть идёт домой — небось, рад избавиться от такого войска. Эй, братец Стефан, — обратился Коттин к молодому князю, — вели выдать Строгу сто золотых монет, надо же ему возместить потери от снижения цен. А то погонит товар через курян на Кыев.

Стефан в изумлении посмотрел на Коттина, кивнул.

— Ну, теперь мы их насадили на крючок, — шепнул Чудес на ухо белобрысому соратнику.

— Кого, святош, что ли? — тихо спросил хранитель меча.

— Да нет, бояр девчонки. Что тайно молятся её богу, и считают её пророчицей.

— И это хорошо. Кстати, в её вере — пророки — только мужики.

Посмеиваясь, новая власть поднялась на второй поверх — готовить пир и престол для нового князя.

«И этот скушал байку про патриотизм, — подумал Коттин, глядя на Чудеса. — На самом деле война — прополка заросшего огорода. Сорняки — в огонь».

К Мишне меж крутых мужчин прошмыгнула старая Хава:

— Ты как, девочка? Вся бледна и дрожишь.

— Всё хорошо, дорогая. Мне на миг показалось, что этот дурак не выдержит и вступится за старика. Странные понятия у гоев — совесть превыше власти.

— Теперь ты главная в этом городе. Большинство бояр — наши люди. Князь — твой муж. Мы сможем даже контролировать это белобрысое чудовище. Тем более что сейчас — это просто человечек. Проклятый арий.

— Да, Хава. Мы оплетём их нашими людьми — вера сильнее долга.

— А потом ты сыграешь роль Юдифи, — шепнула старуха.

— И великая Хазария от моря до моря станет реальностью, — прошептала юная княгиня.

Сундук второй Доска шестнадцатая

Коттин лежал на лавке, отвернувшись к стене, и перебирал в уме события, произошедшие за последнее время. Вечером того памятного дня, когда народ пришёл в себя от неслыханных решений Великого вече, удалось организовать неплохой пир, а на следующий день сыграть свадьбу молодого князя. Всего торжества длились пять дней, правда участвовала в них исключительно городская знать — народ уже на второй день принялся за обыденный труд. Так получилось, что на третий день торжеств, кто-то высказал мысль, что освободилось место в боярской Думе — ведь Стефан стал князем, и что следовало бы поискать достойного претендента на высокое место. Опять же, само собой вышло, что кроме Коттина, сидевшего за главным столом справа от князя, то есть формально занимавшего боярское место, занять его уже и по закону было более некому. Тут же созвали захмелевших бояр, под радостные крики памов и дружинников, весьма скоро забывших былые сомнения, объявили о назначении. А почему бы и нет? Происхождения герой наверняка высокого — вон, небесный меч как сияет! На том и порешили.

Вечером первого дня удалось сделать и кое-какие государственные дела. Во-первых, дружине выдали новое оружие и латы — стальные шлемы с рогами, кольчуги. Несколько часов служивые прилаживали шлемы, точили мечи, подгоняли латы из стальных полос. Затем всё было сдано в оружейную комнату, закрыто на огромный хитроумный замок и передано под охрану. Новая служба Коттина начинала наводить порядок.

Потом новое оружие выдали ополченцам, уже под неусыпным взором дружины. Бывшим каторжникам дали немного погулять, налили по большой чаше мёда — затем князь Стефан кое-как организовал проводы войска в поход. Под надзором Коттина и воеводы, отряд лихих вояк, сменивших разбойничьи платки на рогатый металл, сетки-намордники и стальные латы, был с трудом построен на майдане, облагодетельствован серебряными ногатами, и отправлен восвояси через западные ворота на саамов и карел. Все были страшно довольны друг другом — каторга оттого, что уносит ноги из страшного места, где, не моргнув глазом, повесили часть их шайки за невинные шалости, обычные на войне, горожане — оттого, что совершенно ненужное ополчение уходит прочь. Дай боги — навсегда. Радость и искренность горожанок, махавших платками воякам, была, несомненно, сильнее, чем радость разбойников — все видели, как наскоро обручили и спровадили из города новоявленную семью — девчонку с прощёным насильником. Девица плакала и смеялась одновременно — позор и примирение образуют в женщинах чудную смесь. Одно радовало молодую — в ритуале свадьбы волхвов было так же много, как на княжеской свадьбе, что случилась днём позже. Будет что внукам рассказать!

Коттин решил также, немедленно, как только всё закончится, отправиться в Чудово — кое-что выяснить о Стине. Так как угроза нашествий и переворотов пока миновала, то лучше всего было бы такое путешествие совершить вместе с воеводой — народу придётся рассказать, что бояре отправились по городам и весям, выяснить, как живёт он, народ, нет ли у его, народа, каких просьб и жалоб? Заодно необходимо было узнать, жив ли старый пам Папай. А Чудесу надо сказать, чтобы не проговорился случайно о нём, Коттине, ведь никто в Чудове не видел Кота Баюна в человеческом обличье.

Коттин встал, потянулся, посмотрел на свой мешок, сиротливо висевший на оленьем рожке, прибитом к стене, хотел было поискать старую войлочную шляпу-пирожок, но, улыбнулся, взял новую — парчовую, прошитую серебряными нитями, с опушкой из чёрнобурки. Это уже не старый войлок — тулья шапки была богато изукрашена рубинами. Прицепив меч, лежавший на лавке (первое, что изменил в жизни двора Коттин — вход в княжьи палаты с оружием был запрещён всем, кроме воеводы, а так же особых доверенных дружинников, вооружённых секирами — рынд), бывший Кот направился на малый ужин — свадьба закончилась, памы разъехались, знать приступила к службе новому князю.

За столом сидели только свои — во главе Стефан в белой рубахе, шитой серебром, с длинными рукавами ниже пояса, с прорезями для рук, подпоясанный белым же поясом с кистями. На голове его красовалась мурмолка из бархата, с серебряным наконечником поверх высокой тульи с отворотом, украшенная лисьим хвостом. Позади княжьего стола красовались рынды — в белых кафтанах, в высоких белых шапках — люди Аминты. Коттин взглянул на них, те незаметно кивнули — всё в порядке.

Рядом с князем полулежал на подушках воевода Чудес — под его красной рубахой опытный взгляд Коттина приметил стальные пластины, нашитые на кольчугу. На немой вопрос бывшего Кота воевода мигнул — потом скажу, дескать. Поверх бедра воеводы драгоценными камушками блестела сабля, синим и красным. Теми же цветами сияла коротко стриженая рыжая голова Чудеса — на ней красовалась маленькая тюбетейка — сафьяновая тафья, украшенная камнями, жемчугом, золотой нитью. Воевода бросал быстрые взгляды на трёх бояр, сидевших напротив, чувствовалось, что достаточно одного мгновения, и вся драгоценная мишура полетит прочь — в случае опасности перед врагом вырастет воин, украшенный лишь сталью и кровью.

Бояре, молодые парни из знатных семей, только что выбранные на служение, держались вместе, Коттин их сразу же вычислил, как бояр Мишны. Они всегда сидели рядом, разговаривали промеж собой отдельной кучкой, советовались друг с другом в узком кругу. Вот и сейчас — сидели напряжённо, посматривая на князя и воеводу, одеты были по полному параду, хотя ужин был малым, для своих. Горлатые шапки нелепо торчали в потолок — даже за княжеским ужином бояре имели привилегию не снимать их — берегли честь. Впрочем, тяжелые ферязи они тоже не сняли, несмотря на летнюю жару. Одно место возле них пустовало — княгиня Мишна вышла, может быть, подать распоряжение о блюдах, может быть, по личным делам.

В конце стола полулежали два загулявших пама — в белых атласных колпаках, украшенных околышами — ожерельями из жемчуга, переплетёнными золотом. Впрочем, их кони стояли в упряжи — значит, с восходом солнца они уедут.

Коттин присел рядом с воеводой, вытянул под стол ноги в старинных красных сапогах с прорезями (дети ходили за ним стайками, кивая на сапоги и рассказывая друг другу страшные сказки), краем глаза уловил, как молодые бояре на волосок отодвинулись, увидев рукоять его меча. «О чём они говорят, оставаясь одни? — подумал Коттин. — Или ими уже полностью руководит Мишна? Не рановато ли?»

Вошла Мишна, в окружении девушек, осторожно несущих серебряную ендову с чем-то ароматным. Коттин уловил запах мясного бульона, горьких трав, укропа. Начали обносить гостей, открыв крышку. Хава, шедшая позади княгини, с поклоном подала ей серебряную лопатку, гости восторженно забормотали хозяйке ласковые слова за её заботу. «Это что, какой-то ритуал?» — поразился Коттин, оглядывая застолье. В конце свадебного марафона, когда было выпито немало вин и медов, никто не обратил особого внимания на происходящее — мало ли их, свадебных ритуалов? Одних только крайне необходимых для свадьбы песен было спето несколько десятков, а посыпанье просом, а переступание порожка…

Мишна осторожно вытаскивала лопаточкой исходящие паром куски молодой телятины, с тмином, укропом — переносила их на серебряные блюда бояр и памов. Вот она приблизилась к воеводе — синие глаза блестят, губы в перламутровой заморской помаде — положила в золотое блюдо закуску. Вот, положила ему, Коттину — золото её волос обдало лицо бывшего Кота. Положила себе — и велела уносить ендову. Коттин встрепенулся, на золотом блюде князя лежали лишь обглоданные куриные кости, хребёт рыбы.

Молодые бояре смотрели — и всё видели. Воевода пил мёд из пиалы. Коттин отметил, что бояре заметили его реакцию. Князь тупо посмотрел на уходящую княгиню, поморгал белёсыми ресницами. Потом схватил куриную ногу, принялся обгладывать. «Ищет оправдание жене, — подумал Коттин. — Не верит своим глазам — думает, что она сочла его блюдо ещё наполненным».

Мишна оглянулась, увидела, что Коттин всё понял, высокомерно улыбнулась.

«Это не заговор, — расслабился древний странник, — это бабская стервозность. Показывает своим последователям, кто в доме хозяин. Бедный Стефан! А, впрочем, он у нас христианин — пусть терпит и молится».

Впрочем, вскоре Мишна возвратилась, мстительно посмотрела на Стефана, присела на маленькую кушетку, поджав ноги. Подали квасы, морсы, сбитни и патоки. На столе появились маленькие, с корочкой, пирожки — с грибами, рыбой, вареньем, капустой, мясом, яйцом с луком. Все принялись закусывать, распустив пояса, скинув тяжёлые ферязи. Наконец, насытившись до предела, откланялись памы, им, дескать, уезжать ни свет, ни заря. Затем потянулись на выход молодые бояре, с ними их слуги, до того сидевшие возле стен на корточках, или вовсе на полу, на мягком месте. Наконец, остались только Стефан с княгиней, Коттин, воевода и старая Хава, давшая сигнал девушкам покинуть палату, и присевшая на краешек скамьи в самом тёмном углу помещения.

— Коттин, братец, ты уже давно обещал рассказать ещё одну байку про давние времена, — Стефан смотрел на древнего странника умоляюще.

— Расскажи, а мы послушаем, — с какой-то грустью промолвил Чудес. — Про какой-нибудь великий поход.

— Хорошо, расскажу, — вдруг согласился бывший Кот. — Только не про войну. В сказаниях о великих войнах всё происходит одинаково. Тиран, чудовищно жестокий и злой, нападает на своего соседа, жжёт его города, грабит закрома и кладовые, уводит в полон женщин. Справедливый и доблестный народ восстаёт, громит захватчика, вторгается в его земли… и делает, то, же самое. Но, так как он победил в войне — его все славят и чествуют…

— Это, смотря какие войны, — недовольно проворчал воевода. — Бывает, что захватчик идёт с единственной целью — истребить соседа полностью, освободить земли для своего народа…

— И такое бывает. Причём, часто случается так, что оба народа произошли от одного корня — недавно, пару тысяч лет тому назад. Эх, брат на брата…

— Коттин, расскажите лучше что-нибудь про любовь, — вдруг подала голос княгиня Мишна доброжелательным, как в недавние времена, тоном.

— Про любовь, так про любовь, — вздохнул бывший Кот. — Только все любови для меня, как правило, плохо заканчиваются.

— Всё равно, расскажите.

— А почему ты ко мне вдруг на «вы»? На войну со мной собираешься? Или простить не можешь расправу с Чухраем? Я видел, как ты в обморок повалилась.

Воевода завертел круглой головой, поглядывая то на Коттина, то на княгиню. В его глазах горел злой огонёк, не сулящий ничего хорошего тому, кто посягнёт на зарождающееся государство. Даже и княгине, если что. Рынды стояли за креслом Стефана с каменными лицами, молча сжимая рукояти секир — условного знака никто из трёх присутствующих мужчин не подавал. Коттин заметил реакцию Чудеса, промолвил доброжелательно:

— Всё хорошо, воевода. Молоденькая хазарская принцесса, что не доказано, тогда не была княгиней белозерской, а Стефан, отдалённый потомок восточных готских графов — князем. Заговор Мишны против верховного волхва принёс неоценимую пользу, расчистив дорогу новой династии. Только, вот, зачем это был сделано? Волхв был наслышан про исчезнувшую девочку из Хазарии? Искал, собирал слухи и новости?

— Собирал, батюшка, — ответила за Мишну старуха, пересевшая во время речи Коттина за спину молодой княгини. — Ходили тут люди, расспрашивали осторожно. Лет пять тому…

— Умеешь слушать? — хитро посмотрел на Хаву глава тайной службы.

— Не только слушать, — ухмыльнулась старуха в чёрной накидке, — но и думать. Когда нечем торговать, в смысле — всё и так отберут, остаётся только то, что содержится в голове.

— Знания, — задумчиво протянул Коттин. — Вы, иудейки, самый опасный народ.

— Это ещё почему? — вспыхнула Мишна.

— Да потому, что я давно живу и много видел, — невозмутимо улыбнулся странник. — Стоит появиться в стране двум еврейкам — как одна из них сразу же становится женой кагана, царя, князя, султана, императора, пророка Мухаммеда, а вторая её советницей.

Челюсть Стефана, отпавшая далеко вниз, встала на место не скоро,

— Ну да, — улыбнулась Мишна, — мы всегда во всём виноваты. Как будто Стефан стал князем сам, благодаря своим ратным или иным заслугам. И некий хитроумный человек не сделал всё, чтобы это произошло.

— Достойный ответ, — пожевал губу Коттин. — Не знаю, что ты сотворишь в будущем, но ты станешь великой княгиней.

Мишна умудрилась сделать поклон с пируэтом, не вставая с диванчика.

— Воевода, — вдруг резко сменил тему бывший Кот, — привлеки вместе с Аминтой к тайной службе этих бездельников из храма, коль у них имеется своя сложившаяся разведка.

— Будет сделано, — расплылся в улыбке воевода. — Значок, значит, нацепят под рясу…

* * *

— Вдали виднелась тёмная полоса, отделяющая цветущую степь от голубых небес, от края земли и до края — Великий Лес, — начал рассказ древний странник, вспоминая недавно приснившийся сон про старинные времена.

— Расскажи нам про любовь, Коттин, — опять попросила Мишна, наконец-то отослав Хаву.

— Расскажи, братец, — промолвил Стефан, покинув стол, и расположившись на кушетке напротив молодой княгини.

— Давно уже обещал, — сурово рыкнул воевода Чудес, растянувшись на широкой лавке и завернувшись в медвежью шкуру, покрывавшую деревянную поверхность.

— В перелёте стрелы до леса степь заканчивалась — вместо буйных ковылей и цветущего разнотравья поверхность земли покрывала, словно ковёр, зелёная мурава. Лужайка была расцвечена плоскими листьями подорожника и мать-и-мачехи, уже выкинувшей жёлтые цветочки, напоминавшие маленькие солнышки. Само Солнце стояло высоко в небе, поэтому граница Степь-Лес не имела тени, переход был резким, чёрно-белым, без полутонов. Огромные дубы стояли так плотно, что пролезть между ними было непросто, их зелёные кроны сплелись на огромной высоте, меж стволами чернело — во тьме леса мелькали жёлтые огоньки глаз, раздавались шаги, шорохи, слышался чей-то вой, треск разгрызаемых костей.

Я спрыгнул с коня, погладил его по шее, снял узду, и шлёпнул по крупу. Конь, чуя расставание, заржал, потом встал на дыбы, поиграв передними ногами, поскакал в степь — искать свою судьбу. Я долго смотрел, как он уменьшается, растворяется в травах. Затем я вынул из мешка меч, приладил его вместе с луком за спину, посмотрел на Солнце (быть может, в последний раз) и шагнул в сторону дубравы. Меня окатил незнакомый запах Леса, словно влажное и тёплое дыхание неведомого существа. Я шагнул во тьму и долго стоял, пока не привыкли глаза. В двух шагах позади меня сияла Степь, так ярко, что, если б я выскочил наружу — наверняка бы ослеп. Я вздохнул, и пошёл во влажную зелёную полутьму — надо было узнать, что за дивы и лешие населяют это небывалое место, и куда подевались наши конники.

Я отошёл от края Степи совсем недалеко, но всё изменилось самым невероятным образом — дубы расступились, и я понял, что только на границе своего мира они росли так сплочённо — обороняли свои владения от светлых созданий плоского степного пространства. Сначала меня подавляло отсутствие голубого неба, Солнышка и облаков над головой — вверху зеленело переплетение ветвей, оттуда сыпалась какая-то шелуха и увядшие листья, там стрекотало и шуршало, пищало и щёлкало — птички, и мелкие зверьки постоянно жили наверху, редко спускаясь вниз, на землю. Меж стволов земля была тёмная, влажная, в ней копошились черви и личинки жуков, бегали многоножки и пауки. На корнях, тут и там лежащих толстыми змеями, сидели важные лягушки, редкие белёсые травинки тщетно пытались уловить живительный свет. Затем, деревья ещё больше отодвинулись друг от друга, и оказалось, что солнечный свет заглядывает и во тьму леса. Более того, выяснилось, что лес полон различных оттенков зелёного, что пятнами света радуют глаз полянки, заросшие крапивой и молодой порослью рябинок, кустами малины.

На одной из таких полянок я остановился, скинув мешок возле древнего валуна, и сел, прислонившись спиной к серому камню. Солнечные лучи достигали зелёной травы, освещая оранжевые, в чёрную крапинку, цветы лилий, было тихо, только по кронам деревьев шумел ветер, и где-то стучал дятел. Вдруг в лесу затрещало, захрюкало, я лёг на землю, заглянул под полог мелколесья, машинально вытаскивая из колчана стрелу с тяжёлым наконечником. Небольшое стадо диких свиней рыло землю в поисках вкусных корешков, подбирало зелёные жёлуди, огромный секач посматривал маленькими глазками по сторонам, но меня пока не чуял. Я медленно приподнялся, снял с плеча лук, нацепил тетиву, и выстрелил в молодую свинку. Животное завизжало, покатилось по траве. Старый кабан, увидев меня, грозно заворчал, но затем повернулся и стремительно побежал в лес, уводя стадо. Я прикончил кабанчика ножом, и только тут до меня дошло, что вожак, видимо, знаком с двуногими созданиями. Я долго стоял, прислушиваясь, отгоняя проникающий в душу страх — но было тихо, жужжали шмели, стрекотали кузнечики — и я успокоился.

Собрав сушняк, я приступил к добыче огня, стараясь не поминать недобрым словом Агни, наконец, его искра, живущая в двух камнях — чёрном кремне, и белом кварце, упала на сухой мох, показался огонёк. Вскоре огонь весело пылал, пожирая сухие веточки, облизывая изъеденную короедами корягу, покрывая её квадратиками светящихся в темноте углей. Кабанья нога, насаженная на меч, медленно прожаривалась, в темноте леса бродил какой-то мелкий хищник, привлечённый одуряющим запахом жареного мяса. Во тьме прошёл кто-то большой, чёрный — мелькнули его жёлтые глаза. Вокруг шуршало, топало — из тьмы высунулась рука с когтями — потом убралась, не дотянувшись до мяса. Нечисть боялась огня, да и стальной меч был ей не по нутру.

Я снял с огня поджаренную свинину, с аппетитом вонзил в неё зубы, прислушиваясь к звукам леса. Стало светлее, взошла Луна, известная как Вайрашура, и я уставился на её лицо, покрытое тёмными пятнами, но вдруг понял, что большее не могу держать меч с насаженным куском мяса. Оружие упало в траву, меня пронзила боль — тело ломало и корёжило, поднеся руку, я увидел, как из пальцев пробиваются чёрные когти, как рука превращается в покрытую шерстью лапу. Застонав от боли, я расстегнул ремень, чувствуя, что становлюсь выше — уже не надо было выглядывать из-за валуна, чтоб увидеть ночное светило — камень стал мне по грудь. Куртка и штаны, шитые из кусков кожи, выдержали, хотя и стали коротковатыми, сзади на волю выскочил длинный пушистый хвост, наконец, затрещали красные сапоги — острые когти прорезали их, торча наружу устрашающими кинжалами.

— Спасибо тебе, Агни, удружил! — сказал я вслух, и к своему изумлению, понял, что способен по-прежнему говорить человеческим голосом, только он стал высоким, тягучим и мяукающим. Я попытался взять меч — лапа была большой, мягкой, с розовой подушечкой посередине, когти мешали сжать кулак, большой палец, у человека отстоящий отдельно, улез куда-то вверх, и не способствовал хватательным способностям. «И как я буду теперь жить?» — испугался я, вообразив погибель от врагов или от голодной смерти. Кое-как зажав меч меж угловатых колен, я содрал мясо, заодно выяснив, что обладаю довольной большой пастью, с четырьмя огромными клыками, и полусотней поменьше. Это меня приободрило — кто сунется — укушу. Насытившись, я привалился к камню, весь дрожа от пережитого превращения, затем попытался успокоиться. Сделав это, я начал изучать новое тело, выискивая его преимущества, и, одновременно размышляя — есть ли ещё на белом свете такие, как я, или это прихоть коварного бога.

Тотчас же выяснилось, что, несмотря на ночную тьму, я очень хорошо вижу — намного лучше, чем в человеческом обличье. Темнота распалась на десятки оттенков от светло-серого, до угольно-чёрного. Зрение было по-прежнему объёмным, так как большие глаза смотрели вперёд. Нос чуял сотни запахов, недоступных Коттину, уши слышали, как в траве шныряли мышки, как сова сидела на ветке, переминаясь жёлтыми когтистыми лапами, как попискивали летучие мыши, носясь во тьме и умудряясь не задевать хитросплетение ветвей. Это меня обрадовало, и через полчаса я с изумлением понял, что мне нравится быть этим существом, и что Коттин — это всё более бледнеющее отражение, а я — Кот Баюн, волшебное существо, игрушка богов.

Вдруг ко мне пришла мысль — если я волшебное существо, то не могу ли я обладать какими-нибудь сверхъестественными способностями? Помнится, Агни сказал мне, что я отныне бессмертный. Значит, я, будучи Котом, должен иметь некое оружие, скорее всего волшебное. Ведь меч, нож и лук для меня теперь так неудобны!

Я принялся повторять известные мне заклинания, Слова, даже поговорки и ругательства — мало ли как мог пошутить ревнивый Агни. Ничего не происходило, и я снова начал бояться за своё будущее. Наконец, мне пришло в голову просто сосредоточиться и попытаться сделать, что-либо волшебное — например, увидеть проявления магии или опознать присутствие существ из других миров, остающихся скрытыми для обычного человеческого зрения. И вот случилось чудо — всё вокруг засветилось призрачным зеленоватым светом, я увидел стволы деревьев, сплетение ветвей. Зелёными искрами светились угли костра, а в темноте леса сияло яркое зелёное пятно — кто-то наблюдал за мной, более того — подкрадывался! Я пригляделся, и в голове само собой всплыло — див, существо из иного мира, способное проникать в Мидгард! Лесной человек, созданный Велесом для потехи, в подражание Роду, слепившему человека из глины, и вложившему в него свою искру — бессмертную сущность. Существо медленно приближалось, прячась за стволами деревьев, и я не придумал ничего лучшего, как залечь за валун — меч и лук были бесполезны, а тело Кота я ещё полностью не освоил.

Див зелёным пятном отделился от ближайшего дуба, перебежал поляну и наклонился над костром. Я усилием воли прервал магическое зрение, включил ночное зрение Кота — передо мной стояло высокое, покрытое тёмной шерстью существо, при свете Луны блестели белые клыки, красные глазки уставились на угли костра, лапа с чёрными когтями тянулась к мечу. Этого ещё не хватало! Страх придал мне отчаянную храбрость, подбросил тело в воздух, я открыл пасть и заорал. Эффект ошеломил меня самого — высокий, тонкий, вибрирующий вопль всё не кончался, с дубов полетели зелёные жёлуди, что-то шлёпнулось в траву — это сова не выдержала атаки. Белки сиганули прочь от ужасного звука, див зажал лапами уши, зашатался и рухнул на землю. Я выскочил, словно лев, пролетел по воздуху, как птица, и рухнул на тело шипящего, зажимающего уши дива.

— Порву на портянки! Лежать, не двигаться! Ты зачем сюда прокрался? — промурлыкал я своим необычным, котовьим голосом.

— Насилуют! Убивают! — заверещал вдруг див, отталкивая меня с груди.

— Ась? Кого насилуют? Где? — не понял я.

— Слезь уже с меня, несчастный! — див открыл один глаз, посмотрел на меня, — О, Велес! Кот-оборотень! — существо снова приготовилось верещать.

— Тихо, тихо! Ты что, меня боишься?

— Да слезь же! Ничего я не боясь! Разлёгся на даме, как на родной жене! Я просто учуяла запах жареного кабанчика! А тут ты выскочил!

Через несколько минут мы сидели у костра, в который я подкинул хвороста, и жадно уплетали окорока — только потом я сообразил, что забыл их пожарить.

— Ты встречала в этом мире таких, как я? — спросил я осторожно диву.

— Котов? — дива оглядела меня с головы до ног, подумала, почесала затылок. — Нет, котов-оборотней я не встречала!

— Да не котов-оборотней! Конников!

— Конников? — дива думала намного дольше, потом неохотно промолвила. — Это не мы их извели. Это лешие!

— Они все погибли? — не поверил я своим новым ушам. — Ведь это были лучшие конники!

— Я ж говорю — их утащили лешие. Потому как те конники рубили деревья, разводили огонь. Опять же, охотились на зверей, забыв принести жертву Велесу.

— Но, они, же не знали, что Лес принадлежит Велесу! — возмутился я. — И, вообще, этого Леса ещё недавно тут не было — а был Великий Лёд! Видишь валун? Его лёд притащил!

— Ты знаешь про Лёд? — удивилась дива. — Кто-то из людей-оборотней пережил в степи Потоп? Кстати, незнание не освобождает… Эх, не совались бы сюда твои конники всем своим огромным стадом!

Я открыл пасть и долго молчал. Потом подобрал челюсть, мягко промурлыкал:

— Мы сейчас про кого говорим? Про конников, не так ли?

Дива задумалась, потом выдала:

— Я думала, ты имеешь в виду кентавров! Они самые лучшие конники! Да и кони заодно!

— Ну, слава богам! Разобрались! Значит, ты говоришь, что людей в этом Лесу нет?

— Почему же нет?

— Не понял! — несмотря на гранитную выдержку, моё терпенье подходило к концу. — Ты сказала, что никогда не видела таких, как я!

— Котов не видела, — мило улыбнулась дива (мороз прошёл по моей шкуре от её клыков), — потому что местные в котов не оборачиваются.

— А в кого они оборачиваются? — на грани нервного срыва спросил я.

— Мужчины — в волков, а девушки — в лис.

— Ну, слава богам, — начал я, и замер с куском мяса в лапе. Мой транс продолжался недолго — несколько минут. — Постой, — простонал я, очнувшись.

— Я не стою, я лежу, — проворковала дива. — Мне встать?

— Нет, не надо, — испугался я.

— И это правильно — лежать на зелёных ветках, у тёплого костерка, в обществе прелестного котика… — продолжала нагнетать дама.

— Да я не о том!

— Как не о том? — обиделась дива. — Я тебе не нравлюсь? — мне показалось, что она надула губки.

— Вопрос у меня стоит! — простонал я в отчаянии. — Появился, в смысле! Ты удивилась, что люди в степи каким-то образом выжили в Потопе. Теперь включи мозг: лесные люди — это кто? Те, что живут в лесу? Почему…

— А с чего ты взял, что они люди? — перебила меня дива. — В общечеловеческом смысле?

— Опять не понял! А кто они?

— Ну, по отцу они, несомненно, люди. Дети Адама. Но по матери — нет.

— А кто у них мама?

— Лилит! Ты что, не знаешь её?

— Нет, — простонал я. — Она старая богиня?

— Можно и так назвать. Вот потому они спокойно пережили Потоп.

— Они просто ушли на время Потопа в мир Лилит! — наконец, догадался я.

— Конечно! В небесный мир фей, крылатых берегинь, волшебных лебедей!

— Но, сейчас-то они здесь?

— Да, их по воле самых древних богов послали сюда, в Мидгард!

— Значит, у них какая-то важная цель в этом мире, — прошептал я.

— Это великая тайна! — согласилась дива, придвигаясь ко мне. Обнимая меня. Будучи Котом Баюном, я не видел в этом ничего зазорного. Поэтому ночь прошла быстро.

Зная о существовании невров, детей Лилит, я стал намного осторожнее — дива мне рассказала, что они свирепы и прекрасные следопыты. Но сами же они следы оставляют, не так ли?

Прошло несколько дней — я углублялся в Лес всё дальше, обходил болота, купался в озёрах, оставшихся после таяния Великого Льда, охотился. Чем дальше, тем чаще стали попадаться участки светлого леса — ясеня, ольхи, берёзы. Я сделал вывод, что изначально древний лес, выросший на месте огромного болота, был дубравой, но по мере разрастания — дубы уходили всё дальше от центра — середину занимали другие деревья. Так, через несколько сотен веков лес превратится в Светлолесье, а затем и вовсе в кустарниковые пустоши. Или в степь. Интересно, я это увижу?

Редкие холмы, сглаженные чудовищной пятой Льда, поросли тёмными еловыми пятнами, один раз я нашёл прекрасный сосновый бор — деревья ровными красноватыми стрелами уходили в небо, в вершинах скакали белки, вниз сыпалась труха от шишек. Я обратил внимание на то, что сосны — прекрасный материал для строительства домов, и удесятерил внимание. Однако реальность оказалась совсем иной, я это понял, когда попал в селение невров.

Однажды, отдыхая после трудного дневного перехода, а путешествовал я в основном в облике Кота, по многим причинам — лучшее зрение, острый слух, быстрая охота — я заметил в сумраке леса что-то рыжее. Я осторожно поднялся с зелёной муравы и начал подкрадываться к ближайшему дереву. Выглянув из-за него, я увидел необычное, но смутно знакомое по сказкам существо — по полянке, вдоль кустов, на задних лапах шла Лиса. Подумав несколько мгновений, я понял, почему Лиса мне знакома — она была, несомненно, женщиной, обернувшейся лисой — голова была повязана, синим платком, юбка закрывала лапы до половины, длинный рыжий хвост свободно гулял пушистым помелом. В лапах у Лисы была корзина с ягодами. То есть мы были почти одной крови — игрушками богов. Только меня создал Агни, а её — кто-то другой. Велес? Да, к тому же, как сказала дива, у нас с неврами общий пращур — Адам.

Вдруг Лиса подняла рыжее ухо, остановилась, стала принюхиваться, поворачивая длинную мордочку. Я затаился, так как Лиса, несомненно, почуяла меня. Сбежит? Решать надо было быстро — и я с воплем выскочил на полянку, надеясь в три прыжка настичь и схватить существо. Не вышло. Лиса швырнула плетёную корзину, попав прямо в нос, юркнула под растопыренные лапы, извернулась, стремглав помчалась в заросли малины. Содрав с морды корзину, размазав ягоды, я бросился за стремительно убегавшей Лисой.

Гонка продолжалась до наступления темноты, причём, у дамочки было преимущество — это был её родной лес. Но я был упрямым, выносливым. Да, и соскучился по людям. Пусть даже таким — лесным оборотням.

Наконец, я настиг бегунью в последнем прыжке, лишившем меня почти всех сил, и мы покатились по мшистой почве — лес был тёмным, еловым. Я прислонил гордо молчавшую Лису к дереву, начал расстёгивать кожаный ремень.

Лиса, презрительно задрав нос, смотрела на месяц, мелькавший в еловых вершинах, потом проговорила человеческим голосом, на языке, который я понимал почти полностью:

— Лучше убей меня сразу, насильник!

Я замер, обалдев, держа одной лапой ремень, другой поддерживая штаны.

— Я только хотел…

— Убей меня сам, я всё равно убью себя, но смотри — и тебя прихвачу.

— Да я и не собираюсь…

— Только вот интересно — что ты за существо, кот-оборотень? В нашем племени таких нет, а других людей на свете не существует. Хотелось бы знать, кто меня убьёт!

— Давай лапы! Я только хотел тебя связать! — заорал я, стараясь прервать женские инсинуации.

— Связать? Так вяжи! — Лиса подозрительно быстро протянула лапы. На её рыжей морде блуждала очень хитрая улыбка. Что-то тут не так.

— Других людей на свете нет, говоришь? — проворчал я, связывая за спиной лапы хитрой дамочки. — А лешие вам разве не говорили…

— Крепче вяжи ноги, негодяй! — не унималась Лиса. — Насиловать будет неудобно… не поставишь, не положишь… хвост мешает, опять же… С лешими мы не дружим! — вдруг сказала она.

— Война? Что так?

— Раздел сфер влияния, — Лиса опять замолчала, задрав нос. — Да откуда ты можешь знать про сферы. Варвар.

— Лес принадлежит им? А вы пришлые?

— Когда мы пришли, этого леса тут не было! — Лиса отвернулась и погрузилась в гордое молчание.

Я решил на всякий случай не смыкать глаз. Зайдя за дерево, я мысленно приказал себе начать превращение. Через минуту я вышел на полянку, осмотрелся. Лиса отвернула мордочку и зажмурила глаза — презирала насильника. Вздохнув, я сгрёб сухие ветки, повернулся к пленнице спиной, начал постукивать кремнем и кварцем, добывая дыхание ревнивого Агни. Через несколько минут загорелся огонь. В лесу стояла тишина.

Глядя в огонь, в самую душу Агни, я начал грезить наяву. Во всяком случае, мне так показалось. На самом деле, я задремал. Стояла тьма, Вайрашура скрылась, огонь погас, всё погрузилось во тьму. Становилось прохладнее — за ворот куртки скатилась капля росы, где-то тренькнула ранняя утренняя пташка. Что-то разбудило меня, какой-то шорох, доносившийся сзади. Я открыл глаза — стоял туман, небо розовело меж крон деревьев. Опять шорох. Я резко развернулся — Лиса стояла на коленях, спиной ко мне, мой ремень валялся на траве. Я прыгнул, пробежал какое-то расстояние на четвереньках, вцепился в платье Лисы. Мы упали, я начал разворачивать её к себе передом, отметив какое-то несоответствие в образе дамы. Ах да — рыжий хвост исчез! Я замер.

Впрочем, замер не только я. С худого бледного лица с остреньким подбородком, покрытого рыжеватыми веснушками, на меня смотрели пронзительные зелёные глаза. Я тонул в этом зелёном взгляде, погружаясь в зелень леса, речной заводи, цветущей солнечным летом. Так продолжалось минут пять — мы были очарованы друг другом. Рыжие кудряшки выбивались из-под платка, покрытые нежнейшими каплями росы, в которых вдруг заиграли миллионы бриллиантов — солнечный луч достиг поляны. Руки девушки были свободны — они были тоньше лисьих лап оборотня.

— Как тебя зовут? — мне не пришло в голову ничего более умного.

— Лиска, конечно! — девушка вздёрнула слегка курносый носик, отвернулась в сторону, изредка бросая на меня любопытные взгляды. — Попробуй только приблизься! Я знаю колдовство!

— Ах, оставь! — махнул я рукой. — Во-первых — приблизиться ближе весьма затруднительно.

Лиска посмотрела вниз — её острые грудки упирались в мою куртку. Девушка нахмурилась, закусив нижнюю губу, упёрлась руками в мою грудь — отодвинулась.

— Во-вторых, — продолжил я, — костёр почти погас. А завтрак никто не отменял. Даже если встретились люди из разных миров.

Позавтракав, мы двинулись к селению Лиски. Ночевали у костра. Опять шли. Ночевали. В третью ночь я даже не положил возле себя нож.

— Неужели ты по ягоды ходишь за тридевять земель?

— Я Лиса. Могу и по полгода гулять! — вздёрнула носик девушка.

— И тебя не теряет твоя родня? — не поверил я.

— Мы — невры. Дети леса. Наш бог — Велес — любит нас!

— Откуда он — ваш бог?

— Один из сыновей Лилит. Он был величайшим охотником, веками бродил по лесам. Наконец, и звери, и люди стали его признавать за бога. Постепенно он и стал богом — и, конечно, создал свой мир, мир Леса. Мы, потомки Адама и Лилит, были желанными гостями в его мире — там берегини, крылатые русалки, небесные девы… и бесконечный древний лес.

— Вы его зовёте, когда у вас беда? Он приходит в наш мир, в Мидгард?

— Какая беда может случиться в лесу? Трения с лешими? Война с древними ящерами, что иногда, по ночам, приходят сюда поохотиться из своего древнего болотного мира? Мы почти бессмертны. Мы гуляем по лесу волками и лисами. Самое опасное, что с нами может случиться — это полюбить свою звериную сущность сверх меры и навсегда остаться в дикости.

— Вы никогда не встречали людей? Детей Адама и Евы?

— Наши вожди иногда отлучаются. Когда они покидают Лес — может быть, и встречают. Но они молчат, чтоб не тревожить народ. У них свои секреты, свои тайны…

— Мы встретили других людей! — вдруг разоткровенничался я, — Во всех частях света!

— Неужели кто-то пережил Потоп? — удивилась Лиска. — Мы ушли в мир Велеса, когда вода от растаявшего Великого льда затопила весь мир. Может быть, боги взяли кого-то ещё, в свои миры?

— Конечно — как иначе можно было избежать Потопа? Хорошо птицам и рыбам — они сумели пережить время, когда разверзлись хляби небесные. Людям пришлось тяжелее — кто-то строил ковчег, кого-то в свои миры брали боги…

Прошла неделя. Я заподозрил, что мы ходим по лесу кругами. К чему бы это?

Какие у неё волшебные зелёные глаза! Я всё больше времени провожу в человеческом обличье. Ночью я обернулся Котом и посмотрел в воду озера — наши глаза похожи.

Она повязала платок на шею и воткнула в рыжие кудри огненно-рыжую, в чёрных точках лилию. Её тонкие губы измазаны спелой земляникой и зовут к поцелую.

Она так тонка в талии, так гибка и упруга. Её руки утончённы, словно она не дитя Леса, но как, ни странно, сильны и цепки. Она дыхание леса и его страсть…

Я поцеловал её и она замерла. Не завизжала в бешенстве, не упёрлась острыми кулачками в мою грудь, не попыталась выцарапать мои светло-серые глаза…

Сегодня волшебная ночь — самая короткая в году. Тьма побеждена — небеса торжествовали, они сияли прозрачным фиолетовым светом, по мере наступления ночи переходящим во всё более тёмные тона. На полудне висел тончайший, как серп, Месяц, рогами смотрящий на восток — новорожденный. Звёзды висели гроздями, покрывая весь купол небес, с востока на запад пролегала сияющая мелкими бриллиантами дорога — там прошла корова Земун, пролила молоко…

Мы развели костёр на берегу лесного озера, которое в полночь вдруг осветилось тусклым маревом, и я услышал смех водяных дев — русалок. Лиска вдруг скинула одежду и с разбегу прыгнула через костёр. У нашего народа когда-то был похожий обычай, то было в легендарные времена — до бегства в Арктиду. Лиска схватила меня за руку, заставила скинуть одежду и прыгнуть через костёр — сжечь все чёрные мысли.

Потом мы купались в озере, и вокруг мелькали зелёные волосы русалок.

С небес лился звёздный дождь — многие хвостатые звёздочки достигали края небесного купола. Мы лежали возле огня и стискивали друг друга в объятиях — потом вдруг оказались на тёплой сухой траве — в эту ночь роса не выпала даже в сердцевине леса.

Сполохи огня мерно колыхались, тускло освещая поляну, воды озера. Агни сегодня не ревновал меня к своей возлюбленной, не трещал сухими ветками, не плевался мелкими угольками и искрами. Мне даже показалось, что его лик на мгновение проявился в пламени и подмигнул мне.

Но мне было не него — я растворился в чуде по имени Лиска.

Сначала на меня кто-то навалился, и только через секунду уши резанул визг Лиски. Каюсь — я не слышал, как они подошли, надо было бы на ночь обернуться Котом Баюном. Но было поздно. В полутьме на фоне бледнеющего неба мелькали фигуры, они делали своё дело, молча, лишь сопели и хрипло дышали. Я уловил запах медвежьей шкуры, пропахшей потом — видимо, человек, если всё-таки, невры — люди, долго бежал по лесу. Думать в такой ситуации было положительно невозможно, но, даже, получив по голове, я понял — нас выслеживали. Вот в лицо ткнулся ремень из кожи — готовились заранее. Руки свели за спиной, крепко связали в локтях, ноги — прямо по сапогам, на голову накинули кожаный мешок. Потом я взлетел — видимо, под ремни продели жерди и вскинули их на плечи.

Я слышал всхлипы Лиски — попытался извернуться, порвать ремни — и получил по голове ещё раз. Её не связали, кто-то тихо ей выговаривал, она шёпотом страстно опровергала. Слов я не слышал, в голове летали радужные искры, в ушах шумело — я висел лицом вниз и судорожно хватал воздух. Наконец, что-то звякнуло — это подхватили мой мешок с грубо выкованным стальным мечом и луком, и я полетел. Значит, невры побежали в своё селение. И то хорошо — не убили сразу. Но Лиска-то, хороша — значит, она не торопилась домой сознательно. Охота же было ей со мной гулять? А племя её потеряло — видишь, почуяли чужого, прибежали спасать девушку! Или не спасать?

Тут меня случайно шарахнули головой о дерево, и до меня дошло — она меня любит. До мужчин такие вещи доходят с трудом. Значит, она просто не могла привести меня в свой дом, раз нас нашли и повязали. Так, у нас намечаются проблемы…

Я сидел в дупле древнего дуба под охраной двух молодых невров — селения я так и не увидел. Неужели они живут в деревьях? Не может быть! Наверняка есть и избы, и шалаши… Я слышал, как невры, одного звали Громобой, отгоняли от дерева любопытных детей, как разговаривали взрослые — но тихо, слов было не разобрать. Интересно, если меня убьют — что со мной будет? Сползутся косточки, и я воскресну? Или Агни меня обманул? Дышать было нечем, пот заливал глаза, на меня сыпалась труха и какие-то мелкие жуки — мои белые волосы слиплись и торчали колтуном, словно гнездо вороны, на голове саднили две шишки, под глазом что-то набухло — синее или фиолетовое. Красавец. Руки чуть ослабили — но не развязали. И ещё хотелось пить.

Лиски не было слышно — наверное, сидела у родни под охраной. Скорее бы всё разрешилось — может быть, обернуться Котом и сбежать? Нет, сейчас рано — надо, чтоб меня вывели наружу. А вдруг я накручиваю? Может всё обойдётся и меня примут в племя?

В отверстие сверху заглянул первый луч света, когда меня ткнули копьём — дескать, вылезай! Чьи-то руки схватили меня за шкирку и вытащили на белый свет. Я зажмурился и несколько мгновений ничего не видел. Меня держали двое, и я был связан. Неприятно.

Селение невров было спрятано в таких лютых дебрях, что можно было пройти совсем рядом и не заметить низких жилищ, покрытых корой и ветками. Посреди них виднелось кострище, возле которого лежало бревно и кол с верёвкой — невры добывали огонь по-старому. Этот факт кое-что сказал мне о народе. Но действительность оказалась ещё хуже.

Люди появлялись из подземных лазов, выползали из дупел огромных дубов, выходили из жилищ, отодвинув незаметные занавеси. Высокие, в основном черноволосые, с голыми плечами, бугрящимися мышцами, перевитыми верёвками жил, в медвежьих и волчьих шкурах, с копьями и топорами. Вместо железа в топорах блестел чёрный камень — острый, умело сколотый. Они окружили меня, одни мужчины — женщин видно не было. Синие, карие, зелёные глаза невров разглядывали меня с любопытством — страха в них не было, только негодование. Плохо дело, понял я. Видимо пришельцев тут не принимают. Убьют ведь, варвары. Интересно — это больно, восставать из мёртвых? Как бы ни пришлось попробовать!

Вдруг круг расступился — передо мной появились два огромных невра — один с каменным топором в могучих руках, словно вытесанных из древнего дуба, второй в оберегах, с полоской ткани, покрытой знаками, придерживающей длинные волосы. Так, вождь и волхв. Невры подошли ко мне, нехорошо посмотрели, стали о чём-то тихо совещаться.

— Тарас, — сказал волхв, обращаясь к вождю. — Это чужак. Как поступать с чужаками — ты знаешь.

— Знаю, Боромир! Чужаки несут новь. А это нарушение Покона. Не для того мы тут, чтоб нарушать повеления богов! — ответил Тарас, кидая к моим ногам мешок.

— Громобой, Неждан, отпустите его. Не убежит! — усмехнулся волхв, потом обратился ко мне. — Вытряхивай мешок. Мы по чужим вещам не шарим — то нарушение нашей чести.

Я увидел мелькнувший чёрный камень с острым краем, почувствовал, как с меня спали кожаные ремни. Растерев руки и попрыгав, под смешки и остроумные замечания окружавших меня охотников, я вытряхнул содержимое мешка на траву.

Волхв приблизился, взял в руки стальной меч и камни для добывания огня. Лук не привлёк его внимания — только со стрел он обломал бронзовые наконечники.

— Неждан, утопи эту новь в болоте! Чтоб всё провалилось к Ящеру!

— Постойте, — заорал я. — Как вы не понимаете? Зачем вам добывать огонь деревом? Есть камни, в которых искра Агни!

— Молчи, найда! Новь — нарушение Покона!

— Зачем вам Покон, если он держит вас в дикости? Возьмите меня к себе, я многому научу вас!

— Помолчи, найда! Сейчас мы решим участь девицы, а потом займёмся тобой! Приведите Лиску!

Старуха вела за руку девушку — та шла, опустив голову, без верёвок, без ремней. Старшая по очагу, что ли? Племенем руководит вождь, а домом старуха?

Наши глаза встретились, и мы потянулись друг к другу — это заметили все. По толпе прошёл недовольный ропот. Вождь и волхв промолчали.

Наконец, Тарас взмахнул рукой и всё стихло.

— Народ невров! Боги велели нам хранить Покон! Вот этот пришлый найда сказал, что в мире есть и другие люди. Но они отвергли волю богов! Они ищут лёгкие пути и творят мерзкую новь! Так, глядишь, скоро начнут Светлый огонь добывать не из священных деревьев, а лёгким движением пальцев! — невры, стоящие, вокруг нас, засмеялись. — А это непотребство! Забыв Покон, эти существа забудут и про честь и про доблесть! Люди ли они после этого? Нет!

Однако, дочь нашего племени, — Тарас кивнул на Лиску, — полюбила этого пришельца. Даже и лепетала что-то про общую кровь по праотцам… — народ замер, ловя каждое слово вождя. — Любовь… Стрелы огненные… — Тарас смолк, опустив голову. Все молчали.

— Даже Велес, наш бог, знает, что такое любовь, — вдруг промолвил Боромир. — Часто он бывает в домах невров, включая тех, что живут в светлых лесах. И дети его, велеты, уходят в большой мир — чтоб вырождающиеся племена, если они ещё не вымерли, помнили о доблести и геройстве.

Поэтому, мы решили: Лиска, полюбившая это пришлое существо, останется жить!

Народ выдохнул, по толпе прошелестели шёпотки. Существо — это я, стало быть, так как все посмотрели на меня. Кровь бросилась мне в лицо — она останется жить!

— Однако, девица Лиска совершила страшное, невиданное преступление против наших древних уставов и законов — Покона, и поэтому в назидание всем будущим поколениям, подлежит суровому наказанию! — голос Боромира загремел над поляной.

Лиска смотрела на меня, а я на неё — её зелёные глаза вновь проникли в мою душу, заставили сердце разогнать свой бег — я был готов на любое безумство.

— Лиска должна покинуть Лес! — при этих словах мужчины отшатнулись от волхва. Для этих людей изгнание равнялось смерти, а за порогом Леса заканчивался привычный мир.

— И это наказание будет длиться до тех пор, пока невры не выйдут из Леса! — грозно выкрикнул Тарас.

— Пока не восстанут мертвецы! — добавил Боромир.

— Пока кто-нибудь не разобьёт запасное Первояйцо! — пошутил Тарас, и все рассмеялись.

Тут до меня дошло, что потомки Лилит живут долго. Очень долго. Может быть, дольше меня. Если я действительно долгожитель.

— Погодите, помилуйте! — слёзы брызнули из глаз Лиски. — Разве это преступление — полюбить человека? За что же такое наказание?

— Замолчи, женщина, — прогремел Тарас. — Мы ещё слишком добры, ох, не к добру это! Не место чужим в нашем Лесу! Мир может не устоять, если не устоим мы!

— Помилуйте, — моя любимая упала на колени.

Тарас повернулся, что-то прошептал на ухо Боромиру. Народ недовольно заворчал — на общем сборе секретам не место. Боромир, взмахнул рукой — сейчас, сейчас. Наконец, он повернулся к Лиске:

— Мы своих решений не меняем! Но даём тебе отсрочку до утра. Собирайся, прощайся со своими родичами, и с первым лучом солнца — долой! До окончания наказания ты не сможешь оборачиваться!

А тебя, изгнанник, мы утопим в реке!

— Я не изгнанник! — завопил я. — Меня никто не изгонял из племени! Дайте мне меч, и я буду биться за свою свободу!

— Меч? — изумился Боромир. — Ты не слышал плеск воды? Это твоя поганая новь ушла в бездонное болото! Хочешь нырнуть за ним? Там живут страшные упыри и чудовища, что в последнее время расплодились дальше некуда — скоро по лесам начнут шастать! Они тебя ждут? У тебя с ними свидание?

— Тогда дайте топор! Есть желающие со мной сразиться?

— Тарас! Боромир! Позвольте слово молвить! Дайте мне сразить пришлого оборотня! — закричал молодой парень, которого звали Громобой. Парень приплясывал от нетерпения — в руке он держал внушительный топор, сияющий чёрным обсидианом.

— Дайте оборотню топор! Пусть сразится, коль не изгнанник! — то, что я мог соврать, видимо не приходило мудрому волхву в голову.

Сначала глаза заливал пот, потом, после касательного удара по голове — кровь. Я отбивался из последних сил, парень был явно сильнее меня — мощные руки, перевитые жилами, тонкий торс, могучие ноги. Ну, что сказать — охотник! Не городской житель, вчерашний стражник, выбравшийся в поход, каковым я и являлся…

Я с трудом уворачивался от страшного топора, ещё одна рана огненной болью вспыхнула на руке, ноги начали дрожать от напряжения, при соприкосновении каменных лезвий летели искры и брызгал песок. Я медленно отступал и всё чаще видел торжествующий оскал на сосредоточенном лице парня, что должно было, означало победную улыбку. Вдруг спиной я ощутил прикосновение ветки — поляна закончилась неожиданно быстро — а с первого взгляда казалась такой большой. Так, ещё пара таких богатырских замахов, и этот Громобой отрубит мне голову… Интересно, что предусмотрел Агни в таком случае? Ещё я слыхал от Лиски, что нечисть, погибая, убирается существовать в нижние миры… Или я не такой? Очень не хотелось проводить испытание на собственной голове. Итак, выход один — пора превращаться в Кота Баюна, попытаться сбежать от негостеприимных невров.

Внимательно следя за Громобоем, я начал сосредотачиваться, и вдруг заметил, что клыки невра, обычные для человека ещё минуту назад, вроде бы удлинились. Точно! Он что, заметил блеск зелёных глазищ Кота, сменивший обычный серо-белый оттенок глаз Коттина? Ещё один отбитый удар, и наконец-то превращение началось! В прорезях сапог показались когти, я стал выше ростом, из-под куртки вывалился пушистый хвост. Меня тряхнуло, на секунду в глазах помутилось — я с изумлением увидел, как мой топор полетел в сторону, шлёпнулся на землю. И это притом, что я не разжимал намертво вцепившиеся в топорище пальцы…

Из обрубка брызнула кровь, мозг пронзила молния, но, как ни странно, никакой страшной боли я не почувствовал… Я приготовился заорать своим особым голосом, уложить невров, и бежать отсюда сломя голову. Лиску я непременно отыщу позже, это не проблема.

Вдруг небо потемнело — облака быстро сбегались со всего бескрайнего голубого поля в синюю тучу. Невры заметили это, заговорили, многие заулыбались — никакого страха перед сверхъестественным явлением я у них не приметил. Вдалеке раздался треск, шорох — вершины деревьев колыхались, шумели, иногда резко дёргались — шёл кто-то огромный, страшный и могучий. Я закончил превращение и с удовольствием увидел, что невры отступили от меня на полшага — многие схватились за топоры и копья. Ничего, сейчас вы попляшете! Зажмурившись, я выдал такой вопль, что с дубов посыпались молодые жёлуди. Люди застонали, закричали, причём смысл их выражений был, весьма нелестен по отношению к моей особе. Вдруг что-то сильно хрустнуло совсем рядом со мной, я открыл глаза, и тут же огромная волосатая лапа схватила меня и оторвала от земли.

На меня смотрели большие глаза цвета тёмного мёда, полузакрытые прядями волос, буйно растущими на большой голове бога. Одет он был в шкуры неведомого животного, возможно мамонта, что жили в Старом лесу до Великого Льда. Длинные руки Велеса были покрыты густым волосом, могучие ноги напоминали молодые корявые деревья. Бог сжал ладонь, и у меня затрещали кости — тут уже было не до боевого вопля, я с трудом ворочал языком и выпученными глазами.

— Кого это вы тут поймали, мои невры? — прогремел Велес, всматриваясь в меня волшебным взглядом.

— Это пришлый найда, о, великий бог! — заорал внизу волхв Боромир. — Его победил вот этот паренёк, Громобой!

— Почему не убил? — Велес наклонился к парню, и погладил его пальцем по голове, словно котёнка.

— Да я, его топором! А он обернулся! — растерялся Громобой. — Отдай его мне, бог зверей и охотников, я убью чужого!

— Ничего не выйдет, — захохотал Велес, и от его смеха закачались молодые деревца.

— Почему, великий? — строго спросил до того молчавший вождь Тарас.

— Я заглянул в его душу! Он бессмертный. К тому же оборотень. А паренёк молодец! Вот этим топором бился, говорите? Дайте-ка, я его — топор, в смысле, вобью на память в дубок! Пусть висит, пока дуб не дорастёт до небес! — улыбнулся бог, но потом посерьёзнел. — Много он притащил нови?

— Всю новь мы отправим на дно Болота — упырям. Всё равно они не воюют.

— Пришлые новое оружие тащат? Всё более хитрое и подлое? Берегите Лес и храните Покон — не забывайте мои заветы, невры!

— Не забудем, великий Велес! — отвечали многие голоса. — Почему он бессмертный? Он бог или сын бога? Ответь, могучий!

— Он не сын бога, он просто недоразумение, — проворчал старый бог. — Хитрая тварь. Обыграл Агни… или обманул? Ах, да он обманщик!

Велес что-то прошептал, приложился толстыми сальными губами к моему лицу, что-то слизнул. Потом снова захохотал:

— Теперь он никогда не превратится в человека! Пусть посидит Котом во тьме! Да хоть и тысячу лет! — хвастливо прокричал древний бог. — Киньте его в дальнюю пещеру! — лапа разжалась, и я упал на траву.

— Сделаем, о, великий бог, — закричали невры.

Тут же на меня накинули мешок и куда-то потащили. Небось, опять во влажную сердцевину давешнего дуба. Брррр… там жуки! Сейчас главное — затянуть ремнём культю лапы, да сидеть тихо — беречь сломанные рёбра!

Мне показалось, что где-то рядом, за деревом, вздохнула Лиска, живущая в родном племени последний день. Я найду тебя, Лиска! В Мидгарде так мало людей, это будет несложно! Схожу к детям степей, к народу Тура, даже в Индию прокрадусь. Посещу Кавказ и Колхиду, вызнаю у потомков невров, что выйдут из леса. Да и свой народ отыщу…

Утром меня опять вынули из дупла, привязали на жердь спиной вниз и повлекли прочь от селения. Бег продолжался несколько часов, меня мутило, в проклятом мешке не было воздуха, саднила культя, кровоточила голова, хвост волочился по земле и цеплялся за коряги. Наконец, невры остановились, кинули меня на землю, развязали и поставили на ноги. Я тут же упал — в голове летали красные искры, словно в меня вселился Агни. Меня повели в пещеру — сразу же стало темно и влажно. Затем прохладно — мы спускались вниз, невры вынули из горшка угли, зажгли факел. Затем меня втолкнули в какое-то отверстие, бросили вслед мой мешок, гулко заговорили. Что-то заскрипело, сдвинулось, тяжко громыхнуло. Меня обдало волной воздуха. Видимо, вход в пещеру завалили огромным камнем…

Я снял мешок, огляделся. Поначалу это было делом пустым и бессмысленным — пещера была темна. Однако, спустя некоторое время, когда глаза заработали на полную мощность, я увидел, что отверстие, заваленное огромным камнем, пропускает слабое подобие света — отражение от отражений. Через несколько минут я уже видел два оттенка — абсолютно чёрный и чёрный с уклоном в тёмно-серый. В углу капала вода и убегала куда-то сквозь насыпь. Возле стены было каменное ложе — кто-то бросил на него звериную шкуру. Мой мешок был пуст.

Я попытался обернуться — просто, чтобы проверить угрозу Велеса. Ничего не получилось. Пожалуй, Котом мне отсюда не выбраться — человеком было бы сподручнее. Даже и с одной рукой. Я взял большой камень и стал простукивать стены — звук был тупым везде, кроме входа, разумеется. Буду год за годом пробиваться через валун. Стоп! Ужас заставил меня замереть, словно замороженного. А что я буду есть? Мучительная смерть от голода? Так я ж бессмертный! Уже второй бог говорит это! Вечно голодный Кот Баюн?

Я подошёл к ложу и улёгся. Что-то вонзилось в поломанные кости. Какой-то кожаный мешок. Что это в нём? Шкатулочка, украшенная драгоценными камнями! На ум пришли подарки Индры — это изделие явно не принадлежало неврам! Но и «новью» людей оно не являлось! Ясно, что вещь волшебная, и ей необходимо научиться пользоваться! Но откуда она здесь? Я принюхался тонким нюхом волшебного Кота и обомлел. Лиска. Успела за ночь прибежать и положить шкатулку, а затем уйти… Откуда она у неё взялась? Тоже подарок бога?

За неделю я обстукал всю пещеру, много раз пытался заставить работать шкатулку, нажимая на камешки, произнося заклинания — ничего не происходило. К тому же — я хотел есть. Наконец, через две недели, если я правильно считал время, муки голода стали настолько невыносимы, что я завернулся в шкуру и лёг на каменную лежанку. Как ни странно, я забылся сном.

Проснулся я оттого, что в пещере кто-то находился. Я открыл глаза, приподнялся на ложе. В углу на камне сидел странный посетитель — я разглядел рогатую голову, длинный хвост с кисточкой…

— Ты кто? — спросил я хрипло. — На дива не похож…

Посетитель подскочил, повернулся мордочкой — на меня смотрели маленькие хитрые глазки, расположенные совсем близко над пятачком. Существо сказало Слово — его вытянутый палец воспламенился багровым огнём, ярко осветившим пещеру.

— И дивов знаешь? — усмехнулся гость, разглядывая меня. — А ведь молод, глуп ещё… Тебя Агни создал, оборотень?

— Я человек! — возмутился я. — А вот ты кто?

— Я из мира Бела, известного у вас, как Ваал. А ты — всё-таки кто? Человек или оборотень?

— Конечно, человек! — я взмахнул… ой! Взмахнул лапами! Двумя! Ничего себе! Насколько я помнил, руку мне отрубил юноша из народа невров.

Дьявол захохотал так, что свалился с камня, катался по песку, вытирая слёзы мохнатой лапой, — Что, не ожидал? — наконец проблеял он, давясь смехом.

— Не ожидал. Ведь Агни ничего не сказал.

— У тебя тут игрушка — волшебная шкатулка, — хрюкнул дьяволёнок. — Я зашёл, увидел её, решил поиграть…

— Научи пользоваться! — жадно мяукнул я.

— Не могу! Прости, брат! — дьявол притворно захлюпал носом. — Я существо злое и не могу выполнить твою просьбу! Это будет противоречить понятиям, уставам, приказам старших. Добро делать не в наших традициях! — дьяволёнок вильнул хвостом и исчез, однако, щёлкнув пальцами.

Я долго метался по пещере, наконец, остановился, присел на ложе. Мне пришло в голову применить магию. К своему изумлению я легко и быстро превратился в Коттина. В человеческом обличье я выглядел плохо — рука сформировалась не полностью, длинные волосы, борода и ногти мешали чесаться и умываться. Наконец, впав от голода в транс, я снова погрузился в сон.

Долго ли я спал — точно сказать не могу. Проснулся я от какого-то призрачного света. На камне сидел необыкновенно красивое существо, с большими белыми крыльями, белокурыми волосами, над его головой сияло огненное кольцо. Одежды светились неземным белым огнём.

Я сунул к морде когтявые лапы — точно, я опять Кот!

— Моя пещера становится популярным местом отдыха, — промяукал я высоким коварным голосом.

Юноша подпрыгнул, уронил шкатулку, камешки которой почему-то сияли, словно внутри каждого из них горел маленький огонёк:

— Ах, простите! Я ангел, и забрёл сюда, выискивая, кому бы принести добро, оказать помощь в этом несовершенном мире!

— Мне! Мне причинить добро! Нет, принести добро! Всё добро, что есть в округе! Немедленно!

— Вы меня перебили, — скорбно промолвил ангел. — Я увидел эту игрушку и решил посмотреть, кто вы есть на самом деле.

— Ты это, давай, говори мне, как ей пользоваться! Я ведь не смогу после сна превратиться в человека сам! Я Слово не знаю! Это всё Велес…

— Вот видите! — ужаснулся ангел. — Вы общались с древним, тёмным богом! Вы и сами оборотень! Я существо высокое, светлое, я не могу помогать тёмным силам! У нас там, наверху, моральный кодекс… принципы добра, общечеловеческих ценностей… Короче, я улетаю! Вы тут посидите ещё немного — скоро гора сточится до основания…

— Эй! Постой! Ведь заклинание Велеса придётся преодолевать каждый раз заново! — бросился я на ангела, желая порвать его — но он ускользнул.

— Лиска, любимая Лиска! — взвыл я, схватив шкатулку.

— Приказывайте, господин! — пропела шкатулка. — Вы назвали нужные Слова.

— Шкатулка, превращай меня в человека каждый раз, как только я проснусь после волшебного сна и возьму тебя в лапы! И пусть так будет всегда, хоть пять тысяч лет! — подивился я уму Лиски, предвидевшей именно такой расклад.

Как выяснилось позже, игрушка сделала всё именно так. До мельчайших подробностей.

Когда я проснулся в очередной, неведомо какой раз — я увидел, что с потолка струится лучик света. Я легко обернулся в человека. Спрятал шкатулку и придумал, как буду её доставать. Потом взобрался по выросшим сталактитам наверх и после долгих трудов вылез на свет. Вид мой был ужасен. Граабр, царь волколаков, упал бы в обморок, увидев меня. Но волшебство работало, я восстал в прежнем виде.

Все долго молчали, заворожённые рассказом Коттина. Это был последний мирный вечер.

Сундук второй Доска семнадцатая

Через пару недель, ранним утром Коттин покинул Белозерск. Наконец-то появилось время, чтобы выяснить кое-что о Стине. Коттин кивнул на воротах сонным людям Аминты, спешно направился на запад.

Долго ли, коротко ли, ночуя без огня, вставая до зари, бывший Кот достиг памятного городка, где ещё недавно гостил воевода Чудес. Дозорные за частоколом увидали всадника издали, ворота дрогнули, начали открываться. Коттин несколько секунд недоумевал — мало ли по стране ездит одиноких странников в богатой одежде. Бывший Кот собрался, было, наказать торопливых стражников, как увидал, что кто-то выскользнул из приоткрытых ворот и бросился навстречу ему. Неужели Ари? Как он вырос за последнее время!

— Дядя Коттин! Дядя Коттин! — закричал мальчик, подбегая к всаднику, и обнял его за ногу в стремени. Коттин наклонился, подхватил Арианта за руки, рванул вверх, почуяв вес подростка, посадил впереди себя.

— Однако ты поправился на местных хлебах, — пошутил бывший Кот. — Небось, в ту пещеру теперь не пролезешь! Как ты здесь?

— Как сыр в масле, — почему-то грустно ответил мальчик. — Разве может быть мне плохо, если я теперь свой у нового князя?

— А что тогда дуешься? По своим соскучился?

— Я скучаю по тем временам, когда мы вместе гуляли, путешествовали…

— Вот оно что! Коль я тебя здесь встретил — не отвезти ли тебя в Чудово?

— Меня уже хотел забрать один булгарский купец. Но я спрятался — он сослался на приказ Мишны, а мы договаривались, что человек должен назвать твоё имя.

— Но ведь Бабай уехал до Вече! Как же Мишна могла приказывать ему? Ничего не понимаю. Ты не путаешь?

— Нет! Всё так и было.

— Тогда собирайся — ведь я прибыл!

Коттин еле удержал мальчика, рванувшегося бежать впереди коня — собирать нехитрые пожитки для очередного похода…

Обойдя с Яххой хозяйство, наскоро перекусив в избе ватрушек, Коттин свистнул мальчишку, велел конюху седлать ему смирную лошадку. Парень достиг возраста, когда ему пора передвигаться верхом.

Потом Яхха шепнул Коттину, что две недели назад дородный человек проехал лесом, один, торопясь и озираясь. По описаниям — похож на Папая.

Наконец-то, в этом вопросе наметилась определённость.

* * *

Ари ехал вслед за господином и думал, что путешествие на лошадке не в пример лучше, чем пеший переход Чудово — дом Никона, совершённый когда-то в компании Кота Баюна. Конная тропка вилась вдоль обрывистого берега реки, пели птицы, в кустах черёмухи заливалась иволга. Внезапно Коттин остановил коня, поднял правую руку. Ариант прислушался — впереди стучали копыта, слышались невнятные голоса, но он, ни одного слова не понял, как, ни старался.

Первым шёл старик, его длинные волосы ниспадали на дорожный плащ, сбоку на ремне висели гусли. Следом за ним — смуглый человек средних лет в чалме, с чёрной подстриженной бородкой и чёрными огненными глазами. За ним следовал ещё более смуглый человек, обожженный солнцем неведомых пустынь, похожий на стервятника — из-за орлиного носа, как скала, нависшего над курчавой бородой.

Коттин перегородил тропу, взявшись за рукоять меча. Старик поднял правую руку ладонью вперёд, показывая чистоту помыслов, натянул узду, остановив старую равнодушную лошадку.

— Я боярин Коттин, — приветствовал древний странник караванщиков. — Если вы не прочь устроить привал — буду рад преломить с вами хлеб.

Путники, каждый в соответствии с обычаями своего народа, поприветствовали Коттина, спешились, развязали походные мешки, Ари тут же побежал собирать хворост. Вскоре запылал костёр, обдавая огнём холодное жареное мясо, нанизанное на прутья. Мальчик сбегал к реке, набрал воды — в дороге домашними напитками никто не располагал.

Насытившись и опустошив кувшин, путники развязали пояса, начали неспешный разговор.

— Мне не раз говорили, что русы после смерти сжигают своих конунгов, так что мне очень хотелось познакомиться с этим обычаем. И вот до меня дошла весть о смерти выдающегося мужа из их числа, — неспешно начал рассказ молодой арабский гость, который по велению своего государя искал новые торговые пути. «Присматривал, и разведывал», — отметил про себя бывший Кот. Купец Ахмед Ибн-Фадлан, как он назвался, исходил многие славянские земли. После посещения Белозерска, он отправится в Булгар и далее, в полуденные страны. — Итак, конунга положили в могилу и накрыли настилом, там он лежал десять дней, пока не закончили шитьё похоронных одежд.

Вождь был богат и знатен, поэтому всё походное имущество русы собрали и поделили на три части, одну треть — для семьи, вторую треть на то, чтобы скроить посмертные одежды. Остальное продали и купили брагу и медовуху, которую пили днём и ночью, так что некоторые умирали, держа в руке кубок.

Когда же наступил день, когда сожгли покойного с его девушкой, я прибыл к реке, где находился корабль конунга. Он был вытащен на берег, вокруг него поставили помосты.

В середине корабля поставили шалаш из дерева и покрыли его кумачом. Потом соратники принесли к шалашу скамью, покрыли ее стегаными матрацами и византийской парчой, и подушками из той же византийской парчи. Пришла старуха, которую называют ангелом смерти. И я увидел, что она богатырка, здоровая, мрачная.

Когда все прибыли к могиле, то удалили землю с настила, извлекли конунга в покрывале, в котором он лежал. И я увидел, что вождь уже почернел от холода. Еще прежде они поместили с ним в могилу спиртное, какой-то плод и лютню. Теперь они всё это вынули. Конунг не завонял, и в нём ничего не изменилось, кроме цвета. Тогда они надели на него шаровары, гетры, сапоги, куртку, парчовый кафтан с пуговицами из золота, шапку из парчи с соболями, понесли в находящийся на корабле шалаш. Там соратники посадили покойного на стеганый матрац, подперли его подушками и принесли вино, фрукты, цветы и ароматические растения, положили перед ним. Принесли также хлеб, мясо и лук, а так же всё его оружие и разложили рядом. Затем взяли двух лошадей и гоняли их до тех пор, пока они не вспотели. Рассекли их мечами и бросили мясо на корабль. Привели так же двух коров, рассекли их и бросили туда же. Потом достали петуха и курицу, убили их и оставили у себя.

Собралось много мужчин с женщинами, играли на инструментах, каждый из родственников поставил свой шалаш поодаль, — купец посмотрел на Коттина, дескать, не соизволит ли боярин отослать юного родственника. Коттин подозвал Арианта, что-то шепнул — мальчик побежал с кувшином к реке, журчащей внизу.

— А девушка, которая должна быть убитой, разукрасившись, отправилась к шалашам родственников умершего, вошла в каждый, и там с ней сочетался хозяин шалаша и говорил громким голосом: «Скажи своему господину: „Право же, я совершил это из любви и дружбы к тебе“». И таким образом, к она прошла все шалаши, все с ней сочетались.

Когда же они с этим делом покончили, то, разрубив пополам собаку, бросили её внутрь корабля, также, отрезав голову петуху, бросили тушку и его голову справа и слева от корабля.

В пятницу, на закате, девушку привели к воротам. Она поставила ноги на ладони мужей, поднялась над воротами, произнесла какие-то слова на своем языке, после чего её опустили. Потом подняли её во второй раз, и она совершила подобное действие, как и в первый раз, затем в третий. Затем ей подали курицу, она отрезала ей голову и отшвырнула её. Они же взяли эту курицу и бросили её на корабль.

Итак, я спросил достопочтенного Мардуха, — купец кивнул в сторону смуглого спутника, — о её действиях, и он поведал мне: «Она сказала, когда ее подняли в первый раз: „Вот я вижу своего отца и свою мать“», — и сказала во второй раз: «Вот все мои умершие родственники, сидящие», — и сказала в третий раз: «Вот я вижу своего господина, сидящим в саду, а сад красив, зелен, и с ним мужи и отроки, и он зовет меня, так ведите же меня к нему».

Итак, они прошли с ней по направлению к кораблю. Она сняла два браслета, бывшие на ней, и отдала их старухе, называемой ангелом смерти. И ещё она сняла два ножных кольца и дала их двум девушкам, что всё время служили ей.

После этого родственники конунга, что сочетались с ней, сделали свои руки устланной дорогой для неё, чтобы девушка, поставив ноги на ладони их рук, прошла на корабль. Но они ещё не ввели её в шалаш. Пришли мужи, неся с собою щиты и палки, а ей подали кубок вина. Она же запела над ним и выпила его. И сказал мне достопочтенный Мардух, что она тем самым прощается со своими подругами. Потом ей был подан другой кубок, она же взяла его и долго тянула песню, в то время как старуха торопила её выпить его и войти в шалаш, в котором уже находился ее господин.

И я увидел, что она растерялась, захотела войти в шалаш, но всунула голову между ним и бортом корабля. Тогда старуха схватила её и впихнула в шалаш, и вошла вместе с ней, а мужи начали ударять палками по щитам, чтобы не был слышен её крик. Затем вошли в шалаш шесть мужей из числа родственников её господина, и все до одного сочетались с девушкой в присутствии умершего. Затем, как только они покончили с осуществлением своих прав любви, уложили её рядом с её господином. Двое схватили её за ноги, двое за руки, пришла старуха, наложила ей на шею веревку с расходящимися концами и дала её двум мужам, чтобы они тянули, и приступила к делу, имея в руке кинжал с широким лезвием. Итак, она начала втыкать его между её ребрами, в то время как оба мужа душили её веревкой, пока она не умерла.

Потом явился ближайший родственник умершего с факелом. Он пошел, пятясь задом, держа зажженною палку в руке и будучи голым, чтоб зажечь дерево, сложенное под кораблём. И взялся огонь за дрова, потом за корабль, потом за шалаш, и мужа, и девушку, и за всё, что в нём находилось. Подул ветер, большой, ужасающий, и усилилось пламя. Был рядом со мной некий муж из русов. Он сказал: «Право же, вы, арабы, глупы. Вы берете самого любимого вами из людей и самого уважаемого вами и оставляете его в прахе, и едят его насекомые и черви, а мы сжигаем его в мгновение ока, так что он немедленно входит в рай».

Не прошло и часа, как корабль, и дрова, и девушка, и господин превратились в золу, потом в мельчайший пепел.

Потом русы соорудили на месте корабля огромный курган и водрузили в середине его большое бревно, написали на нем имя покойного конунга, также имя царя всех русов, и затем удалились.

Араб закончил свой рассказ, все откинулись на мягкую хвою, разом заговорили.

— Наш народ хоронит покойников в домовинах, а вождям сооружает курганы, — промолвил Коттин.

— И словене привержены этим обычаям, — сказал молчаливый старик с гуслями. — Можете называть меня Бориславом, если это имя чем-то отличается от любого другого.

— Наш народ хоронит мёртвых в могилах, где они ждут трубный глас, после чего восстанут, — подал голос хазарин Мардух.

— Мы умерших хороним в песок пустыни, до захода солнца, как написано в святом Коране.

— Это потому, что из песка не соорудить курган, — язвительно заметил горбоносый представитель конкурирующей религии.

— Фараоны в сердце пустыни строили пирамиды, — заметил с усмешкой араб. — Ах, я и забыл — вы это помните на собственных шкурах.

— И где таки те фараоны? — вдруг расплылся в улыбке Мардух. — Где великий Вавилон и могучий Рим?

— Хватит вам спорить. Расскажи, лучше, что видел ты! — попросил Коттин.

— Шли мы в Корсунь, что стоит на Понте Эвксинском. С нами был каган русов — Фарлаф.

Там были многие благородные русы. Храпели, упившись, Верьмуд, Ингельд, Лидуль и Руалд — настоящие воины. На краю матраца боролись хмельные Труан, Фарлов, Стемид и Фост. А вон — загнали девку почти на мачту — это цвет дружины: Ивор, Улеб, Фруди и Шихберн. Люди всё достойные — даже как-то раз подписали Договор русов с императором Восточного Рима о торговле.

Я до сих пор с ужасом вспоминаю, как мы проходили страшные пороги на Днепре. Первый порог — на языке руси называемый Сьюппи, по-славянски же «Не спи», был ужасен. Вода чудовищно гремела, с обеих сторон высоко поднимались берега, по течению торчали острые скалы. Дружинники вышли на берег, разделись донага, залезли в воду, поволокли на верёвках ладьи и драккар, отталкиваясь шестами от камней и скал. Второй порог Айфорс, у славян — «Островок» был преодолён точно так же. Третий порог — Гелландрия — по-славянски «Шум порога», преодолевался легче, а может быть, уже сказывался навык лазить голышом в реку.

Четвёртый порог был огромен, звали его Льянди, по-славянски же, почему-то «Неясыть», видимо, из-за огромного количества речных пеликанов. Здесь причалили к берегу, разгрузили ладьи, на рабов надели цепи, выставили стражу — в скалах всегда сидели разбойники, которых славяне зовут печенегами. Под вопли пеликанов, орущих на скалистых островках посреди реки, ладьи вытащили на берег, протащили на плечах шесть вёрст, драккар катили на брёвнах, волоком, иного пути на этом участке реки не было. Затем всё загрузили, пошли к пятому порогу, который зовётся Бёрафорс, что значит «Волнобой». Здесь на реке имеется большая заводь — опять ныряли в Днепр голышом, тащили ладьи вдоль берега. Шестой порог Олмфорс — «Вертящийся», и седьмой Струкун — «Внезапный» на славянском языке, показались досадной неизбежностью.

Сколько натерпелись, пока выплыли на речную ширь — это надо ещё уметь рассказать…

— Ну, ведь рассказал, — улыбнулся Коттин. — Я тоже бывал на тех порогах…

— Гусляр, спой нам про старину! — Коттин дипломатически перевёл беседу в другое русло, не назвав старика предложенным именем.

Подтянув струны, Борислав, так его звали, запел про времена, когда из лесов выходили богатыри, боги являлись по зову могучих волшебников, участвовали в битвах людей, а слова честь и, правда, ещё не были отвлечёнными понятиями…

— Всем известно, что у нас, гипербореев, было шесть царств — великих и бескрайних, и каждое царство стояло по тысяче лет! После падения, враги торжествовали и пели хвалебные песни победителей, но, словно птица Феникс, новое царство восставало из пепла, ещё шире и могуче, от края земли и до края…

Все замерли, вцепившись в куски мяса — сок и кровь капали на траву. Ариант словно уснул с открытыми глазами — перед ним восставали картины прошлого — герои, цари, боги.

— В незапамятные времена, сыны богов — арии, создали на берегу неведомого моря Ариану древнюю. На золотом троне в Аркаиме — столице мира, сидел царь ариев. Тогда родился первый пророк людей — Зороастр, и народы потекли, заселяя пустой мир. В цветущих степях Азии, там, где сейчас лежат раскалённые пустыни, была создана Артания. И как брат-близнец — в ковылях Степи, до самой границы Древнего Леса — Славия. Потомки ариев боролись и мирились, сливались в единое государство и раскалывались, смешивались с детьми степей и народами Тура, пока мир не изменился. Народы опять пришли в движение — начался Великий поход на юг.

Третье царство было создано в войне с тёмнокожими людьми. В той стране поклонялись миллиону богов — и боги часто вмешивались в жизнь людей. Царство назвали Индией. Постепенно Индия раздробилась на множество государств — в каждом сидел царь или раджа. Боги и пророки учили своих сторонников, закрома были полны, золото и драгоценности текли рекой. Всё это неизбежно привело к войне царей — самой великой битве в истории людей. Тогда реки крови покрыли землю, сто царей погибло — было использовано оружие богов — огненные стрелы, летающие лодки — виманы.

Остатки народа, ушли в страну, которую назвали Новая Ариана, или Иран. Местные жители называют её Персией. История Персов была записана на свитки, дошедшие до наших дней. Там же была написана Авеста — священная книга ариев. Из Арианы выплёскивались многие народы — шли покорять земли, создавать молодые государства. Первыми ушли дойчи — в леса кельтских друидов, потом асы — в новую столицу Асгард, на Кавказ.

Наконец, племя кимров покинуло родину и двинулось в степи Борисфена. Там было создано новое, четвёртое царство — Киммерия. И сейчас под степными травами Курской земли лежат развалины Экзампея.

Однако и киммерийцы пали под мечами завоевателей. Пришли скифы, состоящие из сотен народов, и создали Царскую Скифию. Со временем, из неё выделилась Борусь — это словене и чудь, ушедшие в леса. Борусь же в свою очередь раскололась на Великую Пермь и Словенское царство. И теперь настают последние дни. Все царства пали. Вся доблесть и геройство ушли в землю с кровью, и царской крови более нет.

— Идите сюда! Господин Коттин! — раздался громкий крик Арианта. Мальчишка любил собирать грибы, малину с куста…

Коттин схватился за меч, но голос мальчишки не был испуганным — значит, Ари попалась какая-то диковинная находка. — «Что там такое? Ах, да — в древности река была полноводнее — дорога пролегала выше. Неужели что-то сохранилось?» — Коттин поднялся, задвинув меч в ножны. Все, включая Борислава, поднялись, направились вверх по крутому склону.

— А ведь это древняя дорога, — промолвил поражённый гусляр. — А я думал, что знаю все тропы в здешних краях.

— Причём, дорога шириной в две повозки. И очень, очень старая. Этим соснам лет по триста-четыреста.

— И веками ею не пользовались… Протоптали конную тропку ближе к реке.

— Я тут что-то нашёл! — из глубины ельника крикнул розовощёкий Ари.

Коттин вынул меч, раздвинул густые ветви — в нише скалы стоял покрытый мхом камень, похожий на стелу. Повелев Арианту вылезти из зарослей, Коттин обрубил ветки, распинал их по сторонам — на камень, размером с человеческий рост, упал солнечный свет.

— Это дело человеческих рук, — заметил Мардух.

— Но не памятник, — пробормотал Борислав.

— Это дорожный знак, — сказал Коттин, спрятав меч, и принялся обдирать толстый слой мха.

По мере того, как мох, вросший в камень, отпадал кусками, освобождая серую поверхность, становилось ясно, что это действительно знак. Коттин заметил, что на поверхность камня нанесены значки.

— Это черты чуди? — спросил любопытный Ариант.

— Это резы словен, — ответил Коттин, заметив, как вскинулся старый гусляр.

— Господин Коттин, ты сможешь прочитать? — не унимался мальчишка.

— Кто у нас тут представитель Словенска? — проворчал бывший Кот. — Ну, как, Борислав, прочитаешь?

Гусляр долго водил рукой по горизонтальным линиям, морщил лоб, шевелил губами, трепал волосы, чесал затылок.

— Забыл? — поинтересовался Коттин.

— Я видел резы и в свитках, и на бересте. Даже пару книг видел, составленных из листов и сшитых, чтоб не растерялись. Но там было написано эллинскими буквами… ромейскими.

— Ладно, уж, давай я попробую.

— Откуда… — начал, было, Борислав, но Коттин резко оборвал:

— Не всё боярствовал, случалось и библиотеку посещать, — оставив с открытым ртом не только гусляра, но и непонятного Коттину хазарина.

Минут пять древний странник всматривался в камень, царапал ногтем пятнышки земли, наконец, улыбаясь, повернулся.

— Пляши, Борислав. Надпись точно словенская, старинная.

— Прочитай, ради богов, — гусляр повалился на колени, бледный, руки его дрожали.

— Читаю, слушай… — выдержав паузу, Коттин начал медленно читать:

Когда я шёл войной на Вы,

Играя прядью русою,

Чтоб захватить мечом войны

Страну и злато Бусово —

Играли жемчугом в волнах,

И пели девы готские.

Корсунь и Понта берега

Не знали плач сиротский!

Как белый волк я наскочил,

Взяв на копьё Тавриду,

И кровью готской окропил

Тамарх и Меотиду.

Потом ушёл в свои леса,

Угнав огромный плен.

Я, Свеаборг, Боруси царь,

И властелин словен.

— Времена легендарного Буса… поход на Тавриду, — шептал гусляр. — Теперь ясно, что и Таврида принадлежит словенам. И этот дорожный знак… Наши права… надо к царю Гороху…

— Пять веков назад, — авторитетно заявил Коттин.

— Нам пора идти! — вдруг заторопился Борислав. — Дорога долгая, солнце высоко. Пора.

— Пора, так пора! — согласился бывший Кот, что-то царапая кинжалом на бересте. — Скатертью дорога! Поклон Князю белозерскому от его верного слуги! Господа, — обратился Коттин к восточным гостям. — Прошу на пару слов!

Когда араб и хазарин подошли к Коттину, он велел перевести Ахмеду следующее:

— Когда поклонишься господину Белозерска, подай ему этот берестяной свиток. Князь должен его прочитать, непременно сам, и передать Аминте. Сослужишь службу?

— Сослужу, господин. Всё сделаю, как ты велел. — Сказал на арабском Ахмед, и, выслушав перевод, попросил, — Мне нужен проводник до Булгара.

— Аминта даст тебе проводника. После того, как прочитает текст.

Ахмед поклонился и присоединился к быстро собиравшемуся Бориславу.

Затем Коттин подозвал Мардуха:

— Я знаю, что ты везёшь послание княгине. Как боярин и верный слуга своего князя, я должен быть в курсе событий. Попрошу предоставить свиток.

— Но, господин! Это всего лишь письмо! Я не посол от кагана!

— Тем более.

— Но это частное письмо от возможных родственников, молящих Б-га, чтоб ваша княгиня оказалась пропавшей принцессой!

— Как интересно! Принцесса Хазарии на троне Великой Перми? Давай сюда!

— Но это частная переписка! — взвизгнул Мардух.

— Я очень любопытен, — повысил голос Коттин, вытрясая мешки хазарина и присматриваясь к его карманам.

— На, бери! Тирания! — возмутился Мардух, подавая тонкий свиток из драгоценного папируса.

Коттин выхватил документ, порвал нить, наморщив лоб, забормотал:

— Так… кривой палец на ручке… родинка с монету на щеке…

— Ты… знаешь наш древний язык? — изумился хазарин. Поначалу он, конечно, хотел возопить по поводу порванной нити, но чтение Коттином письма выбило его из колеи.

— О, драгоценности Фригг! — вдруг обрадовался странный боярин, помянув имя какой-то северной богини. — Намечается интересная игра! Кое-кто поставил не на ту лошадку!

— Хорошие новости? — проницательно спросил иудей.

— Интриги двора! — отмахнулся бывший Кот. — А для тебя плохие новости — Великая княгиня не соответствует описанию. Ах, да! — обратился Коттин к помрачневшему Мардуху, уронившему нить с красной печатью на траву. — Скажешь, что письмо прочитал боярин Коттин. Можете продолжать свой путь, господа!

На следующий день незаметный человек в тёмном плаще, с чёрными проницательными глазами и хитрой усмешкой, не сходящей с уст, поднял печать из травы, повертел её в руках, рассмеялся. Доверенный человек Кагана Хазарии, советник трона по иноземным делам левит Берл, выбросил печать в речку, которую только что перешёл, постоял, наслаждаясь пением соловья, и продолжил путь в столицу варваров, неся истинное послание Принцессе Мишне. Давным-давно Берл видел маленькую принцессу, и надеялся узнать её — приметы сохранились в его памяти. Одна верная женщина уже опознала Мишну, теперь должен удостовериться мужчина, слуга самого Кагана.

В случае невероятного спасения Мишны открывались фантастические перспективы. Когда держава от снегов Севера до гор Кавказа будет создана — поход на юг, освобождение от сарацин священного Иерусалима. Израиль, находящийся в Рассеянии восемь веков, восстанет из пепла! «Встретимся в Иерусалиме!», — так говорят при прощании иудеи всего мира!

Только бы всё связалось. Этот Коттин, по донесениям — опасный интриган, выдающий себя за древнего полубога — промчался в сторону Словенска. И то хорошо, одним врагом в стольном граде меньше. Надо спешить!

* * *

Всё началось с незначительной драки на рынке. Даже никого до смерти не убили. Из-за земляники или из-за соли — Папай позабыл. Не дело паму такие мелочи помнить — но, драку раздули до целой войны, до похода на саамов. Теперь его дело — не попасть под горячую руку больших людей, да ещё в неспокойные времена. Повесят на воротах. Отсидеться надо. А уж потом, если вдруг спросят, отпереться или что-нибудь придумать. А земляки подтвердят. Можно даже и богов приплести…

Нет, не поверят. И боги молчат. С другой стороны — он сам, своими глазами видел древнего Кота Баюна. Ой, страшно. Может, взять молодую жену, да бежать в Словенск? Дескать — в стране раздрай, закона нет…

Вот уж и перелески знакомые, к вечеру будет в родное Чудово. Хорошо бежит конь, не смотря на то, что выдался долгий путь. Обойти стороной все городки, все селения, остерегаться путников на тропах, прятаться в стогах, ночевать под кустом, без огня — никто не должен был видеть Папая. Потом надо сказать — вовсе не был в Белозерске. Болел. Да хоть собачьей чумкой. А кто видел — тот обознался. Всякое бывает — говорят, в мире непременно где-нибудь ходит твой двойник. Хоть глаза протри — не отличишь.

С такими невесёлыми думами пам Папай приближался к деревне. Затылком чуял — страшный Кот где-то рядом, может быть, прямо сейчас догонит, схватит рыжей лапой. Волосы шевелились от таких мыслей, ночью не мог смотреть на Луну. Да ещё рядом с Чудово какая-то нежить завелась. Не надо было уезжать! С другой стороны — Ярви присмотрит за хозяйством. Клялся на мече когда-то… Вот и стога пошли — свои, с чужих деревень тут не косят. Скоро, скоро родной дом.

* * *

Ярви возлежал на сундуке, рассматривая новые сапоги — остроносые, шитые по мерке (каждый на свою ногу, не как у мужиков), с блестящей пряжкой на ремешке. Полдень ещё не миновал, но жара стояла страшная, пришлось распустить пояс. Все бабы, полив с утра сухие огороды, прихватив детей, отправились в близлежащие пролески за ягодами — поспела земляника, подходила черника, пошли и грибы — крепкие боровики, маслята. По домам сидели старики — рукодельничали, кто не ослеп, да девчонки-няньки с грудничками.

По щеке медленно стекала капля пота, щекотала кожу. Душно. Яд, уже давным-давно поразивший кровь и оживающий по ночам, в мёртвом свете Луны, медленно тёк по жилам, будоражил воображение, рисовал кровью сладкие картины. Ярви давно заметил — когда он возлежал, с какой-нить весёлой вдовушкой, или грезил — мутная тьма, растворившаяся в крови, начинала медленно, но опасно бурлить. Этого Ярви пугался, приходилось замирать, вводя женский пол в недоумение, ждать, пока нездоровое возбуждение утихнет…

— Эй, Струк! Принеси квасу!

Тишина. Негодный мальчишка где-то лазит. Небось, пакостит по мелочи соседям. И чего его Папай пригрел? С другой стороны — родня. Свой. Сколько ему? Уже двенадцать? Скоро начнёт по девкам гулять…

— Где тебя леший носит? Квасу принеси!

Скрипнула половица, или ступенька — не поймёшь сразу, с подпола высунулась паскудно улыбающаяся рожица. Вот разъелся, скоро в подпол не пролезет! Ярви захотел швырнуть сапог — не сильно, любя, но лень гнуть ногу, снимать, кряхтеть.

— Ты чего лыбишься, как кот на сметану? Зачем в подвал лазил?

— Да я сальца… Жара, всё в подпол попрятали.

— Принеси жбан холодного квасу, да убирайся. Нечего по дому шнырять! Найди себе дело!

— Ну да, ну да, — захихикал Струк, ехидно усмехаясь и быстро ныряя вниз, — это кто тут кот и кто сметана…

— Вот, чума! Язык отрежу! Мал ещё старших судить…

Каков племянничек. Наглый, как варяжский купец. Что-то подсмотрел. Надо его поймать и высечь до полусмерти. Нет, так ещё хуже будет. Надо ему ногату посулить. И в Словенск с собой взять. И ещё пусть поклянётся… И ещё…

Выпив квасу и закрыв дверь на засов, Ярви подошёл к окну, выглянул на двор. Племянник удалялся по направлению к реке. Слава богам! Ярви задёрнул занавеску, потянулся, тихо, не дыша, подошёл к лестнице, прислушался — Пина, жена Папая, что-то напевала, ходила по светлице. Как она там сидит? Наверху от жары мухи дохнут! Ничего, долго не высидит, скоро спустится…

Что-то тенью прошло перед закрытыми глазами, скрипнула половица — совсем рядом, кто-то вздохнул. Ярви подскочил, открыл глаза. Вот ведь, задремал!

Рядом с сундуком молча, стояла Пина, смотрела на старшину странным взглядом. Юбки нет, ночная рубаха торчит из-под косо надетого дорогого заморского сарафана, груди болтаются спелыми плодами. На губах застыла улыбка. Ярви даже заробел, хотя мысленно уже множество, раз раздел и обласкал жену хозяина.

— Ты чего? — хрипло спросил он, пытаясь рассмеяться. — Напугала меня — подкралась незаметно…

— Помоги перину в чулан перетащить. Ночью не спала — комары заели, днём — жара. Голова трещит.

— Помогу, как не помочь, — у Ярви даже затряслись руки. — В какой чулан-то? В нижний, где подпол? Там прохладно…

— Давай, туда…

Перина была доставлена в чулан в мгновение ока — во всяком случае, так показалось возбуждённому мужчине. Свет пробивался сверху — сквозь щели половиц — толстых, добротно отёсанных и выровненных топорами.

Возле ложа, на которое водрузили перину, стоял бочонок вина, на крючьях висели истекающие жиром шматы сала — один был начат, в нескольких местах обкромсан.

— Налей бражки, старшина, — равнодушно промолвила странная женщина. — Она холодная. В такую-то жару…

Пока Ярви усиленно думал, кому было предложено выпить — ему, или ей, или обоим, и что из этого последует, если что-то действительно последует… Короче, пока Ярви наливал кружки, Пина принялась взбивать перину.

Когда мужчина повернулся, то открывшийся вид на голую женскую спину ввёл его в столбняк. Минуту он лихорадочно думал — что делать? Поставить кружки на пол и пустить в ход руки, или окликнуть Пину, дескать, питьё подано. А если позвать — вдруг она возьмёт кружку, выпьет, захохочет и выпроводит его? Наконец, он принял решение — вонзился в кружку, и пил, пил, пока не уставился в потолок — красный напиток тёк по усам на грудь. Когда он оторвался от питья, то увидел, что Пина повернулась. Опьянённый Ярви одурел от увиденного, скинул рубаху, полез на женщину, лихорадочно развязывая непослушный пояс штанов…

Но что происходит с его глазами? Почему свет, пробивающийся сквозь щели, стал кровавым? Почему жена пама в ужасе уставилась на его лицо?

Ярви поднял руку, чтобы потрогать нос — и его пронзила ужасная боль. Рука перекрутилась и задрожала — из неё лезли когти, шерсть. Клыки прокусили губу, солёная кровь вытравила остаток разума…

Последнее, что он воспринял — женский вопль: «Глаза, глаза-то как угли…» и потом — визг, стоны, визг…

Последнюю версту у Папая почему-то закололо сердце, заломило в груди. Он понукнул коня и, подумав, слегка поддал ногами. Так, галопом он и ворвался в селение — был разгар работ, только пара старух заметила его стремительный бег — поклонились. Мало ли зачем так скачет хозяин? Не наше дело. Конечно, интересно — но с другой стороны, а ну как рассерчает?

В этот момент послышался визг. Нехороший, не как в играх девок с парнями. Визг убиваемой женщины.

Сердце пама дало перебой, лицо побелело, он слетел с коня, оглянулся — на дворе никого нет. Ворота открыты. Велел же ставить на воротах людей — за конюшней смотреть! Папай орлом взлетел по лестнице, ткнулся в дверь — закрыто изнутри. Прилип ухом — внизу кто-то бормотал — не по-нашему, страшно, с завыванием. Опять слабый стон, женский визг, потом вопль. Волосы у Папая встали дыбом, он с разворота вышиб дверь, влетел внутрь прихожей. Звуки доносились из погреба.

Папай схватил меч, несмотря на грузность и дородность, прыгнул в подпол, не касаясь ступеней. То, что он увидел, приглядевшись, ошеломило его. Самое же страшное было — горящие глаза и улыбка. Скорее, не улыбка человека, а ухмылка волколака. Папай хотел воздеть меч — но рука предательски упала. Он начал было читать заклинание, вызывающее светлых богов, но вспомнил, что они молчат, и окончательно потерял веру. Сердце его дало ещё один сбой, замолчало… трепыхнулось. Оборотень на кривых вывернутых ногах сделал шаг по направлению к мужчине. Пам стукнул себя в грудь… захрипел… хотел вонзить меч в проклятого зверя — всё-таки он пролез в селение, сделал шаг и упал.

Сколько крови? Кто её пролил? Ступенька… ещё одна… чей-то труп…

Существо с окровавленной мордой, постепенно превращающейся в человеческое лицо, в лопнувшей рубахе, выползло на свет. На дрожащих ногах человек подошёл к бочонку с водой, сунул в воду руки, умылся. Вода окровавилась. По телу пробежала судорога — острая, ломающая кости. Мужчина застонал — лапы окончательно превратились в руки, когти исчезли, шерсть пропала, как и не было. В глазах Ярви зажглась искра разума — человеческого, но извращённого, звериного, хитрого. Метнувшись к окну, он осторожно выглянул из-за занавески — на дворе никого, за воротами на скамье у ближайшего дома старухи перебирают пух, отделяют от пера. Бездельник Струк где-то болтается, наверное, на реке — купается, за девками подглядывает.

Ярви взлетел на второй поверх, перевернул плетёные баульчики, корзиночки, деревянные ящички, увидел кожаный кошель с рубинами, подаренными проклятым Котом Баюном. Схватил кошель, повесил на шею — решение было принято. После того что случилось — бежать! И не в человеческом облике, а волком — прямо к господину, к царю волколаков Граабру. Откупится ли он камнями за свою вину? Всё-таки чакра — оружие волшебное, но уж очень древнее, почти потерявшее силу. А кольцо он упустил. Всё Кот — русалку спас, его, Ярви, ранил…

Вдруг его охватил пьяный восторг — он сумел обернуться днём, без полной Луны — впервые после укуса. Ах, какое счастье, что он, простой памов родич, попёрся ночью в лес, искать цвет папоротника. Когда он бродил по ночному лесу — кто-то выпрыгнул из тьмы, повалил на землю. Ярви увидел красные глаза нечеловека, блестящие клыки. Потом укус, адская боль.

Долго ничего не происходило, и Ярви уже стал думать, что всё обошлось, но в майское полнолуние оно пришло… А потом в лес явился Граабр и Ярви присягнул ему, стал выполнять поручения…

Дикий восторг утих, осталось удовлетворение. Сладкая Пина, будоражащая его воображение, наконец-то досталась ему, целиком. Ярви заглянул в погреб — на лавке лежала растерзанная плоть женщины. Пам Папай лежал с мечом посреди подпола. Удовлетворённо ухмыльнувшись — теперь ему можно делать всё, что угодно, теперь ему людишки не указ, Ярви высек огонь, зажёг факел, хранящийся в прихожей. Бросил его в подвал, побежал наверх — скоро дом запылает — лето жаркое, дерево просохло. Оглядел селение сверху на все стороны — бежать надо через памов огород, в лес. И вдруг ставшие более чуткими, чем у человека уши, услышали конский топот. Ярви вгляделся — точно! Проклятый Кот-оборотень! И с ним ещё кто-то! На грани паники беглец прыгнул на грядки, растянулся, пропахав лицом землю и помяв нежную зелень моркови, перемахнул через плетень, повалив черепаны…

Метнулся по тропе в лес и налетел на бездельника Струка. У парня от страха побледнело веснушчатое лицо, затряслись губы. Ярви мельком взглянул на свою рубаху — кровь, какие-то ошмётки, опять кровь…

— Это красное вино! — гаркнул он на племянника. — У хозяина пожар! Я бегу в Словенск, потому как я… все меня обвинят!

Струк пустил струйку, намочил рубаху. Когда страшный, как волк, и явно сумасшедший дядька Ярви убежал, мальчик заплакал, полез со страха на сеновал…

За полем показались избы, с трёх сторон окружённые лесом, над ними Коттин увидел столб дыма, почуял запах гари. Ари, ни на шаг, не отстающий от бывшего Кота, тоже заметил дым:

— Никак у пама баню топят. Почему ж так много копоти?

— А не пожар ли? — встревожился Коттин и погнал коня к селению.

По селу бежали бабы с вёдрами, в лесу закричали девочки, ходившие со Стиной по ягоды, побежали по грядкам. От колодца-журавля встали цепочкой — передавали вёдра, старики поливали стену дома — из щелей меж огромных брёвен струился дым, наконец, полыхнуло из окон, что были выше самого высокого человека — дом занялся снизу.

— Где пам Папай? — грозно закричал Коттин, придерживая коня.

Видя богато одетого человека, не иначе боярина, народ остановился, старики сняли шапки.

— В доме он, господин! — визгливым голосом закричала бабка Козиха (оклемалась по весне, не померла пока). Все повернулись к ней, зашептались — никто приезда Пама не видел. — Только что приехал, а тут на тебе — такое горе!

— Что встали, заливай! — Коттин соскочил с коня, побежал к колодцу, отодвинул хилого деда, стал черпать воду. В доме снова полыхнуло — теперь горел второй поверх — лето выдалось сухое, знойное, высохшие брёвна горели весело, стреляли углями, трещали. Старики с водой не могли подобраться к стенам, но и ослушаться не смели — плескали воду издали.

— Где ведьма? — спросил Коттин помогающего ему деда. — Матушка Стина дома?

— Вон они бегут! — на памов двор вбежала женщина с девочками-подростками.

— Стина, не узнаёшь? — крикнул боярин колдунье. Та остановилась, всмотрелась в Коттина, на лице её отразилось непонимание, потом она приподняла бровь — задумалась.

— Я ж обещал к тебе заскочить! Помнишь курочку?

Ведьма дёрнулась, щёки её покраснели, поклонилась, опустившись на одно колено.

— Будь здрав, господин! Куда путь держишь?

— Никому ничего не говори! Сейчас пойдём в дом — тут уже ничего не потушить. Будем думу думать — много чего произошло за это время. Мне покойный волхв сказал кое-что… Ты его дочь?

— Пойдёмте, господин, отдохните с дороги! Ой, минутку… позвольте? — Стина увидела трёх подростков, мальчика и двух девочек, Снежку и Снурку. Коттин, обескураженный тем, что ведьма ушла от вопроса, кивнул. Женщина не просто пошла к детям, а побежала, подивив Коттина — не иначе признала Арианта, только, что с того? Потом могла допросить…

От перелеска бежали кузнецы с подмастерьями, с другой стороны сборщики живицы и рыбари с сетями на плечах. Дым, застилавший полнеба, посветлел, раскалился — сквозь него пробивалось солнце, колыхалось, как на волнах в потоках горячего воздуха.

Ариант соскочил с лошадки, бросился помогать. Когда девки, побросав туеса с ягодами, вбежали на двор, он стал высматривать сестёр. Увидел, подошёл важно — в дорогой одёжке, сапожках. Сёстры его заметили тоже, подбежали, смущаясь дорогим нарядом — потом взвизгнули, полезли обниматься.

— А у нас мамка новая…

— А батя в лесу с братьями…

— А я в городе был… князей видел! Даже в узилище сидел!

Девочки ахали, боялись за брата, одновременно гордясь, что Ари теперь при боярине.

— Ты, уж, братец, с нами теперь, видать, не останешься! Боярин то в Словенск едет?

— Ну, он мне почему-то не доложил! — пошутил Ари, с замиранием сердца страшась выдать тайну Коттина и опасаясь что-нибудь брякнуть про давнюю ночную игру, и их путешествие с Котом Баюном.

— Купи мне на торжке перстенёк, братец! — липла Снурка. — Я уж скоро большая буду!

— А мне платок, чёрный, с цветами, — вторила ей беленькая Снежка.

— Вот мы с боярином поедем в Словенск — куплю, не сомневайтесь! — важничал Ари.

— Когда вас ждать-то? По осени?

— Не знаю — как все дела боярин сделает — тогда и вернёмся! Если мы нынче уедем — бате поклон передайте. Скажите — Ариант при большом человеке служит. Я ему тоже подарочек привезу!

Только Ари повернулся бежать к Коттину — увидел Стину. Женщина обняла всех троих, крепко прижала к себе, потом взъерошила белые вихры мальчика:

— Живой! Я уж не чаяла увидеть!

Дом провалился внутрь, прогорел, однако вековые брёвна догорали медленно — их поливали, пытались раскатать, но стены не поддавались — и все плюнули, остановились. Чумазый Коттин в дорогом кафтане заорал, что пусть догорит, утром зальём, брёвна разберём, проведём следствие. Не мужик, какой — пам погиб, с женой. Кто-то удивлённо восклицал, ахал, ему шептал на уши, что Папай прибыл днём, и тут же случился пожар — не иначе преступление, или вражья сила в селе — короче, дело тёмное. Сторожить пожарище оставили мужиков, притащили им каши, кусок оленины, пару печёных сазанов. Зажгли костёр (готовить еду на пожарище нельзя — чай, не печенеги какие), мечи и копья сложили в кучу — чтоб всё было под рукой.

Вечером бабам было велено лечь с ножом под подушкой, с мечом под одеялом. Мужики не ложились вовсе, ходили проверять свои избы, сидели на дворе ведьмы — Коттин вызывал то одного, то другого. Бывший Кот пытался воссоздать события — но пока не всё складывалось. Ари сидел со Стиной за занавеской — ел ватрушки с вареньем, что-то тихо говорил ведьме. «Пусть говорит, — решил Коттин. — Ребёнок он и есть ребёнок — представит матушке детскую версию. А потом она придёт задавать вопросы мне. Я ей отвечу, как смогу. Сам задам вопросы. И тут она не отвертится — придётся ей говорить правду».

Однако чмоканье и чавканье Арианта навели Коттина на более прозаическую мысль — народу в избе не уменьшалось, хотя уже был поздний вечер, но ужин почему-то никто не нёс. Пришлось кликнуть Стину, пошептать ей на ухо. Ведьма выскочила на двор, сказала мужикам пару слов — через минуту дети, пребывающие возле взрослых, разбежались по домам — звать мамок и сестёр. Вскоре очаг пылал, тесто месилось, на дворе соорудили вертел, разделывали тушу свиньи — рубили на колоде ровными кусками мясо, чтоб быстрее. Тащили сметану, карасей, готовые хлеба, кто-то притащил крынку медовухи — Коттин отослал, дескать, не до того. После этого все прониклись важностью и опасностью текущего момента.

Пока древний странник насыщался, к нему неслышно подошла Стина, тихо спросила:

— Как завершишь тут, поедешь в Словенск?

— С чего ты взяла?

— А куда же ты ехал? — удивилась Стина. — Не в Чудово же? Ты ж не мог знать заранее о Папае…

— С мальчишкой поговорила? — увильнул от ответа Коттин. — Умный мальчик… его должны были привезти раньше, но он убёг. Кстати, Кстати, он вхож до князя, — равнодушно добавил Коттин. Стина высоко подняла бровь — замечание было в высшей мере странное. Поговорить с Котом стало для ведьмы насущной необходимостью — иначе она просто умрёт от любопытства, ведь рассказ мальчика грешил несоответствиями и провалами. — На дворе стоит Скилур, — продолжил Коттин. — Отведи Ариана к нему, пусть ночует в родном доме — может больше не придётся…

Стина взяла мальчика за плечо, подвела к охотнику, что-то сказала, оглядываясь на окно, откуда подсматривал Коттин. Скилур неловко приобнял сына, погладил заскорузлой ладонью по голове, молчал, не зная, что сказать. Потом наклонился, поцеловал Ари в щеку, что-то зашептал — слова нашлись. Посмотрел на ведьму — та кивнула. Повёл блудного сына домой, сказать новой жене, чтоб постелила лавку, не обидела…

Зажгли факела, Коттин вышел на крыльцо — на дворе Стины собрались все мужики, что не ушли на промыслы.

— Что приуныли? — закричал боярин, а может, и выше того — кто-то вызнал, что Коттин стоит за спиной самого князя.

— Что делать-то, господин? — по толпе прошло шевеление, огонь освещал людей, вымазанных в саже, и от того ещё невыносимее белели чудские глаза.

— Нежити испугались? — усмехнулся бывший Кот, и почти все инстинктивно сложили пальцы в сакральный оберег. — Нечего её бояться! Мы, люди, живы — а она уже нет. А ту, что бродит по лесам — так мы её на вилы.

Мужики смотрели недоверчиво, боялись — но боярин был прост, неспесив, ни как иные — проедут зимой в санках, из-под собольей шапки видны только надменные щёки, да высоко задранный нос. Даже и не взглянут — не то, что слово промолвят. А этот — эвон!

— Не ваши ли жёны вышивают на рубахах красным по белому оленей? Не под мировым ли древом пасутся они на небе? Это образ Дьяуса — древнего бога небесного света. Чего вам бояться?

— Так Дьяус на небе, да, небось, спит по ночам-то, — кто-то проговорил почти, что рыдающим голосом.

— На небе Дьяус, а у тебя яус! — хохотнул Коттин.

— Что? Что это? — завертели головами мужики, кто-то догадался, ржанул, как конь.

— То на первоязыке, — поведал древний странник. — Похоже, правда? Яйца у тебя есть, а рыдаешь, как баба! — вдруг заорал боярин.

Все заулыбались, стали посматривать друг на друга — кто это тут боится?

— Значит, так. Пожарище завтра прольём водой и раскатаем по бревнышку. Если трупы не сгорели — вытаскивайте, несите сюда, на двор. Сейчас разбейтесь по двое — обойдите все дома, загляните во все чуланы, сени, во все собачьи будки! Потом по четверо — обыщите все сеновалы, амбары, овины и конюшни! Потом так же по четверо сядьте вокруг деревни на огородах, зажгите огни. Оружие, какое есть, сложите рядом. Так и сидите вокруг деревни — не спите, посматривайте. Эй, кузнецы, есть вы тут? Спасибо за латы и мечи! Оплата серебром, как говорили. Если новое наковали — несите сюда десяток мечей.

Тут же всё пришло в движение, огни факелов разбрелись по селению — слава небесам, что подсунули этого боярина вовремя. А то б и не знали — что делать-то! Только старик Зензевей долго присматривался к Коттину — тот или не тот, кого в лесу встретил, но решил промолчать. Не время баламутить…

— Господа чудь, прошу нести службу верно, глаз не смыкать! Меняйтесь, как уговоритесь! За лесной нежитью должок. А я долгов не прощаю.

Если что — я сплю в этой избе. Без дела не беспокоить, — проворчал Коттин, чем вызвал оживление на неумытых рожах.

Стина сидела за столом, вышивала платок. Свеча не затрещала, хотя в дом вошёл не совсем человек. Напряжённые плечи женщины опали, она улыбнулась:

— Не желаете ли сметаны?

— Сметаны? Желаю. А как же! Почему ж мне не пожелать сметаны? — игриво произнёс боярин.

— А кружку эллинского вина?

— На коне с утра — ещё свалюсь…

— С кружечки?

— Мне одной много, а десяти — мало…

— Какой вы чудной… Кот, — зажеманилась ведьма.

— Какой уж есть, — промурлыкал боярин, задёргивая занавески от многочисленных любопытных лиц, прильнувших к прозрачным пузырям.

— Так уж, выпейте!

— Только с вами, одному никак! — Коттина приобнял Стину за талию, потом его рука спустилась ниже и замерла.

— Да уж если только вместе, я его и не пробовала, — улыбнулась ведьма, чувствуя, как придвинулась к древнему оборотню. Потом прижалась. Но это она сделала не сама — это вторая рука Коттина виновата. Вон как крепко обнимает!

— И долго мы будем обниматься стоя? — прошептал бывший Кот на ушко Стине, и тут же замолчал, отыскав её губы.

Через час, когда жар любовной лихорадки остыл и мокрый Коттин лежал на спине, гладя волосы женщины, ощущая на себе её закинутую ногу, он решил прояснить мучавший его вопрос. Осторожно приподняв Стину и положив её на себя, так, что тяжёлые груди заскользили затвердевшими сосками по влажной коже странника, Коттин только было открыл рот, как ведьма опередила его:

— Коттин, а каково это — быть бессмертным?

Бывший Кот подумал, ответил осторожно, — Это больно… и стыдно…

— Почему? — удивилась женщина. — Можно скопить огромные богатства, невероятные знания… Пустить их на улучшение мира.

— Это да, конечно, — Коттин поцеловал Стину в губы, сцепил пальцы рук на её пояснице. — Но бесконечная боль состоит в том, что приходится расставаться с любимыми, которые увядают, стареют, уходят в небытие. А я не изменяюсь.

— А в чём стыд?

— Я из века в век прихожу в племена…

— Почему ты выбрал чудь? Ведь потомки ариев — все белые люди…

— Здесь основное ядро моих потомков… у словен, русов, франков и англов — меньше.

— Ты отслеживаешь свои линии? — поразилась ведьма.

— Нет, конечно, — отмахнулся Коттин. — Когда приходишь раз в сто лет — невозможно отследить стремительно разбегающиеся по всему миру народы. Да и некогда…

— А почему тогда ты привержен…

— Древний бог Агни, который сделал меня таким, каков я есть — поведал мне о качествах народа, который произойдёт от потомков ариев. Выйдя из пещеры, в которую меня заточил бог Велес, я застал соплеменников расселившимися по просторам Азии. И конечно, у меня потом было много детей. На меня смотрели, как на полубога… Короче, мне просто интересно. Великая Пермь, что сейчас прозябает в лесах и болотах под именем Чудь белоглазая — она ещё создаст нечто великое, что потрясёт весь Мидгард.

— И всё-таки… в чём твоё неприятие бессмертия?

— В том, что я имею детей от женщин, которые являются моими потомками.

— В этом ничего плохого нет! — твёрдо завила Стина. — За сотни лет твоя кровь многократно перемешана и размыта… тебя никто не помнит, когда ты приходишь через века… ты являешься к ним каждый раз неизвестным. Когда, к примеру, я стала невольной женой Лайфа, разве кто-нибудь мог поручиться, что двадцать или пятьдесят поколений назад наши с ним предки не были родными братьями и сестрами? И вообще — когда-то все люди произошли от одной пары перволюдей…

— Кроме невров, — ухмыльнулся Коттин.

Стина вопросительно посмотрела, промолчала.

— У меня когда-то была жена… из народа невров. Потом мы расстались, не по своей воле… Я надеюсь, у неё было много детей, за те сотни веков, что она прожила на Земле…

— Ты рад этому? — поразилась ведьма.

— Я слишком долго был во тьме, по воле проклятого Велеса… Конечно, рад. Так что, в крови человечества растворена кровь другой расы. Это приводит к чудесам — вдруг рождается ребёнок со сверхчеловеческими, как говорят, способностями.

Стина погасила чадящую лучину, встала, и, не одеваясь, вышла. Коттин слышал, как за занавеской звякнул таз, расплескалась вода — наконец, ведьма проскользнула под одеяло — мокрая, холодная. Пришлось согревать её поцелуями. А потом в крови вновь вспыхнул мировой пожар — и всё повторилось, только уже медленнее, осмысленней. Пару раз Коттин, опасаясь, что от громких стонов разбегутся со двора все мужики, давал ведьме укусить ребро ладони. Потом это бывшему Коту надоело — и он стал подсовывать угол подушки.

Наконец, они заснули — чутко, потому, как давно отвыкли от совместного сна. Однако, в планы петухов, в три часа ночи начинающих будить спящее Солнце, сон до обеда не входил. Когда проорал первый петух, в оконную раму кто-то постучал костяшкой пальца. Коттин вскочил, и, путаясь в штанах, выбежал на крыльцо.

— Волокут кого-то! — крикнули часовые, бдящие у костерка.

Вдали раздались крики, древний странник различил плач ребёнка, потом появилась толпа, за руки, за ноги несущая извивающегося человека. Наконец, его втащили на двор, поставили на ноги. Коттин присмотрелся, узнал одного из мальчиков, когда-то игравшего с ним в древнюю игру.

— Что у вас происходит, почему он так орёт? Ваш ведь, вроде? — уставшим голосом спросил бывший Кот, присев на крыльцо.

— Наш, наш поганец, — зашумели мужики, — да не просто наш. Папаева родня. На сеновале прятался.

— А, вот почему поганец… Ты чего орёшь? — бывший Кот встал, шагнул с крыльца. Принюхался, отвернулся. — Напугали парня до смерти, да?

— Не пугали мы его. Так и нашли.

— Страшный! — заклацал зубами мальчик.

— Кто страшный? Волколак приходил?

— Да… У дома памова…

— Кто это был? Узнал?

— Дядька Ярви… — заплакал Струк.

— Куда он убежал?

— В лес, — глазки толстого племянника оборотня забегали…

— Это он так сказал? — прищурился Коттин.

— Нет, он по тропе ушёл, я сам видел, — вдруг Струк увидел Арианта, кравшегося из своего спящего дома на шум, глаза его округлились.

Коттин увидел взгляд Папаева племянника и удивился — почему никто, кроме Стины не догадался, кто на самом деле он, Коттин? А вдруг этот мальчишка сейчас что-нибудь не то ляпнет?

— Седлайте коней!

Мужики вскочили, побежали в конюшню, кто-то крикнул:

— Одного коня, господин?

— Двух, мальчик-слуга едет со мной.

— Трёх, — раздался голос с крыльца. — Седлайте коня покойного Папая.

— Стоит ли? — усомнился Коттин, оглянувшись на Стину. — Там нежить…

— Ты в лицо Ярви помнишь? А я его каждый день видела. Ты ж не потащишь мальчишку в их логово, чтоб он опознал его?

— Видела, видела… — засомневался бывший Кот. — Но не уследила. Да и какое логово? Соврал же племянничек, ясное дело. Погнали сейчас же в Словенск! Зачем им лес? Им нужна власть!

— Я догадалась, зачем ты сюда прибежал, — шепнула на ухо Коттину ведьма. — Ещё когда про отца заикнулся. Силу ищешь? У меня немного осталось. Я нужна тебе.

— Собирайся, — промолвил задумчиво Коттин. Он не поверил Стине. Хотел посмотреть волшебным зрением — но не смог. Решил — пусть едет, а вдруг? Но какие мотивы двигают ведьмой? Её обидел этот Ярви, памов родич? Тогда оборотню не повезло… Обиженная женщина страшнее урагана.

Когда все трое уселись верхом (ведьма в кожаных штанах, в сапогах), Коттин, погарцевав по двору, крикнул:

— Ждите моего возвращения! До той поры выберите старшину, пусть за порядком следит. Тризну готовьте.

— Тризну приготовим, не сомневайся, боярин! А кого выбирать?

— Да хоть старика Зензевея! Вон он за спинами прячется! После похорон дом пама раскатайте, да начинайте строить новый. Кузнецы! Серебро получили? Помните, о чём вам говорил? Купите у гостей десяток коней, готовьте телеги — гоните новое оружие в стольный град. Я назад поеду — проверю, как и что! Ну, поехали!

Через минуту всадники — двое взрослых и подросток, растаяли в предрассветном тумане.

Сундук второй Доска восемнадцатая

Тропа вдоль Волхва была неплохо утоптана, более того, кто-то спилил деревья, лежащие поперёк дороги. По мере приближения города стали попадаться и другие признаки человеческой деятельности — покосы со стогами, плетёные векши в ручьях, ободранные берёзы и липы, берестяные конуса на соснах для сбора живицы. Наконец, лес закончился, распахнулся в светлый простор — слева зеленели пастбища, там бродили стада коров, овец, пасся табун бурых лошадей. Кое-где на пригорках сидели пастухи, встававшие при появлении путников — кто там появился из лесу? На отбившихся овец лаяли большие серые собаки, загоняли глупых животных в стадо.

Справа виднелись деревеньки, окружённые огородами. Над грядками нависли согбенные женщины — пришло время полоть морковь и репу, поливать капусту. За деревнями расположились поля, порезанные на мелкие делянки — зеленеющие пшеницей и овсом, желтеющие рожью.

— Это одна большая деревня? — спросил, почему-то шёпотом Ари.

— Нет, разные, — ответил Коттин, оглянувшись. — Тут тебе, брат, не лес — тут народу много живёт. Надо город кормить. Да и самим кормиться.

— А город — это большая деревня?

— Вовсе нет, хотя случается. Деревня всегда остаётся деревней — люди селятся ближе к месту охоты или огородам и полям. А город, как правило, строится на перекрёстке дорог, или на слиянии рек — там, где купцы с товарами ходят. Сначала появляется корчма — путешественники всегда не прочь пообедать с устатку, да и отдохнуть под крышей, по-человечески. Потом вокруг корчмы селятся мастеровые люди — кузнецы, бондари, ладейщики, если река рядом. Город начинает расти — появляется торжок, ограда с воротами и стражей, дом городского головы. Кузнецы собираются в слободу и уходят за ограду — от них шумно и грязно. Появляются слободы столяров, кожевников, бондарей — в такие сообщества чужим попасть очень трудно. А в городах на Западе и в Восточном Риме строят большие каменные дворцы и храмы — цех каменщиков там самый строгий и закрытый. Вот поэтому горожане считают себя выше деревни — тут не только пахать и сеять, тут голову надо иметь. Сначала побегает деревенщина лет двадцать учеником да подмастерьем, только потом становится горожанином — бюргером, как говорят немцы, или буржуа — франки.

— А зачем им эта секретность? — округлил глаза мальчик. — Они заговорщики, что ли?

— Нет, конечно, — усмехнулся бывший Кот, — закрытость нужна для того, чтоб получать заказы и богатеть только им, мастерам.

Тропка постепенно превратилась в дорогу с двумя колеями — весной грязь продавили санями, а летом колёсами телег. Слева пошли кузницы — пахло дымом, каким-то едким веществом, стучали молоты, шипела вода — от бочки с водой, куда кузнец опустил клещи с заготовкой, шёл пар.

— Это уже город? — спросил Ариант, так как вдоль кузниц ехали минут десять — за это время можно было проехать весь Белозерск.

— Нет ещё, — засмеялся Коттин, — это кузнецкая слобода.

Ариант всмотрелся и сквозь дымы увидел зелёный берег — впереди протекала река. Через речку был перекинут деревянный, из брёвен, с поручнями по бокам, чтоб никто не свалился в воду, мост. За мостом виднелся частокол из толстых отёсанных брёвен, с остриями, торчащими в облака. Ворота за мостом были открыты — там, на большом древнем камне, вросшем в землю, сидели стражи в красных кафтанах, блестя топорами на длинных рукоятках — секирами. Стражи играли в кости. На мосту, у ближнего берега, стоял человек. Он явно кого-то ждал.

Коттин велел Стине и мальчику спешиться — более того, привязать коней к скобе ближайшей кузницы (кузнец высунул голову, увидел, что дело обычное — готовится драка, и нырнул назад). Спутники древнего странника сели на брёвнышко у стены — мы тут не причём, мы тут давно сидим.

Коттин медленно направился к мосту, навстречу незнакомцу. Конь бывшего Кота забеспокоился, заржал, наконец, остановился. Коттин лихо спрыгнул, рука его лежала на рукояти меча.

Человек подошёл к Коттину, уставился на него пустыми белыми глазами:

— Проходи. Ты идёшь один. Я жду двоих — боярина с мальчиком.

Коттин быстро оглядел странного незнакомца — бедная одёжка из дешёвой сермяги, босой, бородка редкая, светлые волосы стрижены под горшок. А вот меч в его руках — богатый, заморской ковки. Иметь чёрному мужику такой меч — всё равно, что пахать землю на белом княжеском скакуне. И запах — странный, кисло-сладкий. И глаза… Тут Коттина ударило в голову — кто может иметь волшебную вещь в этой части света? Явно, только тот, кто похитил её у него, Кота Баюна. Проклятый Граабр с чакрой! Всё ясно, этот раб оборотней — околдован!

— Я иду не один — меня сопровождает мальчик. Вон он, — Коттин указал на кузницу, рядом с которой сидела Стина с Ариантом.

— Там находится два человека. Значит, вас трое. Я жду двоих.

— Выходит, нам можно пройти? — спросил Коттин, поражённый арифметическими познаниями крестьянина.

— Проходите, — тупо ответил человек.

Вдруг существо дёрнулось, словно его ткнули иглой. На Коттина смотрели уже не пустые белые — боярина изучал внимательный взгляд вишнёвых глаз, словно бы в тело заколдованного, внезапно вселился кто-то посторонний — древний и злой. Человек растянул губы в усмешке, обнажив поломанные жёлтые зубы, и вдруг прыгнул на Коттина, молниеносно выставив меч.

Коттин с огромным трудом увернулся — остриё меча прошло под мышкой, порвав кожу руки и туловища, кровь полилась по телу, пачкая богатый, вышитый серебряной нитью кафтан. Человек, пролетев вперёд, ткнулся головой в живот Коттина — ничего не оставалось делать, как изо всех сил стукнуть его рукоятью меча по затылку. Раздался хруст кости — раб Граабра упал в пыль дороги, окрашивая её тёмной неживой кровью. От ворот бежали стражи, от кузницы — Стина. Ариант по её повелению остался сидеть на бревне — но вскакивал, нервничал.

Стражники подбежали, уставились на тело мужика с мечом, потом на Коттина. Опознав в путнике богатого иноземца — может быть и боярина (телег с товаром у путников не наблюдалось), служивые снова уставились на странного крестьянина. Вдруг их лица побледнели, они отступили на шаг — кто-то уже вынул из петли секиру, кто-то схватился за привычную саблю. Тело, лежащее на земле, начало быстро разлагаться, по мере утраты человеческих черт на трупе проступал облик зверя — череп вытягивался, обрастал клыками, на руках обозначились длинные когти. Кто-то из стражников завис на перилах моста, прощаясь с обедом, кто-то тыркал секирой в кожу и кости — при соприкосновении с металлом останки оборотня загорелись, чадя густым чёрным дымом.

Подошла Стина, посмотрев на кости, громко воскликнула:

— Неужели? Волколак! Здесь, у ворот Словенска?

При последнем слове ведьмы, волны Волхова закипели, водные буруны надвинулись на берег — какие-то твари многочисленной стаей стремительно приближались к мосту. На песок полезли серые чудовища — скользкие, на коротких кривых лапах, с вытянутыми мордами, полными острых зубов. Не менее десятка ящериц вылезли на дорогу, их глазки тупо уставились на людей, первая, самая большая, словно кобра, вытянулась, встала на задние лапы, ростом достигая головы Коттина. Она что-то прошипела товаркам, и стая набросилась на людей.

— Коркодилы? — удивлённо спросил Коттин ближайшего стража, второй раз, за день, вынимая меч. — Весело у вас тут!

— Какие коркодилы? — возопил стражник, пиная ящеров, явно позабыв, для чего предназначена секира.

— Какие-какие… речные, видать, — с этими словами, бывший Кот обрушил светящийся меч на голову змея. Стражи, придя в себя, пустили в ход оружие, загоняя раненых зверей обратно в реку, и добивая не успевших сбежать.

Стина металась позади Коттина с видом женщины, имеющей право на данного мужчину, громкими криками указывая на опасности, грозящие страннику. Коттин иногда прислушивался к её воплям, вроде бы она читала заклинания — поворачивался то влево, то вправо, рубил коркодилов, словно капусту для засолки. Наконец, битва закончилась. Однако, подумал Коттин, не будь этих стражей — пришлось бы несладко. И даже не кисло — горько бы пришлось.

— Здорово мы их порубили! — героически провозгласила ведьма.

— Да, мы их порубили славно! Будто мясо на фарш! — недоверчиво ответил Коттин.

— Ты что ж — не почувствовал моей волшебной поддержки в критический момент? — возмутилась Стина.

— Э? Почувствовал, конечно, — неуверенно ответил первый боярин, почесав затылок.

С горочки, от городских ворот спускался старшина, разглаживая усы и ковыряя в зубах палочкой — война войной, а обед по расписанию. Старшина подошёл, небрежно потыкал саблей в трупы ящеров, пнул останки волколака, вызывающе посмотрел на пришлого. Однако тот выдержал долгий взгляд, недобро усмехнулся, громко сказал, глядя не на старшину, а куда-то в небеса:

— Что у вас тут происходит? Средь бела дня на путников бросаются волколаки, с помощью колдовства вызываются речные ящеры?

— Пройдёмте со мной, — глядя мимо боярина, хриплым голосом провозгласил старшина. — Обвинение в колдовстве — серьёзная вещь. Не ведьма ли наколдовала? — служивый кивнул на Стину, перебирающую обереги на шее.

Коттин возразил, жестикулируя левой рукой:

— Она со мной! Мы идём в славный город Словенск за покупками!

Взгляд старшины поначалу неотрывно следил за левой рукой боярина, выписывающей пируэты, затем упал вниз — на правую руку, что притаилась, внизу и тихонько трясла кожаный мешочек, издающий характерный звон. Глаза старшего стража округлились, лицо налилось кровью, он набросился на своих подчинённых:

— Совсем распустились! Тут вам не корчма! Почему у самых ворот города шастают неведомые зверушки? Это вот, — пихнув кости, — завернуть, доставить волхвам! — Потом Коттину, более спокойно, — Проезжайте, господин! С оборотнем мы разберёмся!

Когда путники въехали в город, Стина спросила бывшего Кота:

— И что это было? Зачем?

— Коркодилы! — гордо ответил Коттин. — А воевода Чудес говорил, что их не бывает!

— Да это понятно, попугать решили! Зачем они прислали того человека?

Коттин задумался — сначала про странного человека, затем про то, что если женщина задаёт вопросы, на которые он не может ответить — значит, волшебная сила в ней ещё осталась. Вдруг древний странник остановился, словно налетел на дерево.

— О, ямы Ваала! Кто-то на меня смотрел его глазами!

— Ты убил только тело, хозяин раба уже знает, что ты в городе, — промолвила ведьма. Коттин посмотрел на женщину совсем по-другому.

— Поехали в корчму, снимем комнату — город большой, искать Ярви будем не один день.

Удалось снять две комнаты — одну для боярина, другую для Стины с мальчиком. Вечером, поужинав, Коттин лежал на лежанке и думал — почувствовал он волшебство ведьмы или нет? Решил — нет, не почувствовал. Но пусть уж Стина будет с ним — может, и без волшебства поможет поймать оборотня, древняя чакра того стоила.

Ночью в дверь кто-то поскрёбся. Коттин встал, он уже ждал. Впустив Стину, закрыл дверь на крюк.

Под утро ведьма ушла. Надо же и поспать — день предстоял опасный и тяжёлый.

* * *

Утром, строго-настрого приказав Арианту не отходить ни на шаг, бывший Кот со Стиной, отправились на рынок — разведать, что и как. Коттин и Стина знали Словенск хорошо — ведьма жила здесь несколько лет, а древний странник — по прежним временам, город стоял более полутора тысяч лет, и поэтому был в несколько раз больше относительно нового Белозерска. Один раз сюда приходил проповедовать ученик Христа — Андрей, кажется.

Рынок потряс мальчика — взрослые, глядя на его округлившиеся глаза, только посмеивались. Ариант, конечно неоднократно видел на белозерском рынке и мясные ряды, и рыбные, и охотные — но тут всё было по-другому, путь из варяг в греки предполагал наличие заморских товаров.

Вот толпа горожан, открыв рты, смотрит на представление маленького забавного существа с длинным хвостом, повадками и манерами необычайно похожего на лесного человечка. Существо, одетое в яркие штаны с дыркой для хвоста и в синюю безрукавку, передразнивает своего хозяина — худого, необычайно смуглого грека, а может быть араба — оно пьёт из маленькой крынки какой-то напиток, скалит зубы, строит рожи, и наконец, как и хозяин, валится на песок. Народ хохочет, все хотят потормошить зверька, суют ему яблоки, красные ягоды шиповника. Хозяин поднимается — он пьян притворно, подаёт зверьку шляпу — смешно покачиваясь на коротких кривых ножках, существо обходит толпу по кругу — собирает мелкую монету.

— Обезьяна, — авторитетно заявил Коттин, озирая толпу, — Мартышка.

— Откуда же такое взялось? — спросил какой-то любопытный торговец кожами, — Из каких земель, боярин?

— Это даже не из Империи, — ответил Коттин, поправляя меч, — Оно из страны Офир.

— Выдумал? — хитро улыбаясь, спросила Стина, когда они отошли от циркача. — Или есть такая страна?

— Есть, как же! — надулся бывший Кот, потом заулыбался. — Я точно не помню, как та страна называется. Вроде, Африка. Да ладно, теперь этот кожевник понесёт знания в массы…

Надолго застряли у лавки травника — сушёные корни и цветы издавали сильный и приятный запах, сам старик был насквозь пропитан ароматами — выделялась валериана, мята, ромашка и девясил. Торговец узнал ведьму, что-то долго говорил ей на ухо. Стина качала головой, сначала улыбалась, потом погрустнела, едва не пустила слезу.

— Знакомого встретила? — почему-то приревновал Коттин к старику.

— У меня здесь молодость прошла, между прочим, — не пойми, зачем промолвила Стина. — К тому ж, я у него кое-чему училась. Что это ты, боярин, напрягся? Здесь много и травников, и костоправов, и бабок-повитух… ведьма всё должна знать. Боги-то… — начала она, и прикусила язык.

«Интересное замечание», — подумал Коттин, — «Чего ж она мне втирает, если сама знает, что небеса не отвеют на призывы?» Обдумав эту мысль, странник решил с удвоенной энергией заняться поиском чакры, украденной оборотнями.

— Ещё он сказал мне, что в городе неспокойно.

— И почему это мне не сказали в корчме?

— Коттин…

— Тьфу ты… извини, задумался. Конечно, зачем им посетителей терять? Так что происходит в городе?

— В город прибыл молодой сын Великого конунга русов Рарог, или Рюрик — на местном. Не один, ясное дело. С немалым отрядом.

— Свои интересы на рынке блюдёт? Так это дело обычное. Они вон целый город строят — Ладогу. Кстати, а что царь Горох?

— Великий князь, — поправила Стина, — А леший его знает. Говорят, сегодня манной кашки откушал, на солнышко его в детинец вынесли — погреться.

— Угу, ясно, — бывший Кот почесал затылок. — А кто реально тут правит? Мне даже Аминта толком ничего не сказал. Ну, ты Аминту не знаешь…

— Аминта бывал в Чудово, видела его. А кто здесь правит — леший его… ой, что-то я часто лес поминаю. Не надо бы — а то кто-нибудь явится.

— Ты зачем это сказала?

— Ты что, Коттин — Ярви боишься?

— Когда вечером будете ложиться спать, попроси, чтоб Ариант рассказал тебе, как мы бегали по лесу от одного пренеприятного господина. Ари, помнишь?

— Помню, дядя Коттин. Долго он мне снился…

Вдруг раздался визг дудки, толпа побежала смотреть на представление. Странный человек был одет в невиданные в Словенске одежды — ушитые в обтяжку штаны из шёлка, в башмаки с длинными загнутыми носами, рубаху в квадраты белого и красного цвета. На голове скомороха торчал нелепый колпак о двух концах, с двумя же колокольцами. Толпа хохотала, чуть не падая на отчаянно жестикулирующего дурака — тот отпускал солёные шуточки по поводу местной жизни и конкретных персоналий. Коттин прислушался, улыбнулся — заткнул Арианту уши. Наконец, скоморох перешёл на дежурные остроты — естественно, острота их была не такой режущей, как насмешки над знатными горожанами.

Вытирая от слёз глаза, с красными рожами, горожане стали что-то кричать. Коттин прислушался, подошёл поближе:

— Эй, шут, что там происходит во дворце?

— Дурак, а дурак, расскажи нам — почему бояре по вотчинам разбежались?

— Дырдур, голубчик, царь-то наш Горох — жив ли?

Важно надувшись, вышеупомянутый Дырдур закинул барабан за спину, продел ногу в петлю, потянул верёвку вниз. Деревянный, обшитый тканью молоток опустился на натянутую козлиную кожу — буммм! Все сбавили крик, стали слушать, что ответит шут:

— В этом хлеву? — шут указал на детинец, возвышающийся над городом тремя поверхами. — Знаю и реву. Вам скажи — вынете ножи. Буду молчать — на губах печать.

— Ну что ж ты! — загудела толпа. — Рассказал бы…

— Про наших-то бояр? От них один угар. А то и перегар. Передрались за двор — каждый первый вор. А я знаком с двумя — подвал не для меня, — захихикал Дырдур.

— А что же царь?

— Царь Горох ловит блох. Совсем плох, но пока не подох. Ой, ляжет моя голова на плаху — пойду, пропью последнюю рубаху….

— Стой, стой, — закричал народ, — Дырдур, спой что-нибудь.

— Ладно, слушайте, пока живы. Пою не для наживы!

Заверещала визгливая дудка, застучал в ритм барабан, шут, вышедший на майдан поскоморошничать, запел:

Однажды козлоногий

И вечно пьяный Пан

Решил гульнуть немного —

Обнять девичий стан.

Под утро в рваной тоге

Сбежал насмешник в лес.

И девушка в итоге

Ребёнка кличет Бес.

Под вечер бог Дионис

Зашёл в одну корчму.

Там кушал инок строгий

И бог налил ему —

Под утро крестик хочет

Сменять на литр вина.

Дионис же хохочет!

И чья же тут вина?

В полях король плешивый

Пастушку повстречал.

Стрелу Амур смешливый

Сквозь облака послал.

Старик лишился трона

И рассмешил богов —

Полцарства и корону

Вручил ей за любовь!

Законы божьи строги

И присно, и вовек.

Когда ж смеются боги —

Спасайся, человек!

Шут в последний раз ударил в барабан и побрёл в корчму, несколько особо рьяных слушателей присоединились к нему.

— Ты слышала? — спросил Коттин, обращаясь к Стине. — У них тут разногласия в верхах.

— Да, раньше такого не было, — ответила ведьма.

— Товар поделить не могут. Слишком много денег крутится.

— Не забывай — варяги появились недавно. До них здесь было спокойнее.

— Да, судя по состоянию местной власти — скоро грянут большие перемены… Идите домой — мне тут нужно зайти кое-куда. Я буду вечером.

— Не напейся, боярин…

— У меня своя комната, — проворчал Коттин. — Купи лучше ребёнку пряник…

В корчме было сумрачно и жарко — не в той корчме, что процветала неподалёку от ворот, и где остановились путники, а в корчме первейшей, от которой произошёл город.

Коттин сидел у окна — скорее по привычке, потому как выскочить из него было невозможно — слишком узкое отверстие прорубили в брёвнах. Подавали жареную курицу — пищу, привычную и словенам и чуди — птицу много веков назад принесли из Индии. Обгладывая вторую ножку, Коттин прислушивался, что происходит в заведении, кто, о чём говорит. То же самое делал, по-видимому, и хозяин — его широкая рожа была совершенно непроницаема, но глазки бегали от одной группы обедавших горожан к другой. Несколько раз он пристально вглядывался и в Коттина, но потом оставил его — эка невидаль, чудской гость.

Вот вошли варяги — шумно сели за ближайший к корчмарю стол, потребовали вина, каши, блинов… Платили щедро — серебром. До Коттина доносился их разговор, более половины слов он понимал без напряжения:

— Эй, Лидуль, как вчера погулял?

— Славно погулял, сотник! Хороша девка, эта Любослава!

— Ха-ха! Тебя ж Вольга за морем ждёт!

— Эй, сотник! Иггельд! Как сегодня торговля?

— Неплохо, Грим! Поедешь скоро со своей десяткой купцов сопровожать!

— Алдан, давай выпьем! Поднимем рог за завтрашний поход!

— Наливай, Туриберн! Я рад, что иду с тобой в сердце земель варваров — в этот Киев!

— Кого поставили воеводой?

— Дир поведёт. Только, тут вот что — сам конунг Аскольд взойдёт на драккары!

Человек, сидящий спиной к древнему страннику, одетый в серый дорожный плащ, вдруг снял капюшон — было жарко. Седые кудри не скрывали, что когда-то были чёрными, как смола. Путник сидел напряжённо, нервно жевал корку чёрного хлеба, запивая квасом, его худые жилистые руки ходили ходуном — он, по-видимому, боялся русов. И словен тоже. Коттин окинул взглядом его фигуру — изношенные до дыр сандалии на толстой подошве, древний плащ в заплатах, превышающих по своей площади первоначальную ткань, заплечный мешок, из которого торчат голенища высоких сапог. Значит, круглый год скитается, и нет ему покоя. Какая-то смутная догадка забрезжила в голове бывшего Кота. Он встал, обошёл стол, заглянул в лицо сидящего.

— Любезный, а не встречались ли мы в Антиохии? Лет пятьсот тому? — наклонившись, прошептал Коттин ему на ухо.

Человек вскочил, уронив тяжёлую лавку, дико уставился на Коттина. Кое-кто оглянулся, но, увидев, что это просто встреча старых друзей, снова уткнулся в кашу.

— Это ты, Странник?

— Это я, Агасфер. Вот видишь — устроился работать боярином у чуди. Ну, как ты? Почему здесь?

— Не выдавай меня! Я ушёл их рейха Карла, потому что там подняла голову церковь. Все ищут крови бедных евреев — мы таки виновны в смерти Иисуса.

— Шёл бы ты в Испанию, — усмехнулся Коттин. — Туда когда-то ушёл почти весь Израиль. Да и в рейхе, уплатил налоги — и спи спокойно.

— Там, в Испании, немного полегче, но, то, же самое. Ещё и хуже!

— Это как? — задумался Коттин. Думал он минуты две. Потом взглянул на Вечного Жида — чёрные глаза того горели, волосы стремились в разные стороны прядями прочь от черепа.

— Поэтому я пришёл сюда! — почти, что возопил Агасфер. — Здесь есть и города, и торговля, только этих нет!

Растворилась дверь, в корчму вошёл тщедушный человек в чёрной монашеской одежде, с крестом на цепи. Что-то поискав по углам, и ничего, кроме паутины не найдя, человек перекрестился слева направо — совсем, как Стефан.

— Как это нет? — добродушно промолвил Коттин, глядя на остолбеневшего Агасфера. — А это кто? Не за тобой?

— Пойду в Белозерск, — забормотал проклятый Христом. — Там их нет.

— Не ходи, — предупредил Коттин, взмокнув от перспективы встречи Вечного Жида с Мишной, — там только что закончилась междоусобица. Иди к вятичам — они сидят на Москве реке. Помню — прекрасный остров, покрытый вязами, с одной стороны впадает речушка Жужа, с другой стороны Неглинка, отекающая древний холм. Когда-то, тысячи лет назад, то был курган великого царя Скифа… Но время сравняло его с землёй.

— Москва, Москва, — забормотал быстро собирающий пожитки Агасфер, — Москва… Москова… Мосох, сын Иафета, внук Ноя… Это земля Мосоха, по разделу мира после падения Вавилонской башни… Пойду туда… Говоришь, надо держаться южнее чуди?

— Иди, иди… хорошее место, приживёшься…

Коттин сел, дожевал курицу, и задумался — вот ведь, странно… Агасфер тут случайно, или нет? А что тут делают служители Христа? И как искать следы Ярви?

Наконец, он встал, подошёл к корчмарю, поманил его пальцем, звякнув карманом. Хозяин заинтересованно привстал. Коттин тихо рассказал ему про злого заговорщика и смутьяна из чуди, зовут Ярви, может иметь сообщников. И что он, боярин Коттин (тихо, об этом — никому, сам понимаешь), зайдёт сюда через пару дней разузнать, что и как. При этом что-то круглое и тяжёлое перекочевало в потную ладонь корчмаря. Скептическое выражение лица хозяина, кивающего из стороны в сторону, сменилось оптимистическим выражением, кивки продолжались с таким же интервалом — но сверху вниз.

Когда гость ушёл, хозяин заведения разжал руку — ожидания не обманули его. Он с удвоенным вниманием принялся обозревать пирующую публику.

На следующий день Коттин приказал Стине сидеть дома, Арианта не выпускать — мальчик рвался на улицу. Ну, разве что, хлеба купить — но вдвоём, у хлебопёка, рядом с корчмой. На вопрос ведьмы про Ярви, бывший Кот сначала нахмурился, потом ухмыльнулся, попросил Стину определить магическим путём — где находится проклятый оборотень?

Стина приняла предложение равнодушно, лишь пошутила, что, раз, богов не слышно — придётся определять их волю косвенными путями, например гаданием на рунах. Ещё хорошо бы в город сходить — поискать, вдруг южные женщины гадают на картах таро — раньше одна такая трудилась на торге. И даже зарабатывала неплохо.

Коттин распушил хвост — дескать, он и без всяких карт и рун чует, что оборотень в городе. И что нужные люди присматривают за народом, и если что — всё ему скажут. После этого он фыркнул и ушёл, привычно закинув меч за спину.

Нарезав пятый круг по рынку, Коттин, наконец, поинтересовался — один ли в городе торг? На странника посмотрели, как на любого глупого иноземца — благодушно-презрительно, объяснили, что на том берегу Волхова есть ещё один — малый. И что через реку лежит мостик — из связанных брёвен. Коттин побрёл на малый торжок — там, кроме небольшого рынка и амбаров для товаров, рабов и лошадей ничего не было. Однако в дальнем углу базара синело нечто знакомое. Подойдя поближе, Коттин увидел шатёр с жёлтыми кистями, усачей при входе — Бабай-ага продолжал свою купеческую деятельность в Словенске.

— Приветствую тебя, достопочтенный! — промолвил Коттин, после соответствующего доклада пройдя в приятную тень шатра.

— Пусть небеса благословят твой путь, — радушно приветствовал булгарский гость Коттина, хорошо запомнив, что благодаря людям, как-то связанным с этим боярином, он вовремя убрался из Белозерска, нисколько не пострадав во время страшных событий. — Как жизнь в стольном граде, как дела у молодых князей?

— Твоими молитвами, — рассеянно ответил бывший Кот, прислушиваясь к нежным звукам, доносившимся из-за полога — там кто-то играл на незнакомом струнном инструменте. Также, оттуда шёл знакомый по старинным временам сильный и ароматный запах какого-то напитка. Кофейные зёрна? — изумился древний странник. — Здесь, в Словенске?

— Ты знаешь этот напиток? — подскочил Бабай, так, что с него чуть было, не слетел зелёный тюрбан.

— Случалось пить — в одном из моих путешествий в дальние края, — уклончиво ответил Коттин.

— Я сейчас повелю…

— Не утруждай себя, ради небес. Я представляю, сколько стоит чашка кофе здесь, в Словенске… на вес золота, не меньше. Пусть радуются твои благородные жёны, ум и красота которых известна всему Северу.

Бабай, задумавшись, не содержится ли тонкой насмешки в словах странного человека, и, решив, что нет, присел на малый диван, пригласив к беседе и гостя.

— Про беглого Ярви ничего не слышал, — через пару минут беседа спокойно текла, словно никогда и не прерывалась. — Да и в город ему не попасть. Даже, если он и попал за частокол — где он будет жить? Нищенствовать? Воровать? Его повесят или выкинут вон.

— Тут такое дело, — горячо промолвил Коттин, понизив голос, — я думаю, что он…

И бывший Кот рассказал потрясённому купцу про свои скитанья по лесам, встречу с оборотнями и их царём, про догадки, что вышеупомянутый Ярви был укушен зверем-оборотнем, про возможное местонахождение стаи в городе…

Осторожный булгарин тут же удвоил охрану и категорически запретил своим людям без надобности ходить по одному. Затем, переварив рассказ Коттина, он указал на амбар, который сняли некие пришлые люди — весьма осторожные и закрытые, числом не менее тридцати.

— Они выходят в город за продуктами, закрыв волосы и всё тело, может быть, там полно твоих беглых земляков, — доверительно шептал Бабай, указывая пальцем на убежище возможных врагов Коттина. — Всё-таки чашечку выпьешь? У меня мешочек зёрен спрятан на самом дне сундука! Зёрна из благословенной Аравии!

— Из страны арабов? Наливай!

Попивая мелкими глоточками горячий напиток, Коттин звякнул мешочком с монетами. Чуткий купец насторожился, он уже понял, что его собеседник просто так не производит излишнего шума.

— Не хочешь, ли купить подарок своей спутнице?

— Ты и это знаешь?

— Так городок невелик… чай, не Багдад.

— Скорее — твоя свита велика…

— Варяги считают, что мечи нужнее. Сегодня уходят на юг — где вплавь, где волоком.

— Я тоже не глухой — уже слышал. Желают подмять под себя Кыев? Придётся кагану откуп давать.

— Ничего — у них золота и самоцветов хватит. Я что хотел сказать…

— Говори… — насторожился Коттин.

— В Белозерске какой-то хазарин при княгине объявился.

— И это тоже твоя свита донесла?

— У купца, в наше тяжёлое время, — Бабай благочестиво посмотрел в синий потолок шатра, — должны быть многочисленные глаза и уши. Исключительно в мирных целях — для торговли.

— Кстати, насчёт мирной торговли. Достопочтенный Бабай-ага, а здесь нет ушей твоей свиты?

— Нет, что ты, благородный Коттин. Это мой дом. Походный дом, конечно.

Коттин огляделся по углам шатра, наклонился к уху булгарского гостя:

— Слышал ли ты про греческий огонь?

— Это великая тайна, — отпрянул от древнего странника купец. — Её императоры Константинополя берегут, как зеницу ока.

— Императоры пусть берегут, им должность велит. Или их божественное происхождение. А мне, не добудешь ли к концу недели пару кувшинов земляного масла?

— Нафты? Добуду к священной пятнице, друг мой.

— Это не всё. Серы два кувшина, селитры кувшин. Оплачу щедро.

— Я распущу слух — волхвам, для лечения кожи…

— Так серой и земляным маслом на самом деле кожу лечат, — улыбнулся бывший Кот. — Только не вздумай смешивать состав. В него входит ещё несколько порошков. Сколько иные бились отгадать, ничего не добились — кое-кто даже сгорел.

— А ты алхимик, господин Коттин…

— Просто наслышан о вашей науке. Арабы пытливо изучают соли земли, металлы, ищут философский камень, эликсир бессмертия, Большим Деланием пытаются получить из свинца золото… а мы? А у нас? Тьфу!

* * *

На следующий день, бывший Кот, оставив спутников в корчме, сразу же направился на левый берег. Покрутившись на малом торжке, нахваливая грибы, свежую рыбу, битых перепелов, Коттин высматривал людей странных, неместных, невменяемых или одурманенных. Стояла невыносимая жара, небо выцвело из бледно-голубого в белёсое. Солнце испарило воду из ручьёв и луж, даже Волхов обмелел. Купив ковш кваса, Коттин прислонился к стене какого-то сарая, блаженно, по глотку пил прохладную, из погреба, жидкость.

Его внимание привлекла простоволосая девка, героически пытавшаяся пересечь рынок, при этом, не налетев на лоток или лавку. Одета она была не по-словенски — в какой-то подозрительно короткий сарафан с лентами, бусы из разноцветного отполированного камня, сандалии на ремешках. И хотя ноги девушки выделывали кренделя, были они аппетитно пухлыми, с маленькой стопой, накрашенными ногтями. Покрой одежды не скрывал, а наоборот, подчёркивал мягкость полных бедёр, узкую талию, полные, подрагивающие и раскачивающиеся в такт шагов, груди.

Торговцы, купцы, гости, иноземные негоцианты, сразу оживились, вышли из лавок — полетели шуточки, прибаутки, смешки и звонкие шлепки — всяк счёт своим долгом опробовать упругость и пухлость кормы девушки. Кто-то пытался угостить её брагой, кто-то зазывал на чашу вина, тут же, позабыв про жён и семью, бородатые солидные дяди пытались назначить свидание. Когда распутница достигла цели и почти скрылась в тени последней лавки, над ухом Коттина кто-то возопил, да так, что странник чуть не выронил кружку:

— Гореть тебе в Геенне огненной! И твоему роду, и твоим нечестивым потомкам!

Небольшого роста, круглый, с жидкой бородкой, с длинными волосами, выпавшими сверху, и явившими небу круглую блестящую лысину, в чёрной сутане, человек брызгал слюнями, понося уже удалившуюся девку нелицеприятными словами.

— Кто ты, и зачем ругаешь эту греческую метрессу, прибывшую с купцами? — удивился Коттин, однако, сразу же понял, что христианский жрец явно ищет его поддержки в своём религиозном бдении.

— Я Сысой — ничтожный раб божий, сын мой, — сладко пропел жрец, отреагировав на интерес варвара. Явно не местного, откуда-то с севера, в богатой одежде, знающего местное наречие. — А ругаю я эту распутную дщерь, потому что она отреклась от своего божественного предназначения — сидеть дома и рожать детей, и пошла по пути греха — продаёт своё тело за деньги.

— Сысой… — начал было Коттин.

— Отец Сысой.

— Разве я тебе сын?

— Нет, брат мой…

— Ещё и брат? У меня нет братьев, отец Сысой.

— Все мы братья перед лицом нашего господа, Иисуса Христа.

— Кроме вас, вы — отец, — подколол жреца Коттин.

— Я принял священное таинство, и теперь на ступень ближе к Богу, сын мой.

— Но, тем не менее, ты раб?

— Раб Божий. Не путай эти понятия. Я прибыл с Эллады с торговым караваном русов. Даже эти люди согласились со мной — некоторые из них приняли христианство. Скоро вся русь будет стоять на коленях пред Богом.

— Русь? На коленях? — захохотал Коттин. — Кстати, у тебя, отец Сысой, на шее висит цепь — как у раба.

— Но на цепи крест господень.

— А не римская ли виселица?

— Да, господь наш окончил свой земной путь на римской виселице…

— Да как же он позволил с собой это сделать?

— Сознательно, сын мой.

— Назло бабушке отморожу уши?

— Христос взял на себя грехи всех людей.

— Зачем же ты тогда ругаешь эту прелестную метрессу?

— Так за прелесть и ругаю, сын мой. Всё телесное от Сатаны. Телесное — проклято, глину для тела Адама месил сам дьявол, Бог же вложил искру своего огня — бессмертную душу.

— Вот почему вы не моетесь, — прошептал Коттин в сторону, зажимая нос.

— Что ты там бормочешь? Ругаешь эту девку? Похвально. Лучше блюсти невинность за каменными стенами монастырей, чем грешить, и потом гореть в аду!

— А род людской не вымрет? — испуганно спросил Коттин.

— Для этого есть таинство брака. Несколько раз в жизни можно пойти на плотский грех с женщиной ради рождения детей — соблюдя пост, читая молитвы, вырезав в рубахах до пят специальные отверстия. И не дай Бог, если женщина вскрикнет от удовольствия, ты же сам понимаешь — что когда уды на воле — сам Сатана тянет к ней когтистые лапы. Такая женщина — ведьма, она достойна пыток, костра и вечного проклятия!

— Пытаете-то сами?

— Трудимся день и ночь, столько интересных методов разработали! Но не здесь, не в этой стране… Здесь всё ещё грязное, поганое, развратное сатанинское язычество!

— Святой Отец, а мне один купец рассказал, что храмовая проститутка, Магдалина, пошла за Христом и стала его женой, даже апостолом — самому императору Нерону подала в Риме крашеное яйцо, как символ Новой веры. Хотя почему новой? Мы тут сидим в нашем лесу сто тысяч лет — и всегда по весне яйца красим…

— Варвар! Где вы только собираете грязные сплетни про святую Магдалину? Как она могла быть женой Христа, если он был непорочен?

— Непорочен? Но ведь по вашему учению все люди рождаются грешными. И в Писании сказано, что Магдалина была грешницей.

— Ты читал святое Евангелие? — изумился Сысой.

— Что ты! Что ты! Мне рассказывали!

— Это хорошо, что слух о Благой Вести распространяется и в столь отдалённых землях, — смягчился жрец. — Если ты любишь слушать письмена апостолов, не пройдёшь ли со мной на собрание нашей общины? Может быть, если тебе повезёт, ты услышишь нашу святую матушку. Она, кстати из местных. Не удивлён?

— Нет, я уже встречал христиан и в наших землях. Встречал даже последователей пророка Мухаммеда — мусульман.

— Они еретики! Хуже того — язычники! — вдруг окрысился отец Сысой, — Сарацины приняли учение Мухаммеда и завоевали огромные, невообразимые пространства! Их Халифат простирается от неведомых земель Китая до Королевства франков! Мухаммед отменил многие заповеди господа нашего Иисуса Христа и создал ересь, близкую к морали иудеев!

— То есть к первоисточнику, — хрюкнул Коттин.

— А сколько надежд возлагалось на мальчика из знатного рода, воспитанного в христианском монастыре! — вздохнул отец Сысой, не заметив подколки бывшего Кота. — Пойдём, сын мой, я проведу тебя в наш ковчег — там мы совершаем молебны и собрания. Пока нас немного — но мы вместе!

Коттин, несмотря на невыносимую жару, достал из мешка серую накидку, одел поверх рубахи. Накинув на голову капюшон, низко опустил его на лицо. Отец Сысой, заметив это, благосклонно кивнул:

— Это правильно. Лицо надо прятать. Несмотря на веротерпимость местного населения — лучше скрываться. Пока нас не станет много.

«Хорошо, что мои мотивы не противоречат твоей осторожности», — подумал Коттин, — «Ведь я прячусь не от людей, а от совсем других существ».

Сысой постучал в дверь условленным сигналом, за дверями завозились, что-то спросили. Священник тихо ответил, внутри стукнул запор, загремела щеколда, дверь со скрипом приоткрылась. Сысой шепнул заросшему волосами бородачу — дескать, этот со мной. Привратник оглядел Коттина на наличие меча, пробурчал тихо — сдать оружие. Бывший Кот развёл руки, показал ладони — нет, дескать, не притрагивался даже. Про драгоценный кинжал в сапоге не спросили — Коттин и не упомянул.

С порога нос бывшего Кота ударила чудовищная смесь аромата немытых тел, грязной одежды, кислятины и отхожего места. Узкий коридор вёл мимо коморок, отделённых друг от друга серыми кусками льняных полотен, кое-где рваных, кое-где прожженных углями.

— Сгореть не боитесь? — тихо спросил Коттин отца Сысоя.

— На всё воля Божья. Сгорим — прямо в рай попадём. В Божьих храмах свечи завсегда горят, и ничего — Господь спасает, — сообщил словоохотливый пастырь.

Коттин шёл, с любопытством поглядывая по сторонам. Сысой заметив это, стал пояснять:

— Здесь у нас блаженный Таисий — во имя Христа не стрижёт волосы и ногти, не моется, прикрыт лишь вервием — считает, что грех прикасаться к телу, созданным Богом, ножницами, грех носить одежды. Адам был гол, его таким Господь создал, а одежду после совращения богопротивной Евы дал Сатана (Сысой плюнул на пол и истово перекрестился при имени врага рода человеческого).

— Женщин ненавидит, никогда к ним не прикасался? Если все по такому пути пойдут — род человеческий вымрет, — странно посмотрев на Сысоя, повторно заметил Коттин.

— Это не для всех, сын мой, это путь для избранных! А здесь подвижник Гегемоний — стоит на одной ноге уже три года, в веригах и власянице, один крест чугунный пуд весит! Уж так он угоден Богу, так угоден!

— Спит стоя? — деловито осведомился Коттин.

— Подпираем жердями, как же. Святой человек! Даже за амбар на одной ноге скачет, опираясь лишь на костыль! — умилился пастырь.

— Нога болит?

— Ради славы Господней!

— А это кто тут орёт?

— Отец Моргоний деток грамоте учит! Видишь — четверо учеников у него. Греческие буквицы зубрят — святое Писание читать будут.

— Розгами вколачивает? Грамота — это хорошо!

— Ну что ты! Только ремнём! Без ремня не научатся и ничего не запомнят! Ленивые дети!

— Отец Сысой! Если не секрет — ты эллин?

— Господь наш сказал — нет ни эллина, ни иудея. Здесь я отец Сысой, в королевстве франков — патер Генрих, в Восточной Римской империи — протоиерей Иоанн…

— Единая Европа? Шире всяческих империй?

— А ты умён! — запнулся Сысой. — Как тебя зовут, говоришь? Нам нужны такие люди! Рим уже объединял когда-то весь мир. Но сейчас цивилизованный мир стал шире, чем бывший Pax Romana. Даже шире Европы.

— На весь мир замахнулись? Это же война…

— А мы к крестовым походам готовы. На сарацин, конечно. Разбили же их франки…

— Но Испания пала.

— И что? Мавры сели эмирами… но простой народ тайно исповедует веру Христа. Вот мы и пришли!

Квадратный зал был уставлен скамьями, на стенах висели иконы с ликами святых — Коттин узнал святого Николая — в прошлом свирепого пирата, раскаявшегося в конце жизни. Николай принял христианство, тайком раздавал нищим и детям ранее награбленное добро, проповедовал новую веру. Рядом висела икона апостола Павла. Коттин знал, (три года он потратил на изучении новой доктрины в свои прошлые «жизни») что этот ученик Христа никогда не видел Иисуса при жизни. Будучи гонителем евреев-христиан (тогда других и не было), а проще говоря, убийцей, грабителем и насильником Савлом, он встретил на дороге Бога в виде Духа святого, воссиявшего перед ним, упал… и восстал, как апостол Павел. Правда, адаптировавший Церковь, созданную Петром, к нуждам мира людей, а не мира ангелов. Коттин так и не понял, почему новую религию назвали христианством, а не павликианством…

Коттин сел в уголок, отосланный дланью отца Сысоя, натянул на глаза капюшон, притих, делая вид, что смиренно молится. Священник сел рядом, явно ожидая кого-то. Постепенно зал заполнялся — бородатые мужчины в простых одеждах, подростки — тихие и благообразные, женщины в платках по самые глаза, в чёрных платьях до земли…

Сидели тихо, молились, перешёптывались — Коттин заметил на многих устах радостные улыбки, глаза у христиан были добрые, почти блаженные… не от мира сего. Странно, но ему стало хорошо и спокойно.

Наконец, дверь, находившаяся в передней стене, заскрипела, оттуда вышла женщина в окружении нескольких бородачей с восторженными глазами — Коттин при виде дамы вжался в уголок, пониже натянул капюшон на глаза — его разбирал смех. Отец Сысой принялся бубнить Коттину на ухо историю местной святой — как она пришла из неведомых лесов в славный город Словенск, как встретила его, отца Сысоя, как изложила ему своими словами Символ веры и основы христианского учения. Это было воспринято, как чудо. Коттин, слушая поначалу святую вполуха, навострил слух — в последнюю их встречу, эта женщина не имела никакого представления о христианстве. Никак, и тут влияние старика Никона (и почему он не пожелал переселиться в Белозерск?), скорее всего, она встретилась на своём пути с Радимом… Чудеса, да и только. Поверить, что ли, и самому, в нового бога? Старые-то молчат…

Когда пастырь стал описывать чудеса святой — явление с торжка в ослепительно белой драгоценной одежде: «Аки Христос на горе Фавор. А ведь явилась в рванине», Коттин отмахнулся от назойливого пастыря, пробубнил ему на ухо, — «Дай послушать — я ж не слышал ещё!»

И вовремя — представление вступало в завершающую стадию. Люди во все глаза смотрели на женщину, воздевшую руки к небесам, и ожидающую чего-то. Наконец, у одной девушки брызнули слёзы восторга, тело её передёрнула судорога, она повалилась на руки соседей в религиозном экстазе, выкрикивая:

— Матушка! Святая матушка! Расскажи, как ты победила демона!

— Святая Кикония! Расскажи добрым христианам про демона! — потребовал снисходительно и отец Сысой.

Коттин медленно сползал со скамьи на пол — он не хотел оказаться в роли демона на костре добрых христиан. В его памяти отложились следующие пламенные слова святой Киконии:

— И приступал тот демон ко мне каждую ночь. Был он страшен видом — с раздвоенным копытом и острыми рогами! Разжигал он во мне греховные страсти — но я молилась христовой молитвой, которую услышала во сне. Сам архангел Гавриил нашептал мне святые слова! И каждый раз отступал адский демон!

Все селяне деревни, где стояла моя скромная хижина, поддались демону — пили с ним богопротивное вино, греховно совокуплялись — как женщины, так и мужчины. Такова была у него сила, и нечего было противопоставить грешникам демону — они не знали Христа.

И тогда, в последнюю ночь, демон приступил ко мне с сильными притязаниями — насылал греховные видения, словно ночной дракон, разжигал кровь и предлагал чашу чёрного вина. Почти что сдалась я силам ада — и навалился на меня сын сатаны, и почти что овладел он моей девственностью, потому как молитвы спутались в моей голове. И разорвал он мои одежды, и, насмехаясь, стал хулить и Бога нашего, и Церковь святую.

Взмолилась я перед лицом неизбежной смерти — духовной, не телесной, и услышал меня Бог. Явился ангел божий — высокий и голубоглазый — и ударил огненным мечом демона, и отослал его в самые дальние ямы ада. Мне же велел идти в славный город Словенск — найти там верных сынов Христовых.

Дети мои — отсюда мораль! Вступайте в брак только через святую Церковь! Храните чистоту перед Богом до совершения таинства брака, что совершит пастырь! Иначе, придут к вам демоны, соблазнят вас и утащат в ад!

«Жёстко! — подумал Коттин, почти лёжа на полу — слава небесам, народу было много, никто не обратил на него внимание. — Нашли-таки, ключевую точку человеческих взаимоотношений. Поделят теперь детей на законных и на незаконных — добрачных, внебрачных. И побегут девки топиться».

— И когда пришла я в город Словенск, то узрела через отца Сысоя всю полноту и сладость учения господа нашего Христа! И в тот же миг, прямо на майдане воссияла одежда моя и превратилась в хитон, наподобие ангельского! Потому как бесплатно даётся верующим и любовь Христова и платье драгоценное!

— А как же мой сапфир? — вскочил Коттин, забыв про свою анонимность. — Не на него ли ты купила ромейское платье?

Несколько секунд стояла мёртвая тишина, затем раздался оглушительный визг Кики, — «Дьявол! Держите демона! Рубите его железом!»

Коттин, разочарованный таким вероломством — ведь отпустил бабу, пожалел когда-то! — сначала нехотя дал кулаком в одну бородатую рожу, потом в другую, разохотился, полез на толпу. Вдруг кто-то ударил бывшего Кота лавкой по спине, так что вокруг всё загудело, замельтешило, погасли почти все свечи. Коттин повернулся, вытаскивая кинжал из сапога — и вовремя. Отец Сысой приготовился ловить оборотня толстой сетью, за ним маячили бородачи с лопатами и топорами. Коттин наморщил лоб — как жаль, вступление в беглую христианскую секту не состоялось — а ведь грамоте учат… любви друг к другу…

С другой стороны, все блаженные и юродивые, а проще — психически ненормальные люди так и прут, так и прут поближе к христианству… Ничего не поделаешь — сожгут ведь Кота Баюна на костре, и не воплотишься потом вновь из пепла-то. Лет пятьсот, небось.

Кинжал сверкнул жёлтой молнией, Коттин ударил отца Сысоя слева в бок, не смертельно, придержав руку. Все шарахнулись. Затем бывший Кот побежал по телам на выход — от него бежали, крестились.

Пробегая мимо келий, Коттин схватил чью-то чёрную сутану, вылетел из дверей, осмотрелся. Рядом с ним лежала куча хвороста, принесённая на растопку. Бывший Кот выбрал основательную палку, подпёр дверь — и вовремя. Изнутри застучали кулаками и ногами, закричали. Сунув в мешок серый плащ, Коттин напялил одеяние монаха и быстрым шагом прошёл в толпу на майдане — ему никто не удивился, в Словенск стекались служители самых разных богов. Пройдя торжок, Коттин осторожно оглянулся — по майдану растекались христиане, озирали народ, искали его, демона из леса. Бывший Кот затерялся в толпе желающих перейти на другой берег Волхова, в старый город, и исчез из поля зрения преследователей.

В корчме хозяин огорошил Коттина, что его спрашивал человек — странный, неместный — никогда ранее не заходил в заведение. Но вроде бы вышел из княжеского терема — странно! И что он, хозяин, ответил, что господин боярин в городе, по торговым делам. Человек долго кланялся, благодарил, поведал, что ещё непременно зайдёт. Дескать — важное торговое дело. Коттин полез в мешок, всунул в ладонь корчмаря пять серебряных монет. Доходчиво объяснил, кто бы его ни спрашивал — он съехал, из города убыл, вместе с чадами и домочадцами, а куда — то никому неведомо. Потом велел хозяину подать обед наверх, после того, как он вернётся. Быстро поднялся, схватил меч (никогда, никогда больше не выйду без него), велел Стине с мальчиком спуститься в корчму через пять минут.

Заведение покинули через кухню, вышли на задний двор, прошли огородами, садами, наконец, очутились на окраине города. Здесь Коттин договорился со старым бондарем о ночёвке своей жены с сыном в его, бондаревом чулане. Ногата сподвигла старика немедленно увести Стину и Ари с глаз долой, распорядиться насчёт обеда, приготовить подушки с одеялом на ночь. Естественно, бывший Кот велел никому не казать носа в город…

Покинув двор бондаря, Коттин долго всматривался в окрестности — вроде бы всё спокойно. Вот мужик тащит с реки решето с рыбой, на плече сети. Вот баба склонилась над грядкой с луком. Далеко-далеко охотник, погоняя стаю собак, бродит по густому саду — не иначе, вышел, пострелять перепелов… Солнце светит в вышине, переплавляя бледно-голубое небо в белое, слепит глаза, плавит плоть. В небесах звенит жаворонок, вокруг жужжат шмели, стрекочут кузнечики, квакают лягушки в болотце. Но, пора бежать в корчму, перекусить, начать поиски таинственного посетителя. Пора. Что-то в этой идиллии не так…

* * *

Успокоившись, и умяв сочный кусок мяса с луком, Коттин решил осторожно прогуляться по главному майдану, пройтись до княжеского дворца, послушать, что говорят.

Рынок, вдесятеро больший, чем в Белозёрске, шумел и галдел многоречьем языков, поражал блеском заморских тканей, роскошью драгоценных мехов, рядами, ломящимися от дичи и солений.

Кричат зазывалы, толкаются сбитенщики и торговцы пирогами с лотками, бродят с корзинами солидные матроны-домохозяйки, важно прогуливаются южные и восточные гости. Вот какая-то чернявая женщина в золоте, немолодых лет, сладко улыбается и играет бровями перед богатым ромеем — «Отдохнуть с девочкой не хочешь, дорогой? Заходи сюда, деньги вперёд. Да, давай их мне. Две ногаты серебром».

Впереди раздался крик — торговка кафтанами и епанечками, шапками да ширинками, ругалась с варягом. Коттин подошёл поближе, прислушался:

— Ты, баба, поставь цены на тканые полотенца выше. Что ты мне торговлю перебиваешь? — волновался варяжский купец, озираясь в поисках своих.

— Ты мне не указ! Понаехали тут! Мне какое дело, что ты рус?

— Слушай, что ты несёшь? Я русич, у меня мать словенка, местная!

— Тогда не лезь в мою торговлю!

Наконец, появился варяжский дружинник, в полном вооружении, подмигнул товарищу — дескать, остынь, это мелочи.

За торговыми рядами стоят лавки, далее, у реки, за забором — амбары. В лавках торгуют оружием — сюда пускают только солидных купцов, старшин, памов, атаманов. Стальной путь предлагает за огромные деньги мечи и ножи, кольчуги, клевцы, копья и пики, секиры, топоры и наконечники стрел — орудия войны. За лавки, к амбарам пропускают только известных гостей — там заключаются сделки на партии мёда, соли, живицы, мехов, там можно приобрести неплохой сосновый лес для ремонта драккаров и лодок, готовые вёсла, якоря.

А вот птичий рынок — в клетках скачут по жёрдочкам птички — чижи, щеглы, чечётки. В редком доме Словенска нет клетки с певчей птичкой. Рядом продают кошек, собак разных пород. Вот какой-то словен с выводком охотничьих псов кричит знакомому собрату, — «Пойду под вечер в сады пострелять перепелов! Их там знатно развелось!»

Справа предлагаются телята, ягнята, далее — в особом месте, кони. Под навесом у самой реки стоят рабы — взятые с боя, уведённые из городов Европы викингами, изредка — местные, низведённые до рабского состояния по провинностям или долгам. Мужчины будут проданы на вёсла русам, женщины — в прислугу по домам …

У самого берега причалены два драккара в полной оснастке. Вокруг стоят русы. Коттин сделал морду ящиком, задрал курносый нос, махнул перед глазами одного стражника золотой вышивкой кафтана, второму показал меч — те поклонились, пропустили иноземного боярина. Или атамана — кто его знает? Лучше не связываться, простонародье так не одевается, мечи за спиной не приторачивает.

Отряд русов стоял в полном вооружении — не менее полусотни дружинников при мечах, в сияющих латах. Ждали конунга Аскольда. Воевода Дир ходил меж бойцов, хлопал по плечам, что-то спрашивал — все смеялись. Поход у этих людей вызывал радость, тем более, в Кыеве законная власть, похоже, пресеклась — иди и бери.

Коттин обошёл русов по широкому полукругу, делая вид, что присматривает коня. Его заметил Иггельд, сотник, кивнул страннику, пили в одной корчме — уже знакомцы. Бывший Кот поклонился, знак внимания местного начальства позволил ему остановиться — поглазеть на сборы русов в поход легально. Вдруг по толпе прошёл звон металла — все одновременно повернулись в сторону торжка — через ворота шла большая толпа варягов. Во главе русов шёл высокий воин, его лицо пересекал старый шрам, шлем сиял серебром, не смотря на жару, он надел кольчугу — длинную, тяжёлую. «Это конунг Аскольд», — догадался Коттин, но тут, же призадумался: за Аскольдом шло человек сорок бойцов, но центром внимания был не старый командир, в толпе шёл кто-то ещё, притягивающий внимание людей. Это заметили и отплывающие. Звон металла и шум голосов вдруг перешёл в приветственные крики, в удары мечами по щитам. Аскольд сделал шаг в сторону, за его спиной Коттин увидел молодого витязя в сияющем доспехе. Из-под золотого шлема от речного ветерка трепетали светлые кудри, синие глаза смотрели дерзко. Рядом с витязем шла девушка необыкновенной красоты, в словенском платье, восточных украшениях, тонкая и гибкая, ростом почти с молодого князя. То, что это князь, Коттин догадался сразу же — от молодого человека исходила аура власти.

— Рарог! Рарог! — закричали дружинники Дира.

— Это Рюрик, Великий конунг русов, — сказал какой-то раб на словенском диалекте, стоящий в цепях позади Коттина.

Коттин оглянулся — под навесом появился бородатый торговец с плетью в руке, он поднял рабов на ноги, видимо, готовясь к торгу — русам нужны люди на вёсла.

— Аскольд, драккары к походу готовы? — тихо спросил Рюрик старого воина.

— Готовы, господин! Всё погружено, твой драккар тоже приготовлен. Только…

— Говори!

— Мы покидаем город насовсем? Терять такой доход…

— Здесь пока торговать не будем. На торжке постоянные стычки. Власти в городе нет. Бояре… — тут Рюрик наклонился к уху Аскольда и Коттин не смог услышать последних слов молодого витязя.

— А царь Горох? — спросил старый конунг.

— А царя… — опять неразборчивый шёпот.

Аскольд резко повернулся к Рюрику, на его лице проступил ужас и изумление:

— Так вот почему… Я всё понял! Мог бы и сам догадаться!

— Мы сюда придём… позже, когда всё кончится. Придём с дружиной. А сейчас отдай приказ всем, кто не идёт на драккарах, уходить в Ладогу — под наши мечи. — Рюрик крепко обнял конунга, похлопал по плечу подбежавшего с докладом воеводу Дира:

— Приказываю отчалить! Берите Кыев, будете с конунгом княжить там, пока я жив! По пути соберите всех наших — будет флот бортов в двадцать. Горожан не обижайте — город берём навсегда. Хазарам платите дань — но, понемногу. Их ярлык не рвите — пусть пока думают, что они хозяева тех земель. Придёт время — и у этого чудовища срубим голову. Вперёд!

Рюрик стоял, окружённый приближёнными, наблюдая, как отряд погружается на драккар, сияя драгоценной сталью, серебром, золотом. Умила, любимая невеста Рюрика, стояла рядом, приобняв господина русов за талию, положив голову на его плечо.

— Господин! Позволь идти с Аскольдом и Диром! Отпусти в поход! — несколько русов из ближнего окружения выбежали вперёд, встали на колено перед Рюриком, опустив головы.

— Кровь кипит? — засмеялся молодой Великий конунг, оглядывая несчастные лица дружины. — Ладно, трое — идите. Только помните — это не простой набег. Мы берём под свой меч земли Кыева. То есть — часть пути в греки. Навсегда. Все холосты? Слава богам, не выслушивать вопли ваших жён…

Когда отчалил первый драккар, под удалые песни и крики варягов, выяснилось, что не хватает людей на второй — на вёсла. А путь морем — это не по рекам ходить. Пока Рюрик говорил с торговцем рабами, пока их осмотрели, сторговались, перевели на вёсла, расплатились — день перевалил к вечеру. Почти все русы взошли на борт, на берегу оставался только молодой витязь с Умилой.

Коттин, стоявший возле навеса и превратившийся в часть пейзажа, практически в мебель, посматривал на молодых. Бывший Кот загадал, когда же дочь хозяина словенского торга, богатого купца Гостомысла, весьма умного и дальнозоркого человека, решится взойти на драккар. Наконец, молодые обнялись, глядя друг другу в глаза, сделали движение в сторону трапа.

Как вдруг раздался шум — к драккару бежала толпа вооружённых людей во главе с самим Гостомыслом…

* * *

— Как ты смеешь забирать мою дочь? — кричал старшина словенских купцов юному витязю. — Молоко ещё не обсохло! А с тобой я дома поговорю! — это Умиле, потрясая плёткой из двух плетёных хвостов.

Рюрик медленно оглядел своих напрягшихся дружинников, отрицательно покачал головой, задвинул рукой девушку за себя:

— Молоко, говоришь, не обсохло? — витязь в золотой чешуе словно бы стал выше ростом, голос его загремел над причалом — словенцы попятились, многие данники и рабы под навесом, уже раскованные, попадали на колени. — Я Рарог Готландский, Великий конунг руси, прямой потомок императора Августа! — Рюрик указал на красный прапор с трезубцем, напоминающим падающего в атаке сокола. — Мой меч держит в мире торговлю от Константинополя до Ганзы — Стальной путь! Осталось одно препятствие — Кыев, и мы его скоро устраним! — Рюрик указал на готовые отплыть драккары. — А моя невеста едет со мной! Мы любим друг друга! Любовь — такая редкость в нашем жестоком мире!

— Ты умыкаешь неразумную девчонку! Умила, быстро домой! Исполнится шестнадцать лет — тогда будем о женихах думать!

— Так я вор? — витязь мгновенно выхватил меч, сверкнувший словно молния, — Умила, быстро на борт!

Девушка на мгновение остановилась, посмотрела на отца, подхватила корзину с вещами, в сопровождении воина быстро поднялась по трапу. Тотчас дружинники выхватили мечи, побежали к Рюрику. Позади, раздался могучий всплеск — конунг Аскольд прыгнул через борт, стремясь на помощь юному витязю.

— А кто же ты есть? Не вор? Никогда не прощу! Будет худо — не позову! — Гостомысл медленно достал из ножен короткий словенский меч, занёс его над головой.

— Худо? Хуже не будет! Ты что, не понимаешь, что здесь творится? Когда ты видел в последний раз старого царя Гороха? Куда подевались все бояре? Здесь измена!

— Измена? — Гостомысл ударил витязя мечом сверху, тот легко отбил удар. Сверкнули искры — бойцы начали смертельную схватку, выкрикивая обидные слова и похваляясь собственными подвигами.

— Измена! Даже хуже! Проспали нежить, умники? И ещё спрашиваешь — зачем я невесту увожу? Да я её спасаю! — Рюрик вполсилы ударил купеческого старшину. Гостомысл всхрапнул, отбил удар, ткнул варяга мечом в живот. Молодой витязь рассердился на такое недостойное, на его взгляд, поведение на поле боя, ударил по серому мечу купца драгоценным харалугом — отскочившая половинка меча воткнулась в утоптанную землю, Гостомысл застыл с открытым ртом, держа рукоять. Рюрик в бешенстве замахнулся на несостоявшегося тестя, меч его уже опускался на шлем старшины — как вдруг посыпались искры, рука Рюрика дёрнулась, он чуть не выпустил оружие. Путь мечу юного витязя преградил другой меч — светящийся, с буквами, струящимися, словно в тумане по серебряной поверхности. Рюрик медленно повернулся и уставился в наглые зелёные глаза белобрысого чудина в богатом кафтане. Все замерли.

— Не тот ли ты Коттин, древний странник и оборотень? — голос Рюрика был тих, но напряжён.

— Я ныне чудской боярин, витязь. У меня другая природа, я не раб чёрных колдунов, я игрушка богов.

— Почему влез? Хочешь войны?

Коттин на миг оторопел:

— Влез, великий конунг, влез. Не дал тебе будущего тестя порубить.

— Твоё счастье, что мы спешим.

— Спасибо за то, что на Вы позвал. Прощай, витязь.

— И ты прощай, странное существо. Помни — твоё время уходит навсегда! Не поминай…

Рюрик развернулся и взбежал на драккар. Рабы и наёмники, а также часть дружины по наряду, взмахнули вёслами, заорали и ударили по воде. Гребцов, что из рабов, не приковали — сплошные перекаты, длинные и короткие волоки, пороги, занимали бы слишком много времени на эти глупости. Да никто бы и не ушёл от стрелы варяга. К тому же случалось, что раба выкупали, освобождали по велению конунга за доблесть в бою, продавали…

Первый драккар вышел на течение, быстро пошёл вверх — на Ильмень, только слышались вскрики гребцов. Парус не поднимали — стояла тишь, нужды в нём не было. Второй драккар, с Рюриком и Умилой, сверзили на глубь шестами, наконец, тоже взмахнули вёслами — и пошли вниз по течению, в море Венедов, или Балтов, как его называли русы.

Дружинники славного города Словенска прибрали оружие по ножнам и петлям, окружили Гостомысла, о чём-то горячо говорили. Наконец, они заметили Коттина, нестройными голосами позвали его к своей толпе, энергично махая руками. Коттин подошёл к купеческому старшине, назвался, не кланяясь — не та сошка. Гостомысл стал настойчиво звать древнего странника в свой терем — возле торжка, отметить боестолкновение с отчаянными варягами, поговорить. Часть дружинников, наоборот, была настроена посетить старую корчму, выпить ромейского вина, познакомиться с боярином, что посмел скрестить меч с Великим конунгом русов. Коттин подумал, почесал затылок, с извинениями и обязательствами пренепременно посетить дом Гостомысла завтра, да хоть и с утра, решил поужинать с дружиной — вызнать, что происходит в княжьем тереме. И вообще — что за дела тут творятся? Что произошло со старым царём Горохом, куда поразбежалась боярская дума, кто реально правит в этом огромном и сложнейшем хозяйстве?

Сундук второй Доска девятнадцатая

В корчме сидели недолго — словенские дружинники разбились на компании, на Коттина сначала смотрели, как на диковину, затем, по мере усугубления пирушки, начали посматривать искоса. Коттин уловил этот момент и покинул заведение, по-тихому, не прощаясь, но всё-таки успев поговорить с новыми знакомцами. В голове слегка шумело от медовухи, но этот шум стоил двух серебряных ногат. В общем-то, прояснившаяся картина поразила Коттина, в его голове мозаика разрозненных фактов сложилась окончательно в картинку.

Оказалось, что дружинники уже три дня не видели своего воеводу. Ушёл в царский терем, наверх, и не выходит — пропал. Царский шут — наоборот, сделал ноги из царских палат и бродит по торжкам — скоморошничает. Но молчит, ничего не рассказывает. Ну, дурак и есть дурак — что с него возьмёшь? А самое подозрительное — во дворец всё прибывают и прибывают бояре. Даже те, кто по три года отсиживался в своих наделах. С ними слуги, дружинники — все поднимаются к царю, и пропадают. Иногда и лютые враги заходят вместе — в одну гридницу! А где сам царь Горох? А кто ж его знает? Его уж с месяц никто не видел. Старику-то лет сто. Спит да кашку манную ест. Вот и страшно — а вдруг царь помер, а бояре начнут власть делить — и польётся кровь. Гридни — и те все поразбежались…

От этих вестей бывший Кот впал в столбняк. Кое-как уболтав подвыпивших дружинников, что он верит в истинность их рассказов, заранее выразив соболезнование по поводу возможной смерти престарелого правителя Словенска, Коттин побежал к себе. Там он быстро собрал вещи, кинул корчмарю ещё одну ромейскую монету — дескать, постоялец ушёл неизвестно когда и в неизвестном направлении, вскочил на коня, взяв за узду остальных, и выдвинулся через сады к дому старого бондаря.

Коттин ехал по тропинке меж огородов, вспоминал прошедший день — рассвет, солнце, рыбаки, бабы на грядках. Вдруг он подскочил в седле — перед его глазами промелькнул охотник, бредущий по закоулкам утреннего сада со стаей серых собак. И практически тот же человек был встречен на торжке днём, ещё только собирающийся за куропатками. Неужели проклятый Граабр умеет оборачиваться своей жертвой? Коттин закричал, ударил коня пятками и помчался галопом.

Летя по слободе, Коттин заметил отсутствие детей, обычно играющих на улице, да и взрослых было немного. Мелькали плотно закрытые двери, испуганные люди наблюдали за ним сквозь щели ставен. Ворота хозяйского дома были распахнуты настежь, маленькая калитка, находившаяся сбоку, была выбита страшным ударом. Хозяина дома убили гуманно — он лежал с проломленной головой у плетня.

Стина лежала в амбаре. Коттин побежал к ней, но в полутьме споткнулся о тело ребёнка. Ариант лежал на спине, лицо его было синее, с прикрытыми глазами, на шее с двух сторон сочились кровью укусы волколаков. Коттин наклонился, пальцем прикоснулся к сонной артерии, но рядом раздался стон. Древний странник повернулся к любовнице — и отпрянул. Руки и ноги Стины, вывернутые под немыслимыми углами, кровавили солому, кое-где торчали осколки костей, грудь, щёки были растерзаны когтями зверей, из порванной брюшины пузырились синие кишки, один глаз красавицы висел на тонкой жилке. И, тем не менее, ведьма была ещё жива. Вздохнув пару раз и подавив приступ рвоты, Коттин склонился над Стиной, спросил тихо:

— Тебе чем-нибудь помочь?

— Нет… волшбы… совсем — прохрипела ведьма. — Не смогу… умираю.

— А вдруг? Оборотни ведь перекидываются? Значит, в Мидгарде пока есть Сила!

— У них… старая магия… злая, с нижнего мира…

— Во всём этом есть и хорошее — сейчас Ариант воскреснет. Может быть, нам удастся его вылечить у волхвов…

— Никогда не воскреснет… я его… достала… серебряной спицей.

Коттин отпрянул от ведьмы, схватился за старинный багдадский кинжал, украшенный драгоценными камнями.

— Как? Почему? Моего Арианта?

— Твоего? — кровавый рот Стины расплылся в мучительной беззубой улыбке. — Это был… мой… сын.

Судорога выгнула истерзанное тело ведуньи, она вытянулась и застыла.

Что-то зашуршало, скрипнуло, бывший Кот резко обернулся — тело Арианта исчезло. Коттин, схватив меч, вихрем промчался по двору, заглянул в огород, выскочил на улицу. Вокруг стояла мёртвая тишина.

Зачем им тело мальчика? Значит, Стина промахнулась?

Вернувшись в амбар, в непонятной для него печали, над телом ведьмы долго и печально стоял Коттин Страж, древний странник, Кот-оборотень, известный как Баюн.

* * *

В шатер Бабая-аги вошёл человек в сером плаще с капюшоном, почти полностью скрывающем лицо. Под плащом угадывался кафтан, на подбородок наползала плетёная из железных колец кольчуга. Бабай, восседавший на низком диване с чашей холодного морса, подивился на одежду Коттина, а это был, конечно, бывший Кот — стояла страшная жара, столь редко посещающая эти места.

— Салам, боярин Коттин! Ты пришёл слишком рано — я ещё не выполнил твой заказ!

— Салам и тебе, Бабай-ага! — Коттин откинул накидку, купец поразился его бледности, кругам под глазами.

— Что-то случилось, дорогой?

— Случилось, — коротко ответил странный посетитель. — Началась охота.

— Охота? Твои враги показали зубы?

— Мои враги больно укусили меня! Отзови всех своих людей с того берега, купец. И сам не ходи туда. Сегодня ночью будет веселье!

— Береги себя, боярин! Кем бы ты ни был на самом деле — ты хороший… человек. И передай своим людям — я желаю им победы!

— Моим людям? — изумился Коттин. — Я иду веселиться один!

Взглянув на Бабая, белобрысый человек с ледяными глазами захохотал. И смех его очень не понравился булгарскому купцу — в нём звучало отчаяние.

— Возьми один кувшин, — Бабай-ага подал древнему страннику мешок с сосудом. — В составе не хватает половины алхимических ингредиентов, но при сильном ударе он может вспыхнуть. Правда, я не проверял.

— Прощай, купец, желаю тебе пережить грядущие дни. Чую я, мои времена заканчиваются, впрочем, как и вся варварская эпоха. Боги молчат, старые народы гибнут. Прощай!

— Прощай, боярин. Только помни — когда старые боги уходят — приходит Творец, Аллах. Так же и на место одних народов приходят другие. Такова воля небес.

— Да, это так. Сегодня будет жаркая ночь.

Коттин накинул капюшон, вышел в ласковые сумерки. Под его плащом вырисовывался меч.

* * *

Мишна восседала на троне, изукрашенном львом и грифоном чудной резьбы — на троне Белозерского княжества. По бокам стояли красавцы в белом. День только начинался, в зале готовились к раннему завтраку — было около одиннадцати часов пополудни. Вокруг молодой княгини суетились дворовые девушки, подавали, кто чашу с яблоками, кто кувшин с квасом. На диване, как-то незаметно заменившем боярскую лавку, сидела Хава в неизменном чёрном платье, в чёрном же платке, только пальцы её украсились многочисленным серебром — под цвет серебряных волос. Сегодня Хава со своим протеже Мардухом, явившемся неведомо откуда с тайным письмом от Хазарского кагана, решила изменить расписание дня.

Несколько дней назад этот пришелец наделал немало шуму в окружении князя Стефана. Явившись к светлому князю, Мардух пал на колени и подал письмо с сорванной печатью — на свитке виднелся только след от красного воска. В ответ на грозные вопросы воеводы Чудеса, иудей плакал и клятвенно ссылался на некоего боярина Коттина, что на пути Мардуха в стольный град отобрал послание и прочитал его, сорвав печать и издеваясь над тайной частной переписки. Получив полное описание боярина и мальчика, бывшего при нём, все посмеялись, вспомнив бесцеремонные привычки бывшего Кота, и приняли послание, вручённое Мардухом. Ещё бы — если Коттин вернул свиток Мардуху — значит, древний странник удостоверился, что сведения, содержащиеся в пергаменте, подлинны. Отсюда следовало — Мишна не принцесса Каганата. Осмыслив это известие, Стефан на минуту опечалился, но потом понял свою выгоду — ведь он, как известно всему миру, не только потомок готских графов, с каплей крови древних королей в жилах, но и законный князь белозерский. А Мишна, его супруга — законная княгиня. И этого достаточно. Плевать на заморских принцесс. А кто против князя — тому голову с плеч. Благо, воевода рядом, вон, сидит, точит драгоценную саблю.

Стефан решил донести письмо до слуха княгини, явился с парой близких бояр на половину Мишны. К его изумлению, княгиня приняла известие равнодушно, почти радостно — дескать, на что мне далось это принцесство неведомой страны, я и так при делах. Стефан заметил, что Мишна тщеславна, и эта перемена в ней порадовала его — девушка взрослеет. На самом деле, причина была, конечно, иной, и весьма далёкой от интересов Стефана.

Дело в том, что ночью в город явился ещё один одинокий путник, пеший. Заплатил, однако, немалые подорожные, недавно введённые для поправки дел в княжестве — после известного разорения. Сказался путником, идущим до князя. На сообщение воеводы, к которому доставили восточного человека, что некоторое время назад один хазарин уже прибыл в город, путник был искренне обрадован и сказался слугой, отставшим в длительном путешествии от Мардуха, своего господина. Вызвали оного Мардуха. Тот действительно признал своего слугу, даже изволил пару раз хлестнуть его плёткой. После этого воевода пришлых отпустил, однако, велел своим людям присматривать за передвижениями хазар по городу. Как и положено, Мардух занял выделенные покои во дворце — ввиду своей родственности с хазарским домом, слугу же его, Берла, поселили в чулане. Для слуги и того много, мог бы спать у порога господина.

Вечером хазары явились к княгине Мишне. Воеводе донесли, что Мардух со слугой пришёл на приём без особых подарков, по неизвестному делу. Что было далее — неведомо.

Попав в тайную комнату, расположенную за троном, Мардух, накануне через Хаву сообщивший принцессе о своём прибытии и о ложном письме, поданном князю, пал на колени, поцеловав Берлу перстень. Берл, в свою очередь, признал в Мишне законную хазарскую принцессу. Порекомендовав ей, однако, играть роль простой княгини. Но, вести хитрую политику, постепенно отрывая от князя бояр, друзей, и если получится — воеводу. Чудес верен князю? Ну и пусть…

Вопрос необходимо решать комплексно. Например, скомпрометировать князя коварными женскими штучками — ну, это не мужские дела, тут пусть Хава посоветует пресветлой принцессе, что и как нужно сделать. А там — ссора и разрыв. Срок три дня. Как быть с проклятым оборотнем? В Словенске творятся тёмные дела. Есть мнение, что Коттин живым оттуда не выйдёт.

Обычно все молодые бояре в свободное от думских забот время, приходили в палаты Стефана пополудни — откушать с князем, обсудить важные дела насчёт собак, охоты.

Однако сегодня бояре не явились — выяснилось, что княгиня зазвала их на свою половину, на завтрак. Это было ещё ничего — но гридень шепнул воеводе, что общение проходит в тронном зале — притом, что Стефана не позвали. Вот это уже плохо. Князь поначалу вспылил, но его успокоили — дескать, стало тесно, вот и перешли в тронный зал, а князя не позвали — думали, что Стефан на охоте. Это было похоже не правду — на охоту действительно собирались накануне, но полил дождь

— Приветствую дорогую супругу! — совершенно успокоенный, в сопровождении двух бояр и воеводы, промолвил Стефан, входя в тронный зал.

— Князю слава! — вскочили растерянные бояре, при своих жёнах сидевшие возле Мишны, которая почему-то промолчала.

— Светлый князь, княгиня пригласила нас откушать и представить своих земляков, — растерянный боярин Скальд кивнул на Мардуха, сияющего золотыми перстнями, в полосатом платке на плечах. Позади, на диване, в компании Хавы, скромно, в простой одежде, притулился Берл.

— Хазарский гость был мне представлен, — ответил Стефан. — И выяснилось, что он вовсе не земляк Мишны. Поэтому — он просто гость. Гостям мы рады… Кушайте, господа!

— Распогодилось! — вдруг встрепенулся воевода Чудес. — Стефан, вели готовить коней и свору! Поскачем по лугам! А то скоро полевые учения — будет недосуг!

— Готовьтесь к охоте! — крикнул князь гридням, предвкушая веселье, те бросились передавать приказ конюхам и псарям. После чего Стефан покинул Мишну, не задумавшись ни на минуту, что его, князя Белозерского, не только не пригласили за стол, но даже присутствующие на пиру бояре не покинули тронный зал вслед за ним.

Вечером Стефан в сопровождении боярина Матана направился на половину Мишны. Боярин, как было заведено издревле, шёл со свечой до самых дверей, потом, впустив князя к супруге, оставался спать на лавке возле дверей. Служба постельничего считалась почётной — к ней допускались самые доверенные бояре. Если князь изволил почивать на своей половине — постельничий помогал господину раздеться, следил, чтоб девушки постелили чистое бельё, сам же почивал сбоку на лавке. При этом наличие дворовой девушки в постели господина считалось хорошим признаком — князь здоров.

В эту ночь боярину Матану даже не удалось прилечь — сначала за дверями произошёл разговор на повышенных тонах, затем дверь распахнулась, и Стефан выскочил в коридор.

— Князь, пойдёшь спать на свою половину? Княгиня не в духе? — спросил Матан. Ввиду особого положения и почти одинакового с князем возраста, он имел привилегию говорить со светлым на «ты» и по имени.

— Пойдём к себе, у неё голова болит, — пожаловался Стефан молодому боярину, впрочем, не искушённому в семейной жизни.

Матан подхватил с лавки тёплый тулуп, взял подсвечник и направился с князем на мужскую половину. Мишна повелела снова заколотить двери на втором этаже — дескать, гридни ночью бегают к девкам. Теперь все ходили через первый этаж — мимо стражника. Человека Коттина. Спустившись вниз, князь с боярином наткнулись на бородатых мужиков с лопатами и кирками, впрочем, в сопровождении дружинника, одного из самых старых. Воин приказал работникам встать вдоль стены, сам выпрямился, выпятил грудь вперёд, распушил усы.

Стефан недоумённо уставился на бородатых землекопов, потом подозвал боярина, что-то спросил его на ухо. Боярин, в свою очередь, принялся допрашивать ветерана про странные ночные работы. Выяснилось, что воевода Чудес приказал денно и нощно, но тайно, восстанавливать обрушившийся прошлым летом подземный ход. Земля слабая, серозём, сыпется на голову — надо бы подпорками всё укрепить. А воеводе приказал сам боярин Коттин. Услышав это, Стефан успокоился — Коттин впустую приказывать не станет, видимо, дело и впрямь нужное.

Ни Стефан, ни Матан не догадывались, что и назавтра, и на третий день скандал с княгиней повторится. Днём же, Мишна, как ни в чём не бывало, говорила со Стефаном ласково, не грубила, однако, на вопросы о больной голове отвечала уклончиво.

Вечером четвёртого дня молодой князь, стосковавшийся по любви, вновь отправился к Мишне. Оставив боярина за дверями, Стефан вошёл в покои княгини. Однако, к его удивлению, Мишна была не одна — там присутствовала посторонняя женщина, конечно, помимо Хавы и служанок. Стефан присмотрелся и узнал городскую распутницу Мину, которую собирался изгнать из стольного града в слободы. Без права входить в городские ворота. Но как-то всё руки не доходили.

Увидев князя, Мина рухнула на колени, подползла к ногам Стефана. Молодой человек, ещё не выработавший княжеской твёрдости, обычно смущался при подобных выходках, особенно когда баба начинала выть, вместо того, чтобы излагать просьбу нормальным человеческим языком. Мишна, видя, что из нечленораздельных воплей Мины смысла не проистекает, решила перевести:

— Она пришла попросить за себя, князь.

— А что, с просьбами уже ходят мимо меня? — подозрительно огляделся Стефан.

— Ну что ты, дорогой, что ты, лада! — Мишна встала, тонко улыбнувшись. — Тут дело сугубо женское, вот и…

— Всё равно, надо идти сначала ко мне, — проворчал, Стефан, несколько смягчившись.

— Да она стесняется! — начала уговаривать Стефана молодая княгиня. — Она пришла рассказать о том, что её считают…

— Она стесняется? — саркастически рассмеялся князь, припоминая слухи о любвеобильной девушке. — О, у тебя тут вино? — вдруг Стефан заметил на столе изящный кувшин. — Ромейское или из Колхиды?

— Франкское, говорят. Откуда-то с Бургундии. Есть такая земля?

— Есть, а как же! Там мои родичи графами сидели. Давно, правда… — Стефан уже наливал в серебряную чашу красную терпкую жидкость. — Дамы, по чарочке не желаете?

Желающих не нашлось, кроме Хавы, вынувшей откуда-то из внутренних одеяний и накидок маленькую серебряную чарку.

— Ты что же, чарочку всегда с собой носишь? — пошутил Стефан, наполняя её.

— Всегда, светлый князь — воды попить, или квасу… нужда заставляет — горло сохнет, да и голова идёт кругом. Стара, я стала.

Стефан чокнулся с Хавой — выпили…

Потом Стефан пил ещё, и ещё, прогнал Хаву и постельничих девок, ругал Мину за её распутство, потом простил её, лил слёзы… Мишна сидела, молча, внимательно поглядывая на князя. Один раз заглянула Хава, кивнула Мишне — дескать, с ней всё нормально, противоядие сработало. Мишна кивнула — всё идёт по плану. Когда княгиня исчезла, Стефан не помнил. Коттин гулял где-то в Словенске, воевода увёл дружину в поле — стрелять из луков, учить молодых воинов уму-разуму, Аминта убыл по государственным делам. Он, Стефан, в одиночку правит княжеством. А Мишна дурочку валяет, голова у неё вечно болит …

После очередной чаши князь обнял Мину, полез под юбку. Потом сообразил — схватил за руку, повёл женщину на свою половину. Боярин Скальд, перевербованный Аминтой из людей Мишны, помог добраться до палат, затем прилёг у дверей князя — бежать к воеводе Чудесу повода не было. Потом решил всё-таки сообщить воеводе — но утром, утром…

Утро выдалось невразумительным. То есть, за окном сияло солнышко и пели птички, но в голове у Стефана бухали молоты, сердце готово было выпрыгнуть, во рту ночевали дворовые коты…

Еле-еле приподняв голову, князь обнаружил рядом с собой голую женщину, вольготно раскинувшуюся на широком ложе. Прикрыв её покрывалом, Стефан хотел было встать, но рядом мелькнула тень. Это Хава, неведомо как проникшая в княжеские покои мимо постельничего, наполняла красным вином большую чашу. Молодой человек хотел было отказаться, но немного подумал — и взял серебряный сосуд. Когда последняя капля вина провалились в горящий желудок — Стефан рухнул на подушки и опять провалился во тьму.

* * *

Поздно вечером, по подземному ходу, обливаясь от страха потом, шёл человек. Бояться было чего — крепь скрипела, на голову сыпался песок, капала вода, кое-где текли подземные ручейки. Но Мардух, а это был он, готов был погибнуть — речь шла о выживании народа избранного. Наконец, старый иудей уперся в стену, огляделся, полез по лестнице. Со стоном приподнял тяжёлый щит, сбитый из досок, вылез внутри стога соломы. Далее тропинка вела за город — мимо слобод, по логу, заросшему густым кустарником. Ручеёк, сильно петляя, наконец, вывел Мардуха к речке со странным для хазарского уха названием — Ковжа. На том берегу находился старинный погост, называемый Киснемский. За погостом стоял лагерем небольшой варяжский отряд, в ожидании торгового каравана. Мардух вызнал, что последний караван варяжских гостей был зимой, и доложил левиту Берлу свои догадки — наличие под городом вооружённых русов для сопровождения своих товаров — всего лишь предлог. Русы, уже давно превратили временный лагерь в настоящий Варяжский городок, и было ясно, что они не собираются покидать это место — проникновение купцов-варягов на белозерский торг на постоянной основе был лишь вопросом времени.

Берл решил подтолкнуть медленно идущий процесс, при этом извлечь максимальную выгоду для хазарского дела. Необходим повод, который вынудит две вооружённые группы людей — варягов и дружину князя, пролить кровь. Возникнет неразбериха, в которой, даст Б-г, удастся решить некоторые деликатные проблемы. Момент был крайне удачный — из весомых людей в городе остался лишь воевода Чудес, проклятый Баюн уже, по всей видимости, сложил голову — из Словенска вестей о боярине не поступало.

Варяжский городок, как и предполагал Мардух, оказался лагерем, обнесённым высоким частоколом. Несмотря на позднее время, ворота не были заперты, но стража присутствовала, бдила зорко. Мардух смиренно подошёл к варягам, беспрестанно кланяясь, и когда на него обратили внимание, бухнулся в ноги ближайшему русу, чуть ли не целуя ему сапоги. Кое-как объяснив, что он послан молодой княгиней к местному конунгу (которого в отряде не было, был воевода) Глебу по важному делу.

Варяжский воевода Глеб принял иудея в шатре. Мардух в очередной раз бухнулся в ноги, попросил личной аудиенции, но Глеб не разрешил покидать шатёр своим соратникам (было их там человек пять — шёл какой-то разговор), дескать, у меня нет секретов. Мардух изобразил на лице гримасу неудовольствия, однако в душе ликовал — план предусматривал именно такое развитие событий.

— Конунг, взываю к тебе, как к последней надежде!

— Что стряслось в славном Белозерске? — Глеб растянулся на лежанке, перед приходом иудея знатному русу растирали спину медвежьим жиром — от ревматизма.

— Меня прислала до твоей милости Великая княгиня Мишна — наша милая, нежная, добрая княгиня!

— Княгине более не к кому обратиться за помощью? — не поверил Глеб иудею.

— Вспомни, дорогой — ты же в курсе событий, насколько я понимаю. Когда пала династия прежнего князя, в городе началась резня. Пришли войска усольцев, с ними воевода Чудес, богатырь Аминта, волхвы и это исчадие ада Коттин. Говорят — он древний оборотень, — Мардух наклонился к уху Глеба, однако, говорил так, чтобы слышали все присутствующие в шатре. — Коттин, ведь правитель Белозерска именно он, посадил в думу своих людей, выбрал князя — этого недоумка Стефана, — голос иудея стал заговорщическим.

— Почему недоумка? — удивился варяг. — Да, он молод, но у него есть неплохие советники. Вроде бы ничего плохого не происходит…

— А вот тут ты ошибаешься! Князь обижает молодую жену — великую княгиню, и скажу тебе по секрету — принцессу по крови. (Брови Глеба полезли на лоб). Он пьянствует, раздаёт драгоценности княгини городским девкам, перед свадьбой велел казнить страшной казнью её слугу — сжёг его в клетке…

— И что я могу сделать? Зачем ты прибежал ко мне?

— Если ты не веришь моим словам — поверь своим глазам. В город пускают только тебя? — в голосе Мардуха мелькнула нотка иронического сочувствия. — Княгиня Мишна, в случае получения единоличной власти, торжественно обещает допустить вашу дружину и ваш караван с товарами на белозерский торг…

Ну что — придёшь? Значит так, сегодня вечером, перед заходом солнца… стражники западных ворот предупреждены… пропустят…

Двери распахнулись, словно по ним ударил снежный великан — ручки стукнулись о стены, с потолка посыпалась побелка. В покои князя Стефана ворвалась целая процессия во главе с разгневанной Мишной. А может быть, и не разгневанной — женщины во все времена были великолепными актрисами. Присутствовали бояре, из старинных родов, несколько пожилых дружинников, помнящих прежние времена, Хава с боярскими жёнами и дворовыми девушками — для массовки, среди толпы выделялся рослый рыжий варяг.

Глеб стоял отдельно, роль, отведённая ему, и забавляла его, и больно колола, но итог сего действа сулил огромную выгоду — полный контроль торговых путей от Словенска, где скоро всё решится в пользу варягов, до самого Усольска. А та глядишь — и до Булгара, с выходом в сказочные страны — Самарканд, Персию, Индию, в обход проклятой Восточной империи и коварного Каганата.

Ни Мардуха, ни тем более его «слуги» Берла в процессии не наблюдалось. Светиться в дворцовом перевороте они не желали, многовековой опыт народа избранного подразумевал — всегда может пойти что-то не так.

Стефан открыл глаза, приподнял голову — всё двоилось, стучало и кружилось. Ещё и какие-то люди в его палатах. Кто велел пускать? Он нашёл глазами доверенного боярина Матана — его припёрли в угол, держали за плечи, но оружия, ни у кого не было — видимо, надеялись договориться. Матан нашёл глазами бледное лицо князя, опустил веки — воевода Чудес в курсе княжеского загула. Но вот вопрос — с чего бы это? Ранее со Стефаном запоя не случалось.

Мишна проворно подбежала к ложу, неподобающе грубо стащила дорогое покрывало, бросила на пол, нисколько не заботясь о чести супруга. Стефан с трудом сел, положил подушку на колени, обнажённая Мина повернулась на бок, поджала ноги, руками спрятала груди, заговорщически взглянула на Мишну. Не успел Стефан подумать, «Какого лешего эта вдовушка не ушла ещё вчера? Что она тут делает?», как княгиня закричала:

— Не всё княжество разбазарил? И сколько девок будет в дальнейшем? Хватит ли нам золота? Только-только встали на ноги!

— Какого золота? — промычал Стефан.

Из синих глаз княгини брызнули слёзы, она закричала:

— Моя корона! Моё свадебное ожерелье! Всё отдал первой попавшейся блуднице!

Тотчас же дружинники набросили на Мину покрывало, прямо поверх его начали вязать её толстой верёвкой — у женщины от ужаса округлились глаза. В ту же минуту Хава вывернула юбки, брошенные на скамью, вытрясла из них что-то блестящее, сияющее драгоценными камнями — корону.

Стефан, успевший надеть длинную, почти до пят, белую рубаху, вскочил на ложе, закричал:

— Я ей ничего не давал!

— Не давал? — коварно улыбнулась княгиня. — Значит, она своровала? Повесить воровку на майдане!

Тут же несчастную Мину подхватили, словно куль с мукой, поволоки по лестнице.

— Что ты делаешь, Мишна! Князь здесь я! Это всё обман! Она не могла ничего своровать, потому что не выходила отсюда! Это твоя Хава имеет ключи от всех дверей!

— Значит, ты обвиняешь меня в самоуправстве?

— Обвиняю!

— А кто управлял делами, пока ты пил? Ты хоть знаешь, сколько дней ты пьянствовал? Нужен ли народу такой правитель? Ворующий у княгини корону? Обвиняющий её верных слуг?

— Ты мерзавка! Ты обманщица! Ты…

Стефан задумался, так как не мог подобрать женский эквивалент слову «подонок», наконец выкрикнул:

— Ты роковая женщина!

— Я более не в силах слышать оскорбления дамы! — Глеб схватился за меч, без проблем пронесённый в покои князя.

— А ты кто такой? Не тебе ли навалял в корчме господин Коттин?

— Я требую извинений! — лицо руса, покраснело, глаза налились кровью — казалось, ещё немного, и варяга хватит удар, или он начнёт грызть щит. Впрочем, щита у него не было — значит, просто изойдёт дурной пеной от бешенства.

— Выкиньте этого человека из палат! — взвизгнул потомок готских королей. В этот же момент Глеб выхватив меч, побежал к Стефану.

— Я научился у братца всегда иметь при себе кинжал! — выкрикнул Стефан замершей Мишне и выхватил из-под подушки сверкающую сталь. Быстрое движение рукой — и воевода русов остановился, захрипел, упал на спину. Из его глаза торчала рукоятка ножа.

Стефан непонимающе оглядел замершую толпу, страшно закричал что-то дикое, непонятное, схватил увесистый подсвечник с горящими свечами — утром никто не приходил снять нагар, погасить, метнул в молодую княгиню. Потом вскочил на подоконник — окно было раскрыто настежь, затянуто льняной тканью от мошкары — и прыгнул:

— Измена! — улетел вместе с ним его вопль, — Ратуйте, люди, во дворце измена!

Мардух, один из лучших лучников каганата, подсматривающий в дырочку из чулана, со вздохом облегчения опустил стрелу. Глупый мальчишка не только сделал его, Мардуха, работу, но и выкопал себе могилу — сейчас примчится отряд варягов, сметёт этого жалкого князя, посадит Мишну единовластной Великой княгиней, и сбудутся чаяния народа избранного.

Иудей нырнул в потайную дверь, через минуту выскочил через чёрный ход, побежал к воротам — теперь можно не таиться.

Стража восточных ворот сначала увидела пыль над дорогой, затем к воротам подлетели конные варяги — они гневно кричали об убийстве, пели боевые песни, размахивая оружием. Пока стражники добежали до ворот, пока наложили тяжёлый брус, а он всё не попадал в нужное место — русы спешились, ударили в ворота вдесятером — и вышибли их. Стражу повалили на землю, но кто-то из дружинников вскочил — началась ругань, толкание плечами, потом взлетели кулаки и посыпались зубы, брызнула кровь, наконец, сверкнуло оружие…

* * *

Несколько десятков варягов сражалось посреди майдана с ветеранами княжеской дружины и с наиболее храбрыми гриднями, схватившими кухонные ножи и топоры, продвигаясь к красному крыльцу. Позади сражавшихся хрипели и стонали раненые, в лужах крови лежали убитые, причём выбывших варягов было меньше, чем белозерцев. Посреди хаоса на коленях, в белой рубахе до пят, покрытой пятнами крови, стоял князь Стефан. Лицо его было разбито, нога вывернута, из-под кровавой маски страшно белели глаза — никто не смел, подбежать к нему — помочь или убить. Вдруг сверху раздался страшный вопль — все, в том числе и потомок готских королей, обернулись и увидели, как среди горящих занавесей, в окне второго поверха промелькнула княгиня Мишна. Платье её пылало, золотая грива волос исчезла — щётка сгоревших волос уродовала голову, лицо розовело кровавыми язвами ожогов. За ней бежали люди с мокрыми полотенцами, но закричали и они — видимо, полыхнули внутренние покои. Все на несколько мгновений в ужасе замерли, затем с утроенной энергией принялись резать и колоть друг друга — бой затягивался, что неизменно приводило к большим жертвам.

Ото всех концов города бежала стража — все ворота раскрыли настежь, в ожидании воеводы. Постепенно чаша весов стала склоняться на сторону белозерцев. Посреди майдана, разбившись на кучки, бойцы вели яростные стычки, повсюду слышались вопли, брань, стоны и жалобы многочисленных раненых. Кто-то пел боевые песни, кто-то выкрикивал имена богов, большинство просто скрипело зубами и обходилось краткими междометьями. Дым от горящего дворца чёрным столбом поднимался высоко в небо — не заметить этот сигнал бедствия невозможно. Так и случилось — в город ворвался отряд княжеских всадников, сходу врезавшись в затихающую сечу.

— Руби варягов! — весело орал воевода Чудес, его сабля сверкала налево и направо. Вскоре рубить стало некого — Чудес спешился и направился к Стефану, стоявшему на коленях посреди кровавого месива. — Они что, взбесились? Что тут произошло? Предательство?

— Я убил их воеводу, — каким-то мёртвым голосом ответил князь. — Вот они и пришли. Отомстить. Ну и предательство, конечно, куда ж без него.

— А почему ты в рубахе? — поразился воевода, и, увидев пятна крови и разбитое лицо, закричал. — Ты что, ранен? Сюда, бегом, князь ранен!

Не успел Стефан открыть рот, чтобы ответить воеводе, что, дескать, он не ранен, что во дворце заговор, что, надо попытаться спасти Мишну, гибнущую в огне, что…

Да много чего рвалось из груди юноши, выпрыгнувшего в окно из-за коварства любимой жены, княгини Мишны — как вдруг воевода Чудес вздрогнул, и начал падать на Стефана. Из груди воеводы торчала стрела с треугольным стальным наконечником — невиданным в чудских землях. Стреляли от западных ворот — и все бросились туда, ловить неведомого стрелка.

Второй поверх дворца полыхал — жар становился нестерпимым, за лето дерево просохло, словно лучина для растопки, дым, правда, сразу же уносило в небо. Возникшую панику погасила железной рукой Хава — как ни странно, не нашлось никого, кто бы смог взять на себя руководство. Боярин Матан, после прыжка князя Стефана в окно, стряхнул с плеч руки растерявшихся ветеранов, не взглянув на объятую пламенем княгиню, бросился вниз — спасать князя. Но не добежал — в окно влетела стрела, пресекла его бег. Хава страшно закричала на дворовых девушек, досталось и боярыням — княгиню повалили на пол, сбили пламя, залили водой, осторожно завернули в простыни и положили на ковёр — вокруг суетилась толпа придворных. В это время послышались боевые вопли и песни варягов — все дружинники бросились к окнам, и тут же вниз, прочь от пожара — в бой.

Когда занялись огнём стены княжеской спальни — откуда-то появился смиренный Берл, поклонился Хаве. Затем он осмотрелся, и, поняв, что в помещении остались только женщины, принял командование на себя. Старый левит подошёл к принцессе, откинул мокрое полотенце, взглянул на обожжённое лицо. Сморщился, сказал что-то на иврите. Мишна открыла глаза, поначалу они были безумны, но через несколько секунд прояснились — она узнала Берла и Хаву, что-то прошептала на чудском наречии. Берл кивнул, бросился к окну. Тут же отшатнулся — лицо его из смуглого стало бледным, глаза в ужасе округлились:

— Нам конец! Воевода успел раньше, чем закрепились варяги! Кто-то подал сигнал!

Хава усмехнулась, подняла палец, показывая на горящий потолок. Берл схватился за голову, подразумевая неподобающую старому иудею неразумность — но тут, же лицо его стало непреклонным:

— Женщина, — обращаясь к Хаве, — веди нас к тайному ходу.

— Куда мы идём? — вдруг прохрипела принцесса каганата. — Призовите бояр с людьми.

— Госпожа, ваш слуга Мардух уже донёс приказ до верных людей. Мы идём в Варяжский городок. Сейчас он практически пуст — мы закроемся за стенами, призовём своих бояр. А город пусть сгорит вместе с князем, воеводой, и остатками дружины — глупыми гоями. Умные придут к нам сами.

Мишна выслушала доклад Берла, взмахнула обгорелыми ресницами — действуйте. Принцессу-княгиню осторожно подняли, понесли вниз по задымлённой лестнице на женскую половину. Вокруг стремительно передвигалась Хава, её силуэт напоминал большую встревоженную птицу — она шёпотом сулила боярыням драгоценные камни, дворовым девушкам — золотые кольца, хазарские монеты…

Наконец, достигли тайного чулана, зажгли факел от горящих занавесей, вошли внутрь, заперли дверь. Отодвинув доски в стене, открыли ещё одну дверь — на этот раз из толстых досок, с бронзовым засовом. Осторожно спустились по ступеням, побрели по скользкой глине, прислушиваясь к журчанию воды, скрипу ненадёжного крепежа, отмахиваясь от холодных капель, падающих на лица.

Когда прошли половину — вздохнули, даже остановились на минуту. Воздух посвежел, откуда-то сквозило. Двинулись вновь. Когда раздался треск разрываемых сосновых стволов, подпирающих свод подземного хода, закричали все разом, предчувствуя страшное. Полетели, словно острые стрелы, щепки, потолок заходил, словно живой. Вся масса земли рухнула, навсегда поглотив и величественные замыслы, и коварные амбиции, и Новый Израиль, и деревенскую девочку Мишну, несущую в своих жилах кровь библейских царей и норманнских пиратов.

* * *

Воевода Чудес умирал на коленях Стефана, из уголка рта текла кровь, он часто впадал в беспамятство, а когда приходил в себя, пытался говорить:

— Я был плохим воеводой… и плохим боярином.

— Ну что ты, — успокаивал его Стефан. — Ты привёл ополчение, посадил новую династию. Это я оказался плохим князем.

— Я служил верой и правдой… бывшему князю и тебе… присматривал, чтоб порядок…

— Порядок — это вера в правду… это мечты.

— Этот Коттин… играл нами…

— Древний Кот Баюн сделал нас теми, кем мы стали. Он использовал своё волшебство — и тысячи человек поверили ему. Это и моё проклятие…

— Волшебства уже нет… боги ушли… Он и сам… без волшебства.

— А его меч? Эта вещь не от сего мира. Я буду сражаться с колдовством, пока жив. Я отворачиваюсь от Коттина. Со мной только мой Бог.

— Я тоже хочу… к твоему Богу. Одному умирать… страшно.

— Тогда я тебя должен окрестить. Священников здесь нет, да их и не надо — ты пал на поле боя за родину, значит, уже окрещён, только не водой, а огнём, как сказано в священном Писании. Примешь ли ты, боярин Чудес, имя Николай, которым звали древнего святого из Мир Ликийских?

— Приму… крести быстрее… смерть…

Стефан взял руку воеводы, совершил крестное знамение, как положено — двумя перстами. Затем сложил руки воеводы на груди и закрыл перстами глаза. На душе саднило, словно он, князь, проглотил раскалённый камень.

Раздался крик — от ворот бежал дружинник, пал в ноги, прохрипел:

— Прости князь! Злодея поймали, но не довели. Побежал в лес, пришлось стрелять. Убит, при попытке…

Стефан посмотрел в глаза верного воина, увидел в них обман, но ничего не сказав, кивнул. Каким-то образом он понял, что убит Мардух. Сквозь кровавую пелену князь посмотрел на белесые небеса, на горящий дворец, на бегаущих горожан — они тащили корзины, баулы, гнали скот — ветер разносил огонь по всему городу, соломенные крыши вспыхивали, словно сухой трут в огниве Кота Баюна. Это а ещё не всё, пригрезилось несчастному потомку готских королей. Что-то случилось ещё.

Когда раздался новый вопль, князь, положив тело воеводы на землю, пропитанную кровью, встал, выпрямился во весь рост — окровавленная белая рубаха, стоящие дыбом волосы, в кровь разбитое лицо отпугнули собравшихся вокруг него соратников.

— Говори всё! — прошептал раскалёнными сухими губами Стефан, страшно сверкая белками глаз.

— Княгиня со своими людьми из чуди и хазар ушла под землю… ход обвалился. Все мертвы. Что делать? Копать? — дружинник затрепетал перед белозерским правителем.

— Оставьте там. Это измена. Нечего тревожить мёртвых. Скажут — чудь ушла под землю. И я уйду.

— Куда ты, князь? — закричали люди.

Стефан, как был, босой, в рубахе, подобрав обломок копья и опираясь на него, как на посох, пошёл к северным воротам. Толпа замерла. Бывший князь прошёл сквозь неё, и никто не посмел окликнуть или задеть его. Вскоре белый силуэт, постепенно уменьшаясь, достиг тёмного леса, и скрылся там навсегда.

* * *

Ночь, жаркая и душная, опустилась на Словенск. Опустел торг, хозяева заперли ворота, многие закрыли ставни, словно предчувствуя беду. Сторож не бродил с колотушкой по кривым улочкам — сидел в будке. Даже стражники дремали тревожно, изредка поднимая взгляд на огромную Луну, подымающуюся на востоке. Чёрной громадой темнел дворец словенского князя. Два поверха были темны и тихи, лишь на самом верху в окнах наблюдалось движение — кто-то бродил со свечами, иногда выглядывая наружу.

Коттин подошёл к красному крыльцу, подивился тишине. Лишь у самых дверей древний странник обнаружил молодого словенского дружинника с секирой. Казалось, что он не охраняет дворец от врагов, а сам смертельно боится ночной службы. Коттин крикнул приглушённо:

— Это я — чудской боярин Коттин, вчера сидели в корчме!

— Стой! Не подходи! — крикнул стражник, выставив секиру.

— Что, страшно? Никто не заходил?

— Нет, никто, — ответил вдруг признавший Коттина дружинник. — И никто не выходил. И меня никто не меняет с вечера.

— Так все разбежались, — заметил бывший Кот. — Шёл бы ты отсюда восвояси. Не понимаешь, разве, что здесь творится злое дело?

— Не велено! — испугался стражник. — Я не могу бросить службу!

— А впускать велено, кто попросится?

— Впускать велено!

— Тогда впусти-ка меня. А дверь подопри бревном. Кто будет с той стороны ломиться — не открывай. Есть же приказ? Если случится пожар или сеча — беги. Молод ещё.

С этими словами Коттин отодвинул стражника, бочком прошёл во тьму дворца. На первом поверхе стояла мёртвая тишина, впрочем, как и темнота. Бывший Кот вытащил меч, погладил, прижал к губам холодную сталь — она слабо засветилась, освещая малое пространство вокруг, и делая углы ещё темнее. Удовлетворённо хмыкнув, Коттин, стараясь не скрипеть ступенями, стал подниматься наверх, миновав такой же тихий и тёмный второй поверх. Далее лестница упёрлась в дубовую дверь, за которой находились палаты престарелого царя. Впрочем, в наличии его в Мидгарде, Коттин сомневался. По его расчётам, старик был мёртв недели две-три.

Подойдя к дверям, бывший Кот тихонько постучал костяшкой пальца, прислушался. С той стороны кто-то тяжело подошёл, на варварском диалекте священного языка хрипло промолвил:

— Кого там принёс Ям?

— Господину Граабру тайное донесение с Кыеву, — ответил Коттин, ловко подделываясь под язык неизвестного существа.

За дверями замолчали, задумались. Через минуту уже нормальным голосом сказали по-словенски:

— Вы там что, перепились что ли? Какой Граабр? Его величество почивать изволит. И что это вас не принесло в полночь?

— Так уже полночь, — удивился Коттин, пробуя дверь плечом.

— Сейчас, открою, — пообещал человек за дверью. — Входи медленно, оружие отдай мне.

Дверь начала медленно отворяться, и перед взором бывшего Кота обнаружился большой, украшенный оружием и кабаньими головами зал. Коттин сделал шаг вперёд и обнаружил, что при свете факелов, неважно, что на дворе полночь, идёт обычное сидение бояр — Дума думу думает. На скамьях находилось боярство Словенска — почти в полном составе. Ближе к выходу стояли дружинники — ни один из них не был знаком древнему страннику. На троне, посреди зала, сидел старик в тяжёлой железной короне с острыми зубцами — никаких драгоценных камней, золота, жемчуга — сурово и просто. Все смотрели на Коттина, исподлобья, нахмурив брови, собрав складки на лбах, под тяжёлыми шапками. Однако, кое-кто скалил зубы в недоброй усмешке — дескать, попался ты, чудской боярин. Отсюда не уйдёшь.

На секунду бывшего Кота пронзила страшная мысль — а вдруг он ошибся? И это не логово Зла, а обычная ночь престарелого царя, проводимая в размышлениях над государственными делами? Но вдруг Коттин почувствовал, что по спине сверху вниз пролегла тёплая полоса, постепенно превращаясь в горячую. Дружинники уставились за плечо странника, пришлось скосить глаза и ему — меч не просто светился, он пламенел, разбрасывая искры. В этот же миг царь Горох взмахнул слабой рукой. Поднявшись во весь огромный рост, неизвестный Коттину боярин провозгласил низким басом:

— Оружие сдай привратнику. Нам ведомо, кто ты таков и зачем явился сюда.

— Я белозерский боярин, — начал было Коттин, но местный прервал его, продолжая говорить:

— Ты сейчас спрашивал про Граабра, страшную нежить, царя оборотней? Известно нам, что ты и сам оборотень — о том имеем достоверные сведения. Ты убил три дня назад крестьянина, вчера ранил волхва греческого — священника веры Христовой, сегодня же — убил чудскую девицу, о чём нам доложили ревностные горожане. По закону великого Словенского княжества, — возвысил голос басовитый боярин, — за чёрное колдовство, за убийство невинных людей, наш царь, — боярин кивнул на старика с белыми глазами, — велит тебя сжечь на костре! Абы ты, оборотень, не восстал из праха во веки веков! Взять его!

— Взять его, взять! — завопили бояре, вскакивая с лавок и роняя высокие горлатные шапки.

— Вяжите колдуна! — закричали дружинники и гридни, вылезая из каких-то потайных чуланов.

— Это он, Кот-оборотень! — голосом, переходящим в визг, закричал ребёнок, выбегая из-за трона царя Гороха. — Я его на Белом Озере видел!

Дитя наткнулось на ледяной взгляд бывшего Кота, завизжало ещё пронзительнее, споткнулось, упало на локти, завыло страшно, не по-человечески. «Да это же собака Стефана!» — ужаснулся Коттин. — «Всё-таки подкинули разведчика! Когда он подрос, его зазвали в лес, он обернулся в человека и ушёл из города! Однако, он молод, неопытен — не сумел доиграть игру до конца, всю комедию поломал».

Древний странник медленно вынул меч, брызжущий искрами, раскалённый от присутствия огромного количества Зла — для Коттина вопросов больше не осталось. На него набегали огромные волки и полулюди с оскаленными клыками, вовсе волколаки с ужасными мордами и разумными красными глазами, в которых светилась злоба — пытались достать Коттина. Кто-то в сутолоке стрелял из лука, кидал копьё — но бывший Кот уже начал кровавую жатву, распаляясь от каждой царапины, от запаха крови и криков ужаса, всё больше и больше. В глазах его потемнело, тело не замечало ран и ударов — боль ушла, глаза побелели, словно у мертвеца, с губ сочилась жёлтая пена, с закушенных губ стекала дурная тёмная кровь.

Постепенно крики затихали, ноги наступали на отрубленные конечности и брошенное оружие, запинались за трупы, которыми покрылся пол княжеской палаты. Наконец, наступила тишина и почти полная тьма — горела только свеча возле царского трона. Сознание вернулось к Коттину, взгляд зацепился за труп ребёнка — когда он убил молодого волколака, бывший Кот не смог бы сказать и за всё золото Бабая. Перед чудским боярином осталась фигура высохшего седого старца с бородой ниже пояса, согбенного в пояснице. Коттин отступил на пару шагов, огляделся — порубленные оборотни в свете Луны медленно превращались в трупы людей — бояр и дружинников. И это медленное посмертное превращение было самым страшным из всего, что Коттин видел за долгие тысячелетия. Вдруг, краем глаза древний странник заметил, что царь Горох стал выше ростом, распрямился — лицо старика помолодело, покрылось серыми коростами, глаза загорелись красным, когти удлинились до самого пола — перед бывшим Котом стоял царь волколаков Граабр, собственной персоной.

— Ты принёс мне мой перстенёк? — жутким голосом прошипело существо.

— Да, да, а как же, — мирно промолвил Коттин, оглядывая меч на предмет зазубрин и царапин, которых, впрочем, не оказалось. — Сейчас и отдам. А то, как же так — чакра Индры у тебя, а перстень Фригг у жалкой ничтожной личности — у Кота. Непорядок!

Граабр на секунду замер, пытаясь в своём высокомерии понять, говорит ли серьёзно наглый Баюн или издевается над ним, тёмным иерархом высокого уровня. Он даже сделал движение, чтоб вытащить из ножен меч, но Коттин опередил его. Ухватив в мешке сосуд с горючей смесью, которую так и не удалось довести до ума, Коттин запустил его в голову оборотня. Кувшин разлетелся на куски — вязкая жидкость залила Граабру лицо, потекла на грудь. Страшный царь волколаков заревел и начал превращение обратно в царя Гороха — длиннейшие когти лишили его возможности протереть глаза, размазать жидкость по лицу. Коттин не стал дожидаться окончания превращения, метнул меч в грудь Граабра. И тут же отскочил — оборотень вспыхнул ярким пламенем, страшный вопль потряс не только княжеский дворец, но и половину города. Горящее тело каталось по полу, вскакивало и пробегало несколько шагов, не желая умирать, поджигало занавеси, опрокинутые столы и скамьи. Наконец, то, что было Граабром, скорчилось на полу возле трона, дёрнулось пару раз, и на глазах бывшего Кота превратилось в пепел — не осталось ни костей, ни черепа. Граабр покинул Мидгард и ушёл в нижние пределы — отчитываться перед тёмными богами за свои ужасные деяния в мире людей. Коттин пошевелил пепел мечом — чакра исчезла вместе с телом оборотня. Тяжело вздохнув, и осознав, что вокруг всё полыхает, Коттин направился к дверям, перепрыгивая через тела, обегая завесы огня, сторонясь пылающих стен. Однако, вместо того, чтобы сбежать вниз по лестнице, Коттин полез на покатую крышу.

Изо всех окон дворца шёл дым, рвались языки пламени. С запада дул сильный ветер — по небу неслись тёмные тучи, слабо подсвеченные лунным светом. Где-то далеко сверкали молнии, но дождя не было — стояла страшная сушь. Коттин оглядел ещё раз обречённый город, тёмный торжок с лавками и сараями, серебряную ленту реки, слободу на левом берегу Волхова, деревянные стены кремля, вздохнул и закричал в тёмные небеса:

— Господин Фрог, древний дракон, явись!

Когда странник привязался к отростку на спине дракона и посмотрел вниз, то увидел, что ветер раздул огонь на половину города — сухая солома изб, деревянные крыши палат и теремов быстро загорались, пламя перескакивало через улицы, даже через торжки и площади. Коттин понял, что со Словенском покончено. Если что и уцелеет в городе — это заречная сторона. Та, где стоял шатёр булгарского гостя Бабая, жила христианская секта, с игуменом которой так неласково обошёлся древний кот-оборотень. Дракон заложил вираж над городом, облетая столбы дыма, и полетел на восток, поднявшись выше тонких летних облаков, к серебряной монете Вайрашуры, что нынешние люди называют Луной.

Змей опустился на лесную поляну, затормозил когтистыми лапами, увернулся левой головой от столетней сосны. Когда Коттин отвязывал ремни, он повернул среднюю голову, промолвил укоризненно:

— Только повинуясь древнему заклинанию…

— А так бы сожрал, друг мой? — усмехнулся древний странник, придерживая меч.

— Тьфу, на тебя с твоим мечом! — обиделся Горыныч левой головой.

— Это мы из-за той девицы обиделись, — проговорилась правая голова. — Кстати, как она?

— Она служит белозерской княгиней, — скромно потупился бывший Кот.

— Вон оно как! — удивился Горыныч всеми тремя головами, даже той, которая находилась в оппозиции. — Мы так и думали!

— Потому что это интриги Кота-оборотня, — наконец опомнилась интеллигентная голова. — Поглядите на него! К нам прибыл в сермяжке, а сейчас разгуливает в золотом шитье! Допускай таких Котов к государственной казне!

— Какой казне? — возмутился Коттин. — Я законный боярин белозерской Думы! Мне шитьё по статусу положено! А что это там горит? Полнеба занесло дымом…

— Так ты не знаешь? — удивился Змей. — Это горит Белозерск. Уже сутки горит. Небось, весь выгорел. Пожар такой страшный, жуть!

— Ты, лягушонок! — завопил Коттин. — Ты почему мне ничего не сказал, когда летели?

— А смысл? — удивился Горыныч средней головой. — Только бы бегал с мечом по спине, да орал.

— А у нас — ночной полёт, повышенной сложности, — заныла левая голова, напрашиваясь на похвалу.

— Опять же тяжёлые условия — пожар, посадка на крышу дворца, боковой ветер… — стала оправдываться правая.

— И вообще — не мы же Белозерск поджигали! — хором сказали все три.

— А кто? — тупо спросил Коттин, садясь в бессилии на пень.

— А мы знаем? Там вчера побоище было. Внутри стен дрались. Мы не в курсе, — задрав носы, сказал Горыныч, и расправил крылья. — Всё как всегда — измена, заговор! Ну, мы полетели! Сам разбирайся в своём хозяйстве!

— А призвать тебя ещё можно? — запоздало закричал Коттин. — Или количество вызовов ограничено?

— Нельзя! — протрубил Змей, разбегаясь для взлёта. — Боги моего мира сегодня закрывают ворота. Наступают большие перемены!

— Навсегда? — проорал бывший Кот удаляющемуся хвосту дракона.

— Никогда не говори «навсегда»! — послышалось из-за вершин деревьев, и Горыныч исчез в низкой облачности.

Коттин шёл примерно тем же маршрутом, что и весной, когда проспал зиму в сугробе и искал выход к деревушке Киснемы. Наконец, появились соломенные крыши, только на этот раз жёлтые, вокруг золотились пшеничные поля, зеленел весёлый берёзовый лес. Деревня поразила древнего странника огромным количеством народа, бестолково ходящего от дома к дому. Везде стояли телеги, мычали коровы, горками громоздились баулы и корзины. В телегах сидели чумазые заплаканные дети — погорельцы собралась вокруг корчмы. Бывший Кот накинул серый плащ, натянул на голову капюшон, согнулся в спине, и, подхватив суковатую палку, побрёл к известным дверям. Как всегда, ткнул их плечом, постоял, хихикнул, потянул дверь на себя и вошёл внутрь. К удивлению Коттина, корчма была заполнена наполовину, — «Погорельцы боятся тратить деньги, не уверены в завтрашнем дне».

Сев у дальней стены и заказав скромную кашу с гусиной лапкой, Коттин, попивая холодный кисель, внимательно слушал. Несколько раз он ловил косой взгляд известного одноглазого корчмаря, но никаких действий с его стороны предпринято не было, и боярин сидел третий час. Тем более, что многие тоже не спешили покидать заведение, хотя не покупали ничего совсем — о хмельном не могло быть и речи, в воздухе висело тяжёлое облако тревоги.

То, что услышал Коттин, было ужасно. Хотя народ говорил негромко, но в заведении никто не орал, не пел песен, не дрался — и до любопытных ушей доносились все подробности. Итак — князь Стефан исчез в неизвестном направлении, люди говорили о нём с сожалением, мало кто злорадствовал. Молодая княгиня со своим новым окружением погибла. Бояр, открыто вставших на её сторону, подняли на вилы — несколько раз прозвучало страшное слово «измена». Город сгорел практически полностью — пожар начался с княжеского дворца и быстро перекинулся на строения, даже на городской частокол. А самое страшное — полностью был уничтожен отряд варягов, даже те, кто заперся в Городке на погосте — белозерцы его взяли штурмом и всех подняли на вилы. Воевода Чудес пал от хазарской стрелы, большая часть дружины полегла в битве с русами. Всё чаще в голове бывшего Кота стучало молоточками слово «катастрофа».

Из города спешно уходили купцы — кто на восток, через Усольск и далее на Булгар, кто на запад — в Словенск и Ганзу, в государство франков. Заходили новые люди — вот в корчму завалились прусские купцы, заказали мяса и вина. Сидели за столом тесно, говорили громко — Коттин слушал, прусские наречия не сильно отличались от сарматских, германские племена — лютичи, бодричи — были близкой роднёй, идущей от арианского корня. Конечно, за последние века они сильно перемешались с франками, готами, иными племенами, идущими на запад — подальше от Степи, которая тысячелетиями выплёскивала орды — одна свирепей другой.

Глаз Коттина выделил среди подвыпивших купцов человека в чёрном. Однако, монахи и священники христианской церкви всё активней проникали на восток, до самых границ уходящего в небытие древнего мира. Пока не упирались в земли народов, идущих под зелёным знаменем последнего пророка. Старый, иссушенный аскезой человек с впалыми щеками и острым носом, слушая рассказ, вдруг засмеялся, громко сказал на словенском:

— Чудь ушла под землю? Так ведь юде ушли туда же. Чудо-юдо! Ха-ха!

Пруссы засмеялись громко, на шутку монаха громко забили в ладоши — на них смотрели местные, хмурились. И в этот момент в голове странника сложился план — гибель Мишны с её религиозной оппозицией развязывают руки ему, Коттину. Тем более, мужики и не знают — Словенск сгорел, может и не весь, а частично — но он сильно ослаблен. К тому, же молодой Конунг Рарог или Рюрик, ушёл на Готланд. Поэтому, невзирая на чудовищно тяжёлое положение, необходимо быстро принимать меры. А именно — объявить военное положение, и, одновременно с восстановлением города, начать организацию похода на словен. Война — вот единственный способ спасти чудь. Пора уже прибрать торговый путь в греки к своим рукам. Это — путь к будущей Империи, это — выживание его народа.

Сундук второй Доска двадцатая (частично сгоревшая)

Посреди опалённого города, меж остывших брёвен, пылящих золой и пеплом, бродил человек в кожаной куртке. Его конь стоял смирно, не ржал и не рвался с пожарища. Человек же наоборот — что-то бормотал, взмахивал руками — ругался. Наконец, он нашёл, то, что искал — чугунную доску. Покопавшись в заплечном мешке, человек достал моток верёвки, продел её взамен сгоревшей, привязал к уцелевшему столбу. Затем быстрым шагом направился к сгоревшим кузням, долго там копался, нашёл слегка обгоревший молот — и через минуту над бывшим майданом поплыл звук набата.

Поначалу никто не прореагировал — немногочисленные серые фигуры, копавшиеся в пожарище, продолжали заниматься своим делом, остальные мужики лежали под телегами за городом — стерегли спасённое добро, кто-то прощался с убитыми и сгоревшими, кто-то прикидывал — куда бы податься с этого проклятого места. Но Коттин продолжал долбить в чугун — с него лил пот, лицо покраснело, спина заболела. Вдруг произошло какое-то волнение — через ворота проехала пара всадников, десяток — через другие. Вслед за ними, сначала по одному, по двое, а потом всё более оживлённой толпой повалили горожане и слободские. Коттин ни на секунду не впадал в иллюзию о сознательности славного чудского народа — он его слишком хорошо знал. Даже когда он ещё ни назывался не только чудью, но и скифами. Зато он внимательно присмотрелся к всадникам — так и есть, люди в чёрных кафтанах постепенно заполняли площадь, за ними толпились погорельцы, остатки дружины, крестьяне со слобод, немногочисленная уцелевшая знать… Коттин продолжал стучать молотом — все молчали, никто не мог или не хотел подойти к бывшему Коту. Через полчаса появился большой отряд во главе с богатырём Аминтой — последний аргумент из арсенала Коттина прибыл на место вовремя.

Аминта спешился, медленно подошёл к боярину, поклонился, чуть ли не до земли.

— Прости, Коттин, не уследили.

— Оставь, богатырь — тут и я бы ничего не сделал. Я сам пропустил хазар в город и не догадался об интриге, — бывший Кот швырнул молот на землю, покрытую пеплом.

— Князь Стефан исчез, а княгиня…

— Никого искать не надо… он не перенёс предательства. Кто же знал? Мы столкнулись с опытным противником… Нечего теперь слёзы лить, да лоб расшибать…

— Что прикажешь?

— Вели бабам шить красные прапора. Выдели сотню — и немедленно седлай коней. Хорошо, хорошо… утром седлай. Сейчас же обеспечь порядок в этих Помпеях, я буду говорить Слово. Пригони телегу, покрой её ковром. Вызови ко мне бояр. Сколько осталось — двое? Пусть идут со своими родами. Да, разбей всех людей на три части — охрана, подготовка ополчения, строительство города. Всё ясно? По мере возвращения в Белозерск, пусть гонцы вливаются в подготовку войска. Всё.

Коттин, переодевшись в боярский кафтан золотого шитья, с мечом, сияющим за плечом, выглядел совсем неплохо. Даже, несмотря на отсутствие головного убора — шапка пирожком канула бесследно. Коттин пытался нашарить её в мешке, но не нашёл. Погорелого народу со слободскими собралось достаточно. Коттин глубоко вздохнул, задержал дыхание и крикнул в толпу:

— Поздравляю Вас, господа белозерцы с двумя праздниками!

Толпа сначала долго молчала, огорошенная, затем недовольно зашумела, заворчала — люди лишились не только домов, но и родных, близких.

— Что за праздники? Разор и пожар? — наконец крикнул кто-то из местных, несмотря на обилие в толпе чёрных кафтанов.

— Объясняю! И не говорите, что не слышали! Первый праздник — мы вымели из города измену. Каюсь — сами привели — но сами избавились. Теперь будем строить княжество с чистой доски. Вот вам Аминта — с ним тридцать стрельцов — они будут руководить строительством нового города. Главным над ними будет законно избранный боярин Скальд — человек древних кровей, из близких товарищей покинувшего нас князя.

— Где строить будем? Это место больно нечисто! Измена и кровь!

— Кто там кричит? Ты? — обращаясь к молодому парню в крестьянской рубахе. — Эй, оставьте его! Парень дело говорит! Есть мнение, что новый город будем строить на той стороне Шексны, на берегу Белого Озера. Отсюда вёрст девяносто.

Народ зашумел, но кричать никто не решился — чёрные кафтаны поглядывали внимательно.

— Собирайте скарб, готовьте телеги. Коней на переезд выделит дружина, сама же пойдёт пешая. Берите всё добро, что не сгорело, весь металл, что найдёте, всё оружие, струганные доски и цельный кругляк — сходу переправы строить. Времени двое суток.

— На сборы? — кто-то крикнул в толпе и скрылся.

— На переход! — рявкнул Коттин. — Утром двинемся! Детей, кур и кошек — в телеги, за коров, овец, свиней — в ответе подростки! Собаки сами прибегут! Леса густые, смотрите волков!

— Батюшка, только ли волков? — забилась в ужасе какая-то молодая баба.

— А вот это уже второй праздник, — весело заорал бывший Кот. — Все оборотни сгорели в Словенске. До одного! Кстати — сгорел и сам Словенск.

Толпа, открыв рты, уставилась на странного боярина.

— Словенск — чего? Сгорел? Весь? — тут и там зашептались люди.

— Весь, весь — вместе с торгом и царём Горохом. Уцелел только торжок на другом берегу. Более того — варяги и дружина русов с Великим конунгом Рюриком ушла на Готланд, а драккары Аскольда — на Кыев. Отсюда, имеется мысль — срочно выступить чудским ополчением, которое мы соберём через два месяца, к заморозкам, и прибрать к рукам Словенский торг и торговые пути в греки. Другого момента не будет.

— Война, значит, батюшка? Да как же мы без князя? — завыли, было, бабы, но Коттин опять заорал:

— В каждую крестьянскую семью в течение трёх лет будет подарена лошадь! В каждый городской дом — слуга и служанка. Каждому ополченцу выдадим серебряную ногату. Десятке, что первой войдёт в словенские укрепления — ромейские золотые монеты!

— Ура! Слава боярину Коттину! — сначала робко, а потом всё громче закричали в толпе.

— Нас сейчас здесь трое законных бояр! Пока управимся. Как самый старый и опытный руководитель — командовать буду я! Есть другие мнения?

Сотня Аминты красиво сверкнула саблями и громогласно провозгласила:

— Нет, боярин Коттин!

— Подобно нашим древним предкам я бы мог наградить себя титулом царя, но не буду — ибо скромен. Называйте меня просто — Первый. Как военный руководитель я приказываю: это место сравнять с землёй и посыпать солью. Бывшую княгиню, что со своими людьми и золотом покоится под землёй — там и оставить, хоронить их невместно. Приступаем немедленно! Вперёд!

Народ, шепотом переговариваясь, поругиваясь, щёлкая орехи, потянулся во все стороны к своему скарбу, телегам, детям и скоту — готовить великий переход на новое место. Чёрные кафтаны уже тащили конфискованные мешки с солью — сыпать на место сгоревшего дворца. В опустевшие мешки собирали скобы, гвозди, чугунные осколки и болванки, медные прутья, куски плавленого олова, бронзы… Обгоревшие брёвна катали с горки в Шексну — они сбивались в плоты и плыли вниз по теченью — в южные моря…

Коттин сидел в только что срубленной избе, рядом, на лавке лежал Аминта — других помещений в новом городе не было. Заложили княжеский дворец — обозначили колышками. Из лесу везли красные сосновые стволы — для частокола, намеченного верёвками. Работа кипела, люди Аминты сбились с ног — по числу едоков отмеряли участки земли под будущие боярские хоромы. План города существовал в голове Коттина в самом общем виде. Слева от будущего дворца, под навесом кипел котёл, там будет построена поварня. Справа пополненная до приличного количества дружина возводила собственное помещение.

Перед Коттином стоял простоватый мужик — нечёсаный, в дырявых ботах — на северах лапти прижились далеко не везде. Аминта молча, кивнул — мужичок оторвал подкладку кафтана, показал секретный знак. Коттин приказал ему сесть за стол, велел принести кусок хлеба с брынзой, кувшин пива.

— Рассказывай, что там творится! — произнёс бывший Кот, когда они остались втроём

— Боярин, — произнёс пригляда, — дела обстоят так. Весь город, кроме заречья, выгорел дотла — народу погибло много, а также скота, рабов, товаров — огромное количество. Люди ночью бежали к реке, многих подавили, многие утонули. Царь Горох и все бояре погибли — сгорели во дворце… в огне.

— Говори, говори, нам это уже ведомо…

— В огне, — повторил мужичок и удивлённо посмотрел на Коттина. — Однако часть народа спаслась — у них теперь главным посадник Гостомысл. Князем-то его никак нельзя — кровь не та, а царской, или иной древней крови не осталось.

— Значит, вот они, как решили — посадника… Кого в князья пророчат?

— Пока не ясно. Гостомысл собрал вокруг себя богатейших купцов — они кричат, что пусть будет торговая республика. А князя призовут — если война или ещё что.

— Магистрат завели? В Ганзу перекинуться хотят, что ли?

— Нет, Боярин… Они на другом берегу Волхова заложили стены нового города… больше прежнего…

— Словенск воскрес?

— Нет, господин, вы не поняли. Они назвали его Новый Город… Новгород. И даже — Господин Великий Новгород. И хотят жить сами по себе…

— Много хотят… что ещё?

— Вы сами и сказали — много хотят. Пока они орали и посадника сажали — в город пришёл малый отряд с Ладоги.

— Варяги вернулись?

— Ну а как же! Русы пришли с товарами — металлы, ткани, продукты. Всё под охраной, и цены невелики. Их приняли с радостью, своя-то дружина погибла полностью… почти.

— Аминта, выдай этому человеку три ногаты. Пусть пока отдыхает.

— Благодарю господин! Да, ещё говорят, что ночью видели огнедышащего Горыныча, что сжёг дворец. А среди углей нашли много костей волков и чудовищ.

— Эти сказки мы тоже слышали, куда уж без драконов и оборотней. Всё, иди!

— Коттин, скоро начнут возвращаться гонцы. А там и народ потянется. Пора ставить шатры за городом — для ополчения, — промолвил Аминта, когда человек вышел из избы.

— Сам, сам, Аминта. У меня голова пухнет. Однако, всё складывается в нашу пользу. У них нет военного вождя! Скоро придёт оружие. Стальные мечи…

* * *

Со всех сторон подтягивались мужики — по всей великой Перми прошёл слух о сказочных благах для тех, кто будет участвовать в походе на словен — про лошадей, служанок, серебро. Деревенские памы сломали головы, как удержать мужиков дома — воевать желали поголовно все. Наконец, изобрели формулу: «от двадцати до сорока, если не единственный сын, не более двух мужчин от дома». Постепенно лагерь заполнялся. Пам Коттин лично обходил шатры, говорил с людьми, наблюдал за подготовкой будущих дружин.

— Как ты его копьём тычешь, — иногда слышался его горестный вопль. — Так только бабу на сеновале…

В ответ раздавалось бубнение непутёвого бойца, звонкий голос десятника, с утроенной силой принимавшегося гонять будущего воина.

Постепенно вокруг Коттина, помимо Аминты, боярина Скальда, сложился круг соратников — из молодых сотников, пары чудских купцов, стариков-ветеранов из простых дружинников. Как-то раз, обходя лагерь, Коттин узрел, как толпа ополченцев, стоя на коленях и весело скалясь, вдруг с уханьем выпрыгивает вперёд — среди воинов явно шло какое-то соревнование.

— Новое игрище? — спросил любопытный древний странник, ныне просто Первый. — Соревнования полезны для здоровья!

— Ещё как полезны! — с гордостью отвечал Аминта. — Прыжки с колен — национальная забава! На колени — а потом прыг! На колени — а потом прыг! Тем и крепки, Коттин!

Бывший Кот остался доволен войском — он приказал десятникам подготовить телеги, коней, провести смотр на наличие болезней, одежды, обуви, оружия и провианта. В Новый Белозерск, который вскоре стал просто Белозерском, откуда-то с востока прибыла известная повозка с огромной бочкой и множеством мелких бочонков и крынок. Все поняли, что поход на носу. Всех, от мальчика до почтенного отца семейства, охватило радостное предвкушение — когда дрожат руки, когда всех закидаем шапками, а жене — жди меня и я вернусь!

Выступить решили в пять утра — чтоб без лишних слёз, но, как всегда, пока разобрались в колонну, пока собрали обоз, наступил полдень. Наскоро перекусив, прямо из домашнего, завёрнутого в платки и тряпки, помолились в небеса, поохали, воодушевились неземным сиянием меча Первого, как его было велено величать — и медленно потопали. В лаптях, ботах, сапогах, кожаных тапках с завязками — совсем, как даки на римлян, тысячу лет тому назад. От скуки сложили и пели походную песню:

Рёв рогов,

Стук подков.

Вышла чудь

На врагов!

Через лес,

Через брод,

На Словенск

Наш поход.

Скрип телег

На мосту,

Звон кольчуг —

За версту!

Волчий вой,

Грай в ночи.

Завтра бой —

Меч точи!

Дым костра,

Ночь без сна.

На миру

Смерть красна!

Сталь остра,

Чудь, не трусь!

На поклон

Явим русь!

Так как дороги, как таковой не было, а та, что по слухам была когда-то, давно заросла — шли не торопясь, вдоль Белого Озера. Когда водная поверхность скрылась с глаз, прилетели на загнанных конях двое — скрылись в шатре Коттина, в присутствии Амины и сотников долго шептались. Выяснилось — словене, выдвинулись из своих владений, вступили в союз с русами Ладоги, прошли мимо Ладоги и Онеги на север — дескать, пусть белозёрцы уйдут в поход, захватим всю северную землю, положим под Господина Великого Новгорода. Гонцы, измученные голодом и гнусом, были отправлены в баню, накормлены, напоены и награждены золотом — невиданная щедрость. Стояли полдня — думали. Затем повернули на север, снова шли вдоль Белого Озера, до речки Кема и её притока по прозвищу Сука, далее какими-то мелкими ручьями. Наконец, добрались до речушек Поржала и Свара. Судя по названиям водных протоков, вдоль них в былые времена хаживали не самые унылые предки. Так, через три недели и дошли до озера Лача — а это уже матушка Онега. Она впадает в озеро, из него и вытекает, а откуда эта чаша в земле появилась — неизвестно, не иначе след бога. Выслали на разведку людей Аминты — без коней, пешими. Они донесли, что на широком поле, на правом берегу Онеги стоит лагерь новгородцев. Ползали ночью, чуть ли не до вражеских костров — искали тайные ямы, иные ловушки — ничего не усмотрели. И драккаров русов не видели. Могли же они уйти восвояси — для них торг важнее соседских интересов.

От этих вестей войско воодушевилось. Встали лагерем, костров не зажигали — точили мечи и сабли, штопали ремни и одежду, чистили бронзовые пряжки, шлемы, проверяли кольчуги. Наутро решили идти в бой, смять ничего не подозревающих словен, тьфу, новгородцев, раз и навсегда покончить с заносчивыми соседями. А с русами — потом разберёмся, их не так уж и много, им ещё плыть по морю, то, да сё… А те, кто уже сел по славянским землям — пусть сидят, нам до того нет дела.

На заре стало ясно, что холм, разделяющий оба войска, тщательно исследован не только людьми Аминты, но и новгородцами. Однако Коттина это не смутило — да, фактор внезапности исчез, пригляды доносили, что лагерь противника проснулся, гремит оружием и котлами — новгородцы завтракают и готовятся к бою. Бывший Кот решил сам взглянуть на диспозицию. Поднявшись с десятком приближённых на пригорок, Коттин лёжа всматривался в открывшуюся картину. Новгородцы стояли на берегу Онеги, их было много, да, очень много — они собрали всю силу, видимо, обида на чудь, спалившую город, кипела в крови. Если чудь ударит сверху всем скопом по всему фронту — есть шанс скинуть новгородцев в реку и потопить, потоптать конями. А вот лучников необходимо поставить на фланги.

Коттин оглядел поле ещё раз — в стане словен не было ни одного знамени, ни одного прапора. Совсем оскудела земля словен на древнюю кровь. Конницы не было вовсе. Это неприятно кольнуло Коттина — так быть не могло никак. Он шепнул Аминте, чтоб тот срочно послал десяток людей в поля на ту сторону реки — искать засадный конный полк. Не пешком же они сюда пришли? Не было и русов — даже самый малый воевода боевитого народа обязательно бы поднял прапор. Воевать было не с кем. Коттин прополз несколько назад, встал, и помчался в свой стан — говорить Слово.

* * *

— Господа Чудь! — Коттин говорил не в полный голос, но стояла мёртвая тишина — войско слушало Первого. — Враги пришли на землю, которая издавна принадлежит нам. Они пришли за тем, чтобы не стало более Великой Чуди, они хотят, чтобы мы легли под Господина, что зовётся Великим Новгородом. Случались походы словен на чудь, случались чуди на словен — но сейчас решается судьба нашей крови. Быть нам Великой Чудью или уйти в небытие, раствориться среди иных племён.

Про награды я сказал всё — повторяться не буду. Если мы победим — Новгород и торговые пути будут нашими. А варяги — ну, что варяги — они тоже уважают это, — и Коттин вскинул над головой сияющий меч.

Войско секунду помолчало, затем заорало, нагоняя свирепость, застучало в щиты мечами. Сотники взмахнули рукой, проревели рога, и чудь единым фронтом побежала на холм. Там, полоса за полосой, на миг застывала, обозревая противника, затем рёв и рык усиливался — дружинники бежали вниз разъярёнными толпами, сверкая мечами, шлемами, кольчугами, наконечниками пик и дротиков. В ту же минуту лучники подняли луки. Снова взревели рога, на флангах — и в новгородцев полетели тучи стрел. Через минуту обстрел прекратился, первые шеренги чудского ополчения достигли новгородских рядов. Когда всё войско исчезло за холмом, Коттин вскочил на коня, направился наблюдать за ходом сражения. Через минуту перед древним странником открылось поле битвы.

С первого взгляда всё было прекрасно — обстрел нанёс противнику урон, чудь храбро наскочила на ощетинившийся Новгород, по флангам даже продавила ряды. Поначалу Коттин не обратил на это внимание — дескать, противник поставил в центр наиболее опытных и закалённых бойцов, но потом призадумался — фланги словен всё больше проминались под ударами чудского ополчения, вот-вот, и новгородчина будет окружена. Это было настолько неправильно, что древний Кот забеспокоился. А тут ещё стали возвращаться люди Аминты — в полях на том берегу Онеги не было никаких следов не только конницы противника, но и обоза. Коттин впал в ступор — не на драконах же прилетели враги? Или они думают победить его, древнего Коттина Стража без конной атаки? Страшное произошло через минуту — когда чудь дошла до берега Онеги и попыталась замкнуть кольцо окружения.

Противник вдруг позволил чудскому ополчению окружить его, и колоннами отступил от реки к основной массе войск. Дружинники толпами бросились за новгородцами, и вдруг попали в ловушки — ямы с кольями оказались вырыты не перед линией обороны, а изнутри. Треть войска, словно корова языком слизнула — слышались лишь дикие вопли и проклятия, доносящиеся из тёмных отверстий. К ужасу Коттина, словене начали кидать внутрь ям сено и поджигать его. Увидев такое злодейство, ветераны, дравшиеся по центру, опустили оружие, начали пятиться назад. Бывший Кот схватился за голову, потом вскочил, заорал лучникам выйти на прямой выстрел, то есть объявить себя, дать залп навесом по войску новгородцев, и, обнажив мечи — в бой!

Благодаря фланговым атакам положение выправилось, центр снова пошёл вперёд — вопли, звон мечей и ругань неслись теперь в основном оттуда. Но там, же росла и гора трупов — надо было либо продавить оборону словен, либо отвести войска метров на пятьдесят. Подали команду отойти. Однако новгородцы воодушевились, стали давить — чудь упёрлась в холм и была вынуждена пятиться наверх. Положение складывалось критическое.

Прискакал Аминта — смотреть на поле брани с Коттином. Покачал головой, в любой момент новгородцы могли прорвать чудь, и обойти холм.

— Господин, не пора ли бросить в бой конницу?

— Рано, — проворчал Коттин, поглядывая на небо.

— Ты чего высматриваешь? — удивился богатырь. — Горыныча?

— Горыныч не прилетит, я с ним тут недавно беседовал на эту тему.

— Шутишь? — обиделся Аминта. — Тогда вызови Снежного великана!

— Тут не до шуток! — почему-то взвился бывший Кот. — Мне сейчас сказали, что новгородчина прошла через Чудово. Всех угнали в полон, кто не мог идти — вырезали! Это не брань, не сеча, это война!

— Да, война, господин! Что поделаешь! Посылаем конницу?

— Ты не понял, Аминта! Ты только что говорил насчёт Дракона. Я проверил — здесь уже нет никого, кто бы видел меня в образе Кота. Народ более не верит в меня! Поэтому…

— Что ты задумал?

— Давай-ка, спустимся ниже, вон к тому стогу. Твои люди пусть нас прикроют. Не спешиваться! Кстати… ах… ямы Ваала! Срочно брось две сотни вон туда… Да, слева… там наши изнемогают. Пусть прорубаются в центр словен! Отвлекут внимание, а может, и разрежут их напополам.

Аминта свистнул сотникам, показал два пальца, махнул рукой. Заревел рог — сотни сначала медленно, а затем всё быстрее набирали ход — вот они выскочили на гребень холма, заорали страшно, ринулись вниз — чудь быстро сбилась в ряды, пропуская лавину. Словене ощетинились копьями, но не выдержали — конница прорвала их ряды, начала рубить пешую дружину. Коттин вскочил, потирая руки, и тут же замер. Непривычный звук плыл над полем — будто дули в металлические трубы. Аминта что-то закричал, показывая рукой в сторону.

Из-под полога леса, в котором пряталась Онега, выплывали драккары русов — Коттин насчитал не менее десятка. Каждая ладья несла около тридцати коней. Всадники стояли пешими, били мечами в щиты, давали своим знак — держитесь!

— Всё? Это конец? — спросил богатырь, застёгивая кафтан на все пуговицы.

— Ещё нет, — тихо и грозно прошептал Коттин. — Будь возле меня — но не дёргайся и не вмешивайся, что бы ты не увидел. Поклянись не лезть! Скажи своим — пусть ничего не боятся, ни на кого не глядят, кто бы сюда ни пришёл. Живы будем — не помрём!

Коттин прошёл сквозь конников Аминты, уткнулся лицом в сено. Вздохнул запах — засушенный клевер приятно щекотал ноздри. Оставалось последнее средство. Плохое. Но выхода не было — приходилось играть роль, предложенную богами — роль, озвученную когда-то проклятым Фавном. Делать нечего — через пять минут конница ударит в уставшие чудские отряды. А у нас в засаде — две сотни. Спасти чудь может только чудо — впрочем, как и всегда. А конкретно — те самые боги. Что там плёл этот копытный козёл?

— Фавн, явись! — скрипя зубами, прошипел бывший Кот.

Позади кто-то хихикнул. Коттин быстро обернулся и обомлел. Фавн, собственной персоной, с наглым косорылым пятачком, крутыми рожками, длинным нервным хвостом и красными пьяными глазками, предстал перед ним. Да и боги бы с ним! Разве Коттин не видел этого прохиндея и в худшем виде? Видел! Но на этот раз древний божок держал за руку девочку-подростка лет одиннадцати, с белыми косичками и курносым личиком.

— Пьяная скотина! Не мог трезвым явиться? И зачем ты притащил сюда ребёнка?

— Узнаю неблагодарного Кота! Глупого Кота! Тупого Кота Баюна! — заблеял Фавн. — Вместо благодарности за спасение — одни оскорбления! Но я привык! За этого ребёнка я могу потребовать с тебя бочку золота!

— Что такое? Что ты там блажишь, старый козёл?

— Девочка, скажи тупому Коту, кто ты?

— Господин Коттин! — нисколько не смущаясь, промолвила девочка. — Вы меня не помните? Вы у нас кашу кушали, когда мой брат Ариант привёл вас из лесу, и вы были Котом!

— Она последняя! — похвалился Фавн, вдруг ставший совершенно трезвым, поглядывая на Коттина хитрым глазом с оранжевой склерой и чёрным поперечным зрачком.

— Кто меня видел Котом? — растерялся Коттин.

— Твоя последняя прямая кровь! Возьми меч Индры — пусть он исполнит своё предназначение!

— Нет! — взвыл Коттин, подняв кулаки в небо и призывая богов. — Нет! Такой ценой — нет!

— Цена приемлема — ты же не можешь заглянуть в будущее, чудак. Там Великая Пермь, государство чуди и тысяч других народов, от океана до океана. Да не верти башкой на юг и север — от запада до востока! Империя более великая, чем Рим, Константинополь или Халифат!

Только, — Фавн извлёк непонятно откуда крошечные песчаные часы, — у тебя не более трёх минут. Русь уже пошла в атаку. Они прорвутся, даже если ты кинешь свои жалкие резервы. Но если явится богиня… И ты в образе Кота — древнего заступника чуди, с мечом Индры ринешься в бой — новгородчина падёт, варяги уйдут. Ты знаешь, — Фавн фамильярно придвинулся к Коттину, — эти словене мне и самому не очень нравятся… заигрались в демократию… да в дружбу с Ганзой… ну их! Давай уже — каплю крови на меч…

— Каплю? Всего каплю? И всё произойдёт? Всё случится? Ради великой Империи?

— Поспеши, древний странник…

— Боги! О, боги! Почему вы не слышите меня!

— Поспеши…

— Как тебя зовут, дитя?

— Снежана… Дядя Коттин, да вы не бойтесь! Я потерплю!

— Всем отвернуться! — заорал Коттин на конников Аминты, так, что отшатнулся даже Фавн. Лишь странная девочка оставалась спокойной, глядя на Коттина светло-серыми глазами. Древний странник взял меч, по его светящемуся лезвию как всегда бежали знаки. На деревянных ногах Коттин приблизился к девочке, приставил остриё к груди ребёнка. Чуть нажал — на платьишке показалось красное пятнышко. Вот одна капля просочилась сквозь серый лён — прикоснулась к лезвию, зашипела и исчезла. Меч слегка завибрировал в руках бывшего Кота, издал низкий звук, засветился сильнее. В этот момент за холмом раздался рёв — заорали русы на лодках, послышались звонкие шлепки — всадники с конями спрыгивали в воду, не дожидаясь, пока судёнышки втащат на песок.

Коттин посмотрел в небеса, потом на меч — и нажал ещё чуть-чуть. Показалась ещё одна капля крови, но Снежана стояла, не мигая, лишь её щёки чуть побледнели, и руки задрожали. Капля крови потекла по лезвию меча, но в этот миг на плечо Коттина легла рука Фавна — от него несло, как из огромной бочки — от этого запаха можно было упасть без чувств. Коттин попытался оттолкнуть опять пьяного козлоногого, но Фавн нелепо взмахнул руками, поскользнулся. Его хвост хлестнул Коттина по спине, копыта взметнулись выше похотливой рожицы, и всем телом древний божок упал на меч. Как сквозь масло, меч прошёл сквозь тело ребёнка. Девочка медленно упала на спину, отталкивая руку Коттина.

— Ариант меня не взял в лес, — прошептала Снежана, — а я так хотела! Ведь он мой брат-близнец…

Глаза девочки закрылись, изо рта потекла струйка крови. Коттин, с выпученными от ужаса глазами, с волосами, вставшими дыбом, вынул меч, и, направив его в небо, возопил:

— Боги! О, боги!

Из меча в светло-голубые белёсые небеса ударил яркий луч, по небосводу пошла лёгкая рябь, словно от камешка, брошенного в воду. Люди Аминты, окружившие Первого, стали указывать на небо, громко переговариваясь. Взглянув вверх, Коттин увидел валькирий, которые, хрипло крича, пикировали на крылатых конях вниз, чтоб унести по Бильфросту, радужному мосту, погибших воинов. Коттин узнал Роту, Христу, других дев Одина. Убедившись, что небеса открылись, он в ярости повернулся к Фавну, чтоб порубить его в капусту. Фавн отпрыгнул, стал бледнеть, расплываться, дразня Коттина пьяными рожами — но глаза козлоногого смотрели мудро, проницательно.

— Я тебя ещё найду! — прошептал Коттин, с ненавистью глядя на Фавна.

— Конечно, найдёшь, — усмехнулся Фавн. — Я теперь живу в любом хмельном. Пей больше — и я приду. Кстати, — вдруг озаботился сатир, — а где брат-близнец? А, вот оно как! Слава небесам, его нет в Мидгарде!

После этих слов сатир исчез — и вовремя, небеса распахнулись, словно глаза удивлённого ребёнка — богиня, в лёгкой тунике, улыбаясь, смотрела вниз, где, как оловянные солдатики, люди свирепо истребляли друг друга.

— Фригг! Великая богиня! — закричал Коттин.

— А, это ты, Кот? Всё гуляешь? Что не заходишь в гости?

— О, Фригг, почему боги так долго не отвечали на наш зов? Что случилось?

— Что случилось? — удивилась богиня, встряхивая рыжими кудрями. — Да, ничего, собственно! Мы пировали! Ах, какой долгий был пир!

Коттин вдруг осознал, что не слышит никаких звуков — не звона мечей, ни воплей сражающихся, только где-то плескались волны и тихо ржали кони. — Вы пировали? — ошарашено спросил древний странник. — Но почему не отвечали на мольбы и не замечали жертвы?

— Мы уходим спать, глупый Котик. Ты разве не знал, что наши день и ночь по тысяче лет? Так что — прощай на десять веков, Котик!

— Постой, Фригг! Разве ты не видишь? Мой народ гибнет! Дай мне хотя бы каплю волшебства!

— Да бери, жалко, что ли? — богиня наклонилась и послала Коттину воздушный поцелуй. Словно цветное облако просыпалось на бывшего Кота, и тут же снова заорали дружинники, застонали раненые, зазвенели мечи — оба войска в последнем, зверским ожесточении, бросились резать друг друга.

— Господин, конница русов пошла в атаку! Ещё минута — и нас сомнут!

— Сейчас, Аминта! Дайте мне коня! Да, пришли сюда двух бойцов, пусть сожгут тело девочки. Вдруг…

— Коттин! — взвыл Аминта. — Никаких «вдруг», мы победим.

Древний странник вскочил на коня, меч молнией сверкнул над головой. Он взглянул на небеса — Фригг до сих пор смотрела на смертных, что всё время воюют, убивают друг друга, укорачивают и без того свою коротенькую жизнь. Вдруг богиня оглянулась — в небесах Вальгаллы, одно за другим, открывались иные окна — их становилось всё больше и больше, а в тех окнах — ещё и ещё. На поле битвы смотрели боги и богини из разных миров, многие из богов были неизвестны Коттину, а из дальних окон, из тьмы чужого космоса, смотрели существа, не имеющие с человеческим обликом ничего общего.

— Смотри, Чудь! Все боги многочисленных миров смотрят на нас! Сегодня здесь родится новая Империя, которой отныне не будет конца!

Всадники в чёрных кафтанах рысью вышли на вершину холма — новгородчина и варяги наседали, конница русов почти прорвала ряды ополчения и дружины — однако, живых оставалось с обеих сторон мало, ох, как мало!

В небе появилось чудное существо — в сияющих золотом латах, в пурпурном плаще, широко раскинув белые лебединые крылья, стоя на кудрявом облаке, оно рубило серебряным мечом налетающих на него и злобно кричащих валькирий.

— Ангел господний! — закричал какой-то дружинник. — Кто-то из христиан умолил вступиться своего ангела!

— Чудь! — заорал Коттин, вставая в стременах. — Сейчас мы сомнём врага и начнём Великий Поход! Смотрите на меня, древнего Коттина Стража! Я сейчас явлю вам милость богов и предстану в образе вашего древнего покровителя!

Что-то ярко вспыхнуло, на белом коне вместо Первого, или боярина Коттина, ещё толком никто не разобрался, возникло странное существо — высокий рыжий Кот, в красных сапогах, шапке пирожком и рыжей кожаной куртке, сшитой из кусков коровьей кожи. Баюн мурлыкнул, совсем по-человечески рассмеялся — сила переполняла его. Вот он дунул на правую лапу — место неё возникла человеческая рука в железной перчатке, крепко сжимающая меч Индры.

— Вперёд! Один удар, и победа будет за нами! Они уже изнемогают! — высоким голосом пропел Кот, и бросился вниз, пришпорив коня и страшно закричав убийственной трелью. За Баюном летел его телохранитель, знаменитый богатырь Аминта, из-под копыт чёрного коня летели комья земли, попадали во всадников, острым клином несущихся вслед за ним, сметающих всё на своём пути.

Кот Баюн всё видел и всё слышал — лязг мечей и кольчуг, хрип пробитых лёгких, шёпот умирающих, его зелёные глаза горели, высматривая слабые места в рядах новгородцев, в отчаянно сражающейся коннице русов. Эти глаза видели все промоины весенних ручьёв, все ямки на поверхности холма, видели всё, что шевелится под копытами коня…

А что там шевелится? Кот Баюн вдруг увидел нечто… нечто… что взорвало мозг, распушило усы, подняло шерсть дыбом на загривке! Горячая кровь ударила в голову, свирепые инстинкты, заложенные в незапамятные времена насмешником Агни, взыграли в полную, невероятную силу! Кот Баюн заорал во всё горло боевую песнь всех котов мира — Мяуууу!!! И отбросив меч, изо всех сил, прямо с коня прыгнул… на мышь, что стояла столбиком, бусинками чёрных глаз наблюдая за приближением зверя.

Дальше произошло то, что никогда не снилось ни одному всаднику ни в одном самом страшном сне — конь Аминты запнулся за Кота, прыгающего за мышью по склону холма, богатырь перелетел через голову животного, упал на пику какого-то расторопного новгородца. Лавина всадников превратилась в кровавую кашу — трещали ноги коней, ржущих в смертельном ужасе, брызнула кровь из раздавленных тел, налетевшая русь в яром неистовстве рубила и людей и животных… Кровавый хаос накрыл поле боя. И только стаи ворон усаживались на окрестные деревья, терпеливо наблюдая, как росли горы трупов.

Воеводой русов был произведён строгий досмотр — своих павших воинов, как и союзных словен, сожгли на скорбных кострах. Чудь похоронили в общую яму, предварительно поживившись трофеями. Своих раненых, что выжили к утру, отправили домой речным путём, всю чудь добили — кровная месть была исполнена в полной мере. Великая Пермь была пригнута под тяжёлую длань Новгородской республики.

Проклятого кота-оборотня среди мёртвых и раненых обнаружено не было.

Письмо, нацарапанное по-готски на крышке сундука.

Я, Стефан, бывший белозерский князь, а ныне раб божий, бродящий по землям Великой Чуди, и изгоняющий святым крестом нечисть и нежить, молился нынче ночью особенно долго и усердно, потому как стал меня искушать бес. Долго гнал я его святыми молитвами, но явился он в мой тайный скит, и нагло развалясь на лавке, поведал следующее:

Дескать, зовут его Асмодеем, и знаком он со многими героями, как нынешними, так и древних времён. Сам же бес, или демон, как он себя назвал, рылом страшен, телом красен, гол и отвратителен, словно свинья в своём кале, но, по его лживым словам, он занимает высокий пост в бесовской иерархии.

Рассказал тот Асмодей, непрерывно чихая от ладана и святых икон, что несколько десятков лет назад, спас он одного моего старинного знакомца. Заныло у меня сердце, ибо догадался я, о ком идёт речь.

Демон же сказал, что сейчас, сей знакомец, спит в известном месте, но мне туда лучше не соваться — настолько там сильно могущество, его, Асмодея. Тогда я согрешил — вступил в разговор с бесом и спросил — что говорил тот боярин, если он был при своём уме.

Бес промолвил, что ночью, после сечи при Каргополе — вороньем поле, когда погибла чудь, он нашёл порубленное тело известного мне боярина и своим мерзким волшебством перенёс его в тайную пещеру. И что тридцать лет он ждал, пока срастутся руки, ноги и прочие кости у этого существа, после чего он разбудил его — ибо назрел разговор.

Боярин же спросил Асмодея — что происходит в Мидгарде. И ответил ему Асмодей, что бывший Мидгард под крылом Князя мира сего. И позвал его Асмодей к себе на службу, но боярин показал демону неприличный жест, поведав, что перед смертью некая богиня отсыпала ему волшбы на тысячу лет, и что в услугах Асмодея он не нуждается. Потом показал вновь отросшие зубы, и оскорбил беса тем, что напомнил, как тот играл в кости с каким-то Олегом — издевался. А когда услышал, что Фавн, известный сатир, работает в ведомстве демона — то вообще заржал неприлично, как конь.

На что Асмодей обиделся, и поведал боярину, что чудь полностью разгромлена и ушла в пещеры Урала, а вся земля её лежит под Новгородом. Сей человек нахмурился, но вновь развеселился, узнав, что Республика Новгородская беспрестанно бранясь, передралась внутри себя, и что прозорливый посадник Гостомысл призвал своего зятя — Великого конунга руси Рюрика на новгородский престол. Когда же бес Асмодей рассказывал пещернику, что русь широко разбрелась по рекам, что везде построила крепости и городки, ввела дружины, и что уже и Кыев под ней — он всё ухмылялся. Демон же, захотев уколоть боярина, сказал ему, что сотни племён, ныне сидящих под русью, уже стали себя кликать русскими, но боярин лишь весело хмыкнул — дескать, и хорошо, что русскими, а то пришлось бы зваться чудскими, а то и чудными. После этого Асмодей плюнул и покинул пещеру. На вопрос — когда же проснётся пещерник — Асмодей гнусно ухмыльнулся, и напомнил мне, грешному, что он всё равно соврёт — такова природа его демонской души, вернее, её отсутствия. После этого я наложил на проклятого демона крест господень, и плеснул в его рыло святой водой — заскрипел он зубищами, и с диким визгом исчез в горящей печи.

Я же, грешный раб божий Стефан, помолясь за пропащую душу сего боярина, сажусь ныне писать на готском языке (а иных я не ведаю), о том, что творится в мире. В частности, о Рюрике и его деяниях. Вот, нацарапал начало: «…konung radrik med sine hus on troe vern», что на вашем языке означает: «…конунг Рюрик со своим домом и верной охраной». Только боюсь я, что какой-нибудь пьяный новгородский писарь всё перепутает, и сочинит повесть о князе Рюрике и его братьях Синеусе и Труворе, коих у него никогда и не было.

Аминь, братия.

Примечания

1

Былина, Архангельская губерния

Content

Александр Ладейщиков
Кот баюн и чудь белоглазая

Сундук первый Доска первая

Сундук первый Доска вторая

Сундук первый Доска третья

Сундук первый Доска четвёртая

Сундук первый Доска пятая

Сундук первый Доска шестая

Сундук первый Доска седьмая

Сундук первый Доска восьмая

Сундук первый Доска девятая

Сундук первый Доска десятая

Сундук второй Доска одиннадцатая

Сундук второй Доска двенадцатая

Сундук второй Доска тринадцатая

Сундук второй Доска четырнадцатая

Сундук второй Доска пятнадцатая

Сундук второй Доска шестнадцатая

Сундук второй Доска семнадцатая

Сундук второй Доска восемнадцатая

Сундук второй Доска девятнадцатая

Сундук второй Доска двадцатая (частично сгоревшая)

Примечания