Дэвид Хьюсон

УБИЙСТВО-2

Жизнь понимается с высоты прожитых лет, хотя двигаться она должна вперед.

Сёрен Кьеркегор

БЛАГОДАРНОСТИ

Снова я в долгу перед многими людьми, оказавшими мне содействие. Это Сёрен Свайструп, создатель серии; Сюзанна Бент-Андерсен и Ларс Рингхоф из Копенгагена — их помощь была огромной. Также я премного благодарен моему издателю Трише Джексон из Великобритании и ее коллегам из «Пан-Макмиллана» за их весьма полезные советы. Как и в случае с первой книгой, все отклонения от первоначального сюжета, которые легли в основу телесценария, следует отнести исключительно на мой счет.

Дэвид Хьюсон

ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Полиция Копенгагена

Сара Лунд — бывший инспектор отдела убийств

Леннарт Брикс — начальник отдела убийств

Ульрик Страте — заместитель начальника отдела убийств

Рут Хедебю — заместитель комиссара полиции

Мадсен — оперативный сотрудник отдела убийств

Свендсен — оперативный сотрудник отдела убийств

Эрик Кёниг — глава внутренней разведки, или службы безопасности, отдельного подразделения полиции

Фолькетинг, датский парламент

Томас Бук — вновь назначенный министр юстиции

Карина Йоргенсен — личный секретарь Бука

Карстен Плоуг — первый заместитель Бука, государственный служащий

Эрлинг Краббе — лидер Народной партии

Биргитта Аггер — лидер Прогрессивной партии

Флемминг Россинг — министр обороны

Герт Грю-Эриксен — премьер-министр

Фроде Монберг — бывший министр юстиции

Датская армия

Йенс Петер Рабен — бывший сержант

Луиза Рабен — жена Рабена, медсестра

Торстен Ярнвиг — полковник, отец Луизы Рабен

Кристиан Согард — майор

Аллан Мюг Поульсен — бывший сослуживец Рабена

Лисвет Томсен — бывшая сослуживица Рабена

Давид Трюйер — бывший сослуживец Рабена

Ян Арильд — генерал, заместитель начальника Главного штаба армии

Гуннар Торпе, по прозвищу Пастырь — бывший армейский капеллан, ныне священник в церкви

Торбен Сконинг — бывший капитан

Фредерик Хольст — военный врач

Петер Ленкхольм — бывший лейтенант

Другие

Анна Драгсхольм — адвокат

Стиг Драгсхольм — муж Анны Драгсхольм

Абдель Хуссейн Кодмани — активист исламистского движения

Конни Веммер — журналист, бывший пресс-секретарь министра обороны

1

Четверг, 3 ноября

23:42

Тридцать девять ступеней ведут вверх от оживленной улицы Туборгвей в мемориальный парк Минделунден с его тихими могилами и непреходящей горькой памятью. Леннарту Бриксу, главе отдела убийств копенгагенской полиции, казалось, что он шагает по этим ступеням почти всю свою жизнь.

Укрывшись от ледяного дождя под входной аркой, Брикс вспомнил, как впервые пришел сюда почти полвека назад. Было ему в ту пору пять лет, он крепко держал отца за руку и едва ли догадывался о том, что предстоит ему увидеть.

Для ребенка смерть столь же неосязаема, как страшный сон или сказка. Но здесь, в Эстербро, в этом пустынном парке, зажатом между автомобильной магистралью и железнодорожной веткой, смерть рядом; ее голодный призрак маячит за надгробиями и статуями, нашептывая имена, вырезанные в холодном мраморе.

Брикс, высокий серьезный мужчина, не имел склонности к галлюцинациям и фантазиям. Он утер лицо рукавом пальто. Вокруг своим чередом шел привычный ритуал осмотра места преступления: вверх и вниз по бетонным ступеням бегали полицейские в черной форме, нагруженные прожекторами и другим оборудованием, словно рабочие сцены перед спектаклем; трещали рации; подчиненные задавали предсказуемые вопросы, на которые ему приходилось давать предсказуемые ответы, сокращая их порой до взмаха руки.

Минделунден… Тягостное воспоминание, неотступный страх, который с тех пор поселился в его душе…

— Шеф?

Это был Мадсен. Хороший коп. Звезд с неба не хватает, зато увлеченный и молодой.

— Где она? — спросил Брикс.

— Там, в том самом месте. Вы хотите?..

Брикс двинулся вперед, достиг верхней ступени и вышел в ненастную черную ночь. По левую сторону, уходя вдаль, тянулись памятные таблички с именами. Сто пятьдесят один человек — лишь малая часть партизан, убитых нацистами за пять лет оккупации. Их было гораздо больше, сказал ему отец в солнечный день пятого мая полвека назад, когда в окнах каждого дома и каждой квартиры загорелась свеча в память о тех, кто погиб.

Перед его глазами снова стояло то яркое, спокойное утро. И снова он, сжимая в руке панамку, шел к статуе женщины, обнимающей убитого сына. Правда, маленькому Леннарту мало что было видно, кроме первых рядов одинаковых, тщательно ухоженных прямоугольников могил с каменными надгробиями и мемориальными урнами.

В тот далекий день мальчик, которым был тогда Леннарт Брикс, впервые столкнулся с этим мрачным чудовищем — смертью и понял, что ее вечная серая тень будет отныне всегда следовать за ним. И сейчас она по-прежнему была здесь, в невидящих глазах каменной женщины, оплакивающей свое потерянное дитя, в именах, вырезанных на мраморе. Диким хищным зверем притаилась она в тени деревьев, росших позади аккуратных, упорядоченных могил, и ждала, когда у нее случится возможность сбежать из тесных границ кладбища на городской простор.

— Шеф?

Мадсен терял терпение, и с полным на то основанием. Леннарт Брикс знал, что означают слова «то самое место», и, несмотря на долгие годы работы в отделе убийств, где он насмотрелся всякого, идти туда ему совсем не хотелось.

— Мы взяли мужа. Патрульная машина остановила его автомобиль на мосту по пути в Мальмё. Он был весь в крови и нес какую-то околесицу, как помешанный.

Нацисты обосновались в Минделундене в тысяча девятьсот сорок третьем, когда захватили расположенные рядом казармы. Мертвая хватка оккупации душила Копенгаген. В армейских строениях по другую сторону железнодорожной ветки нацисты устроили командный пункт, а сюда, на полигон, где когда-то проводились парады и учебные стрельбы, они пригоняли на расстрел бойцов Сопротивления.

Мадсен топал ногами и дул на покрасневшие пальцы.

— Можно сказать, половина дела сделана.

Брикс коротко взглянул на него.

— Я имею в виду мужа, — повторил молодой коп с явным нетерпением. — Он весь в крови.

Пару лет назад Брикс приводил в Минделунден жену. Тогда их брак, незаметно для них обоих, неумолимо приближался к черте развода. Это была тщетная попытка заинтересовать ее Копенгагеном, чтобы излечить от тоски по родине, куда она постоянно хотела вернуться. Она была из Лондона, поэтому страдания датского народа и их национальные святыни ее мало трогали. Для этого нужно быть датчанином, да еще вырасти под бдительным оком строгого родителя.

Да, англичане знали, что такое война, но не были знакомы с оккупацией и имели о ней самые наивные представления. Для них, как и для американцев, конфликты происходили где-то в других местах, вспыхивали, подобно далеким лесным пожарам, а потом, затушенные, оставляли после себя лишь золу и пепел все в тех же чужих краях. Для датчан все было иначе, но объяснить это жене Брикс не сумел. Они боролись как могли, когда в сороковом году немцы ворвались на датскую часть полуострова Ютландия. Но вскоре им пришлось уступить в обмен на некое подобие нормальной жизни — бутафорскую независимость в развороченной войной Европе, посреди беспощадного хаоса, созданного нацистами.

К тому времени, когда начали бесследно исчезать евреи и дерзкие вылазки партизан стали взывать к совести гражданского населения, отношение датчан к оккупации изменилось, и некоторые из них от мыслей и слов перешли к делу, не испугавшись пыток в подвалах полицейского управления, где теперь работал Брикс, и расстрела на полигоне в Минделундене у одного из трех столбов, врытых в землю под защитным валом для учебных мишеней.

В его памяти до сих пор звучал голос отца, когда он рассказывал о мае сорок пятого года. В те последние недели войны немцы стремились убить как можно больше пленных. Люди погибали мучительной смертью. Брошенные в спешке, едва присыпанные землей, трупы гнили на голых полях.

Раны, нанесенные стране оккупацией, не заживали десятилетиями. Эта смесь гнева, скорби и тайного стыда все еще жила в душе нации. Еще будучи ребенком, дрожа перед тремя столбами, оставленными в память о героях, Леннарт Брикс спрашивал себя: а хватило бы мне храбрости? Или я предпочел бы закрыть глаза и продолжать жить?

Каждый, кто приходил сюда, спрашивал себя о том же, не мог не спрашивать, пусть и не вслух.

Из задумчивости его вывел собачий лай. Брикс посмотрел на группу криминалистов в белых защитных костюмах и пластиковых шапочках, шагающих с угрюмым видом мимо рядов могил туда, где на ровной площадке в окружении деревьев уже собралась остальная команда.

Возможно, думал он, именно тогда, пятьдесят лет назад, он и стал детективом. Человеком, который ищет причины там, где их трудно найти.

— Шеф?

Мадсен рвался в бой. Именно такого поведения ожидал Брикс от своих подчиненных: они должны испытывать жажду преследования. Ведь сыщики — это охотники, все до одного. Кто-то лучше, кто-то хуже, хотя лучшая из всех, кого когда-либо встречал Брикс, сейчас тратила впустую свою жизнь и талант на пограничной заставе в богом забытом углу Зеландии.[1]

Не отвечая, Брикс двинулся вперед, к неизбежному.

Ровный прямоугольник травы, истоптанный сапогами полицейских; по периметру с трех сторон — насыпь, растущая к дальней, узкой части.

Прожектора были такими мощными, что казалось, будто над полигоном взошло солнце. За пределами светового пятна тоже ходили люди, кропотливо исследуя прилегающую территорию при помощи высоко поднятых карманных фонариков.

Три столба, ставшие свидетелями расправ на полигоне, теперь хранились в маленьком музее движения Сопротивления в центре города, их заменили точные копии, отлитые из бронзы. Женщина находилась у центрального столба: она была на коленях, руки связаны за спиной, грубая веревка удерживала тело в неловкой позе. Светлые волосы промокли от дождя и крови, голова упала вниз, подбородком в грудь.

Зияющая рана на горле как тошнотворная улыбка второго рта. Голубой халат изрезан от горловины до пояса, обнажая плоть там, где его кромсало безумное лезвие. Лицо избито и в грязи. Кровь, вытекая из ноздрей, засохла по сторонам рта наподобие грима трагического клоуна.

— На шее и груди от пятнадцати до двадцати ран, — сказал Мадсен. — Убили ее не здесь. Муж позвонил нам сам. По его словам, он приехал домой и увидел, что там все залито кровью, а жены нет. После чего снова сел в машину и уехал. — Он сделал шаг к телу, чтобы рассмотреть получше. — Значит, так выглядит убийство из ревности.

Собака надрывалась все сильнее.

— Кто-нибудь может успокоить ее? — крикнул Брикс.

— Шеф?

— Допросите мужа. Послушаем, что он скажет.

Мадсен переминался с ноги на ногу.

— Вы как будто не очень уверены…

— Она юрист. Он тоже. Так?

— Ну да.

Брикс смотрел на изувеченное тело у столба.

— Почему здесь? — произнес он, качая головой. — Не вижу смысла.

— В убийстве вообще нет смысла.

Иногда есть, возразил про себя Брикс. В этом-то и состоит работа сыщика: разглядеть логику среди крови и увечий.

Его мысли то и дело возвращались к бывшей подчиненной. Сара Лунд теперь прозябала в Гедсере. Что бы увидела она, будь она здесь? Какие вопросы стала бы задавать, что стала бы осматривать в первую очередь? То детское потрясение после встречи со смертью не прошло для него бесследно, наградив пугающей способностью, которая, конечно, не шла ни в какое сравнение с талантом Лунд. Он разговаривал с мертвыми, пытаясь вообразить их ответы на свои вопросы. Но она…

Шеф отдела убийств копенгагенской полиции больше не мог здесь находиться. Это место подавляло его рассудок, мешало логически мыслить. Никогда ему не понять, как выдерживает Лунд — она ведь слышит их.

— Какие будут распоряжения? — спросил Мадсен.

— Только то, что я уже сказал: допросите мужа.

Он пошел обратно по узкой, размокшей от дождя тропе, через поле могил, мимо имен на стене, мимо статуи матери, сжимающей убитого сына, мимо памятной доски с патриотическими стихами Кая Мунка — пастора, казненного гестаповцами январской ночью под Силькеборгом в Ютландии целую жизнь назад.

Он спускался по ступеням, осторожно переставляя ноги, так же, как спускался пятилетним мальчиком, чувствуя тошноту и головокружение, осознавая впервые в жизни, что мир — вовсе не безопасное и счастливое место, как ему казалось, и что его, как и всех остальных людей, поджидает где-то мрачная тень.

В самом низу Леннарт Брикс огляделся по сторонам, убедился, что его никто не видит, склонился над тощими кустами, высаженными вдоль проезжей части, и с ним случилось то же, что и пять десятилетий назад: его вырвало на засыпанную мусором, пустыми бутылками и окурками землю.

Потом, подавленный и молчаливый, он сидел в своей машине с вращающимся синим маячком, слушал завывание сирен и переговоры на полицейской частоте и жалел, что, будучи неверующим, не мог молиться о том, чтобы Мадсен оказался прав. О том, чтобы увиденное оказалось лишь семейным делом, которое предстоит быстро и четко завершить.

Чтобы это было убийством из ревности, ничем большим.

2

Понедельник, 14 ноября

07:45

Крошечный городок Гедсер, стоящий на краю скучных вод Балтики, населяло восемь сотен душ. По большей части горожане жили за счет парома, курсирующего между Гедсером и Ростоком. Когда Германию поделили на Западную и Восточную, основным направлением контрабанды был вывоз политических беженцев от коммунистов. Двадцать первый век оказался более предприимчивым. Наркотики — сильные и легкие, торговля людьми с Ближнего Востока и из более дальних регионов. Изменилась сама природа контрабанды, и властям оставалось только надеяться, что они смогут хоть немного сдерживать поток.

Сара Лунд в синей форме пограничной службы, с длинными темными волосами, убранными под уставной головной убор, не утратила своего дара видеть и ничего не упускать. После катастрофы с делом Бирк-Ларсен и ранения ее напарника Яна Майера Лунд уволили из копенгагенской полиции и предложили это скромное, низкооплачиваемое место в глуши, где она никого не знала и ее не знал никто.

Она сразу же согласилась и поселилась в крошечном деревянном домике, где, даже по прошествии двух лет, так и не появилось никаких ее личных вещей, кроме кое-какой самой необходимой одежды и нескольких фотографий ее сына Марка, которому уже исполнилось четырнадцать и который жил в семье своего отца в пригороде Копенгагена.

Ее жизнь застряла, замерла в подвешенном состоянии неопределенности и пустоты, но в ней хотя бы не было гложущего чувства вины, которое не давало ей покоя в городе.

Это из-за нее дело об убийстве Нанны Бирк-Ларсен привело к стольким новым смертям. Это из-за нее Майер, энергичный, жизнерадостный человек и счастливый отец семейства, оказался прикованным к инвалидному креслу до конца своих дней. Вот почему она работала в Гедсере — следила, как грузовики один за другим выкатываются из массивных морских судов в порт, и вглядывалась в лица водителей, когда колеса их машин оказывались на суше. Очень быстро она научилась отличать тех, кто нервничал.

В прошлом году ни один пограничник не поймал нелегалов больше, чем она, но впечатления это не произвело. Какая разница? Главная сложность для беженцев состояла в том, чтобы пересечь узкую полоску воды между Ростоком и Гедсером. После того как она оставалась позади и человек ступал на датскую землю — все, дело было сделано, мало кого потом отправляли назад.

Поэтому она просто старалась выполнять свою работу как можно лучше. Между прибытиями паромов она читала редкие письма от Марка или сама писала ему или своей матери в Копенгаген.

На прошлой неделе ей исполнилось сорок лет, событие она отметила в одиночестве тремя банками пива и письмом Вибеке, ее матери, с рассказом о выдуманной вечеринке с ее новыми выдуманными друзьями. И еще она купила себе карманный радиоприемник.

Теперь она сидела одна в будке пограничной службы, поливаемой дождем из серого унылого неба, и слушала через наушники утренние восьмичасовые новости.

— Будущее правительственной антитеррористической программы оказалось под сомнением… — говорил диктор.

Зоркие глаза Лунд провожали отплывающий паром. Неповоротливое медлительное судно выворачивало из дока в открытое море.

— …после того как министр юстиции Фроде Монберг попал в больницу с сердечным приступом. О его нынешнем состоянии ничего не известно. На сегодня планировались парламентские дебаты о новом антитеррористическом законе. Премьер-министр Герт Грю-Эриксен заявил, что отсутствие Монберга не повлияет на переговоры правящей Центральной партии с партнерами по коалиции…

— Чертовы политиканы, — пробормотала Лунд, вспоминая, как они вели себя в ходе расследования убийства Нанны Бирк-Ларсен — беспокоились только о себе и своем имидже.

В ее наушниках зазвучал вкрадчивый голос премьер-министра. Грю-Эриксен так долго находился в высших кругах датской политики, что звук его голоса тут же вызвал в памяти образ: серебристая седина, лучезарная улыбка, искренний взгляд — человек, которому можно доверять, гордость нации.

— В настоящий момент комплекс новых антитеррористических мер является насущной необходимостью, — вещал Грю-Эриксен продуманно и уверенно. — Наша страна сражается с коварным врагом, который стремится стать невидимым. Борьбу с терроризмом необходимо продолжать как здесь, так и в Афганистане.

Нелегалы, пойманные Лунд, на ее взгляд, вовсе не были похожи на террористов. Всего лишь несчастные, нищие иноземцы, клюнувшие на красивую сказочку о добром, щедром Западе, готовом принять их с распростертыми объятиями.

От политики диктор перешел к местным новостям:

— Подозреваемый в убийстве в мемориальном парке все еще находится под стражей. С момента преступления прошло десять дней, однако глава отдела убийств Леннарт Брикс не сообщает никаких подробностей о ходе расследования. Источники в Управлении полиции предполагают, что задержанный является мужем жертвы и что вскоре его должны будут отпустить, если не обнаружатся твердые доказательства его вины…

Она сорвала наушники с головы. В очереди на следующий паром появился грузовик, вот что было причиной. И ничто иное. Не важно, что ее смена закончилась и что дежурный пограничник уже шагает к кабине, чтобы проверить документы. Копенгаген остался в прошлом, как и работа в полиции. Ее это не радовало. И не огорчало. Так уж получилось.

Поэтому она вышла, поговорила со сменщиком о графике дежурств, о новых сводках от руководства. И о том, как могут сказаться на их работе новые антитеррористические законы. Станет больше писанины, скорее всего, а так вряд ли что изменится.

Затем она отправилась в здание администрации пограничного пункта, чтобы поставить в журнале отметку об окончании своей десятичасовой смены, и по пути прикидывала, сможет ли заснуть, когда наконец доберется в маленький дом на краю сонного поселения.

У двери офиса стоял черный «форд». За лобовым стеклом виднелся знакомый талон — пропуск на стоянку возле управления полиции. Возле машины ходил мужчина примерно ее возраста, выше и более жилистый, чем Майер, но одетый в том же стиле: черная кожаная куртка и джинсы. И у него был такой же, как у Майера, усталый вид, свидетельствующий о ненормированном рабочем дне, бледное лицо, короткостриженые волосы и двухдневная щетина.

У Яна Майера были глаза навыкате и большие уши. Этот коп ничем таким не отличался. Он был красив, но его красота была не броской, а приглушенной, почти извиняющейся. Под маской холодной невозмутимости, к которой его обязывала профессия, чувствовался внимательный, вдумчивый человек. Полицейский до мозга костей, подумала Лунд. Такому и удостоверение ни к чему, и так все ясно.

— Здравствуйте! — произнес он громким, почти детским голосом, заходя вслед за ней в офис.

Лунд выключила рацию, убрала ее в ящик стола. Налила себе кофе.

Он стоял в дверях.

— Вы Сара Лунд?

Кофе, как всегда к концу смены, горчил.

— Ульрик Странге. Я вам много раз звонил. Оставлял сообщения. Наверное, вы не получили.

Она сняла форменную кепку, выпустив на волю темную массу волос. Он не сводил с нее глаз. Лунд даже показалось, что в его взгляде мелькнуло восхищение. В Гедсере такое случалось нечасто.

— В термосе кофе, если не боитесь, — сказала она, заполняя журнал: две строчки, никаких событий.

— Я заместитель начальника отдела убийств…

Детали, думала Лунд. Они всегда важны.

— Вы хотели сказать — заместитель начальника уголовной полиции?

Он рассмеялся, улыбка ему очень шла.

— Нет, за два года у нас многое изменилось. Сплошные реформы. Теперь в здании нельзя курить. У нас новые звания. И слово «уголовный» убрали из названия. Должно быть, сочли слишком… — Он провел рукой по коротким волосам. — Слишком резким.

Он поднял руку с чашкой кофе в шутливом тосте в ее честь. Лунд закончила заполнять журнал и захлопнула его.

— Мы хотели бы обсудить с вами одно дело.

Она направилась в раздевалку, Странге шел за ней по пятам.

— Десять дней назад была убита женщина. При очень странных обстоятельствах.

Лунд достала из шкафчика невзрачную куртку, синий свитер и джинсы.

— Я подожду, пока вы переоденетесь.

— Продолжайте. — Она отошла в тесный угол за шкафчиками и там стянула с себя холодную мокрую форму.

— Вы, вероятно, читали об этом. Убийство в Минделундене. Труп женщины нашли на мемориальном кладбище. Мы бы хотели, чтобы вы ознакомились с материалами дела, вдруг мы что-то упустили.

— Мы? — спросила Лунд из-за шкафчиков.

— Это личная просьба Брикса. Нам нужен свежий взгляд. Он считает, что вы нам в этом поможете.

Лунд села на стул и сунула ноги в высокие кожаные ботинки.

— У меня есть несколько часов, — сказал Странге. — Могу задержаться и рассказать вам все прямо здесь.

— Я работаю в пограничной службе. Делами об убийстве не занимаюсь.

— Мы почти уверены в том, что подозреваемый и есть преступник. Это муж жертвы, и он задержан. Но примерно через сутки нам придется отпустить его, потому что обвинения мы предъявить не можем. Вам заплатят за потраченное время. И здешнее руководство не возражает.

Она поднялась, не глядя на него.

— Передайте ему, что мне это не интересно.

Он стоял в дверном проеме и не собирался отходить.

— Почему?

Лунд смотрела ему в грудь до тех пор, пока он не освободил ей путь, и пошла к выходу, застегивая куртку.

— Брикс так и думал, что вы откажетесь. Он сказал, чтобы в таком случае я подчеркнул, что для нас это очень важно. И что нам нужна ваша помощь…

— Ну вот, — обернулась к нему Лунд. — Вы подчеркнули, теперь всё?

Странге растерялся и, не зная, что сказать, стал прихлебывать кофе.

— Захлопните за собой дверь, — добавила она и пошла к своей машине.

Когда Томасу Буку позвонили, он был один в своем кабинете в фолькетинге и бросал маленький резиновый мячик об стену. Эта привычка осталась у него с детства. Она раздражала людей, как раздражал и сам Бук. Некоторые считали его чужаком, незваным выскочкой, который проник в датский парламент за счет более достойного кандидата.

Буку было тридцать восемь лет. В свое время он успешно занимался фермерством в родной Ютландии, под Орхусом. Жизнь в сельской местности ему нравилась, и созданная его семьей компания набирала силы, обеспечивая работой более четырех сотен человек.

Потом началась иракская война. Йеппе, старший брат Томаса, гордость семьи, стройный, красивый, талантливый, решил снова вернуться в армию, хотя сделал блестящую карьеру в журналистике и уже готовился стать политиком.

Йеппе обладал большим авторитетом. И авторитет этот только усилился после того, как его убили повстанцы, напавшие на его подразделение, когда оно доставляло медикаменты в госпиталь рядом с Багдадом.

По не совсем понятным даже самому себе причинам Томас Бук согласился бороться за место в парламенте, обещанное его брату, и променял сложности единой аграрной политики стран ЕЭС на замысловатые, многословные тонкости датского парламентского права. Вскоре он понял, что между двумя этими отраслями не такая уж большая разница, и довольно легко дослужился до средних чинов от Центральной партии. По большей части к нему относились терпимо, хотя были и те, кто не воспринимал его всерьез, считая лишь «толстым братишкой Йеппе», и он всегда чувствовал это.

Он скучал по своей жене Марии, которая осталась дома в Ютландии с их двумя детьми, потому что ненавидела Копенгаген с его сутолокой и бездушной атмосферой большого города. Но долг есть долг, и он передал семейный бизнес в надежные руки профессионалов.

Мысль о карьерном продвижении внутри правительства никогда не приходила ему в голову. Тучный, с редкой рыжей бородкой и мягким добрым лицом, он немного напоминал моржа. Таких, как он, пресса и общество особо не жалуют, поэтому Бук тихо надеялся, что по окончании его нынешнего депутатского срока он сможет улизнуть обратно в спокойные поля родного края и вновь стать безвестным предпринимателем. Пока же он готов был заниматься выпадающими на его долю правовыми вопросами, нуждами избирателей, ежедневной рутиной парламентских обязанностей.

И стучать мячиком об стену, наблюдая за тем, как изменяется его траектория в зависимости от выбранного угла броска. Каким-то образом его эксперименты с этим маленьким предметом помогали ему думать. А после недавнего телефонного звонка думать пришлось усиленно. Его призывали — то ли на заклание, то ли во власть.

По такому случаю требовались пиджак и галстук. Поэтому Бук в последний раз бросил мяч, точно рассчитав точку, куда он вернется после удара о стену, сунул его в карман, стянул с себя тонкий джемпер и извлек из небольшого шкафа у окна свою лучшую одежду.

Галстук был заляпан яичным желтком. И единственная белая рубашка тоже. Бук соскреб капли засохшего желтка ногтем, но на ткани остались пятна. Тогда он надел под пиджак черную водолазку и вышел в холодный ноябрьский день.

Он пересек мощеный дворик, отделяющий здание фолькетинга от парадных помещений дворца Кристиансборг, и поднялся по длинной красной лестнице в кабинет Герта Грю-Эриксена, премьер-министра Дании.

В доме было холодно, хотя регулятор отопления Лунд выставляла на максимум. Она понимала, что заснуть не сможет. Поэтому пожарила бекон, сожгла несколько тостов, почитала расписание поездов.

Сначала доехать на автобусе до Фальстера, а там сесть на поезд. Два с половиной часа. Электрички ходят часто.

После закрытия дела Бирк-Ларсен она почти не бывала дома. Не город пугал ее, а воспоминания. И чувство вины. В Гедсере ее жизнь ограничивалась серыми водами Балтики, рутинной работой в порту, одинокими часами в маленьком неуютном коттедже, заполняемыми телевизором, Интернетом, чтением и сном.

В городе все было иначе. Там ее жизнь не принадлежала ей, а управлялась событиями извне, неподвластными ее контролю, уже свершившимися на темных улицах, куда ее неудержимо тянуло снова и снова.

Дело было не в ней, а в городе.

«Ты привела Майера к этому зданию поздним вечером. Ты выгнала Бенгта Рослинга из своей жизни. Оттолкнула Марка и его отца. Ты выбирала неверные повороты на развилках, пока пыталась понять, кто убил Нанну Бирк-Ларсен».

В последнее время этот голос реже беспокоил ее.

На дверце холодильника висела фотография Марка. Они не виделись уже пять месяцев. Должно быть, он стал еще выше.

В интернет-магазине она купила ему на день рождения толстовку. Дешевый подарок — все, что она могла позволить на свою жалкую зарплату.

Следовало бы иногда навещать мать. Непонятно почему, но давняя война между ними, когда-то яростная и непрерывная, утихла с тех пор, как Лунд уволили из полиции. Возможно, Вибеке все-таки обладала способностью сочувствовать или даже жалеть, которую ее дочь раньше никогда не замечала. А может, просто они обе старели, и им не хватало энергии на постоянные споры, которые разделяли их столько, сколько Лунд себя помнила.

Взгляд на календарь. До следующей смены трое суток, и совершенно нечем их заполнить.

Лунд села к ноутбуку, просмотрела новостные сайты. Прочитала то немногое, что журналистам удалось узнать об убийстве в Минделундене. Похоже, Леннарт Брикс теперь управлялся с прессой лучше, чем два года назад, когда половина копенгагенских политиков пытались избежать скандала из-за постоянных утечек информации о ходе расследования дела Бирк-Ларсен.

Брикс… Он не был плохим человеком, всего лишь честолюбцем. Он не уволил ее сразу, а предложил вариант, позволяющий ей остаться в полиции, только тогда ей пришлось бы проглотить свою гордость, признать ложь правдой, скрыть то, что следовало вытащить на свет.

Если она и согласится, то не ради Брикса и уж точно не ради его симпатичного «мальчика на посылках», Ульрика Странге. Может, ради Марка. Или даже ради матери. Но прежде всего она бы сделала это ради себя. Потому что ей хотелось.

На телефоне замигал сигнал напоминания: сообщение самой себе о том, что сегодня день рождения Марка.

— Черт, — обругала она себя и бросилась заворачивать дешевую толстовку в бумагу с рождественскими оленями — другой в доме не было.

Обматывая сверток скотчем, она набрала домашний номер матери. Вибеке не ответила, в последнее время ее часто не бывало дома.

— Привет, мам, — произнесла Лунд в трубку после сигнала автоответчика. — Я приеду сегодня на день рождения Марка, как обещала. Только до завтра, на один день. До встречи.

Затем она достала потрепанную дорожную сумку, засунула туда первое, что попалось под руку в шкафу, и пошла на остановку автобуса.

Как рассказал Буку встретивший его секретарь, когда-то здесь размещался кабинет короля. Роскошные кресла, большой письменный стол, настольные лампы датских дизайнеров. Из окна открывался вид на манеж, на котором одинокий конюх водил по кругу двух лошадей из конюшни королевы. Государство Дания управлялось в основном из зданий на крохотном острове Слотсхольмен, которые изначально были крепостью, заключавшей в своих стенах весь тогдашний Копенгаген. Дворец Кристиансборг, парламент, кабинеты различных министерств… все это умещалось в нескольких взаимосвязанных переходами и внутренними двориками строениях, воздвигнутых на руинах замка воина-епископа Абсалона. Дороги и тротуары между зданиями были открытыми для публики, дабы лишний раз подчеркнуть либеральную природу современного государства.

Вообще Буку здесь нравилось, только он очень скучал по семье и хотел, чтобы Мария с девочками навещали его почаще.

Вспомнив о резиновом мячике в кармане, он попробовал представить, каково было бы постучать о стены кабинета, построенного для самого короля Дании. Но в этот момент появился Герт Грю-Эриксен, и что-то в его лице подсказало Томасу Буку, что сейчас не лучший момент для игры в мяч. Один из министров правительства находился в больнице в тяжелом состоянии. Антитеррористический законопроект застрял в фолькетинге, опутанный сетью сложных отношений внутри коалиций. Грю-Эриксен был капитаном корабля государства, на штурвале которого лежало слишком много рук.

Невысокий, энергичный мужчина пятидесяти восьми лет, с седыми волосами и благородным, дружелюбным лицом, он пребывал у кормила датской политики так долго, что Томас Бук уже и не помнил, когда было по-другому. И потому выходец из Ютландии невольно трепетал перед премьер-министром, словно ребенок перед директором школы. Да и к тому же светский обмен любезностями никогда не был его сильной стороной.

Краткие приветствия, стандартные вопросы о семье, рукопожатие.

— Вы слышали о Монберге? — спросил Грю-Эриксен.

— Да. Какие новости?

— Говорят, он поправится.

Премьер-министр жестом пригласил Бука сесть на стул перед его столом, затем занял кожаное кресло с широкой спинкой напротив.

— Но к работе не вернется. Ни сейчас, ни позже.

— Сожалею, — сказал Бук с долей искреннего сочувствия.

Грю-Эриксен вздохнул:

— Это так не вовремя. Нам нужен этот закон. А теперь на нас давят и правые и левые. Краббе со своими так называемыми патриотами из Народной партии и хлюпики Биргитты Аггер из прогрессистов. Законопроект провалится, если они не пойдут на уступки. Этим должен был заняться Монберг. — Грю-Эриксен смотрел на него выжидающе. — Итак, Томас. Что же нам делать?

Бук рассмеялся:

— Я польщен, что вы спрашиваете мое мнение. Но… — Он не был тугодумом. Мозг Томаса Бука работал на всю катушку, пока он поднимался по красной лестнице в кабинет Грю-Эриксена. — Но почему?

— Потому что, выйдя из этой комнаты, вы посетите королеву. Она должна познакомиться со своим новым министром юстиции. — Грю-Эриксен снова улыбнулся. — Мы найдем вам рубашку и галстук. И не играйте при ней в этот свой мяч. Затем вы найдете способ провести через парламент наш антитеррористический законопроект. Голосование должно состояться на следующей неделе, а у нас тут настоящий зоопарк. Краббе требует все новые и новые уступки. Прогрессисты не упускают ни единой возможности, чтобы…

— Прошу прощения, — перебил его Бук. — Сначала я хотел бы кое-что вам сказать.

Грю-Эриксен умолк.

— Ваше предложение — огромная честь для меня, правда. Но я бизнесмен, фермер. Сюда меня привели… — Он посмотрел в окно, на здание парламента. — Сюда меня привели ошибочные соображения. Здесь должен был сидеть не я, а Йеппе.

— Верно, — согласился Грю-Эриксен.

— Я просто не смогу…

— Здесь сидит не Йеппе, а вы. Все эти годы я наблюдал за вами, Томас. Отметил вашу непоказную честность. Вашу ответственность за взятое на себя дело. Ваши отдельные… — он указал глазами на черную водолазку, — отдельные промахи в соблюдении протокола.

— Я не юрист по образованию.

— И меня не учили быть премьер-министром. Это работа, которую дала мне судьба, и я стараюсь выполнять ее как можно лучше. В вашем распоряжении будут самые квалифицированные чиновники страны. Плюс моя полная поддержка. Если имеются…

— Я вынужден отказаться, — настаивал Бук.

— Почему?

— Потому что я не готов. Я еще не всему научился. Возможно, через несколько лет, когда я проведу здесь достаточно времени… Я совсем не такой, каким был мой брат.

— Да, вы не такой. Вот потому-то я и делаю вам это предложение. Йеппе был яркой звездой. Слишком яркой. Он был опрометчив и вспыльчив. Я бы никогда не хотел видеть его своим министром юстиции.

Бук глубоко вздохнул и снова посмотрел за окно, лошади все так же били копытами размытую дождем землю под присмотром конюха, который шел за ними с кнутом в руках. Кнут был опущен книзу, но тем не менее это был кнут.

— Я поставил свою репутацию, свое премьерство на этот законопроект, — продолжал Грю-Эриксен. — Вы лучше многих знаете, что он необходим. Образумьте же этих слепцов, заставьте их понять.

— Я…

— Это война, Томас! У нас нет времени на мягкосердечие и скромность. Они вас послушают, как никогда не слушали Монберга. Он был юристом, но не имел политических убеждений. Он не имел морального веса. — Грю-Эриксен кивнул Буку. — Вас уважают. Как никого другого, насколько я могу судить.

— Господин премьер-министр…

— Вы обладаете всеми нужными профессиональными качествами, не сомневаюсь в этом. А что касается остального — неужели у вас нет воли? Или чувства долга?

Долг. На такой аргумент сложно возразить.

Премьер-министр поднялся и встал у высокого окна. Бук присоединился к нему. Вдвоем они смотрели на ненастный день, на лошадей и на полицейского, который брел в отдалении через мокрую площадь.

— Я бы мог назначить кого-то другого из нашей партии, — сказал Грю-Эриксен. — Но тогда вся наша программа окажется под угрозой. Как вы считаете, пойдет ли это на пользу Дании?

— Нет, — сказал Бук. — Конечно нет. Предлагаемый нами комплекс мер оправдан и необходим…

— Тогда проведите его через парламент. Я повторю только один раз: согласны ли вы стать новым министром юстиции?

Бук не ответил.

— Белую рубашку, строгий галстук, — крикнул Грю-Эриксен своему секретарю. — На этот случай мы вам что-нибудь подберем, но вам стоит пополнить гардероб, министр Бук. Время водолазок прошло.

Наполовину тюрьма, наполовину психиатрическая лечебница, Херстедвестер находился в двадцати километрах к западу от Копенгагена. За два года, что Луиза Рабен ездила сюда, она успела возненавидеть эту долгую скучную дорогу.

Процедура допуска не менялась. Сумку на ленту сканера, потом личный досмотр, потом подписать бумаги.

Миновав охрану на входе, она направилась в корпус для посещений, думая о том, где он сейчас, чем занимался.

Два года за решеткой, и на все прошения об условном освобождении — отказ. Йенс Петер Рабен был солдатом, отцом, мужем. Почти половину своей тридцатисемилетней жизни он отдал службе датскому государству, а теперь стал заключенным в психиатрической больнице тюремного типа, потому что суд счел его опасным для него самого и для общества, которому он еще совсем недавно преданно служил.

Два года. И этой муке не видно конца. Будь он осужден за обычное преступление — воровство или разбой, он был бы уже дома. Снова пошел бы в армию или — и это было ее тайное желание, о котором она не заикалась отцу, — нашел бы работу на гражданской службе. Но психическое состояние Рабена, после того как его комиссовали из Афганистана, исключало возможность освобождения, предусмотренную для простых уголовников. Душевнобольных не считали способными на исправление.

Она все чаще задумывалась о том, что будет с ней, если Йенса никогда не выпустят из Херстедвестера.

Их сыну уже четыре года. Ему нужен отец, нужен мужчина. Он нужен им обоим. Ведь она еще молода, она скучает по той близости, что была между ними, по теплоте их отношений, даже просто по его голосу. Она не могла себе представить, что Йенс больше не вернется домой. Помимо ее воли от этих постоянных раздумий в ее голове рождались другие мысли, которые пугали и угнетали ее.

Какую цену она должна заплатить за свою верность, если ее муж навсегда останется в тюрьме?

Луиза Рабен родилась в семье военного, росла в казармах, пока ее отец продвигался по карьерной лестнице. Есть женщины, которые ждут, и есть такие, которые сами управляют своей жизнью. Ей не хотелось оказаться перед необходимостью выбора.

В корпус для посещений ее сопровождал охранник. Они миновали тюремный блок, уже виднелось здание больницы. Повсюду высокие стены, колючая проволока, вооруженные люди с рациями. Затем ее провели в отдельную комнату, предназначенную для супружеских свиданий. Дешевые обои, простой стол, у стены диван-кровать. И мужчина, который понемногу отдалялся от нее, как она ни старалась.

— А где Йонас? — спросил он.

Она шагнула к нему, обняла. Он снова был в том же несвежем черном свитере и потертых хлопчатобумажных брюках. Его борода начинала седеть, лицо осунулось. Она в который раз удивилась странной силе, исходившей от него. Его нельзя было назвать мускулистым, но эта сила жила в нем, таилась где-то внутри, проглядывала в голубовато-серых глазах, не знавших покоя.

Йенс Петер Рабен служил сержантом в батальоне ее отца. Его подчиненные доверяли ему и порой боялись. В нем чувствовалась неиссякаемая, неукротимая ярость, хотя ни разу он не направлял ее на Луизу.

— У них сегодня праздник в детском саду, — сказала она, прикладывая ладонь к его щеке, ощущая колкую щетину. — Все готовились, ждали, он не мог пропустить…

— Ничего, я понимаю.

— Мюг с тобой связывался?

Рабен покачал головой и как будто забеспокоился, услышав это имя. С Алланом Мюгом Поульсеном они вместе служили в Афганистане, теперь он работал в клубе ветеранов, помогал бывшим солдатам. В то утро она звонила Поульсену, просила его подыскать работу для мужа.

— Мюг говорит, что мог бы устроить тебя где-нибудь. Строителем. Или плотником. Мог бы найти нам новый дом.

Тогда он улыбнулся.

— Может, у тебя есть другие идеи насчет работы… — сказала она.

— Может, и есть.

Он всегда выглядел таким спокойным во время ее визитов. Она не могла понять, почему все его прошения об условном освобождении отклонялись на том основании, что он был слишком опасен.

Она принесла с собой несколько рисунков Йонаса, разложила их на столе: волшебные сказки, драконы. Воздушные замки.

— Дедушка купил ему меч и щит. Он очень просил.

Рабен кивнул, ничего не говоря. Просто смотрел на нее потерянным взглядом.

Луиза не могла ответить на вопрос, застывший в этом взгляде. Поэтому она уставилась на стену за окном и сказала:

— У нас на самом деле нет новостей. Если бы не детский сад… Жить в казармах… Это неправильно.

Предлагать всегда приходилось ей. Она встала, кивнула на диван:

— Может?..

— Давай в другой раз.

Последнее время это был его неизменный ответ.

— Когда будет решение по нашему запросу?

— Очень скоро. Адвокат считает, что у меня неплохие шансы. А в больнице сказали, что у меня большой прогресс.

Она снова уставилась на стену соседнего здания.

— На этот раз они не смогут отказать. Они не откажут.

Опять закапал дождь. Мимо пробежали трусцой несколько заключенных, опустив головы в капюшонах к земле, отворачиваясь от студеного ветра, скучающие, как и он, придумывающие, чем заполнить день.

— Они не откажут, Луиза. Скажи, что не так?

Она села к столу, взяла его руку, постаралась заглянуть в его глаза. В них всегда было что-то непонятное ей, недоступное.

— Йонас больше не хочет сюда приходить.

Выражение его лица стало жестче.

— Я знаю, ты бы хотел его увидеть. Я пыталась. Но ему четыре года. Ты был за границей, когда он родился. Половину его жизни ты провел здесь. Он знает, что ты его отец, но…

Эти мысли так давно преследовали ее, что сами складывались в точные фразы.

— Это всего лишь слово. Не чувство. — Она протянула руку и коснулась его груди. — Не здесь. Давай подождем. Ты нужен мне дома. Нужен нам обоим.

Его внезапная злость ушла, сменившись пристыженностью, так ей показалось.

— Не дави на него, — сказал он.

— Я не давлю. — Потекли слезы. Она была женой военного, пусть никогда и не хотела этого. — Я не давлю, Йенс! Но он больше не младенец. Он даже не хочет говорить о тебе. В садике его стали дразнить. Наверное, что-то узнали.

Она видела, что он разрывается между горечью и беспомощной яростью, и от этого ей только сильнее хотелось плакать.

— Прости. — Она прикоснулась к его колючим щекам. — Я во всем разберусь. Не волнуйся.

— Мы разберемся.

Его слова заставили ее отвести взгляд. Он понял все без слов, поэтому взял ее ладони в свои и держал так до тех пор, пока она не посмотрела на него.

— Я выйду отсюда, Луиза. У них больше нет причин держать меня здесь. Я выйду, и мы снова станем семьей. Я найду работу, мы заведем свой дом. Все будет хорошо. Обещаю тебе.

Она попыталась улыбнуться.

— Я держу свои обещания, — добавил он. — Мы будем вместе постоянно, так что вы с Йонасом еще заскучаете по тому времени, когда жили без меня.

Она сжала веки, но слезы все равно текли.

— Ты будешь ругать меня за то, что я громко храплю, что чавкаю, когда ем, — с улыбкой говорил он, убеждая ее верить. — И за то, что забрызгиваю зубной пастой всю ванную.

Она засмеялась, но сама не знала, смеется или плачет.

— Я вернусь, — говорил он, и она не смогла придумать ничего другого, кроме как остановить поток его слов и обещаний внезапным поцелуем, прикосновением, взглядом на застеленный диван, подготовленный к их свиданию.

— Пожалуйста, Йенс. Мне нужно…

— Не здесь. Не в этом проклятом месте.

Он держал ее за руки. Тот самый человек, которого она встретила много лет назад, будучи дочкой офицера, мечтающей вырваться из тесного, душного круга армейской жизни, поклявшейся себе, что никогда не влюбится в солдата.

— Когда мы будем свободны, я…

Йенс Петер Рабен прижал ее к себе, зашептал на ухо что-то личное, секретное, заставил ее снова смеяться.

Потом, так скоро, стук в дверь. Их время закончилось.

Не успела она оглянуться, как опять оказалась под открытым небом перед Херстедвестером, опять смотрела на высокие стены и колючую проволоку, опять гадала, чего стоят обещания, сделанные из-за решетки.

Брикс размышлял над протоколом последнего допроса Стига Драгсхольма, мужа убитой женщины, когда из Гедсера вернулся Странге. Он поднял глаза от бумаг.

— Извините, — произнес Странге. — Лунд отказалась. Похоже, она там неплохо прижилась.

— Прижилась? — переспросил Брикс удивленно. — Лунд?

— Ну, может, я ее совсем не знаю… Но мне показалось, что с ней все в порядке. Как тут дела?

Брикс нахмурился. У Странге зазвонил телефон.

— Нет, — сказал он. — Шеф занят. Я могу вам помочь? — Он по-мальчишески широко улыбнулся. — А, Лунд? Значит, вы передумали. Я так и знал.

Брикс щелкнул пальцами, требуя телефон.

— Если вы по-прежнему считаете, что я могу помочь, — сказала Лунд, — то сегодня я буду в городе, у сына день рождения. Это единственная причина, по которой я покидаю Гедсер. Но раз уж так получается, я могла бы заодно посмотреть материалы. Если вы действительно этого хотите.

— Я бы не просил вашей помощи, если бы не нуждался в ней.

Долгая пауза.

— Почему? — спросила она наконец.

Она не изменилась. Тот же ровный, монотонный голос, те же неприятные вопросы.

— Приезжайте, и тогда поговорим.

Он услышал в трубке автомобильный сигнал, потом Лунд проговорила:

— Мне пора.

На этом разговор закончился. Странге посмотрел на него.

— Так она приедет?

— Приедет, когда и если сочтет нужным. По-другому с ней не бывает. А от мужа мы так ничего и не добились. Не знаю, в том ли вообще направлении мы…

Он отвлекся, чтобы взглянуть на фигуру, показавшуюся в конце длинного коридора, отделанного черным мрамором, с бронзовыми светильниками в форме факелов по стенам. Лунд. Она шла своей четкой, по-мужски размеренной походкой человека, у которого есть цель.

Два года. В управлении за это время все переменилось. Больше не было того тесного кабинета, где они ютились вдвоем с Майером. Отдельные помещения сменило открытое пространство. Его заполняли люди. И те из них, кто когда-то работал вместе с Лунд, не испытывали к ней теплых чувств, судя по взглядам, на которые она наталкивалась, шагая через отдел убийств.

Женщина, изгнанная им в Гедсер, приблизилась и встала напротив. Присутствия Странге они словно не замечали.

— Наверное, мне не следовало приезжать, — сказала Лунд.

— Просто ознакомьтесь с материалами, ладно? Какой от этого может быть вред? Я заплачу вам. За каждый час, который вы проведете здесь. Нам нужно…

Она делала то же, что всегда: смотрела вокруг, все подмечала, оценивала перемены.

— Раньше здесь было лучше.

— Ваше мнение об интерьере мне не требуется.

Брикс обратился к Странге:

— Найдите Лунд место. Предоставьте ей материалы по Минделундену. — Он посмотрел на Лунд. — Прочитайте все.

Это ее вполне устроило.

— Потом, — продолжал Брикс, — я хочу показать вам кое-что.

— Я сказала, что ознакомлюсь с материалами. И все.

— Мне нужно…

— У меня один день. Завтра я возвращаюсь в Гедсер.

— Убита женщина, Лунд. С особой жестокостью. В деле есть что-то странное. Но что — я пока никак не нащупаю.

Ее большие яркие глаза вспыхнули негодованием.

— Разве вам не хватает людей? Что во мне такого особенного, что вы отправили за мной своего посыльного аж до самого Гедсера?

Странге прикрыл рот ладонью, сдерживая смешок.

— Вы же приехали сюда повидаться с семьей? — спросил Брикс с едва заметной ироничной улыбкой.

Лунд промолчала.

— Не важно, — сказал Брикс. — Ознакомьтесь с делом. А потом Странге свозит вас на небольшую прогулку.

Министерство юстиции занимало корпус на северо-восточной оконечности Слотсхольмена, рядом с мостом Книппельсбро. Бук вернулся туда после официального приема у королевы во дворце Амалиенборг и ничуть не удивился, что первой ему на мобильный позвонила жена.

— Да, да. Она пожала мне руку. Я теперь работаю в министерстве. Я в нем… мм… — Сотрудник, хотелось ему сказать, как любой другой.

— Чье это министерство? — спросила Мария.

— Э-э… мое. Прости, больше не могу говорить.

Затем его, по-прежнему в рубашке и галстуке из запасов премьер-министра, провели по вверенному ему ведомству, представили подчиненным от верхних до нижних чинов и, наконец, пригласили в приемную, где были поданы шампанское и канапе.

Это сон, думал Бук, а сны, как известно, быстро заканчиваются.

По министерству его водила Карина Йоргенсен, молодая симпатичная блондинка. Когда церемония вступления в должность закончилась, она, все еще с бокалом в руке, отвела Бука в маленький кабинет с письменным столом и компьютером. Бук, довольный, уселся в кресло перед монитором и с улыбкой посмотрел на Йоргенсен и нескольких других чиновников, что последовали за ними со снисходительным видом. По радио сказали, что для политических обозревателей его назначение стало «неожиданностью». Очевидно, для этих людей тоже.

— Мне тут нравится, — заявил Бук с улыбкой и взял со стола ручку, готовый приниматься за дело.

— Это мое место, господин министр, — сказала блондинка.

Задумчиво нахмурив лоб, она через плечо Бука задвигала по столу компьютерной мышкой.

— Что это?

На экране было странное сообщение: без темы, только ссылка на веб-сайт и три слова: «Попробуй еще раз».

Она кликнула по ссылке.

— Какой-то идиот все время шлет нам это дурацкое письмо. Не знаю, как оно сюда попадает. И ссылка никуда не ведет. Извините…

Йоргенсен обошла стол и распахнула двойные двери, за которыми открылось нечто похожее на кабинет аристократа в загородном поместье, в каких Томасу Буку крайне редко доводилось бывать.

На стенах — портреты предшественников Бука, начиная с позапрошлого века. Огромный стол для совещаний. Письменный стол из сияющего красного дерева.

Кабинет благоухал свежестью и новизной, словно уборщики удалили отсюда все следы присутствия несчастного Фроде Монберга. Бук прошел к окну. Из кабинета открывался вид на противоположный берег внутренней гавани; по набережной мчались машины, слышались гудки катеров, чувствовалось биение пульса города. А буквально в нескольких метрах стояло здание старой биржи — Бёрсен, увенчанное необычным шпилем в виде сплетенных хвостов четырех драконов.

— Нам осталось определиться лишь по нескольким вопросам, — сказала Карина и, помолчав, продолжила нерешительно: — При желании вы можете назначить себе другого личного секретаря. Не беспокойтесь обо мне. Администрация подыщет…

— Вы знаете, что где здесь находится? — спросил Бук, все еще зачарованный портретами на стене, сцепившимися драконами, запахом своего нового рабочего места.

— Я провела на этой должности три года.

— В таком случае вот мое первое решение на новом посту: вы остаетесь. Если вы не против, конечно…

У нее было округлое очаровательное лицо, очень красивое, особенно когда она улыбалась.

— А все это… — Бук шлепнул ладонью по стопке бумаг на письменном столе, — принадлежит Монбергу, надо думать?

— Нет. — В кабинет вошел высокий мужчина лет пятидесяти, с короткими темными волосами с проседью и в очках в черной строгой оправе. — Это документация по переговорам о принятии антитеррористического законопроекта. Карстен Плоуг, первый заместитель.

Твердое рукопожатие. Бук отметил про себя, что Плоуг, пожалуй, идеальное воплощение всех чиновников, встреченных им до сих пор. Бесцветный до невидимости, вежливый, в любую секунду готовый улыбнуться и вновь принять деловой вид, подстраиваясь под настроение собеседника.

— На какой стадии сейчас переговоры? — спросил Бук.

— Нам предстоит заключить соглашение с Краббе и Народной партией. Оппозиция отказалась сотрудничать. Вы можете сами прочитать обо всем.

— Прочитаю, — сказал ему Бук. — Только сначала вы должны узнать мою точку зрения. Мы находимся в состоянии войны. Нравится нам это или нет, но мы должны объединиться. И с Краббе, и с прогрессистами. Я намерен работать над созданием широкого, всеобъемлющего соглашения. Война не время для межпартийных разборок.

Плоуг вздохнул:

— Прекрасная позиция. Монберг разделял ее. К сожалению…

— Я не Монберг.

Бук перелистывал бумаги, приготовленные для него Плоугом, и вдруг замер. В одной из папок лежало несколько фотографий, таких кровавых и жестоких, что Буку показалось, что его день из сновидения превратился в кошмар.

Женщина в голубом халате, привязанная к столбу, покрытая кровью, на шее и на груди ужасные раны. Крупным планом бледное лицо, мертвое, но все еще полное боли и страха.

Плоуг шагнул к нему, сконфуженно приложив руку ко рту.

— Простите. Я не проверил содержимое папок, собирая документы.

— Это та женщина из Минделундена? — спросил Бук, припомнив газетные заголовки.

— Монберг проявлял к делу особый интерес и просил держать его в курсе всех подробностей.

— Я не знала об этом, — сказала Карина. — Он не говорил…

— Он просил держать его в курсе, — повторил Плоуг довольно сердито.

— Если нужно было знать Монбергу, то, значит, нужно знать и мне, — сказал ему Бук.

Вид крови его не шокировал. В душе он оставался фермером, практичным человеком, и не сторонился суровой действительности.

— Чуть позже, — пообещал Плоуг и, подойдя к столу, сложил фотографии обратно в папку.

Рабен провел день в тюремной мастерской, сколачивая птичьи кормушки для парков. Одной и той же формы, снова и снова. У него стало хорошо получаться. Может, настолько хорошо, что ему удастся устроиться где-нибудь плотником.

Ему обещали, что во второй половине дня будет получен ответ на его последнюю просьбу об освобождении. Он ждал до четырех, а потом, измученный скукой однообразного труда и ожиданием, выскользнул из боковой двери, прошел к проволочному забору, что отделял тюрьму от больницы.

По другую сторону забора по дорожке в направлении автомобильной парковки шагала директор тюремной больницы Тофт — бледная светловолосая женщина, красивая, как снежная королева, и знающая это.

Рабен встал у забора, просунул пальцы в проволочную сетку и дождался, когда она остановится около него. Один из охранников заметил это, заорал, чтобы Рабен отошел от забора. Тофт улыбнулась, сказала охране, что все в порядке. У Рабена упало сердце. Обычно такая любезность сопровождала плохие новости.

— Как вы думаете, что они решили? — спросил он, когда охранник удалился.

— Я не могу говорить с вами об этом. Вам следует спросить у своего адвоката.

— Адвокат придет только на следующей неделе.

Она пожала плечами:

— Придется подождать.

И Тофт снова направилась к машинам.

— Я же не для себя! — вскричал он, двигаясь за ней вдоль забора. — Моя жена очень волнуется. Она ждет моего звонка. Я не знаю, что ей сказать.

— Скажите правду: вам еще не сообщили.

— Я смогу найти работу через клуб ветеранов-афганцев. Мне помогут с жильем.

— Жаль, что вы не сказали мне об этом чуть раньше.

— Если новости плохие, ради бога, скажите сразу.

Тофт остановилась. Рабен изо всех сил старался сдержать свою вспыльчивость.

Эта женщина наслаждалась властью над заключенными и с удовольствием демонстрировала ее им.

— Медицинская комиссия дала положительное заключение. Но это только начало. Окончательное решение будет принимать служба пробации и Управление тюрем.

— А если они скажут нет?

— Тогда вы подождете шесть месяцев и попробуете снова…

Рабен пытался пробить ледяную синеву ее глаз, хотел достучаться до живого человека, до сердца.

— Через шесть месяцев у меня не будет жены и сына. Они уйдут от меня.

— Учитесь терпению, Рабен.

— Я здесь уже два года. Я в норме. Вы сами так говорили.

Тофт улыбнулась и пошла прочь.

Охранник снова закричал на Рабена, приказывая вернуться в мастерскую.

— Я в норме! — крикнул Рабен через забор вслед женщине, шагающей к больничной парковке.

— Рабен! — Охранник не злился. — К вам посетитель. Вернитесь внутрь.

Он сунул руки в карманы, пошел к двери.

— Моя жена?

— Нет. Говорит, что ваш армейский товарищ. Мюг Поульсен. Вы хотите его видеть или нет?

Рабен смотрел, как Тофт садится в свою яркую спортивную машину и выезжает за ворота.

Аллан Мюг Поульсен. Тощий, невысокий, храбрый человек. Рабен не мог вспомнить, что произошло в том пыльном холодном доме в Гильменде.[2] В памяти остались только разрывы снарядов, крики, стоны умирающих, запах крови.

Но Мюг был там. Он тоже один из покалеченных, но выживших.

— Я встречусь с ним, — сказал он.

Материалы дела Лунд прочитала, сидя в управлении, а потом, ближе к вечеру, Странге отвез ее в дом погибшей женщины. Анна Драгсхольм жила в уединенном коттедже на тупиковой улочке в десяти минутах от Минделундена, если ехать на машине.

Лунд обходила дом, держа в руках пачку документов и сверяясь с ними.

— Значит, муж говорит, что приехал домой, увидел повсюду кровь… а потом испугался и уехал?

В доме, отрезанном от внешнего мира заградительной полицейской лентой, было холодно, повсюду виднелись знакомые отметки, оставленные командой криминалистов. Прошло два года с тех пор, как она в последний раз видела место убийства. А кажется, только вчера.

— Я рад, что вы передумали, — сказал Странге. — Честно, рад. Вы же у нас теперь что-то вроде… — Он не сразу подобрал нужное слово. — Вроде легенды.

Он был застенчив, чуть ли не робок, как ребенок. Совсем не похож на Яна Майера.

— Вот как теперь это называется? — Она поддерживала разговор, желая разобраться в его характере.

— Просто я старался быть вежливым.

— Не стоит беспокоиться. И кстати — я не передумала. Я с самого начала собиралась приехать. Нам не нужно дождаться Брикса?

— Он задерживается и просил, чтобы я сам показал вам все.

Он натянул пару латексных перчаток, вторую вручил ей. Она как будто влезла в старую форму.

— Они оформляли развод, — сказал Странге. — У мужа был роман с секретаршей. Жена выгнала его месяц назад. Отказывалась общаться с ним. Не отвечала на его звонки.

Она проследовала за ним в холл. На стене висела фотография — свадебный портрет. Красивая женщина с длинными светлыми волосами. С ней под руку — сияющий мужчина в элегантном костюме. У обоих улыбки юристов, нацеленные точно в объектив. Чуть дальше — еще один снимок, более поздний: та же пара, уже с маленьким ребенком.

— Где находился ребенок?

— Это девочка. Она была у бабушки с дедушкой.

Узкая кухня. Стены, увешанные детскими рисунками. На плите грязная сковорода. Немытая тарелка на столе, вокруг нее круг, обведенный фломастером.

— В девятнадцать сорок одну она вышла в Интернет со своего ноутбука, здесь, на кухне, — продолжал Странге. — Открыла бутылку вина, просмотрела несколько сайтов по недвижимости, пошла в ванную.

Лунд перелистывала привезенные с собой папки, то и дело возвращаясь к отчету по результатам вскрытия.

— Это был ее обычный вечер? Она всегда приходила домой поздно, принимала ванну? Ужинала в одиночестве?

— Откуда нам знать?

— Можно было спросить у мужа.

— Он мало что говорит. В тот вечер она не успела поесть. На нее напали вот здесь. Потом он отвел ее в столовую.

Они тоже переместились туда. Окна высотой почти от пола до потолка выходили на заросли низких деревьев, едва различимые теперь в свете далеких фонарей. На залитом кровью ковре лежало опрокинутое офисное кресло. Рядом подставка для ног, обтянутая той же кожей, что и кресло; сбоку стоял высокий светильник.

— Ей нанесли двадцать один удар, — рассказывал Странге, постукивая пальцем по отчетам. — Один пришелся в сердце и стал смертельным. Мы не знаем, какое оружие было у преступника.

— Нож? — спросила Лунд.

— Скорее, какой-то острый рабочий инструмент.

Он подошел к высокой лампе возле окна, ногой нажал на выключатель в основании. Стали видны детали: покосившаяся картина на стене, осколки то ли посуды, то ли сувениров на деревянном полу.

Странге обошел мебель и встал у окна.

— Ее насильно усадили в кресло. На это указывает количество крови.

Лунд смотрела на фотографии из дела. Рядом с телом женщины была найдена маленькая целлофановая упаковка.

— Он курил? Нашли пепел или окурки?

— Этот пакет не от сигаретной пачки. Мы не знаем, от чего он.

— От жвачки, может быть?

— Мы не знаем, — повторил он. — Муж говорит, что он приехал около полуночи. Хотел поговорить о продаже дома. Сказал нам, что выпил перед этим. Судя по анализу крови, выпил он прилично.

— То есть был пьян?

— В стельку.

— Где он был до этого?

— Со своей подружкой. Но у него все равно было достаточно времени.

— Что он рассказывает?

— Она не открыла дверь на его звонок. Он увидел, что окно в подвал распахнуто. Забеспокоился, влез в дом.

— У него не было ключей?

— Несколько недель назад она поменяла замки. И установила новую сигнализацию.

Лунд тоже подошла к окну, включила наружное освещение. Садовый участок упирался в лес. Где-то неподалеку проехал поезд. Возможно, по той же линии, что проходила мимо Минделундена.

Стук двери у них за спиной — прибыл Брикс.

— Должно быть, Драгсхольм по-настоящему боялась его, — сказал он. — Она расторгла контракт со своей прежней охранной фирмой, наняла вместо нее новую — очень дорогую. Заказала новые датчики движения для сада.

Лунд кивнула:

— Что-то ее пугало.

— Рад вас видеть, — добавил Брикс. — Простите, днем в управлении не нашлось времени сказать это.

Он сделал глубокий вдох, как человек, перед которым стоит трудный выбор.

— Если здесь вы уже все осмотрели, то, пожалуй, можно съездить туда, где мы ее нашли.

Они не знали, как именно убийца пронес тело Анны Драгсхольм в Минделунден. Мемориальный парк на ночь закрывался, но не слишком надежно. К тому же близость к центру города давала возможность кому угодно проникнуть на неохраняемую территорию с любой стороны.

Странге включил мощный полицейский фонарик, и они двинулись по упругой траве старого полигона к трем бронзовым столбам, вырастающим из земли перед насыпью.

Брикс казался подавленным, не похожим на себя.

— Анна Драгсхольм должна была получить половину денег мужа и половину фирмы, которой они владели, — сообщил Странге.

— Она как-то связана с этим местом? — спросила Лунд.

Брикс нарушил свое молчание:

— Мы ничего такого не нашли. Совершенно очевидно, что преступник взломал деревянную калитку служебного входа и втащил тело сюда. Почему…

Лунд вновь открыла папку с отчетами криминалистов, попросила Странге посветить на страницы.

Женщина лет сорока или около того, в окровавленном халате, обвисла на веревках, которыми была привязана к центральному столбу. В таком священном месте это выглядело кощунством.

— А муж совсем не дурак, — сказал Странге, указывая на снимки. — Он намеренно пытался сбить нас с толку. Хотел представить это делом рук сумасшедшего. А как еще…

Не дослушав, Лунд направилась вперед, обошла вокруг столбов несколько раз. Брикс ходил за ней, приложив к щеке палец в перчатке.

— О чем вы думаете? — спросил он.

Она внимательно посмотрела на него, озадаченная странным выражением его глаз.

— Я думаю, что все это напрасно. Я трачу ваше время. Вы сами знаете, что делать. Зачем позвали меня?

— Затем, что у вас может быть свое мнение.

— Нет, — сказала она, возвращая ему папки с бумагами. — У меня его нет.

— Не спешите. Утро вечера мудренее, тогда и поговорим.

— У меня нет никаких идей.

— Может, появятся.

— Нет.

— Позвоните мне, если все же что-то придет в голову. Если нет, тоже хорошо. Ситуация такова, что завтра мне придется отпустить мужа из-под стражи. У нас нет достаточно доказательств для обвинения.

— Понятно. — Лунд посмотрела на часы. — Мне пора ехать. Кто-нибудь подбросит меня до Эстербро? Это недалеко.

Брикс кивнул:

— Конечно. Но сначала я бы хотел познакомить вас кое с кем.

Томасу Буку достаточно было увидеть, как Эрлинг Краббе и Биргитта Аггер усаживаются за большой стол, чтобы понять: его первые переговоры на посту министра юстиции не будут простыми.

Ситуация в парламенте напомнила ему драконов на шпиле Бёрсена: партии так же сплетены воедино и так же находятся в постоянном конфликте, скаля друг на друга зубы.

Высокий и худой, Краббе выглядел так, словно проводил слишком много времени в спортивном зале. Его дед в годы Второй мировой был знаменитым партизаном, которому посчастливилось выжить и не стать еще одной строкой на стенах Минделундена. Краббе возглавлял националистов Народной партии, которых сами левые иногда сравнивали с нацистами. Бук считал это сравнение несправедливым. Сторонники Краббе были против иммиграции, подозрительно относились к иностранной культуре, отличались нетерпимостью и отсутствием гибкости, имели склонность к саркастичным и едким заявлениям. Но потому-то они и не преуспели. Та небольшая власть, которой они обладали, являлась следствием коалиционной политики. Правительство в фолькетинге много десятилетий не оказывалось в руках какой-то одной партии. И для решения любого мало-мальски сложного вопроса требовалось идти на уступки.

Биргитта Аггер отнюдь не походила на представителя партийного меньшинства, подбирающего крошки со стола власть имущих. В пятьдесят два года она сделала карьеру профессионального политика, пробившись в лидеры прогрессистов благодаря собственному уму и целеустремленности. Надежда левых, она была элегантным, тщательно наманикюренным хамелеоном, который менял убеждения в зависимости от настроений в обществе.

Судя по опросам, Аггер шла ноздря в ноздрю с Грю-Эриксеном. Она видела себя следующим премьер-министром. Бук прекрасно понимал, что любые переговоры по антитеррористическому законопроекту будут вестись в контексте ее честолюбивых устремлений.

И вновь его взор невольно обращался на драконов, разинувших пасти на крыше старой биржи.

Правительство сейчас разрывалось между Краббе и Аггер, первый из которых упрекал Грю-Эриксена в слабости, а другая — в подрыве гражданских нрав. Различные аспекты законопроекта — усиление пограничного контроля, дополнительное финансирование службы безопасности, увеличение срока заключения под стражу без предъявления обвинения для подозреваемых в терроризме — стали для двух этих политиков полем боя, на котором каждый из них жаждал победы только за счет поражения противника.

— Новые экстремистские группировки исламистов появляются чуть ли не каждую минуту… — Речь Краббе против того, что он называл проникновением зарубежных влияний в датское общество, была в полном разгаре. — Они хотят сбросить нашу демократию и заменить ее шариатом…

— У нас уже есть законы против пропаганды насилия, — терпеливо заметил Бук.

— Их недостаточно. — В голубой рубашке и синем галстуке, с аккуратной короткой стрижкой Краббе выглядел безупречно. Он напоминал повзрослевшего бойскаута, жаждущего новых испытаний. — Эти люди хотят вернуть нас в Средневековье.

— Все это просто смешно. — Аггер собрала свои бумаги, готовясь уйти. — Если Народная партия хочет, чтобы мы начали сажать людей в тюрьму за убеждения, то это ее проблемы. Мы все знаем, почему мы здесь. Все из-за этой ужасной войны. Если бы не она…

— Война всегда ужасна, — сказал Бук. — Я согласен. У меня есть серьезная причина ненавидеть ее.

Его собеседники умолкли. Йеппе… Не следует слишком часто прибегать к этому приему, укорил себя Бук.

— Но тем не менее война идет, и нам приходится действовать именно с этой позиции, нравится нам это или нет. Очевидно, что на границе необходимо усилить контроль. Очевидно, что полиции и разведке недостаточно средств для эффективной работы в нынешних условиях.

— И надо ввести запрет на этих проклятых исламистов, — вставил Краббе.

— Вот видите? — Она встала, похлопала Бука по плечу. — Удачи вам. Старик подсунул вам непростую задачку. Когда я видела Монберга в последний раз, он был близок к отчаянию. Вам велели найти квадратуру круга, а это невыполнимо. Передайте Грю-Эриксену: пусть скажет НАТО, чтобы они убирались отсюда ко всем чертям.

— Как только будет можно, мы так и сделаем, — сказал Бук. — Но не сейчас. Если бы вы сидели в его кабинете, то принимали бы точно такие же решения.

Она рассмеялась:

— Посмотрим! До свидания, Краббе. Возвращайтесь к своим фантазиям о маленькой Дании, которой никогда не было и не будет.

И Аггер ушла.

Эрлинг Краббе налил себе еще кофе из термоса.

— Простите, если я был слишком резок. Просто невозможно молчать. Мы обязаны защитить себя. Вспомните Нью-Йорк. Вспомните Лондон и Мадрид.

— Вспомните Осло и остров Утёйа, — ответил Бук. — Тогда ведь все бросились обвинять мусульман? А убийцей оказался псих по имени Андерс Брейвик, рожденный и воспитанный в Норвегии. Один из…

Он успел оборвать фразу. «Один из ваших» — это было бы в корне неправильно. При всех своих порой нелепых убеждениях и глубоко укоренившихся предрассудках Краббе был парламентарием до мозга костей.

— Один из кого? — спросил он.

— Один из нас.

Бук встал из-за стола, готовясь сделать последнюю попытку. Он ознакомился с заключением службы безопасности и по совместительству разведки, в чьи задачи входило также и обеспечение внутренней безопасности.

— Если бы они хотели принять те меры, которые предлагаете вы, то они бы просили о них. И я бы немедленно согласился. Но они этих мер не требуют, а они — эксперты. Я могу попросить их предоставить для вас необходимые разъяснения, если пожелаете.

Краббе только отмахнулся:

— Я и без разъяснений прекрасно знаю, почему они этого не сделали. Мы все слишком боимся этих людей. Боимся, что если мы дадим им отпор, то они тут же поднимут крик о шовинизме. Мой дед сражался с нацистами ради этой страны, рисковал своей жизнью…

— Кампания запугивания не причинит вам особого вреда, ведь рейтинг и без того довольно низкий. Я правильно понимаю?

Бук просто не мог не сказать этого. Напыщенность Краббе зашкаливала.

Краббе подскочил, надел свой дорогой пиджак, одернул рукава.

— Аггер не поддержит вас ни при каких обстоятельствах. И это значит, что большинство вы получите только вместе со мной. Считайте голоса. Я, например, сосчитал.

— Эрлинг…

— Я буду ждать ответа к семи вечера. Посоветуйтесь с премьер-министром. Он понимает ситуацию, — он поднял пустую чашку, словно говорил тост, — даже если вы пока не разобрались.

Краббе оглядел кабинет, улыбнулся портретам на стене, смерил Томаса Бука взглядом с головы до ног, отчего новый министр юстиции остро почувствовал себя не в своей тарелке.

— Спасибо за кофе, Бук. Хорошего дня.

Вернувшись в управление, Лунд вновь оказалась под градом неприязненных взглядов — и тех, кто ее знал, и тех, кто только что услышал о ней. Мимо, с папками в руках, быстро шел Свендсен — невысокий широкоплечий оперативник, которому она когда-то угрожала оружием. Он посмотрел на нее особенно холодно. Лунд улыбнулась ему, кивнула:

— Привет!

Затем Брикс увел ее в комнату для допросов. Там за столом сидела миниатюрная женщина в деловом костюме и говорила по телефону. Она была немногим старше Лунд, но все в ее внешности и манерах говорило о ее высоком положении: дорогая одежда, уверенная улыбка, красиво уложенные на затылке темные волосы, идеально отглаженная белая блузка. И духи.

Лунд почувствовала себя неловко в зимней куртке, джинсах и красном свитере.

— Прошу любить и жаловать, это заместитель комиссара Рут Хедебю, — сказал Брикс, подводя Лунд к стулу. — Она хотела познакомиться с вами.

Хедебю пожала ей руку:

— Наслышана о вас.

— Могу себе представить.

— Парк Минделунден — памятник национального значения. Я хочу, чтобы это дело было раскрыто как можно скорее. Прошло десять дней, а мы по-прежнему теряемся в догадках.

— Тогда выдвигайте обвинение против мужа.

— У нас недостаточно доказательств. — Хедебю сложила руки на груди. — А у вас есть какие-то соображения?

— Я не вижу упущений в ходе расследования. Данные экспертов выглядят убедительно…

— Это все так. Но что вы думаете?

Лунд глянула на Брикса. Он тоже ждал, что она ответит на этот вопрос.

— Я думаю, что это не муж.

Хедебю на мгновение закрыла глаза и вздохнула. Это был не тот ответ, которого она ждала.

— Я могу ошибаться, — добавила Лунд. — Но вряд ли.

Хедебю покрутила на пальце обручальное кольцо, потом спросила:

— Почему вы так считаете?

Лунд перевернула несколько страниц заключений и отчетов, лежащих перед ней.

— Тут говорится, что преступник действовал в приступе ярости. Но тело вытащили из дома, перевезли в Минделунден…

— Чтобы запутать следствие, — вставила Хедебю. — Чтобы мы подумали, будто убийца — безумец. Криминалисты утверждают, что на его одежде была ее кровь. Как…

— Давайте послушаем, что скажет Лунд, — предложил Брикс и в ответ на недовольный взгляд Хедебю добавил: — Если вы не возражаете.

Лунд смотрела на них и пыталась разобраться в иерархии их взаимоотношений. Если судить только по должности, то выше стоит Хедебю. Но Брикс всегда был силен друзьями и связями, так было с момента его появления здесь, в разгар следствия по делу Бирк-Ларсен. Похоже, решила Лунд, своих связей он не утратил.

— Анна Драгсхольм боялась убийцы, — сказала Лунд. — Причем уже в течение некоторого времени. У мужа был мотив, но никаких проявлений насилия у него раньше не зафиксировано. Она никогда не жаловалась на него. Я думаю…

Лунд немного нервничала под напряженным, холодным взглядом Хедебю.

— Я думаю, что убийца хотел что-то заявить, оставляя тело у столба в Минделундене. Слишком заметное место. Слишком значимое, чтобы проигнорировать такой поступок. Слишком… ужасное. Непохоже, чтобы пьяный человек, поссорившийся с бывшей женой, импульсивно принял такое решение.

Рут Хедебю поджала губы:

— Итак, убийца хотел что-то сказать?

— Да.

— Но, как видно, у него не получилось? А иначе нам не пришлось бы ломать над этим голову?

— Верно. — Лунд закрыла досье и отодвинула его от себя. — Если только настоящий убийца не дожидается определенного часа.

— Зачем ему это?

— Я не знаю. Чем занималась эта женщина до замужества?

— Много чем. — Брикс раскрыл свою папку. — Анне Драгсхольм было тридцать девять лет. Училась в Соединенных Штатах. Работала в благотворительных и некоммерческих организациях в Африке и в Азии. Оказывала кое-какие юридические услуги «Международной амнистии» и датской армии. Нигде долго не задерживалась.

— Что именно она делала для военных?

— Консультировала по правовым вопросам. Ее посылали на Балканы, в Ирак, на Кипр. Последняя поездка была в Афганистан.

— У нее остались связи в армии?

Брикс листал бумаги.

— Похоже что нет. Если не считать того, что она ежемесячно жертвовала одному ветеранскому клубу тысячу крон. Это весьма щедро.

В дверь постучали. Брикс вышел, оставив Лунд наедине с Хедебю, которая раздраженно постукивала по столу безукоризненно накрашенными ногтями.

— Это всего лишь мои догадки, — сказала Лунд.

— Догадки — ваш стиль, как я слышала.

Лунд задели ее слова.

— Если я права, значит вы что-то упустили. Нужно вернуться — в дом, в парк, в те места, где бывала Драгсхольм. Нужно как следует поискать…

Хедебю смотрела на нее изучающим взглядом.

— Вы так думаете?

— Я же говорю — это всего лишь мои догадки.

— И вы думаете, что если бы вы работали здесь, то расследование велось бы по-другому?

— Я этого не говорила. И вообще приехала сюда только по просьбе Брикса. Простите, если разочаровала вас…

В комнату вернулся Брикс, держа руки в карманах.

— Муж только что признался. И в убийстве, и в том, что отвез тело в парк.

— Он объяснил, почему решил отвезти ее в Минделунден? — спросила Лунд.

— Он признался! — отрезала Хедебю и стукнула ладонью по столу. — Долго же мы этого от него добивались.

— Поздравляю. — Лунд взялась за свою сумку.

Хедебю уже встала, заговорила об адвокатах, обвинениях, судебных слушаниях.

— Вовремя, однако. Я уже начинала беспокоиться, — сказала она напоследок, бросила на Лунд цепкий взгляд и ушла.

Брикс сел за стол.

— Спасибо, что приехали. Как я уже говорил, вам заплатят за этот день.

— Не стоит. Всего несколько часов. Я ничего не сделала. И мне действительно пора. Сегодня у сына день рождения. Поймаю такси, не волнуйтесь.

Он не двигался.

— Поздравляю, — повторила она.

— Признание получил Свендсен. Вам он никогда не нравился.

— Он не умел слушать. Не делал того, что я просила. А еще он подонок.

Леннарт Брикс поднялся, пожал ей руку, затем распахнул перед ней дверь.

— Все равно большое спасибо, — сказал он.

Мюг Поульсен ждал Рабена в той же комнате, где он встречался с женой. Диван-кровать стоял теперь немного по-другому — с тех пор другой заключенный принимал посетителей, в помещении пахло потом и торопливым сексом.

Поульсен был тщедушным человеком с печальным лицом. От своих ранений он практически оправился, осталась лишь небольшая хромота. Одет он был в армейский камуфляжный костюм. Когда Рабен вошел, Поульсен обнял его, засмеялся.

— Прости, что не прихожу чаще. — Говоря это, он не смотрел Рабену в глаза. — Много дел в клубе. Да и вообще… — Его слабый голос растаял в тишине.

— Луиза говорила, что ты мог бы помочь мне с работой.

— Сделаю что смогу. — Поульсен вытащил из кармана вырванный из блокнота листок. — Не знаю, пригодится тебе это или нет. Они ищут плотника. Их шеф тоже раньше служил. Может, ради своих немного нарушит правила. — Он передал листок с фамилией и номером телефона Рабену. — Он сержант в отставке. Ну и наслушался я военных историй, пока договаривался. В общем, через пару месяцев там будет работа.

— Он в курсе, где я?

— Да, в курсе. Он уже и раньше помогал нам. Пусть Луиза свяжется с ним, и он пришлет необходимые бумаги. — Поульсен помолчал, будто собираясь с духом перед тем, как задать трудный вопрос. — Ты теперь готов, Йенс? Тебе, кажется, лучше.

Рабен убрал листок в карман.

— Мне лучше.

— Мы должны помогать друг другу. В клубе ветеранов вам подскажут, где найти жилье. Я оставлю Луизе номера телефонов до отъезда.

Он искоса поглядывал на Рабена и нервно ерзал — точно так же, как перед отправкой на задание.

— Куда ты уезжаешь? — спросил Рабен своим сержантским голосом, ослушаться которого невозможно.

Поульсен заерзал еще сильнее.

— Опять в Афганистан. Меня включили в состав части, которая вылетает на следующей неделе. На шесть месяцев. Я даже рад. Что еще делать здесь таким, как я?

— Куда?

— В Гильменд. На первых порах снова в лагерь «Викинг». Я всего лишь рядовой, больше мне ничего не известно. Попросился пару дней назад. Все путем.

Рабен поднялся и загородил собой дверь.

— Прошлый раз, когда мы встречались, ты сказал, что больше туда ни ногой.

— Мне пора.

Поульсен попытался протиснуться к выходу. Рабен ухватил его за руку. Худосочный парень вырвался. От его дружелюбия не осталось и следа.

— В чем дело, Мюг? Что ты натворил? Может, я смогу помочь…

— Ты псих, — огрызнулся Поульсен. — Как ты мне поможешь?

— Я не помню, что случилось. Знаю, это было что-то плохое…

— Да ни черта ты не знаешь! Плюнь на это. — Бледное лицо Поульсена покраснело от злости. — Все то дерьмо осталось там, Рабен, с ним покончено. Если к тебе придут с вопросами…

— С какими вопросами?

— Лучше тебе не знать. — Он пронзительно крикнул: — Охрана!

— Мюг…

— Охрана! Выпустите меня отсюда!

Рабен опять взял его за руку.

— Я устрою тебя на работу, как обещал, — крикнул Поульсен, тщетно пытаясь вырваться из железной хватки своего бывшего сержанта. — Но если ты начнешь болтать, то о работе забудь. Вообще про меня забудь. Ты больше не потянешь меня за собой. Не бывать этому…

Дверь распахнулась, на пороге стоял охранник, помахивая дубинкой.

Рабен отпустил Мюга Поульсена и смотрел, как тот быстро уходит по коридору. Он что-то знал. Как знал когда-то сам Рабен. Правда по-прежнему жила в нем, он чувствовал это. Она бродила по закоулкам его памяти, как злое глупое чудовище, потерявшееся в темноте.

Квартира ее матери в Эстербро была полна воспоминаний, по большей части неприятных. Но теперь, рядом с Марком, ей не хотелось вспоминать плохое. Высокий и красивый, ее сын казался более счастливым, чем когда жил с ней. Не то чтобы Лунд была плохой матерью, просто хорошей из нее не получилось. Поэтому он так и остался в семье ее бывшего мужа, и на него тратилось столько денег, сколько она не смогла бы тратить, даже если бы не оставляла себе ни кроны из своей нынешней зарплаты. И Гедсер сыну наверняка не понравился бы — с полным на то основанием.

На торте четырнадцать свечек. Во главе стола Вибеке, ее мать, тоже счастливая, со своим новым ухажером. Вокруг множество родственников, чьи имена Лунд припоминала с большим трудом. Они поздравили Марка, похлопали, когда он задул свечи.

Марк так мил с ней. Надел голубую толстовку, которую она привезла ему в подарок, надел сразу, как только вынул из позорной оберточной бумаги. Безвкусная, дешевая вещь, да еще на размер меньше, чем надо…

Ухажера матери звали Бьорном. Он был пухлым, лысеющим, жизнерадостным человеком, на седьмом десятке, по догадкам Лунд, с видеокамерой, на которую самозабвенно записывал каждый миг праздника. Когда свечи погасли, Вибеке хлопнула в ладоши, и все послушно умолкли и посмотрели на нее.

Вибеке залилась румянцем смущения. Лунд даже не знала, что ее мать может краснеть.

— Этот славный человек слегка спятил и сделал мне предложение, — сообщила Вибеке, сияя, как школьница. — Что я могла на это ответить?

— Только да, — с гордой улыбкой произнес Бьорн.

— Так я и сделала. Церемония будет самая простая. Белое я не ношу, так что с этим никаких проблем. Вот. — Она умолкла, но потом спохватилась, что еще не все сказала: — В субботу. В эту субботу. Вы все получите приглашения. И кто придумал, будто старики не теряют голову?

Ответом ей было потрясенное молчание, которое сменилось взрывом аплодисментов. Лунд, к собственному удивлению, захихикала, прикрыв рот рукой.

К ней подошел Марк. Она погладила его по груди, посмеялась над тем, как мала ему толстовка.

— Прости. Ты так быстро растешь.

— Не переживай.

У него был низкий спокойный голос. Ей с трудом верилось, что это тот самый трудный ребенок, который жил с ней в материнской квартире во время расследования дела Бирк-Ларсен.

— Хорошо, что ты приехала. Надолго?

— Нет, скоро уже пора возвращаться.

— Бабушка сказала, что у тебя было собеседование насчет работы. И что, возможно, ты снова будешь жить в Копенгагене.

— Нет. Как у тебя дела?

— Нормально.

На лице его промелькнуло разочарование. И на мгновение он превратился в того, двенадцатилетнего Марка. Она снова подвела его. Но потом он взял ее за руки, поцеловал в щеку, произнес что-то милое, и ужасно взрослое, и понимающее.

Вибеке с новой силой призывала всех угощаться тортом.

Взгляд Лунд упал на пол. Там что-то валялось — смятая целлофановая упаковка рядом с грудой оберток, сорванных с подарков. Эта упаковка была точно такого же размера, как и та надорванная, что была найдена в доме Анны Драгсхольм.

Рут Хедебю очень не понравилось, когда Лунд сказала, что нужно вернуться к самому началу и поискать получше. Но на самом деле в этом и состояла работа полицейского. Он должен искать. Смотреть. Постоянно.

Лунд нагнулась и подняла целлофан с пола. Огляделась: рядом на столе лежала новая кассета в ожидании своей очереди скользнуть в видеокамеру Бьорна.

Она спрятала обертку в карман и ушла в коридор, чтобы позвонить. Звонков она сделала два.

— Странге слушает.

— Это Лунд. Я не могу дозвониться до Брикса.

— У вас что-то важное? Я занят.

Он был где-то на улице, она слышала шум машин.

— Это об убийстве Драгсхольм. Тот кусок целлофана…

— Вы же говорили, что больше не занимаетесь этим.

— Он все снимал. Если вы не думаете, что муж способен на такое, то вы обвиняете не того человека.

Странге молчал.

— Я хочу снова осмотреть дом, — сказала Лунд. — Это возможно?

Долгий несчастный вздох.

— Дайте мне час.

— А почему не теперь, Странге?

— Через час, — повторил он и дал отбой.

За ее спиной гости затянули песню. У нее было ужасное ощущение, что от нее ждут активного участия.

Воинская часть в пригороде Рюванген размещалась на треугольнике земли, образованном раздвоенной железнодорожной веткой, уходящей из Эстербро на север. Луиза Рабен и ее сын Йонас жили там с ее отцом, полковником Торстеном Ярнвигом, уже почти год — с тех пор, как закончились деньги, чтобы платить за квартиру, которая должна была стать их семейным домом. Рабен там никогда не жил. По психиатрическим показаниям его заперли в Херстедвестере вскоре после его возвращения. Какое-то ужасное событие, в котором так никто и не разобрался до конца, привело его на скамью подсудимых, однако мера наказания не была определена.

Вот почему она и Йонас перебрались в Рюванген — временно, по крайней мере, как они предполагали. Луиза по-прежнему мечтала о собственном доме, о жизни вне тесно сплетенного коллектива, которым является армия. Но пока эта мечта была недостижима. Освобождение мужа постоянно откладывалось. У нее не было средств, чтобы оплачивать отдельное жилье, так что им с Йонасом пришлось поселиться в единственной свободной комнате в служебном доме ее отца. Там все было весьма скромно, но все же не так убого, как в сержантском жилище, которое она когда-то делила с мужем.

Ярнвиг был одиноким мужчиной, преданным армии. Его жена, мать Луизы, ненавидела жизнь в казармах и давным-давно ушла от него. Он дослужился до звания полковника, стал командиром воинской части.

Луиза любила отца, хоть им и приходилось проводить друг у друга на глазах слишком много времени. Он по-своему пытался занять место Рабена: постоянно твердил ей, что нужно подыскивать для Йонаса школу и начинать обустраивать подвальное помещение, чтобы у них было больше места. Вот и сегодня к вечеру, сидя за обеденным столом и доедая сэндвич, он принялся за старую песню:

— Нужно подать заявление как можно раньше, чтобы получить место в хорошей школе. Это важно…

Йонас сидел на полу в отведенной им комнате, увлеченный новой игрушкой, которую только что подарил ему Кристиан Согард. Майор по званию и правая рука ее отца, Согард был красив и уверен в себе. Он часто бывал у них в доме, улыбался Луизе, гладил мальчика по голове, дарил ему солдатиков в форме. Йонас обожал эти игрушки, любил находиться рядом с Согардом и играть с ним в войну.

В детском саду у Йонаса сегодня произошла стычка с одним мальчиком — его снова дразнили из-за отца. Согард поехал забирать его, вмешался, привез домой.

Луиза понимала, чего добивается Согард. Похоже, отец хотел того же. Причины распада армейских браков были немногочисленны и предсказуемы. Разлука либо скрепляла семью, либо ломала. Исчезновение Рабена в утробе датской системы принудительного психиатрического лечения оказалось даже хуже его шестимесячных назначений в Ирак и затем в Афганистан. Тогда она, по крайней мере, знала, когда ждать его домой. Правда, это могло случиться и раньше срока — если бы его привезли на носилках или в гробу.

— В школу определяют по месту жительства, папа. Йенса скоро выпустят. Он получит работу. Мюг говорит, на стройплощадках не хватает рук. Плотники…

— То есть ты покинешь нас? В лазарете тебя обожают. Ты нужна нам здесь.

Луиза работала медсестрой в лазарете при воинской части: хорошая работа, мизерная зарплата. Но там она чувствовала, что в ней нуждаются, ее ценят, и это было важно.

Ярнвиг взял кружку с кофе.

— Ты действительно думаешь, что его освободят?

— Конечно. Ему лучше. Нет никаких причин держать его там. Ты бы и сам это понял, если бы увидел его.

— А если опять откажут? Ты ждешь уже два года.

— Я прекрасно знаю, сколько я жду. Я считаю каждый день.

— Ты ждешь, а тем временем откладываешь свою жизнь на потом. От этого страдаешь ты, страдает Йонас…

Она всегда считала отца привлекательным мужчиной. Высокий, с горделивой осанкой, уверенный, честный, порядочный. Ей было пятнадцать, когда ее мать вышла из дома, села в самолет и улетела в Испанию, чтобы начать жизнь заново, без них. Боль от потери до сих пор была жива и в отце, и в дочери.

— Йенс — отец Йонаса, и я люблю его. Если тебе это не нравится, то мы немедленно уедем отсюда.

Он откусил сэндвич и стал перелистывать бумаги, лежащие перед ним на столе.

Раздался стук в дверь. На пороге стоял Саид Биляль, один из младших офицеров. Из нового поколения рожденных в Дании мусульман, он был сыном иммигрантов. Темноволосый, смуглый, по-видимому, без друзей. Если он и улыбался когда-нибудь, Луиза этого ни разу не видела.

Биляль стоял с каской в руке, в полевом обмундировании, вытянувшись по стойке смирно.

— Майор Согард сказал, что вы хотели узнать последнюю информацию о погрузке.

— Позже, — сказал Ярнвиг, не поворачивая головы.

— Прошу разрешения обратиться по поводу младшего капрала…

— Позже. Благодарю.

— Этот солдат не очень-то счастлив, — заметила Луиза, когда Биляль ушел.

— Ну и что? Скоро он будет в Гильменде. Они служат, потому что таков их долг. Мы не ждем от них радостных песен и плясок.

Она вернулась в их комнату к Йонасу и Кристиану Согарду, села рядом с ними на полу.

— Я хочу показать папе новую игрушку, — сказал Йонас. — Когда мы его увидим?

Она поцеловала его мягкие светлые волосы.

— Скоро.

Внимание Согарда было направлено в большей степени на нее, чем на Йонаса, и она не возражала. Майор был симпатичным и заботливым. Вот уже два года она жила как вдова или девственница, и общество мужчины, который бросает на нее восхищенные взгляды, вносило приятное разнообразие.

— А когда? — спросил Йонас.

— Очень скоро, — ответила Луиза Рабен уверенно и улыбнулась в ответ на улыбку Кристиана Согарда.

Карстен Плоуг всей душой ненавидел перемены, и это означало, что приход нового министра он воспринял в штыки. Это же как жениться на незнакомке. Чиновник никогда не знает, что ждет его завтра.

— И где его носит? — ныл он, глядя на Карину.

— Я не знаю.

— Пора ему начать вести себя, как подобает министру королевы.

— Для Бука все это пока в новинку. — Странное послание снова возникло у нее на экране. — Его назначили только утром.

— Удивительно, сколько вреда можно причинить делу всего за один день. Он полностью проиграл Биргитте Аггер. А теперь и Краббе уверен, что может вытирать об нас ноги.

Она снова попыталась пройти по ссылке, указанной в сообщении.

— Да что за ерунда такая!

Плоуг подошел и встал у нее за спиной.

— Вот увидите, это от Министерства финансов. В пятницу их очередь организовывать выпивку. Кто-то решил пошутить.

Она задумчиво теребила в руках светлую прядь волос.

— Да нет же, от них приглашение пришло уже пару часов назад. И этого адреса нет в списке контактов.

За дверью послышались шаги. В кабинет решительно вошел Бук, он был в синем свитере, совершенно неподходящей фиолетовой рубашке и без галстука.

— Краббе уже здесь, — сказал Плоуг. — Где вы были?

— Выходил. Мы договаривались на семь. Терпеть не могу, когда люди приходят раньше времени. Пойдемте…

Эрлинг Краббе сидел за столом для совещаний — уже с видом триумфатора.

Он поднялся, пожал Буку руку почти доброжелательно, улыбнулся Плоугу и Карине.

— Я сегодня был слишком резок, извините. Тяжелый день. Головная боль. Прошу простить меня. Итак, к делу…

— Ситуация очень простая, — бодро перебил его Бук. — Ни сейчас, ни в будущем мы не пойдем на компромисс ни в чем, что касается конституционной защиты основных демократических ценностей.

Худощавый политик ошеломленно уставился на него.

— Ни угрозы, ни кампания запугивания как с вашей стороны, так и со стороны террористов нашей позиции не изменят. Ясно ли я выразился?

— Весьма, — кивнул Краббе, справившись с шоком. — То есть правительство считает, что без нас оно будет лучше работать?

— Вовсе нет. Но — таково ваше решение. Разумеется, если вы выйдете из коалиции, мне придется более подробно обосновать нашу позицию.

Бук положил на стол свой портфель и достал из него пачку документов.

— Я не историк и не юрист. Но я проконсультировался и с теми, и с другими по поводу ваших предложений. Насколько мне известно, датское правительство только раз за всю историю отказалось от правового союза на основании расхождения во взглядах. Взгляните…

Он передал бумаги Краббе. Плоуг тоже приблизился, посмотрел и отошел с удрученным видом. Это были снимки времен Второй мировой: нацистские солдаты на улицах, винтовки на изготовку, штыки подняты, на обочинах испуганное население.

— Это было в тысяча девятьсот сорок первом году. Тогда мы отвергли союз с Коммунистической партией. Да, нас подталкивал к тому вермахт. Мне нет нужды рассказывать вам, к чему это привело. Ваш дед, несомненно, упоминал этот факт.

Краббе бросил снимки на стол.

— Такие вещи нельзя сравнивать.

— Наши эксперты по конституционному праву уверены в обратном. Вы найдете их соображения вот в этих документах. Буду рад, если передадите наш разговор своим коллегам…

— Не оскорбляйте меня.

Большая ладонь Бука взметнулась в воздух.

— Поистине, Краббе, в моих мыслях не было ничего подобного. Вопрос очень простой. Желает ли Народная партия стать частью широкой коалиции и способствовать принятию закона, о котором просят службы безопасности? Или вы хотите остаться в одиночестве со своим особым мнением, которое в последний раз было озвучено, когда нацисты управляли Копенгагеном и при этом обращались с нами как с рабами и марионетками?

— Министр… — пробормотал Плоуг.

— Нет. — Бук одарил улыбкой их обоих. — Он сможет сам ответить.

— Печально, — сказал Краббе, направляясь к двери и оставив документы лежать на столе. — Вы сами не знаете, что делаете, Бук. Я ошибался, недооценив вашу некомпетентность.

— Я не могу сидеть здесь весь вечер, — пробурчал Странге. — Можете поконкретнее? Зачем ему это снимать на видео?

Они вернулись в дом Драгсхольмов и бродили по гостиной, включив все освещение. За окном серели тени деревьев на краю сада, грохотали в отдалении поезда.

Четверть восьмого. Давно пора было позвонить матери, предупредить, что задерживается. Но Вибеке казалась такой счастливой с Бьорном; скорее всего, она и не заметит.

— Вы говорили, что кровавые пятна свидетельствуют о том, что сначала жертве нанесли ножевые ранения, а потом заставили сесть в кресло. — Лунд смотрела на кожаное офисное кресло, все еще лежащее боком на полу — в том положении, в каком его обнаружили полицейские.

Странге нахмурился:

— Не понимаю, о чем вы. Если это было убийство в состоянии аффекта…

— Вы подгоняете факты под теорию, а надо наоборот.

Он пристыженно умолк. Лунд в который раз углубилась в отчеты криминалистов, снова прочитала заключение о вскрытии, всмотрелась в фотографии порезов на шее и теле Анны Драгсхольм.

— Только одна рана была глубокой — та, что попала в сердце, — продолжала Лунд. — Эксперты полагают, что ее нанесли ножом. Остальные раны отличаются. В основном поверхностные, и форма другая.

— У нас пока нет оружия.

— Вы имеете в виду, что пока не нашли его.

— Да, — согласился он с шутливым покаянием. — Это то, что я имею в виду.

— Что выжал Свендсен из мужа? Он рассказал, как убил ее?

— Сказал, что ножом. А потом выбросил где-то.

Она недоверчиво уставилась на него:

— Где-то?

— Не я вел допрос.

— Но это был не только нож, правильно? И почему Драгсхольм не защищалась? Почему на ее руках ни одной царапины?

«Думай. Смотри. Пытайся представить».

Старые привычки возвращались. Иногда она во сне проникала на место преступления, почти присутствовала там, когда все случилось.

Лунд смотрела на кресло. Крепкие металлические ручки, прочное основание. Красное пятно на краю левого подлокотника, высохнув, обрело металлический блеск.

Она подняла его. Сделала то же самое с подставкой для ног. Затем внезапно схватила высокий светильник и поставила его перед креслом, направила лампу на спинку, затем нашла розетку, воткнула вилку, нажала на переключатель.

Лампа оказалась очень яркой. Луч упал прямо на кожаную спинку. Такая расстановка очень напоминала комнату для допросов — какой-нибудь жестокий коп вроде Свендсена с удовольствием обустроил бы себе подобное помещение, доведись такая возможность.

— Вы все придумываете, — произнес Странге, но по его голосу было слышно, что он зачарован.

— Точно.

Она передвинула подставку от кресла ближе к светильнику.

— Он сидел здесь. Светил лампой ей в глаза. Сначала пытал ее, чтобы заставить говорить. Когда добился, чего хотел, он взял нож и убил ее ударом в сердце.

Странге качал головой.

— Они с мужем оформляли развод. Зачем кому-то понадобился этот цирк с допросом?

— Никакого цирка. Он пришел сюда с конкретной целью. Именно этого хотел, ради этого все затеял.

Яркий светильник выхватил из сумрака книжные полки за креслом вдоль дальней стены комнаты. Лунд стала медленно и методично проверять том за томом. Правоведение, история. Военное дело и книги о путешествиях.

— В комнате все проверено и перепроверено, Лунд. Вряд ли эксперты могли что-то упустить.

— Конечно. Они никогда ничего не упускают.

Между массивными фолиантами по юриспруденции стояла небольшая, в половину их высоты, статуэтка. Ничего особенного: классический символ правосудия — женщина с завязанными глазами с весами в руках.

Но было в ней что-то странное.

Статуэтка была бронзовой. А повязка на глазах — из другого материала. Серебристая, похожая на обмотанную в несколько рядов цепочку. Лунд взяла фигурку в руки. Это действительно была цепочка, с довольно крупными звеньями, ничем не закрепленная на статуэтке. Что-то звякнуло. Лунд развернула статуэтку.

Странге подошел поближе.

— Что это? — спросила она.

На свободном конце цепочки, спрятанном за фигурой богини правосудия, висел блестящий кусочек металла. Формой он напоминал овал, грубо обрезанный наполовину. За острый, запятнанный кровью резаный край зацепились крошечные обрывки ткани. На поверхности металла было выбито несколько крестиков и слово «Дания» рядом с краем.

— Армейский жетон, — ответил Странге.

— Вот чем ее пытали. Он сломан надвое.

Он молчал.

— Странге…

— Так делают, когда солдат погибает. Когда его тело отсылают домой. Жетон ломают пополам. Это такой…

— Армейский ритуал, — закончила она за него. — У вас есть при себе адрес того клуба ветеранов, которому Драгсхольм жертвовала деньги?

— Нужно позвонить Бриксу. Он захочет, чтобы сюда вернулись криминалисты.

Она помахала перед его лицом кусочком металла.

— Те самые, которые проворонили это?

— Да, но…

— Я хочу посмотреть, что это за ветеранский клуб, куда она переводила деньги.

— Лунд! У меня есть дела…

— Сделаете их потом, — сказала она, затем положила жетон в пластиковый пакет, а пакет сунула в карман.

Еще один вечер в Херстедвестере. Рабен бродил по коридорам, почти ни с кем не разговаривал, не понимал, почему ему не разрешают позвонить домой.

Луиза ускользала от него. И он почти ничего не мог сделать, чтобы удержать ее.

Поэтому он снова и снова приставал к охраннику, прося разрешение на звонок сверх нормы.

— Завтра, — говорил ему охранник. — Этим займется ваш куратор.

— Завтра будет слишком поздно.

Охранник был мощным, из иностранцев.

— Вам звонки запрещены, Рабен. Не надо было так часто звонить.

— Это важно.

В десятке метров от них остановилась директор Тофт, беседуя с одним из заключенных. Рабен метнулся к ней, перебил, попросил, чтобы его просьбу о дополнительном звонке рассмотрели немедленно.

Прекрасная ледяная улыбка.

— Рабен! — крикнул ему охранник. — Пора возвращаться в камеру.

— Ко мне приходил армейский товарищ, — сказал он Тофт, не двигаясь. — Я о нем беспокоюсь.

— Почему? — спросила она.

— Он нездоров. Боюсь, он может причинить себе вред. Мне необходимо поговорить с ним. И с женой. Она поможет.

— Я передам вашему куратору, что дело срочное.

— Очень срочное.

— Да, я передам.

За его спиной приближались тяжелые шаги — к нему шел здоровяк-охранник.

— Я хотела с вами поговорить, Рабен.

— Можно, я сначала позвоню?

— Нет. Служба пробации отклонила ваше прошение. Обычно им требуется неделя или около того, чтобы изучить наши рекомендации. Но… — Она пожала узкими плечами. — Ваше заявление просто завернули, не обсуждая. Я не знаю, на каких основаниях…

Он не мог дышать, не мог думать.

— Когда я узнаю, то сообщу вам. Мне жаль.

— Что? — Он слышал, что охранник совсем рядом. — Почему?

Она уже уходила. Еще шесть месяцев за решеткой, а ей хватило пары секунд, чтобы сказать ему об этом.

— Тофт! Я прошел полный курс лечения. Я делал все, что вы велели…

— Я не знаю, почему вам отказали. — Она едва повернула голову, на ходу доставая ключи от своего спортивного автомобиля. — Когда узнаю…

— У меня маленький сын. Семья.

— Через шесть месяцев вы сможете снова подать прошение. Соблюдайте распорядок…

— Черт побери, дамочка, что мне делать?

Охранник подскочил к нему сбоку с кулаками наготове, с ухмылкой на лице и очевидным желанием подраться.

— Отойдите от директора, — приказал он.

— Я не прикасался к ней.

Крупный мужчина в форме взял его под локоть. Теперь, когда раны зажили, Рабен был снова крепок, силен и отлично натренирован. Он развернулся и резко толкнул охранника в грудь, отчего тот, засеменив ногами, попятился и в конце концов грохнулся на спину.

Тофт явно получала удовольствие от происходящего. Сложив руки на груди, она не отрываясь смотрела на Рабена.

— Вам следует сохранять спокойствие, — сказала она.

— Я спокоен. Просто мне непонятно.

За спиной снова раздались торопливые шаги, на этот раз их было много. Охранники четко следовали правилам: никогда не ввязываться в драку в одиночку. Некоторые из здешних заключенных опасны. Приведи подмогу и дождись удобного момента.

— Я не психопат. Не педофил и не уголовник.

Перед ним встал все тот же крупный охранник, постукивая по ладони дубинкой.

— Отойдите от нее, Рабен.

— Я не прикасался к ней! Я не…

— Мы не сможем вам помочь, если вы сами не хотите помочь себе, — спокойно сказала Тофт.

— То дерьмо, которым вы меня пичкали…

И вспыхнула ярость, та самая красная ревущая мгла, которая накатывала на него в Ираке и в Афганистане. От него ждали безудержного жаркого гнева, это чувство воспитывали в нем и поощряли его проявления.

Он отскочил, схватил стол, едва соображая, что делает. Двинулся навстречу смуглому охраннику, размахивая столом перед собой. Темная кожа цвета земли в Гильменде. Он видел ее повсюду, когда отправлялся в дозор, не зная, кого встретит: друга или врага.

Одно стремительное движение, и он с пронзительным воплем швырнул стол вперед, целясь в охранника.

Откуда-то к нему потянулись руки, давили колени, пинали ноги, мелькали кулаки. Йенс Петер Рабен очутился на полу, под массой тел, избиваемый, усмиряемый.

Кто-то зажал ему ноги, другой ткнул его лицом в плитку пола.

И поверх всего звучали слова Тофт, произносимые тем ровным, отточенным тоном, который он возненавидел за месяцы, что провел за решеткой. Он извернулся, чтобы посмотреть в ее голубые глаза.

— Медикаментозная терапия, — приказала она. — В камеру его.

Сильные руки поволокли Рабена прочь, невзирая на вопли и брыкание, втолкнули в одиночную камеру, подняли на металлический стол, обмотали его сопротивляющееся тело кожаными ремнями. В руку повыше локтя вонзилась игла. И тут же поплыли перед глазами другие картины, иные формы насилия.

Йенс Петер Рабен успел только подумать, сможет ли он когда-нибудь сбежать из этого кошмара наяву, найти покой и убежище в доме вместе с Луизой и маленьким мальчиком, который едва знал своего отца в лицо.

В кого он превратится, если его так и не выпустят? И что будет с Мюгом Поульсеном, напуганным невысоким солдатом, который был с ним в Гильменде, когда стены их общего маленького мира вдруг превратились в пыль.

Поульсен не хотел возвращаться на войну. Существовала только одна причина, которая заставила бы его вернуться, и это был страх.

А потом химия впилась в тело Рабена резко, шумно и стремительно. И после этого он уже не боролся с кожаными ремнями и ни о чем не думал.

Плоуг негодовал, насколько позволяла ему тугая узда чиновника.

Эрлинг Краббе покинул кабинет Бука в ярости, но уже через десять минут позвонил, смиренно предлагая поддержку своей партии при условии лишь минимальных поправок к законопроекту.

— И тем не менее вы недовольны, Карстен, — сказал Бук, закончив разговаривать с Краббе и собирая свой портфель перед уходом.

— Весьма. Закон сорок первого года никоим образом нельзя сравнивать с предложениями Народной партии. Я был бы вам крайне признателен, если бы вы интересовались моим мнением перед тем, как обращаться за консультацией к правоведам.

— Вы правы. Я пока новичок на этом посту. Будьте терпеливы со мной, пожалуйста. А еще я политик и привык добиваться того, чего хочу.

Плоуг готовился к спору и воинственно топорщился, собрав всю свою смелость и решительность. Извинения Бука сбили его с толку.

— Я понимаю, министр, но на будущее…

— Это мой первый день! — Бук похлопал его по плечу. — И не так уж плохо я справился.

У бывшего фермера из Ютландии была приятная улыбка, и он умел ею пользоваться.

— Я не это имел в виду. Просто есть правила. Положение министра…

В кабинет ворвалась Карина.

— Вы должны взглянуть на это. Оба.

— Нет, — возразил Бук, собирая вещи. — В посольстве Польши прием, меня ждут. Там будут сосиски…

— Я им позвонила и сказала, что вы не придете. Пожалуйста…

У нее в глазах блестели слезы, а она была сильной, уверенной женщиной.

— Служба безопасности уже едет, — сказала она, ведя их к своему столу.

На мониторе ее компьютера застыл на паузе видеоролик: дом посреди темноты, в окнах свет.

— Что это, Карина? — спросил Бук.

— То странное сообщение, которое уже приходило несколько раз. Судя по адресу, отправлено из Министерства финансов, но на самом деле адрес — подделка. В тексте письма только ссылка. До половины шестого она не открывалась. Это… — Она сделала глубокий вздох и нажала на старт. — Смотрите сами.

Экран ожил. В одном из окон верхнего этажа вспыхнул свет, появился силуэт женщины, вытирающей полотенцем волосы, как будто она только что вышла из душа. Съемка сопровождалась звуком учащенного дыхания. Объектив проследил за женщиной, которая перешла на кухню. Она выпила стакан воды, на что-то посмотрела, потом ушла.

— Все это очень интересно, — сказал Бук. — Но в польском посольстве…

— Забудьте о приеме, — стояла на своем Карина.

Камера приближается к дому, слышны шаги по земле. Женщина с мокрыми волосами снова в кухне, режет на доске овощи. На ней голубой халат. Вот она прислушивается к чему-то, смотрит в окно, испускает неслышный крик, роняет нож.

Смазанные в движении кадры, звук разбитого стекла.

Затем сразу другая сцена, крупным планом. Она сидит в кресле в луче света, по-прежнему в голубом халате. Кровь льется у нее из носа, под глазом черный синяк, ссадина над бровью. Халат свалился с плеч почти до груди, открывая жестокие порезы на коже.

Она разрывается между неповиновением и гневом, пристально смотрит в камеру.

— Мой бог, — пробормотал Карстен Плоуг и придвинул стул.

Бук подошел ближе. В это время камера отъехала, и в кадре появилась веревка, которой женщину привязали к стулу. В левой руке она держит лист бумаги. Ее окровавленное, испуганное лицо склоняется к листу, и прерывающимся, ломким голосом она начинает читать:

— Я обвиняю лицемерное датское правительство и неверный датский народ в преступлениях против человечности.

Бумага дрожит в ее руке. Она поднимает глаза к объективу, ища жалости, ответа, но тщетно.

— Настало время мести Аллаха. Мусульманская лига отомстит за страдания, которые Дания причинила… в Палестине, Ираке и Афганистане.

Влажные волосы рассыпались по обнаженным плечам, голова трясется, бегут слезы, прочерчивая дорожки в кровавых слюнях вокруг рта. Она шепчет сквозь плач:

— Я признаю себя виновной. Моя кровь прольется, и многие последуют за мной на смерть.

Камера делает наезд. Ужас на ее лице.

— Я ничего не сделала… У меня маленькая дочь… Ради бога…

Камера еще ближе, еще. Рот в крови, зубы в крови, крик, и кадр застывает. Тишина — на экране. В комнате.

Карина встала, извинилась и быстро выбежала из кабинета. Томас Бук тяжело опустился на стул рядом с ее столом. Это была та самая женщина, которую он видел на фотографии в папках Фроде Монберга. Анна Драгсхольм. Бук уже освоил один из основных приемов политиков — научился запоминать имена. Это имя он забудет не скоро.

Клуб ветеранов располагался в районе Христианхаун, недалеко от бывшего военного района, который превратился в свободный город Христиания. Машину вел Странге, всю дорогу сохраняя угрюмое выражение лица.

— В чем дело? — спросила Лунд, когда они проехали мимо все еще освещенного острова Слотсхольмен к мосту Книппельсбро.

— В вас.

Да, он совсем не был похож на Майера: никаких шуток, никакой веселости. Он казался приличным, тихим, ответственным человеком. Ей это нравилось — в определенной степени.

— Мне жаль, если работа мешает вашей бурной личной жизни.

Он хмуро взглянул на нее. Неужели у него совсем нет чувства юмора?

— Это была шутка, Странге.

— Полиция — это не вся моя жизнь. У меня есть и другие дела. А у вас разве нет?

Она не ответила.

— Я вот о чем, — продолжил он. — Вы приехали в Копенгаген, чтобы увидеться с матерью. А сами вздумали заняться расследованием убийства.

— Меня попросил Брикс.

— Он попросил материалы почитать.

— Я почитала.

— А что мы сейчас делаем? Едем опрашивать свидетелей?

У него было необычное лицо: очень подвижное, молодое и в то же время — лицо зрелого человека, знавшего много горя.

— У вас нет никаких полномочий, Лунд.

— Брикс просил меня…

— Когда мы приедем на место, вы останетесь в машине, пока я не позову вас.

— Это же смешно.

Ее слова не понравились Странге. Он поглядел на дорогу, притормозил, остановился у обочины и выключил зажигание.

— Вы останетесь в машине, пока я вас не позову, — повторил он. — Соглашайтесь, а иначе выходите из машины и добирайтесь домой как хотите. Кстати, именно там вы и должны сейчас быть. А не здесь, со мной, под этим сволочным дождем!

Он сложил руки на груди и ждал ее ответа.

— Вы точно придете за мной? — спросила она.

— Если буду уверен, что там безопасно.

— Я не ребенок, Странге! У меня было такое же звание, как у вас.

— Было. — Он смотрел прямо ей в глаза. — И что случилось потом?

Он ждал. Но она не собиралась реагировать на вызов — ни в беседе с этим малознакомым полицейским, ни с кем-то еще.

— Ладно, — произнес Странге неожиданно мягко. — Люди всякое про вас говорят, вы же сами понимаете.

— Вы не знаете и половины.

— Хотите рассказать?

Она молчала.

— Вот и отлично, потому что я не хочу знать. — Он завел машину. — Здесь коп я, а не вы.

Не дожидаясь ответа, Странге вновь влился в поток вечернего оживленного движения.

Дождь лил как из ведра, когда он въехал на пустую парковку позади заброшенного здания рядом с одной из пешеходных улочек, ведущих в Христианию.

— Я проверял этот клуб. В нем состоит десять-одиннадцать тысяч человек по всей Дании. Секретаря зовут Аллан Мюг Поульсен. Он снимает комнату рядом с офисом. Дом номер двадцать шесть.

— Он все еще служит в армии?

— Я не знаю.

— Бывал в Афганистане?

Странге не ответил.

— Драгсхольм давала этим людям деньги. Каждый месяц, — подчеркнула Лунд. — Вы должны узнать почему.

— Я спрошу. — Странге заглушил двигатель, сунул ключи в карман, открыл дверцу. — Ждите меня здесь. — Он повернулся и посмотрел на нее. — Мы договорились?

Лунд отсалютовала с самым серьезным видом, какой только могла состроить. Странге вышел и направился вдоль ряда дверей, отыскал нужный подъезд и вошел внутрь здания. Она пробормотала себе под нос что-то едкое и глубоко несправедливое. Конечно, он не имеет права вовлекать в следствие посторонних гражданских лиц. Может, он боялся выговора. Или просто хотел настоять на своем. Вот и Ян Майер постоянно чувствовал необходимость доказывать что-то в ее присутствии, и она никогда не могла понять почему. Он был хорошим копом, обладал умом и воображением. И учился быстро. По большей части — у нее.

Она увидела, как в доме зажегся свет.

Странге совсем не такой. Прежде всего, он куда более уверен в себе. Она хотела послушать, как он разговаривает со свидетелями, какие вопросы задает.

Но больше всего ей хотелось делать это самой. В расследовании убийства был свой особый запах, ощущение, вкус. В глуши Гедсера, выискивая жалких нелегалов, которые пытаются найти лазейку в Данию, она и забыла, каково это — охотиться на убийцу. А теперь снова почувствовала этот запах. Он ей нравился.

— Я нужна тебе, Брикс, — прошептала она, сидя на пассажирском сиденье черного полицейского автомобиля без опознавательных знаков. — Я умею смотреть, умею видеть…

По торцу дома на уровне второго этажа тянулся металлический мостик. Взгляд Лунд пробежал вдоль черных перил, наткнулся на сорванный массивный замок на цепи.

В этот момент из здания на мостик вышел человек, одетый в черное, с низко надвинутым на лицо капюшоном. Держа руки в карманах и опустив голову, он быстро двигался к лестнице в дальнем конце мостика.

Человек торопился и ежился, он словно пытался спрятаться внутрь черной зимней куртки.

Лунд опустила окно и крикнула:

— Эй!

Этого короткого слова хватило, чтобы человек на мостике припустил бегом.

Лунд выскочила из машины, ни о чем не думая.

Был только один путь на улицу — через крытую автомобильную парковку. Лунд побежала вслед за незнакомцем в черном, не переставая окликать его.

На улице, где стены здания больше не давали укрытия, в лицо ей ударил сильный ледяной ветер. Человек направлялся в сторону ворог Христиании, расписанных аляповатыми изображениями косяков с марихуаной, знаков мира и символов хиппи.

Внутри свободного города машин не было, лишь пешеходы в лабиринте строений перемещались куда-то в темноте. Здесь никто никуда не спешил. Только она и человек, которого она преследовала.

Лунд бежала изо всех сил, протискиваясь сквозь толпы ленивых, ворчащих людей, окутанных дымом наркотиков, мимо передвижных уличных кафешек, откуда доносилась громкая музыка и отупелый смех.

Вот и Пушер-стрит — главная улица, заполненная любопытными туристами и местными жителями, бродящими среди прилавков, заваленных подносами с марихуаной. Лунд лавировала между ними под обстрелом подозрительных взглядов — уж очень характерно, высоко подняв руку, держит она фонарик, так делают только полицейские.

Впереди снова на мгновение промелькнула фигура в черном. И окончательно исчезла. Лунд искала, пока сама не заблудилась в аллеях и тупиках Христиании. Ей пришлось достать телефон, свериться с картой, чтобы понять, где она находится. Затем она пошла обратно к зданию, где располагался клуб ветеранов, с облегчением увидела вокруг себя нормальные улицы с машинами и пешеходами с пакетами продуктов в руках, а не с косяками.

Примерно на полпути с боковой улочки к ней кто-то выскочил, схватил за руку.

— Господи, — выдохнула она, разглядев обеспокоенное, озадаченное лицо Странге.

— Вы хорошо понимаете по-датски? Я же просил вас оставаться в машине!

— Из здания выбежал какой-то человек. Я окликнула его, но он припустил со всех ног. Что-то здесь не так.

Он стоял под струями дождя возле мокрой стены из серого кирпича.

— Вы что-нибудь выяснили? — спросила она.

— Когда? Я только вошел внутрь, как вы подняли крик. Пришлось бежать за вами.

— Мюга Поульсена нашли?

Он покачал головой.

— Вы что, решили стать копом-одиночкой и своими криками напугать банду наркодилеров?

— Я не коп, — ответила Лунд. — Вы сами сказали.

Она быстро пошла к зданию, где располагался клуб ветеранов, и оказалась внутри прежде, чем он догнал ее.

Дверь в комнату Поульсена была открыта. Казалось, там никого нет.

— Я успел добраться только до входа, когда вы устроили переполох, — сказал подошедший Странге. — Может, следует сообщить дежурному…

— О чем именно?

Она вошла в комнату. Перевернутый стул говорил о том, что тут была борьба. Больше ничего интересного. Лунд вышла, прошла по коридору к двери, на которой краской было написано: «Клуб ветеранов».

Внутри стулья, стол для пинг-понга, дешевый компьютер. Чайник, несколько кружек и газовая плитка.

— Да, не усложняли себе жизнь люди, — заметил Странге. — Поищу их отчетность. Может, там удастся найти, куда шли деньги Драгсхольм.

Он достал фонарик, стал выдвигать ящики. Лунд нашла выключатели на стене. На потолке зажглись мощные флуоресцентные лампы. Помещение оказалось захламленным, пыльным и убогим.

В глубине комнаты непрозрачным полиэтиленом был выгорожен угол — то ли для покраски, то ли для других строительных работ.

Лунд подошла ближе. Рядом с полотнищем на полу растекалось красное пятно. Она не стала дожидаться Странге, который все еще осматривал содержимое тумбочек, отодвинула полиэтилен, заглянула внутрь.

Мужчина, вверх ногами, подвешен на веревке, перекинутой через балку под потолком.

Кровь капала из его перерезанного горла, образуя темную липкую лужу на бетонном полу.

Лунд достала фонарик, чтобы разглядеть все в подробностях. Подошел Странге, вполголоса бормоча проклятия.

У нее еще оставались медицинские перчатки, которыми она пользовалась в доме Анны Драгсхольм. Лунд вынула их из кармана, натянула, присела на корточки, оказавшись нос к носу с телом, медленно покачивающимся перед ней, словно жуткий маятник. С помощью ручки подцепила предмет, который заметила на шее мертвого мужчины.

Серебряная цепочка в пятнах крови. И на ней кусочек металла, разрезанный пополам.

Армейский жетон. На остром, грубом крае мельчайшие кусочки ткани, пропитанной кровью.

Стоя рядом с телом Мюга Поульсена, из которого на холодный пол медленно капала кровь, Странге позвонил Бриксу. Лунд слушала. Разговор показался ей затянутым.

— Что он сказал? — спросила она, когда Странге сунул телефон в карман куртки.

— Выезжает. С командой криминалистов.

— А что еще?

Он посмотрел на нее недоуменно, даже с интересом, как ей показалось.

— Уровень террористической опасности повысился с желтого на красный. Правительство получило что-то вроде угрозы. Там говорится, что та женщина, Драгсхольм, была первой. — Он поднял глаза на висящее перед ним тело. — Всего лишь первой.

Лунд стояла на месте и поворачивалась на триста шестьдесят градусов, оглядывая неуютную комнату. Многого тут не найти, думала она, во всяком случае без помощи экспертов. Должно быть, тот человек, которого она преследовала, ушел по черной лестнице. Надо было поймать его. Правда, оружия у нее не было. Ничего у нее не было.

— Вы сразу поняли, что это не муж? — спросил Странге.

— А вы разве нет? — спросила она вместо ответа.

Это ошибка — думать, будто преступления по природе своей сложны. Их порождают самые простые чувства: страх, зависть, ненависть, жадность, страсть. Работа полиции — ее работа, пока ей позволено, — состояла в том, чтобы удалить наслоения внешних обстоятельств, снять покрывало лжи, которое прятало эту простую истину.

— По статистике, прежде всего преступника следует искать среди близких, — сказал Странге.

Лунд думала о жетоне, висевшем на статуэтке среди книг, и о куске металла на шее Мюга Поульсена. И тот и другой были подделками, она не сомневалась в этом, потому что вместо цифр на них были выбиты лишь крестики — грубо, на любительском оборудовании.

— Прежде всего надо открыть глаза, — сказала она.

Через десять минут за дверью послышался шум — прибыл Брикс, а вместе с ним полицейские с суровыми лицами, готовые работать столько часов, сколько потребуется, мужчины и женщины в белых костюмах, в бахилах и пластиковых шапочках. Лунд и не думала, что снова будет присутствовать при осмотре места убийства. Расследование продолжалось.

3

Понедельник, 14 ноября

18:52

Брикс отвел их на улицу и в свете голубых вспышек полицейских автомобилей сообщил последние новости. После того как в Министерстве юстиции открылась ссылка из анонимного сообщения, на одном из исламистских сайтов выложили видеозапись, сделанную в доме Анны Драгсхольм. В ролике окровавленная женщина под принуждением читала текст, в котором обещались новые атаки на «неверных» датчан.

Эта новость относилась к разряду секретных, но подробности уже проникли в средства массовой информации. Служба безопасности занялась той стороной дела, которая касалась терроризма. Расследование же убийств пока оставлено в ведении полицейских. В любой момент следовало ожидать объявления о том, что в стране высочайший уровень террористической опасности.

Затем они вернулись в помещение клуба, и теперь заговорил Странге:

— Убитого звали Аллан Мюг Поульсен. Тридцать шесть лет, не женат. Профессиональный военный. Десять лет был приписан к воинской части Рювангена. Два года назад ушел из армии, занялся делами ветеранского клуба. В прошлом месяце снова записался в вооруженные силы. Обычно проводил время здесь, в части бывал только во время дежурств.

На стене висели плакаты с призывами вступать в армию, с фотографиями солдат, служащих в далеких, пыльных точках планеты.

На разложенной у стены газете стояли поношенные армейские ботинки Поульсена, рядом щетка и баночка с ваксой. Тут же неровная стопка листовок с изображением арабского воина, размахивающего окровавленным мечом.

— Мы объявили в розыск человека, который выбежал из дома, — продолжал Странге. — Лунд не сумела разглядеть его.

— Было темно, — вставила она. — Он хорошо бегает. Направился прямо на Пушер-стрит. Молодой и крепкий. — Она взглянула на Странге. — Примерно такого же роста и строения, как он.

— Его кто-нибудь видел? Свидетели? — спросил Брикс.

— Похоже, дверь черного хода взломана. Возможно, убийца дожидался Поульсена внутри.

Лунд смотрела на грязные ботинки и ваксу. Брикс наблюдал за ней.

— Не думаю, что хороший солдат начнет новое дело, не закончив предыдущее, — проговорила она задумчиво. — Я бы взяла за основу версию, что Поульсен уже был здесь, когда кто-то пришел через черный ход.

— Признаков борьбы нет, — добавил Странге.

Лунд вернулась к телу. Двое мужчин следовали за ней.

— Его пытали, — сказал Странге. — Все эти раны…

Раны очень напоминали те, чтобы были обнаружены на теле Анны Драгсхольм: методичные порезы.

— Вероятно, он знал, что здание нежилое. Явно никуда не торопился.

— А орудие убийства? — спросил Брикс.

— Сначала ему наносили раны армейским жетоном, — ответила Лунд. В груди виднелась более широкая, более глубокая рана. — В конце убийца использовал нож. Нужно послать людей обыскать все в округе. В том числе в Христиании. Он отлично там ориентировался. Надо еще проверить, как он попал сюда. Это не так просто. Возможно, он был не один. Только…

— Что? — спросил Странге.

Она нагнулась и рассматривала темную лужу под трупом Поульсена.

— На мой взгляд, дело было час или два назад, — сказала она.

— Нам нужно поговорить. — Брикс глянул на Странге. — Наедине.

У ворот собиралась толпа. Местные жители, фотографы, репортеры с диктофонами. Дождь не прекращался.

— Я видела только одного, но могли быть и другие, — говорила Лунд Бриксу. — Служба безопасности что-нибудь выяснила?

Сунув руки в карманы, уныло вытянув и без того длинное лицо, Брикс вел ее на угол здания.

— Значит, пока ничего, — ответила она сама себе, так как он молчал. — Придется все делать самим и с самого начала. Листовки из помещения клуба ветеранов нужно срочно отдать на перевод. Еще я бы хотела как можно скорее увидеть тот ролик…

Какая-то мысль не давала ей покоя.

— Солдат мертв уже некоторое время. Зачем же вернулся тот человек? Он что-то искал. Давайте проверим все бумаги, компьютер…

— Лунд, — произнес он с долгим вздохом. — Вы не ведете это дело. Я попросил вас ознакомиться с материалами. И всё.

Она вскинула голову:

— Как это так? Вы же послали Странге за мной в Гедсер.

— Я хотел только, чтобы вы взглянули на дело и высказали свое мнение. Ничего больше.

Она не часто сердилась. Но день был долгий, она совсем не спала. Сначала приезд незнакомого человека после окончания тяжелой смены, потом едва не забытый день рождения Марка, наконец, новость о свадьбе матери. Но самое главное — два трупа. Окровавленные армейские жетоны. Загадка, требующая, чтобы ее разгадали. Чтобы она ее разгадала.

— Брикс, вы и без меня знали, что убийца не муж. Давайте без этих игр.

Ему не понравился ее тон.

— Тогда почему он признался?

— Чтобы отвязаться от этой свиньи Свендсена. Он же юрист и прекрасно понимает, что в суд вам идти не с чем. Скорее всего, он прямо сейчас готовит на вас иск…

— Допустим, ход расследования изменился, но ваши прошлые подвиги никуда не делись! — сердито воскликнул Брикс. — Два года назад я еле спас вас от тюрьмы. Вы не повиновались приказам. Вы угрожали коллеге оружием.

— Да. Свендсену. И я объяснила почему: он не слушал.

— В управлении ничего не забывают. Ваше пренебрежительное…

— Мне приходилось бороться со всеми, с вами в том числе…

— Майер больше не сможет ходить. Не сможет работать. Вы думаете, он винит меня? Или все-таки вас?

Это было чересчур. Она ткнула пальцем в его укрытую дорогим пальто грудь.

— Я думаю, он винит всех нас. Я знаю это.

— Вы давно у него спрашивали?

Он умел задавать вопросы. Ранение Майера камнем лежало на ее совести. Конечно, она не спрашивала его ни сейчас, ни раньше о том, кого он винит в своем увечье.

— Чего вы хотите? — спросила она.

— Причину, по которой я мог бы доверять вам.

Лунд сунула озябшие ладони в карман сырой куртки. Она теперь и представить не могла, что снова окажется в Гедсере. Что она там будет делать? Как выкинет из головы это дело?

— Я совершала ошибки. И не я одна. — Она посмотрела в его неулыбчивое лицо. — Если бы я могла изменить то, что было… — Понять, что он думает, было совершенно невозможно. — Но я не могу.

Она перевела взгляд на голубые вспышки, на оперативников, обследующих дворовую территорию, на белые костюмы криминалистов.

— Это то, что я умею делать лучше всего, — сказала она ему и себе самой. — Это единственное, что я умею делать, причем хорошо. И именно поэтому… — Она снова уперла указательный палец ему в грудь. — Именно поэтому вы позвали меня. Не потому, что хотели. А потому, что нуждались во мне. — Лунд достала телефон, посмотрела на время. — Но если я вам больше не нужна, то еще успеваю на поезд в Гедсер.

— Я позвоню туда утром, — быстро проговорил он. — Мы на время позаимствуем вас у пограничной службы. Для начала на пару дней.

Она кивнула.

— То есть мы договорились? — спросил он.

— У меня будет такой же статус, как у Странге, — сказала она вместо ответа тоном, не допускающим возражений. — Как это у вас теперь называется?

— Заместитель начальника отдела убийств.

— Мне нужно удостоверение. Я хочу посмотреть видео. Я хочу все. — Она улыбнулась Бриксу. — И я хочу, чтобы он выполнял мои распоряжения.

— Только не подведите меня на этот раз, — проворчал Брикс. — И во что я только ввязался?

— Я постараюсь, — коротко сказала Лунд.

Томас Бук позвонил домой, в далекую Ютландию, поспрашивал жену об их делах и настроениях, попросил поцеловать за него девочек и пожелать им спокойной ночи. Затем уселся за стол с Эриком Кёнигом, главой службы безопасности, и Рут Хедебю, заместителем комиссара полиции, удивляясь, как долго тянется этот бесконечный первый день на новом посту.

Кёниг был сухим, сдержанным человеком с умным лицом. Пожалуй, даже слишком умным для офицера полиции. Далеко за пятьдесят, аккуратно подстриженные седые волосы, очки без оправы. Он вошел первым, сел за стол тоже первым, с самого начала относясь к Хедебю как к низшей по званию и положению. У него были на то основания: вопросы внутренней безопасности, в числе которых была и угроза террористических актов, входили в компетенцию службы безопасности. А в этой сфере они не подчинялись полиции.

— Видео разместили на сервере в Лондоне, — сообщил Кёниг. — У сайта был датский адрес. Естественно, мы его закрыли.

— Много людей успело посмотреть ролик? — спросил Бук.

— Довольно много. — Кёниг достал из портфеля документы. — Ссылка была разослана во все министерства и прессе. У нас… — Кёниг снял очки и протер их носовым платком. — У нас довольно серьезная проблема, могу заявить это с полной уверенностью.

— Согласен, — кивнул Бук. — Есть какие-нибудь догадки о том, кто рассылал сообщения?

Глава службы безопасности нахмурился, как будто ответ на вопрос был слишком очевиден.

— Разумеется, нет. Поддельные адреса, зарегистрированы на подставных серверах. На сайте действовал форум фундаменталистов. Пока это наше самое многообещающее направление поиска. Как я уже упоминал, сайт был зарегистрирован в Дании.

Карстен Плоуг оторвал взгляд от протокола встречи и спросил:

— На чье имя? Когда?

— Полгода назад. Мы еще не вышли на владельца домена.

Бук опять кивнул.

— А что это за Мусульманская лига?

Кёнигу не нравились такие вопросы, и он почти не скрывал этого.

— Пока мы не знаем. Возможно, это одна из существующих группировок маскируется под другим названием. Одиночек в таких организациях обычно ничтожно мало. Они усиленно работают, чтобы казаться значительнее, чем они есть.

— Кто эта женщина? — спросил Плоуг.

— Жертва убийства в Минделундене, — ответила Рут Хедебю. — Анна Драгсхольм, юрист.

— И теперь у нас второй убитый? — спросил Бук.

— Его обнаружили как раз тогда, когда в Сети появилось видео, — продолжала Хедебю. — Это солдат. Аллан Мюг Поульсен. Тридцать шесть лет.

Она вручила Плоугу папку с материалами по второму убийству.

— Солдат? — переспросил тот. — И юрист? Какая может быть между ними связь?

— Поульсен служил в Ираке и Афганистане. Женщина также там работала, не долго, в качестве юридического консультанта.

Плоуг подвинул папку через стол. Бук глянул на нее, потом перевел взгляд на Хедебю.

— Вы хотите сказать, что они стали символическими жертвами из-за их принадлежности к армии?

— Совершенно верно, — ответил Кёниг, вновь беря инициативу в свои руки. — Мы имеем дело с актом мести, спланированным заранее…

— И тем не менее для нас оба убийства стали неожиданностью, — перебил его Бук. — Как я смогу объяснить это премьер-министру? Обществу?

Рут Хедебю откинулась на спинку стула и молчала. Кёнигу предстояло отвечать самому.

— Это необычное дело, — произнес он. — Убийство в мемориальном парке не предполагало никаких террористических мотивов. Полиция решила, что убийца — муж жертвы. И он признался, не так ли?

Все посмотрели на Рут Хедебю.

— Сегодня вечером он отказался от своих слов, — негромко сказала она. — Возможно, допросы велись слишком… настойчиво.

— И раньше нам не сообщали о том, что в доме Драгсхольм найден армейский жетон, я правильно понимаю? — обратился к ней Кёниг.

— Мы не пытаемся сейчас найти виноватых, — произнес Плоуг. — Надо понять, что делать, как решить проблему.

Кёниг согласно покивал.

— Угроза, очевидно, адресована военным, поэтому мы разошлем предупреждение по всем воинским частям. Увеличим уровень безопасности в аэропортах, на вокзалах и в остальных местах, как обычно. Я не хочу, чтобы пресса сообщала о втором убийстве. Давайте пока прикроем эту информацию.

— Прикроем информацию? — воскликнул Бук. — В Копенгагене убито два человека. Под самым нашим носом созрел террористический заговор, а вы даже не заметили. Люди имеют право знать, что происходит. Мы проинформируем их — ответственно, аккуратно, в необходимых пределах.

— Господин министр, так здесь дела не делаются… — начал было Плоуг.

— Это я вижу. Несколько недель или даже месяцев на территории нашей страны работала группа террористов. И вот они стали выполнять задуманное, а мы понятия не имеем, кто они такие и что замышляют. Кёниг?

Шеф службы безопасности ерзал на сиденье.

— Вы ведь подчиняетесь непосредственно мне? Очень хорошо. Тогда завтра найдите время и расскажите мне, почему мы оказались в неведении.

— Господин министр…

— Мне нужно знать еще что-то?

Кёниг промолчал.

— Прекрасно. — Бук глянул на дверь. — Меня ждет премьер-министр. Держите меня в курсе.

Хедебю и Кёниг молча вышли, оставив Бука с Кариной Йоргенсен и Плоугом.

— Понимаете, существует протокол… — опять заговорил Плоуг.

— Вы часто употребляете это слово, — резко перебил его Бук. — Сейчас у меня нет желания его слышать.

Карина принесла ему галстук. Она хотела, чтобы министр надел его для встречи с Грю-Эриксеном.

— Фроде Монберг был осведомлен о деле Драгсхольм, — объяснил Плоуг. — Но никто из нас не предполагал, что это перерастет в такое безумие.

Расстояние от Министерства юстиции до старого дворца, где находилась резиденция премьер-министра, было достаточно длинным, чтобы промокнуть.

— Дождь не перестал? Зонт брать? — спросил Бук.

Карина и Плоуг переглянулись.

— Что смешного? — не понял Бук.

— Больше вам не придется выходить на улицу, — сказала Карина и мягко взяла его под руку. — Пойдемте?

Она повела его в коридор, который он всегда считал тупиковым, в конце оказался еще один переход и дверь, о существовании которой он и не догадывался, нажала на кодовом замке несколько цифр, пошла дальше, ведя его через запутанный лабиринт, проходящий через правительственные здания на острове Слотсхольмен, пока Томас Бук, не потревоженный непогодой или хотя бы сквозняком, неожиданно для себя не очутился внутри дворца Кристиансборг, прямо перед кабинетом премьер-министра.

Там состоялась самая краткая в его жизни деловая встреча, она была даже короче, чем прогулка по лабиринту переходов.

Внутренний терроризм, подчеркнул Герт Грю-Эриксен, является зоной ответственности министра юстиции. Затем посмотрел на часы, упомянул о совещании с зарубежными сановниками, улыбнулся и стал ждать, когда Бук удалится.

Вернувшись в управление, Брикс проинструктировал ночную смену: обыскать прилегающую территорию, опросить всех, кто живет поблизости, проверить все камеры видеонаблюдения в микрорайоне. Поульсен был нелюдим и часто оставался один в помещении клуба, посетители у него бывали редко.

— От службы безопасности есть информация? — спросил Странге. — Разве они не могут передать нам список подозреваемых? У них наверняка что-то должно быть.

— Они свяжутся с нами, когда им будет чем поделиться. Сейчас займитесь жертвами, их прошлым, изучите личные дела. Ищите какую-нибудь связь между Драгсхольм и Мюгом Поульсеном. Надо понять, почему были выбраны именно эти двое.

Лунд сидела за компьютером и смотрела видеозапись из дома Драгсхольм. В управлении после недавнего ремонта не осталось комнат, где она могла бы уединиться. Новая открытая планировка ей совсем не нравилась.

— Проверьте клуб ветеранов, — продолжал Брикс. — Наверняка есть база данных по всем военнослужащим. Может, кто-то пытался проникнуть в их файлы. Если планируется новая атака, то логично предположить, что террористы будут действовать по той же схеме.

Лунд на мгновение оторвалась от монитора, чтобы взглянуть на Брикса. Он отличался от того начальника, которого она помнила, уже не был таким уверенным в себе, что ли. В нем и раньше чувствовалась скрытность, но теперь она с удивлением заметила его незащищенность.

— Армейские жетоны — самодельные, — продолжал он инструктаж.

На стене висела подборка фотографий: женщина у столба в парке, она же, привязанная к стулу в доме. Новые кадры с места убийства Поульсена. Еще более ужасная смерть, более мучительная. Это была показательная жестокость, кому-то хотели преподать урок.

Лунд вернулась к видеозаписи, стала в который уже раз смотреть с самого начала. Женщина в голубом халате, лицо в потеках крови, рот разинут в гримасе страха и боли. Вот она начинает читать нелепое заявление, которое дал ей мужчина — это наверняка был мужчина, — снимавший ее на камеру.

— К нам присоединилась Сара Лунд, — объявил Брикс.

Она подняла голову. Ей было непонятно, зачем он сделал это объявление.

— Кое-кто из вас уже знаком с ней.

Все обернулись и посмотрели на нее. В основном — новые лица. Она порадовалась, что Свендсена нет в помещении. Лунд ни разу не пожалела о том, что направила на него пистолет, ни на мгновение. Он сам напросился.

— Надеюсь на ваше радушие, — заключил Брикс.

— Итак, за работу. — Странге занял место Брикса перед командой как старший офицер. — Вопросы есть?

Брикс оставил его и подошел к столу, за которым сидела Лунд.

— Работайте вместе со Странге. Подчиняться будете непосредственно мне.

Она продолжала смотреть на экран.

— Лунд? Вы слышите меня?

— Эта Мусульманская лига… Почему мы о ней ничего не слышали?

— Ничего странного. Название могли придумать специально для этой акции. Мы с таким уже сталкивались.

— А что насчет веб-сайта?

— Ничего нового. Им занимается служба безопасности.

— Они говорят нам только то, что считают нужным. И когда захотят. Думают, что лучше нас…

— Прошу вас, не начинайте, — остановил ее Брикс.

— Это просто наблюдение, — сказала она с улыбкой, встала и одернула куртку.

Брикс ушел, на его месте возник Странге.

— Нам нужно поговорить с людьми из части Поульсена в Рювангене, — сказала она. — Никого ближе у него не было, насколько я понимаю.

— Логично.

Он смотрел на стол, за которым только что сидела Лунд. На табличке значилось его имя. Она ставила кружку с кофе на бумаги, после чего на одном из отчетов экспертизы осталось большое пятно. Он нахмурился, аккуратно сложил документы в стопку. Потом собрал ручки, которыми она пользовалась, и расставил их в специальные держатели.

Лунд вынула изо рта жвачку с намерением прилепить ее куда-нибудь под столешницу прямо на глазах у Странге, но вовремя опомнилась и бросила в урну. Странге указал рукой на половину стола:

— Тут свободно. А вот тут… — Он обвел рукой. — Тут мое место.

— Это всего лишь стол, Странге, а не ваше… собственное государство.

Он наклонился и провел пальцем линию через стол.

— Теперь это государство, вот граница. И ничто не должно пересекать ее.

Лунд собрала свои ручки, кружку, ноутбук, ключи и открытую пачку салфеток, перенесла на предназначенную ей половину и сложила как можно аккуратнее.

— Всего лишь стол, — повторила она.

Среди разного канцелярского скарба стоял бумажный красно-белый флаг Дании на невысокой палочке — должно быть, остался после какого-нибудь праздника в отделе. С серьезным лицом Странге взял его в руку и установил на линии раздела, после чего, сложив руки на груди, воззрился на Лунд.

Она отдала ему честь, обошла стол и уселась со своей стороны.

Вернулся Брикс. Он протянул Лунд ее новое удостоверение. Фотографию вклеили старую. Лунд взглянула на женщину с неулыбчивым лицом, длинными темными волосами и большими глазами, которые пристально смотрели в объектив, словно пытаясь найти что-то недосягаемое для других. За два года она мало изменилась, во всяком случае, так она считала. Фотография ей все так же не нравилась.

— И вы должны всегда носить с собой это.

Брикс вручил ей стандартный полицейский пистолет, девятимиллиметровый «глок». Его очень любил Майер и всегда носил на ремне, даже в здании управления.

— Странге покажет вам, где у нас гардероб. В отделе многое переменилось с тех пор, как вы здесь работали. Мы стали более…

Брикс смотрел ей прямо в лицо.

— Какими? — спросила Лунд.

— Более профессиональными, — ответил он и отправился заниматься другими делами.

— Ну что, едем? — спросил Странге.

Она не могла отвести глаз от пистолета в черной кобуре. Оружие Лунд не любила, оно казалось ей признанием поражения.

Странге демонстративно потопал ногами.

— Иду, иду, — сказала она и сунула «глок» в сумку, к пакетикам жвачки и носовым платкам.

Полковник Торстен Ярнвиг сидел на диване и смотрел по телевизору новости; в смежной комнате его дочь гладила белье и складывала в шкаф. В Рювангене уже ввели повышенные меры безопасности. Воинская часть жила по установленным правилам, здесь строго следовали процедурам и соблюдали иерархию — от Ярнвига к Согарду и далее к подчиненным вроде Саида Биляля. Армия — это мир в миниатюре, разделенный званиями и рангами, которые определяют отношения между людьми. Всю свою взрослую жизнь Ярнвиг работал в этих рамках и усвоил, что без них ни одно сообщество людей не могло бы нормально существовать.

На экране появился Томас Бук, новый министр юстиции, такой непохожий на политика: полный, с клочковатой порослью на щеках и подбородке и с озадаченным выражением лица.

— Обе жертвы по долгу службы находились за рубежом, — говорил Бук перед лесом микрофонов. — Вероятно, их убийство было возмездием за наше участие в военных действиях против террористов.

Зазвонил телефон. В трубке раздался знакомый голос — это был генерал Арильд, один из заместителей начальника Главного штаба Вооруженных сил в Ольборге, сухой, жесткий человек, когда-то воевавший вместе с Ярнвигом.

— Ты смотришь новости? — спросил Арильд.

— Конечно.

— Ну?

— Мы поставили охрану на всех входах и утроили наряды на территории части.

— Они трусы. На открытое нападение не осмелятся. Держите людей по возможности в казармах, ограничьте семейные визиты извне.

Держа телефонную трубку возле уха, Ярнвиг смотрел, как его дочь терпеливо работает у гладильной доски. Большую часть дня она провела в лазарете, занималась сбором медикаментов для контингента, направляемого в Гильменд. В телевизоре политический деятель давал обещания.

— Полиция и служба безопасности ведут расследование в сотрудничестве с разведкой, — говорил Бук в камеру. — Это все, что мы можем сказать на данный момент.

Луиза выключила утюг, подошла к отцу и тоже стала смотреть новости.

— Все будет сделано, — сказал Ярнвиг Арильду.

— На следующей неделе ты отправляешь восемьсот человек в Афганистан. Это самое главное. Я хочу, чтобы они были готовы к бою в тот же миг, как ступят на афганскую землю.

— Понимаю…

— Ничто не должно их отвлекать, — приказал генерал и дал отбой.

Томас Бук пытался вырваться из кольца репортеров. Один из них был особенно настойчив, выкрикивая вопросы в лицо министру:

— Бук, почему эти убийства оказались таким сюрпризом? Разве ни одна из наших хваленых служб не получила предупреждений?

Толстяк в костюме и галстуке улыбнулся — почти как настоящий политик.

— Мы изучаем все аспекты дела. Благодарю за внимание.

— Когда ожидается принятие антитеррористического законопроекта?

Маска политика соскользнула с лица Бука. У него не было готового ответа. Поэтому он молча отвернулся и пошел прочь.

— Что происходит, папа? — спросила Луиза Рабен.

Ярнвиг взял со стола свой мобильный телефон и ключи.

— Объявлена высокая степень террористической угрозы. Есть новости из тюрьмы?

Она замялась:

— Мы ездили туда, но свидание не разрешили. Не знаю почему. Служба пробации отклонила его прошение. Наверное, Йенс не…

— Что?

— Вряд ли ему это понравилось. — Она стояла перед ним и не уходила. — Что происходит?

— Полиция считает, что террористы будут атаковать военных. Больше мне ничего не известно. Я попрошу тебя некоторое время не покидать расположение части. Твое место здесь. И Йонаса тоже.

— Нет. — Она покачала головой. — Завтра я встречаюсь с адвокатом в Херстедвестере.

— Зачем?

— Надо написать жалобу. Тофт говорила, что Йенс совсем выздоровел и нет никаких причин держать его там. Если я буду сидеть сложа руки, ему придется ждать еще шесть месяцев, чтобы снова подать прошение об освобождении. Не знаю, смогу ли я…

Луиза провела рукой по темным спутанным волосам. Он вспомнил то время, когда его дочь была молода и привлекательна — первая красавица на всех офицерских балах; она прекрасно одевалась и очень внимательно относилась к своей внешности. Теперь ее красота потерялась, скрытая заботами материнства и тревогой за непутевого мужа, попавшего в лапы пенитенциарной системы и отбывающего бессрочное наказание за преступление, которого никто не понимал, а меньше всего он сам.

— Раз служба пробации отказала Йенсу, значит были причины.

— Тогда я хочу знать их, — стояла она на своем. — В Херстедвестере сказали, что Йенса можно отпустить. Тогда почему Управление тюрем отказывает? Это неправильно.

Рабена демобилизовали, когда он вернулся после особенно трудной поездки в Афганистан. Через несколько недель он напал на улице на какого-то человека, оттащил в безлюдный лес, избил до потери сознания. Угроза для общества, решил суд, хотя Луиза никогда не замечала в нем ничего угрожающего.

— Будь терпелива, — сказал Ярнвиг. — Если придется подождать еще шесть месяцев, мы успеем отремонтировать подвал, чтобы там можно было жить. У Йонаса будет своя комната. Ты запишешь его в школу…

Иногда его спокойная мягкая дочь превращалась в бунтарку. Она унаследовала это свойство от матери. Ярнвиг по одному только выражению ее лица понял, что продолжать разговор бесполезно.

— Тебе все равно, выпустят Йенса или нет. Ты никогда не хотел, чтобы твоим зятем стал простой солдат!

Ярнвиг не знал, что ей ответить. И времени подумать у него не было, потому что в дверь постучали. На пороге стоял майор Согард, он коротко глянул на полковника, затем перевел взгляд на Луизу и улыбнулся. В дом он проходить не стал, и Ярнвиг понял, что у него конфиденциальное дело. Он приблизился к майору, и тот вполголоса доложил ему о чем-то.

— Боже праведный… — прошептал полковник. — Известно, кто это сделал?

Согард покачал головой и молча ждал приказаний. Поскольку их не последовало, он, помедлив несколько секунд, развернулся и ушел.

Торстен Ярнвиг оглядел маленькую уютную комнату. Он служил там, куда его посылали, сам побывал и на Балканах, и в Ираке, и в Афганистане. Ему не раз приходилось терять солдат. Но он никогда не думал, что война может настигнуть его дома.

— Папа, — встревожилась Луиза, — что он сказал?

— Ты давно видела Мюга Поульсена?

Она разбирала одежду сына.

— Довольно давно. А Йенс вчера с ним виделся. Он обещал нам помочь с работой и жильем.

Ярнвиг сел к обеденному столу, посмотрел на документы, которые готовил для отправки группы войск в Афганистан. Восемьсот человек на полгода покидают родные края. Но еще до отправки им уже придется хоронить одного с воинскими почестями.

— Папа, — снова окликнула его дочь. — Объясни, в чем дело!

Привязанный к кровати в одиночной камере, Рабен смотрел на лампочку в потолке. Потом дверь открылась, и вошла директор Тофт — в облегающем свитере и узких джинсах.

Он сжал челюсти, чтобы не сказать то, что рвалось с губ: простите, что отвлекаю вас от свидания с любовником.

— Как вы себя чувствуете, Рабен?

— Извините. Это было глупо. Не знаю, что на меня нашло.

Он был привязан за лодыжки и запястья, но голову поднять мог. Чтобы умолять.

— Можно мне поговорить с Луизой?

— Она приезжала. Вместе с Йонасом. Вы понимаете, конечно… — Тофт улыбнулась. — Свидание было невозможно.

Неужели она испытывает удовольствие, мучая его? Или это часть курса лечения? Он не знал, не хотел знать. Хотел только вырваться из этого ада и вновь оказаться дома, вместе с женой и сыном.

— Я рассказала ей о том, что случилось. Разумеется, так, чтобы мальчик не слышал.

Рабен держал голову кверху, пока не заломило мышцы. Боль приносила облегчение. Он заслужил ее.

— Вы готовы вернуться к себе в комнату?

— Йонас тоже приходил?

— Да. У вас славный сын.

— Мне нужно поговорить с Луизой.

— Не все сразу.

— Что это значит?

Он говорил слишком громко и сам понимал это.

— Это значит, что вы должны научиться отвечать за свои поступки, как минимум — нести ответственность. — Она добавила после паузы: — Вам придется пройти еще один курс медикаментозной терапии.

— Я не хочу, чтобы меня накачивали всякой дурью!

— Если вы не будете выполнять то, о чем я вас прошу, вы никогда не выйдете отсюда.

— Я в полном порядке!

И снова долгая пауза.

— Вы помните то, что случилось в Афганистане? И что вы совершили, вернувшись в Данию? Все эти дикие истории…

Они не дикие, думал он. Просто об этом никто не хочет слышать.

— Со мной все в порядке!

— Вы захватили заложника. Прямо здесь, в Копенгагене. Чуть не убили его.

Этот эпизод он так и не смог вспомнить, в памяти осталось лишь мутное пятно.

— Это была ошибка. И я заплатил за нее.

— Это мне решать.

— Прошу вас…

— Полиция хочет задать вам несколько вопросов об Аллане Мюге Поульсене. Но, как я вижу, им придется подождать. Вы не в том состоянии.

Он уронил голову на жесткую тюремную койку. Сдался. Именно этого от него и хотели.

— Зачем я понадобился полиции?

— Ваш номер был записан в мобильном телефоне Мюга. И он приходил к вам на свидание сегодня днем.

— Ну и что?

Она пристально наблюдала за его реакциями.

— Сегодня вечером Поульсен был убит. Соболезную.

Мысли Рабена завертелись волчком. Так бывает, когда он начинает злиться. По-настоящему злиться. Когда в нем возникает красный рев.

— Что случилось? — спросил он так спокойно, как только смог.

— Я попрошу полицейских прийти завтра. Сама я ничего об этом не знаю.

— Что…

— Все вопросы завтра.

Она глянула на часы, нахмурилась озабоченно.

Простите, что задержал, хотелось ему сказать.

Лунд сидела на пассажирском сиденье машины Странге и жевала жвачку. Она больше не курила и не испытывала желания курить, это пристрастие ушло. Странге вел терпеливо, осторожно, тихо говоря по телефону через гарнитуру.

Управление получило перевод листовок, найденных рядом с телом Поульсена. Там говорилось: «Сражайся во имя Аллаха. Убивай тех, кто ставит других рядом с Богом».

— И что это значит? — спросила Лунд.

— Очевидно, какая-то цитата из Корана.

— Что-то еще?

— Сейчас пытаются узнать, где были отпечатаны листовки.

Она просматривала данные о военном прошлом Анны Драгсхольм, которые подготовил для нее Брикс.

— Итак, — произнес Странге. — Поскольку мы теперь коллеги, настало время как следует познакомиться. Меня зовут Ульрик.

Он оторвал руку от руля и протянул ее Лунд. Длинные пальцы, даже изящные. Как у пианиста, хотя вряд ли он действительно играл на пианино.

— В управление я пришел чуть больше года назад, — сказал Странге с улыбкой, более уместной на собеседовании при устройстве на работу. — Незадолго до этого развелся, но мы прекрасно общаемся, тут никаких проблем. У нас двое замечательных детей, к нашему решению они отнеслись спокойно. Насколько это возможно, конечно.

— Я не просила…

— Дети всегда переживают, когда родители расходятся. Но я думаю, так будет лучше для всех. Из интересов могу назвать футбол и оперу, но без фанатизма. Школьником любил ходить в походы и наблюдать за птицами. Вообще любил бывать на природе. Но теперь… время… время…

— Сара, — сказала Лунд и быстро пожала его ладонь. — На следующем перекрестке поверните налево. У Поульсена были награды.

— А что насчет вас?

— У меня нет ни одной.

— Я имею в виду…

— Я понимаю, о чем вы. Просто мне нечего рассказывать.

Он посмотрел на нее непонимающе:

— У всех есть что рассказать.

— Вы были в Гедсере. Вы слышали, что обо мне говорят в управлении.

— Я не слушаю эту чушь.

— А я не говорю о ней.

Он умолк.

— Можем поговорить о чем-то еще, — предложила Лунд. — О футболе. Об опере. О походах. — Она засмеялась. — Или о птицах!

— Теперь вы насмехаетесь надо мной.

— Вовсе нет. Давайте поговорим. Я же не против.

— Да ладно, я вижу, вы хотите говорить только о деле.

Он опять уставился на дорогу. Видно, она обидела его, но не знала, чем именно.

— Налево теперь?

Появился указатель на воинскую часть Рювангена. У ворот стояло много военных, все с оружием.

— Держитесь рядом, — сказала Лунд.

Небольшой район Рюванген находился в руках военных уже более века и представлял собой скопление строений, казарм и площадок для подготовки офицерского состава. Прохождение поста охраны заняло десять минут. Пока длилась проверка, Лунд думала о Минделундене, до которого отсюда было меньше километра. От воинской части парк отделяла оживленная железнодорожная ветка, но пересечь ее не составило бы труда. Тем более для солдата. Воспоминание из школьного курса истории подсказывало, что эти два места — Рюванген и Минделунден — раньше были объединены, и поэтому нацисты, занявшие казармы, использовали старый полигон для расстрела пленных.

Совпадение? Скорее всего.

Оказавшись внутри, она словно попала совершенно в другой мир. Через завесу дождя в боевом порядке бежали группы вооруженных солдат. Мимо то и дело проносились грузовики в камуфляже и военные внедорожники. Здания на территории части были в основном в стиле кирпичной готики — тускло-красные, четырехэтажные, угловатые и внушительные.

Лунд не очень понимала, какие у них здесь полномочия. У армии была собственная полиция. Еще больше усложняло дело то, что Лунд не могла точно сказать, где заканчивалась сфера влияния Управления полиции и начиналась юрисдикция службы безопасности. Но факт оставался фактом: оба убийства совершены в городе, а не за этими высокими заборами. И самое главное — она снова занималась расследованием убийства, а значит, была на своей территории. И пусть сюда никто не суется.

Встреча состоялась в кабинете полковника Ярнвига — насколько могла судить Лунд, командира части. Разменявший шестой десяток, высокий и строгий, он не обрадовался их приходу. С ним был майор Кристиан Согард, надменный светловолосый офицер с охотничьей бородкой. Оба были в камуфляже, на плечах погоны, на груди медали. Они все обменялись рукопожатиями, но военные смотрели в основном на Странге. Это был мир мужчин.

Лунд и Странге уселись за стол напротив Ярнвига, Согард так и стоял навытяжку, словно по стойке смирно.

— Я знаю, зачем вы здесь, — начал полковник. — Мюг Поульсен. Мне звонили.

— Кто? — тут же спросила Лунд.

— Из Ольборга, — произнес он коротко, как будто это все объясняло.

— Кто конкретно из Ольборга? — не унималась она.

— В Ольборге находится Главный штаб Вооруженных сил, — подсказал ей Странге. — Брикс собирался им сообщить. Процедура…

— Процедура, — кивнул Ярнвиг.

— Какое отношение имел Поульсен к вашей части? — спросил Странге.

— Капрал Поульсен служил здесь много лет, — ответил Ярнвиг. — Он был хорошим человеком, смелым и надежным солдатом. Мы потрясены известием о его смерти.

— Сколько времени он служил?

— Впервые пришел сюда по призыву, потом подписал контракт, — сказал Согард. — Служил за границей. В обычных местах.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Вчера на утреннем построении. Месяц назад он снова к нам вернулся. Должен был отбыть в Гильменд с новой командой через неделю.

— В этом нет ничего странного — сначала уволился из армии, потом снова записался? — поинтересовалась Лунд.

— Да нет, — ответил Согард, пожимая плечами. — Некоторые ноют и стонут, пока служат. А как только окажутся на гражданке, сразу понимают, что не так уж плохо здесь было.

— Как он погиб? — спросил Ярнвиг.

Странге собирался ответить, но Лунд опередила его:

— Мы не можем разглашать детали дела.

— Но я правильно понимаю, что его смерть связана с террористической угрозой? Он один из двух убитых, о которых передавали в новостях? — Ярнвиг не собирался сдаваться.

— Возможно, — сказала она. — Ему кто-нибудь угрожал? Не могло ли это стать причиной его возвращения в армию?

— Он вернулся, потому что хотел вернуться, — сказал Согард со скучающим видом. — Ни о каких проблемах он нам не говорил.

— А общих угроз в ваш адрес не поступало? — спросил Странге.

Ярнвиг мрачно ухмыльнулся:

— В угрозах недостатка нет. Подростки, психи, смутьяны разные — нам звонят и пишут каждый день. Но о Мусульманской лиге мы не слышали.

Лунд и Странге переглянулись.

— О ней сообщали в новостях, — пояснил полковник. — Я запомнил название.

— Нам нужны копии всех угроз, полученных вами, — сказал Странге.

— И личное дело Аллана Мюга Поульсена, — добавила Лунд. — Вся информация, касающаяся его пребывания на службе в армии.

Ярнвиг немного подумал.

— Согард передаст вам данные, которые мы имеем право раскрывать, — сказал он.

— Я хочу всё, — сказала Лунд, постукивая пальцем по столу.

Ярнвиг покачал головой:

— Он был военнослужащим. Вы получите то, что не затрагивает вопросы национальной безопасности. Это максимум, что я могу сделать…

— Мы расследуем убийство. Вы разговариваете с полицией…

— А мы — воинская часть. Через неделю мы отправляем восемьсот человек в Афганистан, где они будут рисковать своей жизнью ради нашей страны. Я не разрешу выпустить за пределы части ни единого документа, который хотя бы на секунду поставит под удар их безопасность. То, что я могу вам дать, вы получите через Согарда. А теперь…

Он поднялся из-за стола, протянул руку. Странге тотчас подскочил, пожал ее.

Еще один бывший солдат, догадалась Лунд. Что неудивительно, ведь в Дании существует воинская повинность. Почтение к старшему по званию, вырабатываемое за время службы в армии, оставалось в человеке потом на всю жизнь.

— Если вы не возражаете, я хотел бы лично оповестить своих солдат о случившемся, — сказал Ярнвиг.

Лунд достала из папки портрет Драгсхольм, сделанный недавно.

— Вы знаете эту женщину? — спросила она.

— Нет, — ответил Ярнвиг, ни на миг не задумавшись.

— Ее имя — Анна Драгсхольм. Она консультировала Министерство обороны. Возможно, выполняла какую-то работу и для вашей части.

Он передал фотографию Согарду, тот едва взглянул и тоже покачал головой.

— Мы хотели бы поговорить с теми, кто хорошо знал Мюга Поульсена, — сказал Странге.

Ярнвиг кивнул:

— Понимаю. Его командир проводит вас. — Он вручил полицейским свою визитку, велел Согарду сделать то же. — Крайне важно, чтобы полиция четко видела нашу позицию. Это печальное происшествие вызовет беспокойство и тревогу, а моим людям перед опасным заданием нельзя отвлекаться. Все мероприятия или заявления, связанные с этим делом, должны быть заранее согласованы со мной или майором Согардом. Надеюсь, вам ясно.

— Разумеется, — тут же согласился Странге.

Лунд забрала портрет Анны Драгсхольм и ничего не сказала.

Командиром отряда Поульсена был лейтенант Саид Биляль — молодой и печальный офицер, выросший в Дании, если судить по произношению, но выращенный родителями-иммигрантами, если судить по его внешности.

Биляль отвел их в комнату Поульсена, которую с ним делили еще семеро солдат. Кровати в два яруса, немного личных вещей — она была почти такой же голой и безликой, как и помещение клуба ветеранов, где он умер.

— Большинство сейчас разошлись по домам, — сказал Биляль, показывая им комнату. Он кивнул на узкую кровать у окна. — Спал он тут, когда был на дежурстве. — Затем он прошел к высоким металлическим шкафчикам. — Это его шкаф.

Лунд открыла дверь. Одежда, обувь, белье. Фотографии девушек в бикини.

— Вы хорошо его знали? — спросил Странге.

— Не совсем. — Биляль стоял у кровати хмурый. У него были очень темные волосы и лицо скучающего подростка. — Никто его не знал. Он ни с кем особо не общался.

— И при этом занимался делами ветеранского клуба, — заметила Лунд.

Биляль кивнул:

— Да, думаю, ему нравилось помогать людям, которые ушли из армии.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил Странге.

Лунд снова открыла дверцу шкафчика, стала перебирать содержимое.

— Вчера утром, на построении.

— А потом?

— Нет. Остаток дня у них был свободен.

Странге продолжал задавать вопросы один за другим:

— Когда он решил снова поехать в Гильменд?

Биляль подумал пару секунд, потом сказал:

— На прошлой неделе. Вскоре после того, как подписал контракт.

— Это было внезапное решение?

— Я так не думаю.

У Странге зазвонил мобильный телефон. Лунд просматривала расписание Поульсена: обучение, медицинское освидетельствование, спортивные тренировки. В день убийства стояла сделанная от руки пометка: «Рабен».

— Кто такой Рабен? — спросила она.

Биляль обвел взглядом комнату, посмотрел в окно, потом, так и не встретившись с ней глазами, сказал:

— Не знаю.

— Разве это не кто-то из вашей части?

— Я же сказал, что не знаю его.

Странге закончил говорить по телефону.

— Нашли типографию, где печатали листовки. Их доставили в книжный магазин в Нёрребро. Владелец — Аиша Оман.

— Что-нибудь еще? — спросил Биляль.

— Нет, — сказал Странге.

Лунд закрыла дверцу шкафа.

— Брикс говорит, нам следует съездить туда, — сказал ей Странге.

— Хорошо, — ответила она и потом, остановившись перед Саидом Билялем, вежливо улыбнулась ему. — Спасибо за все.

Начало одиннадцатого вечера, кабинет Бука. На столе кипы документов вперемешку с грязными картонками и использованными палочками для еды — Карина заказывала ужин в японском ресторане. Бук позвонил домой и сообщил жене, что теперь их семью будут охранять; новость ее не порадовала.

И проект антитеррористического закона — то самое дело, ради которого он согласился на этот хлопотный пост, — оказался отброшен назад. Сначала Бук надеялся, что новости об угрозе террористов заставят Краббе и Аггер присоединиться к позиции руководства страны. Но, переместившись с задней скамьи парламента в правительство, он начинал понимать, сколь наивны были его убеждения относительно национального единства.

— Они утверждают, что поддержат общую платформу… — проговорила Карина, закончив второй из двух долгих телефонных звонков.

— К черту общую платформу. Законопроект они поддержат?

— Сначала они хотят узнать, как продвигается расследование, министр.

— Ради бога, зовите меня Томас.

— Не могу, — улыбнулась она. — Это неудобно. И вам не следует обращаться к Плоугу по имени, он чувствует себя неловко.

Бук доел последние суши.

— Хотите, я закажу чего-нибудь еще?

— Нет, я не хочу выглядеть в ваших глазах обжорой. Почему здесь все такие чопорные?

В ее глазах зажглись лукавые огоньки.

— Такова госслужба, ничего не поделаешь.

— Зовите меня Томасом, хотя бы когда никто не слышит.

— Нет. Извините.

— Это смешно. Значит, сегодня мы не дождемся соглашения?

— Сначала мы должны проинформировать их о новостях в расследовании.

Бук смял свою салфетку в шар и прицельно бросил в урну. Был очень доволен тем, что попал в самый центр.

— Плоуг был прав, — сказал он. — Они только и ждут случая, чтобы поиграть в политику. Краббе потребует чего-нибудь нового, Аггер тоже, а может, попытается как-то очернить нас. Ладно, попробую еще раз. Посмотрим, удастся ли мне достучаться до их совести.

Карина рассмеялась, и у него потеплело на душе. Она казалась слишком молодой, чтобы работать до ночи в скучных кабинетах.

Он позвонил Краббе.

— Вы хотели поговорить со мной.

— Насколько серьезна ситуация?

— Сейчас я не могу сказать ничего определенного. Важно, чтобы мы действовали заодно…

Его прервала трель другого телефона. Карина ответила на звонок, замахала Буку рукой.

— Секундочку, — сказал он Краббе и прикрыл трубку ладонью.

— Полиция узнала, кто создал веб-сайт для видеоролика, — сообщила она.

Он кивнул, вернулся к Краббе:

— Давайте встретимся завтра утром, и я расскажу вам все, что знаю.

— Почему не сейчас?

— Потому что я занят. Вам такое не приходило в голову?

— По-видимому, мы не сработаемся.

Томаса Бука эти слова задели за живое.

— Надеюсь все же, что у нас получится, во имя общего блага. Значит, завтра в восемь. Я бы хотел, чтобы Аггер тоже присутствовала.

— В восемь, — подтвердил Краббе и отключился.

Дом стоял на берегу озера, рядом с мостом Королевы Луизы. На первом этаже обычная забегаловка — пицца и кебаб, над ней и за ней — квартиры, всего около пятнадцати. Они обходили дверь за дверью и добрались уже до третьего этажа.

— Где же тут книжный магазин? — ворчала Лунд.

По лестнице поднималась молодая женщина ближневосточной внешности в фиолетовом хиджабе.

— Здравствуйте, — сказала Лунд, доставая удостоверение. — Мы ищем Аишу Оман.

Следом за женщиной шел мужчина с младенцем на руках. Муж, решила Лунд.

— Вы ошиблись, — сказал он. — Здесь живем мы.

— У нее должен быть книжный магазин.

Мужчина на секунду задумался, потом предположил:

— Может, на первом этаже? За пиццерией. Кажется, там кто-то занимается книгами.

— Кто? — спросил Странге.

— Кодмани. Сегодня я его не видел.

— А его жена? — спросила Лунд.

— Она умерла пару лет назад.

Лунд посмотрела на Странге:

— Вы же туда звонили?

— Ну да. Никто не ответил.

Она спустилась по лестнице, нашла кнопку звонка, нажала один раз. Подождав несколько секунд, снова вдавила кнопку большим пальцем и не отпускала ее, слушая, как за дверью разливаются трели. Никакой реакции изнутри.

Они отошли, осмотрели дом. Внутри горел свет, где-то играла музыка. Лунд глянула на Странге, подняв бровь, но ничего не сказала, просто ждала. А потом со стороны наблюдала, как он одним ударом вышиб дверь и с криком ворвался в квартиру, держа пистолет на изготовку. По крайней мере в этом он был хорош.

Везде горел яркий свет, на стенах висели ковры с восточными узорами. Помещения отделялись друг от друга занавесками из бисера. Из прихожей видна была гостиная и маленькая опрятная кухня.

Раздались шаги. Пистолет дернулся в ту сторону. Из-за бисера вышел высокий, плотный человек с густой черной бородой и закричал на них сначала на каком-то иностранном языке, потом на датском.

— Мои дети уже спят. Что это? Чего вам надо?

Маленький мальчик, лет восьми или девяти, выглядывал из-за его спины, цепляясь за длинную белую рубаху отца. В глубине квартиры показалась и девочка, чуть постарше, глаза на красивом личике горели ненавистью.

Странге велел мужчине вытянуть вперед руки, ощупал его сверху донизу.

— Вы Кодмани?

— Что вы от меня хотите?

Он перебирал правой рукой молельные четки.

— Не надо бояться, — сказала Лунд детям. — Идите спать, все хорошо. — Потом она посмотрела на мужчину. — Кодмани, нам нужна ваша помощь. К вашим детям это не имеет отношения.

При этих словах он немного успокоился, жестом велел детям возвращаться в свои комнаты.

Ох уж эти большие старые дома, думала Лунд, оглядываясь. Сколько в них комнат, коридоров, поворотов.

— Три месяца назад вы заказывали в типографии листовки, заказ был сделан на имя вашей жены, — сказала Лунд, когда дети скрылись за занавесками. — Зачем вы это сделали?

Он гордо выпятил грудь. Точно так же, как мужчины в Рювангене, Кодмани считал, что женщины не имеют права задавать вопросы.

— У вас есть ордер? Я знаю свои права…

— Где вы были сегодня днем?

— Я требую адвоката.

— Зачем вам адвокат? — спросил Странге. — Вы совершили что-то плохое?

— Я знаю свои права. — Он потряс перед ними длинным смуглым пальцем. — Я знаю, что вы не можете просто так вломиться в мой дом…

Лунд смотрела на ковер на полу и протянутую вокруг него электропроводку. Провод был приделан кое-как вдоль плинтуса и скрывался рядом с тем местом, где стоял Кодмани.

— Отодвиньтесь, — сказала она.

Он не шелохнулся.

— В сторону! — рявкнул Странге.

Кодмани нехотя отошел в сторону. Лунд потянула за край ковра.

По всей длине пола до самой стены, где был выступ для дымохода от неиспользуемого камина, тянулась дверца люка. Лунд взялась за ручку и дернула ее на себя.

— Там моя кладовка! — заорал Кодмани злобно и испуганно. — Вы не имеете права… Покажите ордер…

Лунд нашла выключатель, щелкнула им и спустилась по ступеням современной металлической лестницы. Внизу было тепло, душно и пахло сыростью. Лестница выходила в большую, практически пустую комнату, где лежали только трубы и какие-то инструменты. Но сбоку, из-за бисерной занавески, пробивался свет.

Она вошла во второе помещение. Стол, аквариум, изогнутая лампа. Множество коробок со свежеотпечатанными листовками и постерами. Стопки одинаковых книг, на обложке которых крупный заголовок на английском языке: «Аль-Джихад». И ряды полок с компьютерным оборудованием, радиоэлектроникой, проводами, спутниковой тарелкой. На столе большой монитор.

Лунд села за стол. На экране компьютера висела заставка, Лунд узнала эту фотографию. Мекка во время хаджа. Тысячи и тысячи паломников вокруг черно-золотого куба Каабы.

Она пошевелила мышкой, пробудив компьютер. Вместо заставки на экране появилось единственное открытое окно, в котором Анна Драгсхольм, привязанная к креслу, произносила последние в своей жизни слова.

Вернувшись наверх, она кивнула Странге.

— У вас есть родственники, которые могут присмотреть за детьми? — спросила она у Кодмани.

— А что?

— А то, что вам придется расстаться с ними на некоторое время.

Вторник, 15 ноября

07:43

Звуки машин за окном. Городской душный воздух. Она не сразу поняла, где находится. Затем Сара Лунд прошла в крошечную ванную комнату в квартире ее матери, чтобы подготовиться к новому дню.

Марк вернулся к отцу, не оставив после себя даже маленького обрывка оберточной бумаги от подарков. Ее сын превратился в подростка, который сам наводит порядок. Как же все изменилось.

Вибеке еще спала. Пока Лунд делала себе кофе с бутербродом, позвонил Странге.

— Его зовут Абдель Хуссейн Кодмани. Вдовец. Марокканец.

Она перешла в гостевую комнату. Там еще оставалась кое-какая одежда двухлетней давности: футболки, джинсы и свитера с Фарерских островов, которые она так любила. Глядя на них сейчас, она никак не могла вспомнить, почему не взяла их с собой в Гедсер.

Странге перечислял все подробности, добытые за ночь:

— В Копенгагене Кодмани шестнадцать лет. Это он обслуживал веб-сайт, на котором был размещен видеоролик.

«Об этом я и сама догадалась», — подумала Лунд.

Всего пару лет назад эти свитера что-то значили. Обещали жизнь, которой у нее никогда не будет на сельских просторах Швеции с Бенгтом Рослингом, где ей пришлось бы притворяться той, кем она не была.

Лунд выбрала один плотный свитер толстой вязки. Но не почувствовала себя в нем комфортно — еще нет. Слишком много воспоминаний. Поэтому она заменила его на простой красный и влезла в чистые джинсы. Они оказались ей впору, то есть Гедсер на самом деле не изменил ее.

— Выясняется, что Кодмани работал под разными именами.

— В полицию уже были приводы?

— Ни разу. В школе говорят, что он хороший отец. Очень дотошно относится к учебной программе своих детей. А здешние мусульмане считают его слегка чокнутым.

Лунд молчала.

— О чем вы думаете? — спросил Странге.

— С чего вы взяли, что я думаю?

— Это я уже научился различать.

— Просто я подумала… если ты внедряешь террористическую ячейку, то разве поставишь во главе нее чокнутого?

— Хм, ну да, — произнес Странге без особой убежденности. — Так, это были хорошие новости, а вот плохие: с нами хочет встретиться шеф службы безопасности. Он страшно зол. Они уже давно присматриваются к Кодмани. Мы его забрали, а они как раз ждали прибытия какой-то крупной рыбы.

— Откуда нам было знать?

— Сами спросите у них. Мы должны быть там в девять.

И на этом разговор закончился.

Вошла Вибеке. Она уже не выглядела так приветливо, как днем ранее.

— Только не говори, что собираешься ночевать в гостинице.

— Я не хочу тебе мешать. Не знаю, когда приду вечером…

— Ты мне не помешаешь.

Занимался солнечный, бледный день. Улица, на которой жила Вибеке, шла вдоль линии железной дороги, ведущей в Рюванген и затем в Минделунден. То есть в каком-то смысле дело об убийстве казалось местным, близким событием.

— Тебе лучше взять запасной ключ. Я почти все время провожу у Бьорна. Нам с тобой еще надо обсудить субботу.

Лунд собрала сумку, надела куртку.

— А что в субботу?

Вибеке возмущенно воззрилась на дочь:

— Я выхожу замуж. Ты еще помнишь об этом?

— Конечно помню, — солгала Лунд. — Я хотела сказать… что обсуждать про субботу?

— Приезжают родственники Бьорна. Нас будет около тридцати человек. Пока помню, надо дать тебе ключ…

Она подошла к столу и отыскала в ящике ключ на короткой ленте.

— У тебя будет время пообедать с нами? Я бы хотела, чтобы ты поближе узнала Бьорна. Он чудесный. Такой добрый и забавный.

Лунд взяла обычную резинку для волос, кое-как стянула волосы на затылке, даже не взглянув в зеркало.

— Я бы очень хотела с вами пообедать. Но только не сегодня. Я буду занята. И еще я бы хотела увидеться с Марком.

— Но ведь тебе все равно надо когда-то есть! — Вибеке сделала глубокий вдох. — У Бьорна есть очень приятный друг. Он гораздо младше его. Было бы замечательно, если бы ты познакомилась с ним.

Лунд молча натягивала сапоги.

— Ну что ж, — произнесла Вибеке удрученно. — Можно будет сделать это в другой день.

С улицы раздался автомобильный гудок. Лунд выглянула в окно. Внизу, возле скамеек перед подъездом, стоял черный автомобиль Странге. Сам он стоял у водительской дверцы и через опущенное окно нажимал на сигнал рукой. Майер сделал бы так же, невольно подумала Лунд.

— Мне пора, — сказала она матери. — И я обязательно пообедаю с тобой и Бьорном. Когда-нибудь.

Вибеке стояла у окна.

— Кто этот мужчина?

— Ключ, мама.

— Ой. — Она протянула дочери ключ. — Сара, я видела новости. Я знаю, что не могу расспрашивать тебя…

— Не можешь.

— Я же сказала, что знаю это!

Лунд никогда не умела справляться в подобных случаях, но не догадывалась, что и матери они давались совсем не легко.

— Не беспокойся за меня, — сказала она и прикоснулась к руке Вибеке на мгновение.

На совещании с Эриком Кёнигом в Управлении полиции Брикс почти все время молчал. Властный шеф службы безопасности пришел с намерением заставить полицейских почувствовать себя виноватыми и ничтожными.

— Вы поставили под угрозу срыва операцию, которую мы готовили не один месяц, — провозгласил Кёниг, барабаня по столешнице аккуратно подстриженными ногтями.

— Мы проводили оперативные действия. Нам пришлось реагировать на ситуацию, — сказал Странге.

— Нам ваши действия нанесли непоправимый вред.

— Если вы следили за ним не один месяц, то почему не знали о том, что произойдет? — спросила Лунд.

Шеф службы безопасности не ответил.

— Или никакой слежки не было? — настаивала она.

— Послушайте, я не собираюсь обсуждать с вами дела, касающиеся национальной безопасности. Вы занимайтесь своей работой, а мы будем делать свою. И не мешайте нам.

Странге начинал злиться:

— Не пытайтесь свалить на нас вину. У нас два трупа в морге. Что нам было делать? Сидеть сложа руки в ожидании, пока вы соизволите сказать нам хоть что-нибудь?

— Это неудачное стечение обстоятельств, — заговорил наконец Брикс. — Давайте согласимся с этим и подумаем, что делать дальше. По крайней мере, у нас есть подозреваемый.

Кёниг фыркнул:

— Ничего у вас нет. У Кодмани алиби, и так как мы следили за ним, то можем подтвердить его слова. Даже если бы алиби не было… Кодмани всего лишь смутьян, у него не хватило бы духа убить человека. Он пешка в чьих-то руках, идиот, которого они использовали…

— Он должен что-то знать, — сказала Лунд. — У вас есть другие версии?

Кёниг снял очки без оправы, повертел их в руках.

— Мы ведем расследование. А вас я попрошу сосредоточиться на Кодмани и его сподвижниках, если таковые имеются. — Очки вернулись на переносицу. Холодные серые глаза остановились на Бриксе. — Мы договорились?

За окном, выходящим в коридор, двигались фигуры: охранники из прилегающего корпуса с камерами предварительного задержания вели Кодмани в комнату для допросов.

— Хорошо, — сказал Кёниг, не дожидаясь ответа. — Пойдемте посмотрим, что он будет говорить. — Он бросил взгляд на Странге, потом на Лунд. — И вы тоже.

В кабинете Томаса Бука подали завтрак. Биргитта Аггер и Эрлинг Краббе сидели за столом перед блюдами с выпечкой и кофейными чашками. Бук ходил по комнате, вводя их в курс последних событий. Плоуг вел протокол.

— Что с тем человеком, которого они арестовали? — спросила Аггер.

— Пока ничего, — ответил Бук, — на все требуется время. Сегодня утром его будут допрашивать. Давайте оставим полиции и службе безопасности выполнять их работу, а сами сконцентрируемся на наших проблемах. — Он сел за стол, показал им газету: на первой странице был напечатан кадр из видеоролика — окровавленное лицо Анны Драгсхольм. — Мы должны заявить о нашем единстве во взглядах на антитеррористический закон. Общество ждет нашей реакции, как ждут ее и те жестокие выродки, которые стоят за этими убийствами. Ответ и для тех, и для других у нас один: мы тверды. Мы непоколебимы. Дания — открытая, демократическая страна. Мы будем защищать наши границы, удвоим меры безопасности. Но мы не изменим наши убеждения.

Аггер состроила недовольную гримасу:

— Оставьте эти речи для журналистов. Прежде всего мне непонятно, почему действия террористов стали для нас неожиданностью.

— Полиция была уверена, что та женщина погибла от рук мужа, — заговорил Карстен Плоуг. — Мы никак не могли знать, что ее смерть связана с террористами.

Ее эти слова не убедили.

— У нас есть служба безопасности. Она создана специально для таких ситуаций. Может, они еще что-то упустили, а мы не в курсе?

— Нет, — сказал Бук. — Мы должны быть заодно. Если позволим им разъединить нас…

— А я предупреждал, что это произойдет! — воскликнул Краббе. — Вы впустили сюда этих людей, позволили им делать все, что им заблагорассудится, и плевать на наш образ жизни…

Бук тяжело вздохнул:

— Мы собрались, чтобы обсудить законопроект, а не ход уголовного расследования.

— Два человека погибли, Бук. Один фундаменталист задержан. Можете не тратить свое время и красноречие. Мы не будем голосовать за проект в его нынешнем виде. Он предлагает трусливые и недостаточные меры. Эти люди убивают невинных датчан.

Бук старался сдерживаться:

— Мне пока не известно, кто убийца, хотя я министр юстиции. Как вы можете быть так уверены, обвиняя фундаменталистов?

— А кто еще? И вот когда его осудят…

— Могу я внести предложение? — перебил его Плоуг. — Давайте на время прекратим наше обсуждение. Подождем, пока полиция выяснит что-то еще, и соберемся снова ближе к вечеру. Возможно, тогда мы будем знать больше.

— Можете тянуть время сколько угодно, — буркнул Краббе, шелестя своими бумагами и убирая их в портфель. — Факты говорят сами за себя.

Биргитта Аггер помахала ему вслед рукой.

— Бук, этот глупец считает, что держит вас на крючке. Беда в том, что он прав.

— В этом вопросе мы должны быть выше политики. Почему…

Она смеялась, и не над Краббе, а над ним.

— В чем дело?

— Ничто не может быть выше политики. — Она допила свой кофе и встала из-за стола. — Если вы измените в нынешнем соглашении хоть одно слово, можете на нас не рассчитывать.

— Этого не произойдет, — твердо сказал Бук. — Я позвоню вам позже, чтобы получить подтверждение.

— Одно только слово… — И она тоже ушла.

Молчание через некоторое время нарушил Плоуг, сказав устало:

— Вам придется переписать законопроект и дать Краббе то, чего он хочет.

Бук моргнул:

— Что?

— Его партия давит на него, требует результатов. У Аггер нет ни единой причины, чтобы идти вам навстречу. Поэтому она просто бросит вас. Даже если вы добавите в текст лишнюю запятую. Она уже приняла решение…

Бук вспыхнул:

— Они что, сами вам все это сказали?

— Нет, — терпеливо ответил Плоуг. — Но я прав. Вы сами убедитесь в этом.

Лунд смотрела на сидящего напротив марокканца. Теперь он был одет в синюю тюремную робу. Тщательно расчесанная борода, на лице спокойствие, отстраненность и даже смирение. Должно быть, в собственных глазах он вел себя так, как подобает вести себя, попав в руки врагов. Рядом с ним сидел адвокат одной из юридических фирм, придерживающихся левых взглядов.

— Мой клиент готов сотрудничать, — заявил адвокат.

— Тогда пусть расскажет, что ему известно о Мусульманской лиге, — сказал Странге.

— Я услышал о ней только вчера, — ответил Кодмани. — Когда вы начали орать на меня.

— Видео, снятое этой лигой, было вывешено на вашем сайте, — указала Лунд.

Тут же заговорил юрист, зачитывая от имени Кодмани заявление:

— Мой клиент продает и издает книги, распространяя слово Корана. По закону он пользуется правом на свободу религии и свободу печати…

— Домой он это право не сумеет забрать, я думаю, — вставил Странге.

За односторонним стеклом стояли и наблюдали за ходом допроса Кёниг и Брикс. Лунд подумала, что ремарку Странге они вряд ли одобрили.

— Мой клиент создал веб-сайт как литературную платформу и международный форум. Он не несет никакой ответственности за то, что помещают пользователи на страницах его сайта. Он ничего не знал о видеоролике и никогда не побуждал никого к совершению террористических актов.

Глаза Кодмани были закрыты, он шевелил губами, — вероятно, молился.

— Складно говорите, — сказал Странге. — Мы же были в том потайном офисе в подвале. Мы прекрасно знаем, чем вы там занимались. Видео, листовки. Подстрекательство…

— Там нет ничего противозаконного, — возразил марокканец.

— Мы нашли ваши листовки рядом со второй жертвой. Ваш веб-сайт использовался для размещения видеозаписи, в которой снята женщина перед тем, как ее хладнокровно убили.

— Я не знал…

— Этого недостаточно! — Странге заговорил громче. — Да, у вас есть алиби, и мы не считаем, что вы кого-то убили. Но вы связаны с этим делом. Так что или начинайте говорить, или…

— Перспективы у вас плохие, — подхватила Лунд, глядя прямо в глаза Кодмани. — Очень плохие, и вы сами это понимаете.

Марокканец сплетал и расплетал пальцы. Адвокат склонился к нему и что-то зашептал.

— Ваших детей придется отдать в опеку, если вы отправитесь в тюрьму, — сказала Лунд. — Мы постараемся найти для них мусульманскую семью, но никаких гарантий дать не можем. Вероятно…

— Я не знал! — вскричал Кодмани. — Ясно вам?

Лунд, сложив руки на груди и склонив голову, смотрела на него через стол.

— Он связался со мной через сайт. Писал электронные письма.

— Кто?

Человеку в синей робе было неприятно или даже стыдно разговаривать с ними.

— Он называл себя Единоверцем. Он казался… хорошим человеком. Ему вроде нравилось то, что я делал.

— Фанат? — спросил Странге.

— Что-то вроде. Он сказал, что снимает ролик религиозного содержания. Попросил разрешения загрузить его на мой сайт, чтобы все смогли посмотреть. Я не возражал. Дал ему пароль. И вдруг… этот ролик появился вчера вечером. Я не знал, что в нем снято.

— Нам необходимо увидеть все его письма, — сказала Лунд.

Кодмани только хмыкнул:

— Я не храню никаких сообщений. Стираю все, причем как следует, окончательно. Или я похож на дурака?

Странге отодвинул свой блокнот в сторону.

— А теперь докажите мне, что это все не сказки. Кто такой этот Единоверец, как вы думаете?

— Не знаю я! Если какие-то преступники достали мои листовки… я в этом не виноват. Их может взять каждый, я раскладываю их в библиотеках. Я же говорил — ничего противозаконного!

Адвокат самодовольно поглядывал на полицейских.

— Я понимаю, что не нравлюсь вам, — сказал марокканец. — Мы по разные стороны баррикады. Но… — Его длинный палец закачался перед носом Лунд. — Ваших законов я не нарушал. У вас нет права держать меня здесь.

Адвокат демонстративно посмотрел на часы и стал собирать бумаги.

— Мы следим за временем, — сказал он. — Продержите моего клиента хоть на секунду дольше положенного, и тут же окажетесь в суде.

Леннарт Брикс не проявил интереса к автору анонимных писем, называвшему себя Единоверцем. Он передал Странге список людей, с которыми Кодмани контактировал на религиозной почве, а также список покупателей его книг и адреса тех, кто зарегистрировался на его сайте.

— Допросите их всех. Мы нашли кровь на колючей проволоке недалеко от здания клуба ветеранов. Тот человек, которого вы преследовали, поранился. Но анализ ДНК ничего не дал.

— Что он искал в клубе? — спросила Лунд. — Зачем он вернулся?

— Не думаю, что сейчас это важно. Или?..

— Но зачем?

— Неважно, — повторил Брикс, уходя.

Она взялась за сумку.

— Я вернусь через час или около того, — сказала она Странге.

— Куда вы?

— Мюг Поульсен навещал вчера своего армейского товарища, его фамилия Рабен. Он сейчас в Херстедвестере. Я просила разрешения на разговор с ним, но мне отказали по каким-то медицинским показаниям.

Странге наблюдал за тем, как она торопливо перебирает бумаги на своей половине стола.

— Брикс хотел, чтобы мы занимались Кодмани.

— Разве он стал бы помещать такое видео на свой собственный сайт? Он фанатик, но не идиот.

— Значит, вы хотите поговорить с армейским другом Поульсена?

— Есть такая мысль… — Она улыбнулась, так как вычислила, что улыбка действует на него эффективнее всего. — Есть еще одно дело, поэтому могу задержаться. Так что вернусь не через час, а, скажем, через два. Или…

Ручка, которая ей нравилась, закатилась на его половину стола. Она потянулась за ней, зацепила рукавом чашку с холодным кофе, опрокинула ее, пролив содержимое на бумаги.

Ульрик Странге моргнул, но не произнес ни слова.

— Я позвоню, — пробормотала Лунд, схватила-таки ручку и торопливо пошла к выходу.

Майер жил все там же, на окраине Нёрребро. Лунд остановила машину у обочины, посмотрела в сторону дома. Ворота гаража были распахнуты. Мотоцикла там больше не было, только в глубине виднелся запыленный микшерный пульт и прочее диджейское оборудование.

Дождь пока не начался. Майер играл во дворе с двумя из трех своих дочек. Девочки выросли с тех пор, как Лунд видела их, превратились в настоящих белокурых красавиц. Они радостно бегали вокруг электрического кресла-коляски отца.

На стене висела баскетбольная корзина — настоящая, а не та игрушечная, которую Майер пристраивал в их общем кабинете в день своего появления.

Он выхватывал у девочек мяч, стучал им по утоптанной твердой земле, потом бросал, целясь в кольцо. Руки у него стали более мускулистыми, чем запомнилось Лунд, но она не хотела задумываться об этом. Она сидела за рулем и наблюдала.

Майер дважды забросил мяч в сетку, трясясь от смеха. Потом позволил девочкам перехватить инициативу, подбадривал, уговаривал, хвалил их, пока наконец и им не удалось попасть в кольцо несколько раз.

Ее сердце чуть не разорвалось при виде того, как он наклонился вперед, спрятал свою лопоухую голову в руки и притворился, будто рыдает, дергая плечами. Слабый, жалкий вопль достиг ее ушей. Ей довелось увидеть, как он плачет по-настоящему, в больнице, когда она попыталась снова втянуть его в дело Бирк-Ларсен и добилась лишь того, что Майер взвыл, как зверь, и тот животный крик до сих пор преследовал ее. Лунд сама не понимала, как она могла быть такой слепой. Майер кричал тогда о том, что она не умеет ни с кем поддерживать отношений, ни с кем не умеет быть близка.

Марк, еще совсем юный Марк, а не этот почти взрослый, спокойный, умный юноша, который жил сейчас в семье отца, тоже так считал. «Мама, тебе интересны только трупы, а не я».

Это было не так. Так не могло быть. Просто…

Майер перестал играть. Он смотрел на улицу. В ее сторону. Он был хорошим копом, даже сам не знал, насколько хорошим. Она научила его смотреть и видеть.

На улице, в их тихом безлюдном районе, прямо напротив его дома, стоит машина. Конечно, он увидит. Увидит ее.

Она подумала о том, что говорил Брикс. О том, что важно и что не важно.

Никак не могла решить, что сказать Яну Майеру теперь, по прошествии двух лет. Что нужно было сказать ему еще тогда, в больнице. Сколько слов прокрутила она в голове бессонными ночами, лежа в своей одинокой кровати в Гедсере. «Прости, я подвела тебя. Я все бы отдала, лишь бы ты снова мог ходить, лишь бы снова стал тем хорошим, забавным, умным человеком, которым был». И еще один рефрен, который звучал чаще других: «Майер, если бы я могла, я бы поменялась с тобой местами…»

Она опять глянула в сторону дома. Все-таки догадался он или нет, кто в машине?

Дети заскучали без внимания отца. Одна из девочек забрала из его рук мяч, крикнула что-то, снова начала играть. И Ян Майер в одно мгновение снова вернулся туда, где ему хотелось быть, в свой собственный мир.

Лунд знала, что у нее хватило бы смелости пройти короткое расстояние от дороги до дома, она не сомневалась в этом. Смелость у нее была, не было права.

Счастливый детский визг… Хрипловатый веселый голос Майера… Она решила, что сейчас еще не время, и уехала.

Красно-белый датский флаг перед главным зданием воинской части в Рювангене был приспущен. Луиза Рабен положила две белые лилии рядом с букетами у подножия флагштока. Кому звонить, что делать — эти вопросы метались в ее мозгу.

В то утро она сделала над собой усилие. Уложила волосы в прическу, которую носила в первое время после свадьбы. Надела нарядное темно-синее пальто поверх белого халата медсестры. Нельзя опускать руки, нельзя забывать о себе, даже если некому любоваться ею.

Шагая через поле обратно к лазарету, она заметила, что с другой стороны дороги на нее смотрит Кристиан Согард. Безупречно сидящая форма, светлые волосы, аккуратно подстриженная борода — красивый мужчина. Если бы он оказался в Рювангене на несколько лет раньше, отец непременно подтолкнул бы ее в объятия Согарда, она не сомневалась в этом. И эта мысль не была ей противна. Слишком поздно о чем-то таком думать, конечно, но…

Он был высок, силен и настойчив, прирожденный офицер, выросший в богатой семье потомственных военачальников, не то что Йенс, выходец из рабочих пригородов Копенгагена. Она подошла к нему. Он встретил ее улыбкой.

— Полиция что-нибудь выяснила?

— Насколько мне известно, еще нет, — ответил Согард. — Мюг был вашим другом?

— Он служил с Йенсом. Они дружили. — Она пожала плечами. — Я всего лишь жена солдата. У меня нет права на такие отношения.

— Иногда это к лучшему.

— Потому что мы, женщины, не способны на них?

— Нет. Потому что вы не там, где… всякое бывает. Такое не объяснишь.

— Йенс даже не помнит, что случилось. И от этого ему еще тяжелее.

Согард кивнул, усмехнулся. Как мужчина, не как военный. А может, просто хотел, чтобы она так думала.

— Случается, они приезжают оттуда больными. Даже помешанными. Иногда такое увидишь, что… — Он стянул черный форменный берет, провел пальцами по идеальной стрижке. — Порой лучше убедить себя, что ты этого не видел.

Луиза подозревала, что сам майор Согард редко сталкивался с подобными проблемами. Он производил впечатление человека, у которого все под контролем.

— Все потрясены, — добавил он. — Надеюсь, полиция быстро найдет преступников. Нам это сейчас совсем ни к чему. Да, и жаль, что вашему мужу опять отказали.

Она уставилась на холодный асфальт.

— Да. Ну что ж…

— Ваш отец говорил, что вы собираетесь ремонтировать подвал. Значит, вы пока не собираетесь от нас уезжать?

— Какое-то время еще поживем. Я оставила список прививок в лазарете. Вы не могли бы…

— Конечно, конечно. — У нее складывалось впечатление, что он постоянно опережает ее на шаг или два. — Если вам потребуется помощь с ремонтом… Я был бы… — Он замялся, подбирая слова. — Это хобби. Да, хобби.

Наконец-то и Кристиан Согард смутился. Ей это понравилось.

— Какое хобби?

— Красить. Строить.

Луиза Рабен приподняла бровь, склонила голову набок.

— Конечно, я уже давно этим не занимался, — быстро добавил Согард. — Но если вы скажете, что нужно… У меня есть… — Он мял берет в смятении.

— Кисти? — подсказала она.

— Точно. Кисти.

Все это было так глупо, что она рассмеялась. Первый раз за долгое время.

— Хорошо, я буду иметь в виду, — сказала она, доставая из кармана ключи от машины.

— Вы куда-то едете?

— К Йенсу. Если меня к нему пустят.

Но директор Тофт была неумолима.

— Не могу, — чопорно сказала она, сидя в своем продезинфицированном кабинете в лечебном корпусе Херстедвестера. — Вчера вечером он был практически невменяем: приступ ярости, бред…

Вернувшись из Афганистана, он жаловался на ночные кошмары, на чудовищ, которые казались ему реальными и которых на самом деле не было. Теперь, говорила Тофт, эти видения трансформировались в убеждение, будто в тюрьме его держат безосновательно.

— Все очень просто, — объясняла она Луизе. — Если он будет выполнять то, о чем мы его просим, будет принимать лекарства, научится контролировать свои эмоции и фантазии, тогда…

— Но ведь ему уже давно лучше. Вы же сами говорили. Вы сказали, что он готов выйти на свободу…

— Окончательное решение принимает служба пробации при Управлении тюрем, не мы.

— Но почему они против? Ведь он полностью выздоровел.

Раньше она бы не удержалась в ходе подобного разговора, расплакалась бы. Но теперь между ним и ею возникла дистанция, которая росла на протяжении двух лет — медленно, незаметно, тайком, словно опухоль. Луиза научилась смотреть на Йенса так же, как на своих пациентов в лазарете Рювангена: бесстрастно. И ненавидела себя за это.

— Я не знаю, — сказала Тофт. — Будем надеяться, что этот рецидив обратим. Но он должен приложить усилия. Мне казалось, ему стало лучше…

Ее утомил этот разговор. День директора был расписан по минутам. Судя по тому, как Тофт поглядывала на плотно исписанный ежедневник, приближалось время следующей встречи.

— Ваш муж был тяжело ранен в Афганистане. Физическая боль прошла, но душевная… Он не помнит, что с ним случилось. И нельзя забывать, что он захватил в заложники совершенно незнакомого человека, приняв его за офицера из Гильменда. А на самом деле это был…

Библиотекарь из Вестербро. Сколько еще ей будут это повторять?

— Он не в состоянии отличить реальность от выдумки. Мы не сможем выпустить его до тех пор, пока не убедимся, что с ним такое не повторится. Что касается свидания — посмотрим через неделю…

— Через неделю? У нас встреча с адвокатом. Я должна принять решение о школе для нашего сына. Нам надо думать, где жить.

Тофт откинулась на спинку стула, подавив зевок.

— Вашему мужу необходим отдых. Сейчас все эти проблемы ему не по силам.

Луиза Рабен едва не закричала.

— Наказывайте его, раз иначе не можете! Но почему вы наказываете меня? Зачем причинять боль его сыну?

— Мы стараемся помочь. Он должен понимать это. И вы тоже.

— Йенсу поможет только общение с семьей.

Бесполезно было умолять. Или грозить. Ничто не растопит сердца этих людей, ничто…

— Я подумаю, что можно будет сделать, — сказала Тофт, посмотрев на часы. — Но он должен пойти нам навстречу. А иначе…

Лунд проходила процедуру досмотра на входе, когда из дверей тюрьмы вышла молодая женщина. Ее лицо показалось Лунд знакомым — красивое, бледное, встревоженное.

«Воинская часть, — подумала она. — Вот где я ее видела. И если она была на свидании в Херстедвестере, то…»

— Это жена Рабена, — сказала директор Тофт, заметив интерес Лунд. — Мне только что пришлось отказать ей в свидании с мужем. А теперь вынуждена допустить к нему вас.

— Я не буду об этом упоминать, — пообещала Лунд.

Ей не свойственно было проникаться к человеку антипатией при первой встрече, но, глядя на эту грациозную, изящную женщину с холодным лицом, она невольно почувствовала неприязнь.

— Сейчас не лучшее время для беседы с ним. Вчера у него было ухудшение. Ваше дело не может подождать?

В прошлом Лунд уже несколько раз доводилось бывать в Херстедвестере. Это было ведущее пенитенциарно-психиатрическое учреждение в стране, поэтому здесь содержали самых опасных преступников Дании. Комплекс состоял из двух основных зданий — лечебного корпуса и тюрьмы с усиленной охраной. Тофт повела ее к тюрьме, по длинным желтым коридорам, через металлические двери. Их неотступно сопровождал охранник.

— Я постараюсь не затягивать свой визит. Почему он здесь? — спросила Лунд, когда они стояли в ожидании, пока отопрут очередной тяжелый замок.

— Вскоре после возвращения из своей последней поездки в Афганистан он напал на человека прямо на улице. По его словам, этот человек был бывшим офицером. Рабен думал, что он…

— Он — что?

— Я не вникала в подробности. На самом деле тот несчастный даже в армии не служил. Рабен схватил его, отвез куда-то в лес, привязал к дереву. А потом избил до полусмерти, пытаясь получить какое-то признание… Я не знаю.

Еще один длинный коридор, еще одна дверь.

— Суд решил, что в его случае уместен бессрочный приговор. Его уволили из армии за недопустимое поведение. Он помешался… — На мгновение невозмутимость Тофт дала трещину. — Мы посылаем их в ад, ожидая, что они выполнят все, что потребуется. А когда они возвращаются, нам до них уже нет никакого дела. Я хочу, чтобы он вернулся к нормальной жизни. У него милая жена, ребенок. Он нужен им, и они ему нужны. Я думала…

— Что?

Тофт пристально смотрела на нее. Лунд увидела на лице этой женщины сомнение и догадалась, что такое с ней происходит нечасто.

— Я думала, что он уже готов. На прошлой неделе я поддержала его прошение об освобождении. Но Управление тюрем его просьбу отклонило.

— Почему? — спросила Лунд.

— Еще не знаю. Инициатива была с их стороны. Я занимаюсь только его психическим состоянием, а у них другие соображения. И вот… — Она тряхнула волосами с нескрываемым раздражением. — Мы вернулись к тому, с чего начали.

Они остановились перед камерой. Охранник открыл маленькое окошко в двери. Лунд заглянула внутрь. Он сидел внутри и ждал ее. Худое, подвижное лицо, внимательные синие глаза, темная короткая борода. В общем, ничем не примечательный человек, которому легко раствориться в толпе.

— Прошу вас быть поосторожнее с вопросами, — сказала ей Тофт. — С нами в камере будет охранник. Если Рабен начнет волноваться, я остановлю вашу беседу.

Помещение было холодным и узким, с единственным полупрозрачным окном, около которого стоял Рабен и жадно, с тоской смотрел на свет, льющийся из-за матового стекла.

— Мюг хотел помочь мне, — рассказал он. — Договорился насчет работы для меня. Плотником. У меня получилось бы, и с работой легче выбраться из этой дыры.

— Он нервничал? Может, боялся чего-то?

— Боялся? Мюга непросто было напугать. Он ездил со мной в горячие точки три… нет, четыре раза. Он не боялся.

Лунд терпеливо ждала.

— Но что-то его беспокоило, это точно. Может, какие-то проблемы… Мы же с ним были обычными солдатами, не офицерами. Иной раз нами бывают недовольны.

— В каком смысле?

— Да так, из-за мелочей всяких. Допустим… — он подбирал слова тщательно, — из-за того, что не выказываем командирам должного почтения.

— Только из-за этого?

— Я даже не знаю, были у него проблемы или нет. Зря только заговорил об этом. А что с ним случилось?

Тофт настороженно посмотрела на Лунд. Та медленно произнесла:

— Ему перерезали горло поддельным армейским жетоном. А потом подвесили за ноги вниз головой.

Глаза Рубена расширились.

— Вам это что-то напомнило? — тут же спросила Лунд.

После долгой паузы он наконец покачал головой и сказал:

— Нет.

Лунд заглянула в блокнот.

— Он не ездил в горячие точки уже два года. В последний раз принимал участие в военных действиях в той поездке, когда вас ранило. Месяц назад он снова вступает в армию, а на прошлой неделе вызвался ехать в Афганистан. Почему он вдруг решил вернуться?

— Он говорил, что не чувствует себя здесь счастливым. По-моему, ему просто надоело. Мюг много делал для клуба ветеранов, он был хорошим человеком. Но… — На лице Рабена промелькнула невеселая улыбка. — Кто захочет тратить свою жизнь на таких неудачников, как я? Он был солдатом. Должно быть, соскучился по адреналину.

— И тем не менее…

— Мне больше нечего вам сказать. Я бы хотел отдохнуть.

— Очень хорошо, Рабен, — сказала Тофт, поднимаясь на ноги. — Благодарю.

— Прошу вас взглянуть вот на это. — Лунд взяла свою сумку и вытащила оттуда фотографию, которую показывала Согарду. — Эту женщину звали Анна Драгсхольм. Она была консультантом в Министерстве обороны. Вы не с лишали, была ли она знакома с Мюгом Поульсеном?

Синие глаза Рабена смотрели на нее с интересом.

— Почему это важно?

— Ее убили двумя неделями ранее. Между ее смертью и гибелью Мюга есть связь. Я пытаюсь в этом разобраться.

Рабен подумал несколько секунд.

— Я ее не знаю, — сказал он коротко, подталкивая фотографию Лунд через стол. — Если Мюг знал, то мне не говорил.

Йенс Петер Рабен не был похож на помешанного, думала Лунд.

— Вы уверены?

— Я ее не знаю, — повторил он. — Чего еще вы от меня хотите?

Разговор был закончен. Тофт нетерпеливо переступала с ноги на ногу у двери. Лунд протянула Рабену свою визитку.

— Если что-нибудь припомните…

Он обернулся к Тофт:

— Приношу свои извинения за вчерашнее. Я вел себя глупо. Не знаю, что на меня нашло. Я готов сотрудничать. Скажите мне, что надо делать.

Тофт одарила его улыбкой:

— Отлично. Для начала возобновим медикаментозную терапию. А дальше посмотрим.

Они все обменялись рукопожатиями. Затем две женщины вышли.

— Я удивлена, — сказала Тофт в коридоре. — Наконец-то я от него чего-то добилась.

— Вам повезло, — ответила Лунд, наблюдая, как охранники начинают долгую, тягучую процедуру по выпуску ее наружу, в серый свет свободы.

На парковке она позвонила Странге. Под его командованием несколько групп оперативников искали знакомых Кодмани, опираясь на списки его заказчиков и другие базы данных. Уже было задержано более тридцати человек.

— Что выяснили? — спросила она.

— С чего начать?

— Сначала хорошо бы узнать, где они были вчера во второй половине дня.

Долгая пауза в телефоне.

— Я говорил о другом, — наконец сказал он обиженным тоном. — Само собой, мы проверяем их алиби. Но мне кажется, это все не то. Так, мелкие сошки, только кричать умеют. Всех взяли, словно покорных овечек, с настоящими террористами не бывает так легко. — Он замолчал, а потом все же спросил: — А что у вас в Херстедвестере? Этот Рабен рассказал что-нибудь?

— Ничего особенного.

— То есть нам обоим нечем похвастать, — с деланой бодростью заметил он. — Да, хотел вам сказать. Помните того офицера восточной наружности в Рювангене?

— Напомните мне.

Она видела столько людей в форме за последние сутки, что они начали сливаться в один смутный образ.

— Биляль, — сказал Странге. — Командир Мюга Поульсена. Он показывал нам его комнату.

— Да. И что с ним?

— Он упоминается в списке клиентов Кодмани. Покупал у него эту оголтелую исламистскую пропаганду буквально пачками. И там не все так уж безобидно.

— Я заеду за вами, — сказала Лунд.

Томас Бук говорил по телефону, вновь вовлеченный Краббе в перепалку, когда вошла Карина. Увидев ее лицо, он тут же свернул разговор.

— В чем дело? — спросил он.

— Не скажу точно. Я только что узнала, что Аггер созывает собственную пресс-конференцию — об антитеррористическом законопроекте! Разве мы договорились с ней о чем-то?

Бук схватил пиджак.

— Нет, — сказал он.

Преодолев запутанную череду коридоров, они оказались в фолькетинге и нашли Аггер недалеко от ее кабинета. Увидев Бука, она не обрадовалась.

— Я собиралась позвонить вам, Бук, — заговорила она, вдруг засуетившись.

— Но так и не позвонили.

Она была тщательно одета, броско накрашена и выглядела молодой, властной, готовой предстать перед телекамерами.

— Что происходит, Биргитта?

— Мы выходим из альянса. Боюсь, вам придется договариваться с Краббе.

— Но…

— Мы долго обсуждали это. У нас больше нет к вам доверия.

— Я всего один день на этом посту, и вы уже объявляете меня некомпетентным?

— Вы обманули меня.

Бук уставился на нее в полном недоумении:

— Что вы сказали?

— Я знаю о письме.

— О каком письме?

— О письме службы безопасности в адрес Монберга, где его предупреждают, что первое убийство связано с терроризмом. Что это не бытовое преступление.

Карина, стоящая рядом, замотала головой:

— Я не видела никакого письма! А ведь я была личным секретарем Монберга!

— Да бросьте, — язвительно сказала Аггер. — У меня есть копия. С датой, печатью и подписью. Вам не удастся отсидеться за нашими спинами, Бук…

— Сколько раз вам повторять? Я ничего не слышал об этом письме.

Аггер смотрела на него с насмешкой:

— В таком случае все даже хуже! Прошу извинить, меня ждут журналисты. — Она на мгновение притронулась к его руке. — Не волнуйтесь, о последней подробности я им не расскажу. Оставим ее для внутреннего расследования, а оно будет, не сомневайтесь. Я вам обещаю.

Вновь оказавшись в гарнизоне Рювангена, среди военных, Лунд уже не чувствовала себя такой чужой, как в первый раз. Пропускной пункт они со Странге миновали без особых проблем и нашли Саида Биляля в гараже, где тот занимался ремонтом бронированного автомобиля.

— У вас найдется несколько минут? — спросил Странге.

— Полковник уехал на встречу, — сказал Биляль, не отрываясь от работы.

— Нам нужны вы, а не полковник.

При этих словах лейтенант Биляль замер, потом отложил в сторону гаечный ключ и выбрался из-под машины, стоящей на подъемнике. Привычно вытянувшись будто по стойке смирно, он смотрел на Странге, не на Лунд.

— Вы знакомы с Абделем Хуссейном Кодмани? — спросил Странге.

Биляль думал только миг, прежде чем произнес:

— Нет.

Странге вытащил из кармана свернутые трубкой листки.

— Тогда как получилось, что вы купили у него столько книг? Тринадцать штук только за последний месяц? Напомнить названия? «Аль-Джихад», «Радикальный ислам». Могу поспорить, что это не комиксы.

Биляль огляделся вокруг, убеждаясь, что их никто не слышит.

— Все эти книги я купил через Интернет. Понятия не имею, кто продавец. — (Странге молча наблюдал за ним.) — И никаких законов я не нарушил.

— Зачем вам такие книги? — спросила Лунд.

— Какое это имеет значение?

— Отвечайте на вопросы, — потребовал Странге. — Вы служите в армии. К чему вам эта мутная писанина?

Биляль метнул в него сердитый взгляд.

— Я хочу лучше узнать врага. И моим солдатам это тоже полезно.

Он двинулся к выходу из гаража. Полицейские пошли за ним.

— Вы же сами мусульманин, — сказал Странге.

— Ну и что? — Биляль и бровью не повел. — Мне приказали купить эти книги. Спросите полковника Ярнвига. За казенный счет.

Он остановился возле группы солдат у подъемных ворот. На полу лежали груды оружия, по большей части разобранного: тяжелые минометы, приборы ночного видения и многое другое, о назначении чего Лунд могла только догадываться. Биляль нагнулся, проверяя работу своих людей.

— У вас больше нет вопросов? Я занят.

Лунд приблизилась к нему, указала на его колено под камуфляжной формой. Там растекалось мокрое пятно. Красное.

— У вас кровь идет, — сказала она. — Где вы были вчера вечером?

— Здесь, ясно?

— Пока не очень, — ответила Лунд. — А вот если кто-нибудь подтвердит ваши слова, тогда все будет ясно и понятно.

— Мы улетаем на следующей неделе! — выпалил он. — А вы приходите и тратите наше время!

— Нам понадобится образец вашей крови для анализа, — сказала Лунд. — Вы согласитесь добровольно? Или мы пойдем длинным путем?

Впервые за всю беседу он проявил беспокойство.

— Только с разрешения полковника. И до его возвращения я не скажу больше ни слова.

Странге встал прямо перед ним, посмотрел в темные глаза.

— К полковнику Ярнвигу это не имеет никакого отношения. Речь идет только о вас.

Ей позвонили из Херстедвестера — мужу разрешили встречу с ней и адвокатом.

Они сидели в той же маленькой комнате с узким диваном под смятым покрывалом и слушали, как юрист зачитывал им то, что они и так уже знали: ничего нельзя сделать, пока не пройдет шесть месяцев.

— Делайте то, что вам говорят, — повторял адвокат. — Принимайте лекарства, соблюдайте все предписания.

— Он все так и делал, — сказала Луиза со вздохом.

— Если вчерашний инцидент повторится, то речь будет идти уже о годе или больше.

— Этого не повторится. — Йенс сжал ее ладонь, посмотрел на адвоката. — Обещаю. Я хочу домой. Я сделаю все, что от меня потребуется.

Ей казалось, что адвокату их дело давно наскучило: слишком много хлопот и слишком мало денег.

— Вы не оставите нас на минутку? Нам хотелось бы побыть вдвоем.

Когда он вышел, она повернулась к Йенсу, посмотрела в его ясные, умные глаза:

— Мне так жаль Мюга. Но ты нужен мне сейчас. И Йонасу. Давай не будем забывать…

— Как он?

— Все хорошо. Он снова хотел повидаться с тобой.

Рабен заулыбался. Он почти всегда выглядел как обычный, нормальный человек.

— Мы должны сосредоточиться, Йенс. Для нас самое важное — вытащить тебя отсюда. У нас шесть месяцев, нужно использовать их с толком. Может, поискать другого адвоката?

Он ее уже не слушал, и по его отсутствующему взгляду она поняла, что его мысли где-то далеко.

— Йенс? Мы будем подавать жалобу на Управление тюрем? Что еще можно сделать?

Он пожал плечами:

— Мы можем только ждать, больше ничего. Тофт сказала, мне пора на осмотр.

— Но…

Он смотрел на нее так, будто ему надоел их разговор.

— Луиза, не нам решать, когда я выйду отсюда.

Она с трудом сдерживала подступающее раздражение.

— Ты должен убедить их, что здоров!

— Я стараюсь…

— Недостаточно!

Эти слова причинили ему боль, но ей было почти все равно.

— Я ждала два года! А теперь… столько проблем… В какую школу отдать Йонаса? Где нам жить? Как я буду платить за все? Я не могу…

Он протянул руку, провел пальцами по ее темным волосам. «Даже не заметил, что я сделала прическу», — подумала она.

— Я знаю, что очень вас подвел, — проговорил он. — Я все исправлю. И для тебя, и для Йонаса. Обещаю.

Потом он поцеловал ее, приобняв за шею.

— Меня ждет Тофт с врачами. Надо идти.

— О чем ты? Йенс? Йенс!

Рабен встал, в два шага достиг двери и вышел, не оглядываясь на жену.

До процедурного кабинета в конце тюремного коридора было всего несколько десятков метров. Там находились охранник в синей форме и медбрат. Медбрат нашел фамилию Рабена в списке, поставил галочку, достал из банки две красные капсулы.

Рабен не колебался. Взял и таблетки, и предложенный пластиковый стаканчик с водой. Бросил капсулы в рот, выпил воду.

Охранник повел его обратно в камеру. Скоро надо было идти в лечебный корпус на встречу с Тофт и психиатрами. Но до назначенного часа еще оставалось немного времени.

— Можно принять душ? — спросил он.

— Для снежной королевы стараешься? Напрасно, эта штучка не про тебя — слишком шикарная.

Рабен вздохнул.

— Две минуты, — сказал охранник.

Рабен отсалютовал ему, вошел в камеру, достал сумку с умывальными принадлежностями, отправился в общий душ.

Там было пусто. Он закрыл дверь, подошел к раковине и выплюнул две капсулы, которые держал под языком, тщательно прополоскал рот водой из-под крана.

В двери не было замка. Поэтому он взял из угла швабру, подпер ею ручку, потом включил в ближайшей кабинке воду, чтобы создать какой-то правдоподобный шум, и заодно сунул голову под теплую струю.

Много месяцев назад он спрятал эти инструменты под крышкой сливного отверстия в полу, не зная еще, пригодятся ли они ему когда-нибудь и зачем. Разводной ключ и тяжелый гаечный ключ, унесенные тайком из мастерской. А еще карманный фонарик, который он взял, пока охранник смотрел в другую сторону. Все завернуто в промасленную тряпку, чтобы уберечь от сырости. Рабен опустился на колени и поднял склизкую металлическую крышку. Все было на месте и в хорошем состоянии.

Охранник постучал в дверь, крикнул:

— Рабен?

— Вы сказали — две минуты.

— Заканчивай.

Он метнулся к двери, выдернул швабру. Вовремя — охранник как раз нажимал на ручку с другой стороны. Когда дверь открылась, на пороге стоял Рабен с мокрыми волосами и сумкой с вещами — и инструментами — под мышкой. Охранник буркнул ему, чтобы он надевал куртку, а сам передал по рации, что заключенный Рабен покидает тюремный блок и направляется в психиатрию.

От одного здания до другого было недалеко, особенно если идти напрямую по газону. От одной запертой двери до другой, в тени высоких стен, вдоль электрифицированного ограждения Херстедвестера, под неусыпным взором видеокамер.

Они были так уверены в себе, в своих мерах безопасности, что обычным заключенным — и Рабен считался одним из них — разрешали совершать эту прогулку без сопровождения. Куда им бежать? Как?

— Спасибо, — сказал Рабен охраннику, выпустившему его из тюремного блока.

Дождь был холодным и колючим. Ночь — черной.

«Обычный». В Афгане его так никто не называл. Там он был командиром, человеком, прошедшим спецназовскую подготовку. Он умел быть и охотником, и одиноким волком, когда хотел.

Инструменты теперь лежали у него под курткой. Он вышел в ночь.

Будь она в любом другом месте, Лунд затолкала бы Саида Биляля в машину и отвезла в управление. Но тут не ее территория. Она находилась в расположении воинской части и не очень понимала, где заканчивались ее права. Странге тоже не был уверен в этом.

Иерархия!

Они так и не добились ничего от угрюмого, молчаливого лейтенанта, пока тот не смог доложить о ситуации вышестоящему офицеру. И поэтому через двадцать минут после беседы в гараже Лунд и Странге оказались перед лицом разъяренного майора Согарда.

— Биляль никак не связан с убийством, — заявил майор, пока молодой офицер стоял навытяжку в углу кабинета Ярнвига. — Я уверяю вас…

— Нам не нужна его личная характеристика, — перебил его Странге. — Если он не начнет говорить, мы вынуждены будем допросить его в управлении.

— Мы теряем время… — поддержала его Лунд.

В этот момент в кабинет ворвался Ярнвиг, и был он еще более разъярен, чем Согард.

— Я же говорил вам, — сразу же набросился полковник на полицейских, — что все ваши действия должны быть согласованы со мной или с майором Согардом. Как вы смеете…

— Что вам не нравится? — спросила Лунд. — Два человека убиты. Один из них — ваш солдат. Биляль закупал фундаменталистскую литературу через веб-сайт, который связан с этими убийствами. На его одежде кровь…

— Этому есть объяснение… — начал Ярнвиг.

— Так давайте выслушаем его. Он вроде умеет говорить.

Ярнвиг бросил на нее яростный взгляд. В его мире женщины не часто ему возражали.

— Итак, — продолжала она, — как я поняла, у вас тут свои правила. Он… — она кивком указала на Биляля, — не может отвечать на вопросы без вашего разрешения. Так разрешите, и мы все послушаем.

Он надолго задумался, глядя на подчиненного, замершего в углу по стойке смирно, потом кивнул. Направив взгляд прямо перед собой и не глядя ни на что и ни на кого, Биляль заговорил равнодушной монотонной скороговоркой:

— Капрал Мюг Поульсен находился под моим командованием. Меня беспокоило его состояние, и я отправился в клуб ветеранов, чтобы обсудить с ним его проблемы. — Он глянул на Лунд и Странге. — Там я понял, что кто-то приходил до меня — дверь была раскрыта. Поэтому я вошел без стука. Там было пусто. Потом я увидел его. Он висел головой вниз, и везде была кровь.

— И вы убежали? — спросила Лунд.

— Я услышал, что пришел кто-то еще — это были вы, но я этого не знал.

— А вам не приходило в голову, что нужно позвонить в полицию?

Он посмотрел на Ярнвига.

— Моя первая обязанность — воинская часть и мои люди.

Странге усмехнулся:

— Вот так объяснение.

— Почему вы забеспокоились о Мюге Поульсене? — спросила Лунд. — О его состоянии, как вы сказали?

Биляль опять ответил не сразу, посмотрел на полковника, тот кивнул. Лунд ругнулась вполголоса, не слишком тихо, впрочем.

— У нас имело место серьезное нарушение системы безопасности, — сказал Биляль. — Возможно… — Он запнулся.

— Не вынуждайте меня тащить вас в управление, — пригрозила Лунд.

— Наша служба безопасности обнаружила, что в нашу компьютерную сеть кто-то проник. Выяснилось, что Мюг Поульсен сумел зайти на сервер и скачать секретные данные…

Лунд обернулась к Ярнвигу:

— О чем?

— Он скачал один документ.

— Какой? — крикнула она, не сдержавшись.

— Список солдат нашего контингента в Афганистане. А именно группы, в составе которой он в последний раз ездил в Афганистан. Два года назад.

Лунд сложила руки на груди и посмотрела на Странге, ожидая от него следующего вопроса. Этот человек начинал ей нравиться, но здесь от него толку было пока немного.

— Вероятно, этот список понадобился Поульсену для его клуба, — предположил Биляль.

— А просто попросить он не мог? — вслух удивилась Лунд.

Он уставился в пол.

— Нам потребуется образец вашего ДНК, — сказал Странге. — Если бы эту сказку вы рассказали вчера, мы бы еще могли поверить.

Лунд снова ругнулась и подошла к стене, увешанной фотографиями. Афганистан, догадалась она. Сухая, голая земля и вооруженные мужчины рядом с военными грузовиками.

— Я говорю правду, — сказал Биляль у нее за спиной.

— И я могу поручиться за это, — добавил Ярнвиг.

— Какая неожиданность, — пробормотала Лунд.

Она любила разглядывать фотографии, они, в отличие от людей, не молчат, а рассказывают целые истории, порой сложные и запутанные. На этой стене снимков были десятки, приколотых кнопками, перекрывающих друг друга.

— Вчера, после вашего ухода, Биляль пришел ко мне и обо всем доложил, — отчеканил Ярнвиг. — Я, в свою очередь, связался со службой госбезопасности и ввел их в курс дела. Мои объяснения их полностью удовлетворили. Так что вы не имеете никакого права врываться сюда и угрожать моим людям. Я не…

Лунд отказывалась верить собственным ушам. Она медленно повернулась и посмотрела на трех мужчин — полковника, майора, лейтенанта, на эту классическую триаду власти, у которой не было ни малейшего желания говорить с презренными копами вроде нее и Странге.

— Служба безопасности, — произнесла она медленно, — занимается вопросами безопасности. Мы расследуем убийства. Этот человек…

Странге уже говорил по телефону. Ярнвиг подошел к Лунд:

— Если бы вы выполнили наше требование и обратились ко мне или Согарду, вы бы уже знали об этом. Так что вините себя, а не нас. — Он растянул губы в неприятной улыбке. — Полагаю, вскоре вам это разъяснят. До свидания. Вас проводят.

Трое военных вышли из помещения в строгом иерархическом порядке.

— Что сказал Брикс? — спросила Лунд, как только Странге отнял телефон от уха.

— Особый отдел арестовал трех человек, связанных с Кодмани. Он требует, чтобы мы возвращались. И вообще не понимает, почему мы поехали сюда в первую очередь.

— Вот как?

Ульрик Странге пожал плечами и пошел к двери. Лунд двинулась за ним, но только после того, как сняла со стены заинтересовавший ее снимок и передвинула на его место другой, чтобы закрыть пустоту.

На улице заметно похолодало.

— Я никогда не работал со службой безопасности, — заметил Странге. — С ними всегда так?

— Как? — спросила Лунд, доставая телефон, когда они оказались в стороне от казарм и солдат.

— Как игра в одни ворота.

— Нет, не всегда.

Ей ответил дежурный пост. Она заговорила в телефон:

— Отправьте двух человек в Херстедвестер. — Одновременно она протягивала Странге снимок, взятый из кабинета Ярнвига. — Нижний левый угол, — шепнула она ему.

Машина покрылась белой изморозью. Они находились недалеко от гаража, где работал Биляль. Он как раз вернулся туда и наблюдал за тем, как солдаты собирают миномет.

— Что тут?

«Он не глуп, — думала Лунд, — просто не очень внимательный, как большинство людей».

— Рядом с Мюгом Поульсеном, — подсказала она, указывая пальцем место на фотоснимке. — Это его приятель Йенс Петер Рабен. Тот самый, с которым я сегодня говорила в Херстедвестере.

— Так, и что?

С поста долго не отвечали. Ей оставалось только удивляться.

— Это же Анна Драгсхольм! — воскликнул Странге.

— Вот и мне так показалось. Но Рабен заявил, что никогда ее не видел. Конечно, я ему не поверила… — (Дежурный наконец-то ответил.) — Там есть заключенный Йенс Петер Рабен. Срочно доставьте его в управление. — Она подергала ручку автомобиля — закрыто. — Немедленно, прямо в комнату для допросов! Я уже еду. Странге?

Он все всматривался в фотографию, словно не мог поверить своим глазам.

— Странге! — снова окликнула она его. — Дверь!

— Да-да.

Он достал брелок с ключами, нажал на кнопку, открывая замок, потом вернул ей фотографию. Они сели в машину. Лунд по-прежнему держала трубку возле уха, слушала. Когда разговор наконец закончился, она сделала глубокий вздох и обхватила голову руками. Странге с любопытством наблюдал за этой пантомимой.

— Мы не едем в управление, — сказала Лунд.

— А куда?

— В Херстедвестер. Представляете? Вот так знаменитая тюрьма строгого режима, из которой никто никогда не убегал. — (Он недоуменно смотрел на нее.) — Так вот, Йенс Петер Рабен только что подмочил им репутацию. Он сбежал.

4

Вторник, 15 ноября

19:52

Они добрались до тюрьмы за полчаса. Странге вел аккуратно, даже когда торопился.

Херстедвестер был залит огнями, словно океанский лайнер, плывущий в ночи. Выли сирены, лаяли собаки. Тюремная охрана и полиция прочесывали территорию внутри и снаружи в поисках пропавшего Йенса Петера Рабена.

Лунд разыскала начальника охраны, посмотрела на мониторы систем видеонаблюдения, установленные в его кабинете.

— Он должен был пройти в здание больницы, чтобы встретиться с директором. Обычно мы разрешаем заключенным самостоятельно переходить из корпуса в корпус. Это недалеко. — Он постучал пальцем по экрану. — И абсолютно надежно. У нас ни разу не было побегов.

Лунд только глянула на него.

— Понимаете, Рабен не был обычным солдатом, — добавил он, словно оправдываясь.

— И что в нем такого особенного?

— Сами решайте. Рабен ушел через канализационный люк, снял крышку.

Они снова вышли на улицу. Температура еще упала. И люди, и собаки, бегающие по окрестности, выдыхали облачка белого пара.

— Как далеко он мог уйти, по-вашему? — спросил Странге.

— Он передвигается пешком. Его исчезновение было обнаружено почти сразу же. Никаких следов машины мы не нашли. То есть он где-то совсем рядом.

Трое охранников стояли возле открытого люка, один собирался лезть вниз — не слишком охотно. Лунд всерьез подумывала, не пойти ли вместе с ним. Она нагнулась и взяла разводной ключ, лежащий рядом с люком.

— Инструмент ваш или его?

Ей никто не ответил.

— Я хочу видеть его камеру, — заявила Лунд и зашагала обратно в сторону тюремного блока.

В связи с побегом всех заключенных заперли в их камерах. Они колотили кулаками по дверям и радостно вопили. Наконец-то кто-то вырвался на свободу.

Ее привели в крошечную комнату, которую занимал Рабен. Там оказалось уютнее, чем она могла предположить. Все стены Рабен завесил детскими рисунками — своего сына, догадалась Лунд. Тема рисунков одна — солдаты и война. Человечки в зеленом широко улыбаются, поднимая оружие; темные вертолеты с датским флагом сбрасывают с голубого неба парашютистов; огромный воин в камуфляже закидывает бомбами вопящих врагов в тюрбанах, и весь мир взрывается кровью. Была там и фотография Рабена со светловолосым мальчиком двух-трех лет, который смотрит на него с обожанием. Снято в тюремной комнате для свиданий, отметила про себя Лунд. И еще один снимок Рабена, более ранний — с женой. Она молодая, очень красивая и беззаботная. На оборотной стороне Лунд нашла дату пятилетней давности. Рабен же и тогда казался напряженным, сложным человеком.

Лунд заглянула во все ящики стола, перелистала немногочисленные книжки — три военных триллера в мягких обложках, — стоящие на полке. Раскрыла шкаф. Там, примерно на уровне глаз, с внутренней стороны двери была приколота еще одна фотография, на этот раз черно-белая, сделанная, должно быть, целое десятилетие назад. На ней Рабен и его жена совсем юные, счастливые, ее голова лежит на его плече, он щекой прижимается к ее волосам. От снимка исходило мощное сияние любви. От созерцания и размышлений Лунд отвлек шум — появился Странге.

— Канализацию все еще обыскивают, — сообщил он. — Очевидно, он оказался умнее, чем тут думали.

— Что значит — не был обычным солдатом? — спросила Лунд.

— Я почитал его личное дело. Рабен проходил обучение в спецназовском подразделении.

Спецназовец. Лунд, конечно, слышала этот термин и знала, что он ассоциируется с чем-то героическим и таинственным. Отряды специального назначения… Она никогда не интересовалась этой сферой жизни, просто не видела необходимости.

— И что из того? — спросила она.

— Парней из спецназа можно выбросить в самое гнилое место на планете, и они все равно выберутся оттуда живыми и невредимыми. Это то, чему их учат: выживать в экстремальных условиях, никогда не останавливаться, никогда не сдаваться. Не думаю, что Рабена быстро поймают.

Лунд не могла оторвать глаз от черно-белого снимка. Рабен на нем был таким счастливым, таким молодым. Но вовсе не ангелом.

— Вы были солдатом, Странге?

— Был. Служил по призыву.

— Тоже в спецназе?

Он откинул голову назад и захохотал. Его смех был столь неожиданным и заразительным, что она сама заулыбалась.

— Шутите? Я похож на киногероя? Туда берут только крутых мачо, во мне этого нет, во всяком случае — недостаточно. Даже если бы я хотел, меня бы не взяли, но, к счастью, я не хотел.

Она снова обвела комнатку взглядом.

— И насколько я помню, — добавил Странге, — есть такое правило: если ты имел отношение к спецназу, то потом об этом никому не рассказываешь. То есть Рабен вполне мог быть спецназовцем.

Лунд посмотрела на него выжидательно. Странге понял ее взгляд:

— Да, получается, что и я тоже. Только я не был.

Она снова начала перебирать одежду в шкафу Рабена.

— Что вы ищете?

— Что-нибудь, что расскажет мне о нем и почему он решил сбежать.

— Его прошение об освобождении отклонили.

— Верно. И в один прекрасный день его найдут. И тогда запрячут сюда снова на долгие годы. Умный человек не поступил бы так глупо. Если только его не толкнуло на этот шаг отчаяние.

От рисунков на стене пестрело в глазах. Столько картинок, и все нарисованы одним маленьким мальчиком, его сыном.

— Рабен выбросил почти все вещи, что у него тут были. Почему?

— Нас звал Брикс.

— Вы не в курсе, директор больницы здесь?

— Здесь. Но Бриксу нужен наш рапорт. Особый отдел арестовал трех…

— Бриксу придется подождать.

Медицинская карточка на Йенса Петера Рабена оказалась неожиданно тощей для осужденного на бессрочный срок.

— Он надеялся получить условное освобождение, но управление тюрем отказало ему, — сказала директор Тофт. — Полагаю, это и стало причиной рецидива.

— Рецидива чего? — хотела знать Лунд.

— Посттравматического стресса. Как я уже говорила, в Афганистане с ним произошел инцидент, что, к сожалению, не редкость. Но случай Рабена особенно тяжелый. У него бывают припадки ярости, он подвержен наваждениям…

— Что за инцидент?

Тофт качнула белокурой головой:

— Существуют определенные правила…

— Вы только что сообщили мне, что на свободе оказался крайне опасный человек. Вероятно, он направляется в Копенгаген. Если вы скроете от нас что-либо…

Тофт понимала, что перевес не на ее стороне.

— Хорошо. Несколько его товарищей погибли в Гильменде. Он считал себя ответственным за их смерть. С одной стороны, его амнезия помогла — уберегла от тяжелых воспоминаний. Но с другой стороны, она усугубила его положение.

— Каким образом? — спросил Странге.

— Поскольку он не знает или не помнит, что случилось на самом деле, его мозг порождает фантазии, чтобы заполнить вакуум. Иногда он думает, что люди вокруг него — те же заключенные — его солдаты. Мертвые. Он кричит на них, набрасывается с кулаками, если у него есть такая возможность. Я же рассказывала: перед тем как его поместили сюда, он взял в заложники совершенно незнакомого человека, чуть не убил его. Мне казалось, что мы миновали эту фазу…

Лунд придвинула к ней фотоснимок.

— Расскажите мне о Мюге Поульсене.

Тофт кивнула:

— Рабен хотел позвонить ему, очень настаивал. Говорил, что беспокоится о товарище.

— Что его беспокоило?

Она нахмурилась, припоминая:

— Кажется, он думал, что Поульсен может причинить себе вред.

— Вам не показалось это важным поводом для звонка?

Тофт скривила губы:

— Рабен страдает бредовым расстройством. Если бы я верила всему, что он говорит, я бы помешалась, как и он.

— А эта женщина? — Лунд положила перед ней другую фотографию. — Анна Драгсхольм, юрист. Она консультировала военных.

Тофт покачала головой:

— Рабен уже много месяцев не вспоминает о войне. Его волновало только будущее и его семья.

— Он не мог встречаться с этой женщиной?

— Не думаю. Все свидания, звонки и прочие контакты я проверяю лично. А почему вы спрашиваете? Послушайте, мне жаль, что он сбежал. Но за этим ничего нет. Человек, сбежавший отсюда… — Она стала почти привлекательной благодаря выражению растерянности, возникшему на ее холодном лице. — Я ошиблась, думая, что он идет на поправку. Вам, наверное, следует взглянуть на одну запись.

Она прошла к большому сейфу, достала оттуда диск, вставила его в ноутбук.

— Вот каким он был, когда только поступил к нам. Три недели пришлось держать его в одиночке, прежде чем мы смогли приступить к лечению.

Лунд и Странге обошли стол и встали за ее спиной. Человек на мониторе не был похож на человека, с которым Лунд вчера разговаривала. Он был худ, с густой бородой и грязными взлохмаченными волосами. Одетый в футболку и трикотажные спортивные брюки, он изрыгал проклятия, исступленно вопил. Правая рука у него была в гипсе, но, невзирая на это, он колотил кулаками в стены до крови. Потом он подхватил стул — единственный предмет мебели в голом помещении — и стал швырять его, целясь в объектив видеокамеры.

— Большинство пациентов даже не догадываются, что там могут быть камеры, — сказала Тофт. — Предполагается, что они скрытые. Рабен же…

Видеозапись закончилась. Она опустила крышку ноутбука.

— Порой мне казалось, что он видит насквозь. В том числе и меня. Если кто и мог сбежать отсюда, то только он.

К девяти часам они вновь вышли на улицу. Вокруг тюрьмы по-прежнему суетились люди и сновали собаки.

— Все вокруг должно быть осмотрено, — распорядилась Лунд. — Пошлите людей к его семье и всем его друзьям и знакомым. Всех держать под наблюдением. Он сбежал, потому что хочет с кем-то поговорить.

— Он сбежавший заключенный, а не подозреваемый, — сказал Странге. — Давайте не усложнять ситуацию.

— Послушайте…

— Нет, Лунд, теперь вы послушайте. Рабен был сфотографирован с обеими жертвами, но к их убийствам он никак не может иметь отношения. Он сидел здесь под замком, когда все случилось. Он не мог…

— Ему что-то известно. Сначала он лжет мне про Анну Драгсхольм, а потом бежит отсюда.

Он приблизился к машине, демонстративно распахнул переднюю пассажирскую дверцу.

— Мы не нашли в записях Херстедвестера о его звонках и посетителях ничего мало-мальски подозрительного. А Брикс говорит, что у них появилось что-то новое на Кодмани. Просто сядьте в машину, а?

Она стояла на дорожке, тяжело дыша от возмущения.

— Рабен мог убежать отсюда в любой момент. Ему это раз плюнуть. Он же был спецназовцем, помните?

Странге в отчаянии закрыл глаза:

— И зачем я вам об этом рассказал!

— Он мог бы оказаться на свободе, когда захотел. Почему же именно сейчас? Вы хотя бы теоретически допускаете, что над этим стоит задуматься? Я пытаюсь помочь вам.

— Помочь мне? — На его обычно невозмутимом лице отразилось удивление. — Я свое звание не просто так получил, Лунд, и тоже кое-что понимаю в сыскном деле.

Она протянула руку:

— Дайте мне ключи. Я поведу.

— Это моя машина…

Она подошла и встала рядом с ним с протянутой рукой, словно мать, требующая что-то от непослушного ребенка.

— Дайте мне ключи.

Он сунул руки в карманы и нахохлился.

— Мы можем стоять так хоть всю ночь, — сказала Лунд. И, не дождавшись реакции, повторила: — Всю ночь. Обещаю…

— Проклятье, — буркнул он, потом обогнул машину и забрался на пассажирское сиденье.

Потребовалось шесть телефонных звонков, прежде чем Луиза Рабен нашла адвоката, согласного выслушать ее. Большинство сразу же заявляли, что не берутся вести безнадежные дела. Этот, по крайней мере, говорил с ней.

— У него не было раньше судимостей, — убеждала она его.

— Хорошо, мне нужно подумать, — сказал мужчина на другом конце провода.

— Он хороший муж. Любящий отец. С ним ужасно обошлись. Я не знаю…

— Я сказал, что подумаю. Позвоните мне в понедельник…

— Я могу позвонить завтра.

— На этой неделе я буду занят. А вы пока соберите мне документы по делу. Мы все обсудим в понедельник. Обычно я не беру дела военных, потому что не поддерживаю войну, особенно нашу войну в Афганистане.

В другое время она бы набросилась на него, стала бы спорить. Не Йенс начал эту войну. Он был солдатом и пошел туда, куда его послали. Но сейчас…

— Йенс тоже не одобрял ее.

На этой хрупкой лжи и закончился их разговор. Она зажмурилась, произнесла краткую молитву.

Когда она открыла глаза, то увидела в дверях отца.

— Папа. — Она подбежала к нему. — Кажется, я нашла нам нового адвоката. На этот раз хорошего. У нас есть основания для апелляции.

Он был сам не свой.

— Я обещала ему подготовить все документы.

— Луиза… тут к нам пришли.

Позади него действительно стояли два человека в синей форме. Она, будучи женой военного, чуяла плохие новости за версту, читала их в глазах.

— Что? — выдохнула она.

Потом, сидя за кухонным столом, она слушала. Говорил один коп из двоих.

— Он спланировал побег заблаговременно, — закончил он.

— Когда он исчез? — спросил ее отец.

Человек в форме кивнул в ее сторону:

— Сразу после свидания с вашей дочерью.

Все трое мужчин уставились на нее.

— Я не знала. Это правда.

— Луиза…

Она вскочила, встала у раковины, глядя в черную ночь за окном и не видя ничего из-за слез, заливающих глаза.

— Папа! Ты мне не веришь?

— Снаружи его никто не ждал, — добавил коп. — Мы не считаем, что ему кто-то помогал. Но если у вас есть какие-то предположения, куда он мог направиться, вам следует рассказать нам. Он опасен…

— Нет, не опасен! — воскликнула она, оборачиваясь к ним. — В этом-то все и дело. Если бы его выпустили, если бы он был со мной и Йонасом…

— Ваш муж — сбежавший преступник, — сказал полицейский. — Мы считаем его опасным для общества и себя самого. Если вы знаете, где он может быть…

— Она не знает, — перебил Ярнвиг. — В последнее время им не разрешали часто встречаться. Когда же ее пустили к нему, он не был… разговорчив.

Луиза Рабен утерла глаза.

— Нам нужен список его друзей, знакомых, излюбленных мест…

— Я поговорю с дочерью, будем на связи.

Человек в синей форме поднялся и встал возле нее.

— Если вы скрываете что-либо, то нарушаете тем самым закон, за что вам также может грозить тюрьма.

— Она ничего не знает! — рявкнул полковник. — Всё, уходите. Разве вы не видите, в каком она состоянии? Мы-то думали, что Йенс вот-вот вернется домой.

Второй коп, тот, что молчал все время, тоже поднялся на ноги.

— Мы вернемся через час за списком, — сказал он. — Если он не будет готов, мы подождем здесь.

Затем они ушли.

Немытая посуда в раковине. Куча стирки в ванной. Да еще Йонас сломал свой контейнер для завтрака, и ей никак не удавалось починить его.

— Тебе помочь? — спросил ее отец.

— Не надо.

Она снова села за стол, ожесточенно сражаясь с пластмассовыми креплениями.

— Все это неправда.

— Луиза…

— Он сказал, что согласился на лечение. Он хотел только одного — вернуться домой.

Ярнвиг забрал у нее контейнер, одним щелчком поставил крышку на место. А Луиза все никак не могла осознать услышанное.

— Должна быть какая-то причина. Йенс не сбежал бы просто так…

Он взял ее руку в свои.

— Но он сбежал.

Яркая вспышка гнева.

— Что, просто так? Без причины? Как мама? Разве не это ты мне внушал? И это тоже было неправдой, я знаю.

Ему очень не нравилось, когда ему возражали.

— Нет. Она ушла из-за меня. Она ненавидела… — Он махнул рукой в сторону окна. — Ненавидела все это. Гарнизонную жизнь. И наверное, возненавидела и меня, как часть этой жизни.

— У нее были причины.

— Это были ее причины, не мои. Я их никогда не мог понять. Да, она оставила меня, Бог ей судья. Но тебя? Как она могла уйти от тебя? Я так и не…

Он замолчал, глядя в пол. Луиза обернулась, заслышав легкие шаги. Из спальни вышел Йонас. Мальчик был напуган, чуть не плакал.

— Мама! — произнес он тонким голосом. — Что случилось?

Луиза бросилась к сыну, подхватила маленькое тельце на руки, обняла его, прижалась лицом к мягкой теплой щеке.

— Все хорошо, малыш, — шепнула она. — Ничего не случилось.

— Я слышал. Они говорили…

— Ничего, — приговаривала она и обнимала так крепко, что больше он ничего не мог сказать.

Студеная сырая ночь. Иней на земле, на деревьях в этом глухом углу на окраине Копенгагена.

Йенс Петер Рабен наконец-то был свободен.

На поверхность он выбрался возле какого-то завода по переработке отходов. Там проник в помещения для персонала, стащил чистую одежду — джинсы, свитер, куртку защитного цвета с капюшоном, а потом выбежал наружу, обтерся ледяным инеем, собранным с веток, чтобы избавиться от вони канализационных стоков, и переоделся.

На заводе в этот час никого не было, поэтому ему не удалось найти ни машины, ни хотя бы велосипеда. Пришлось отправиться по грунтовке, ведущей от завода через лес, пешком. Двадцать минут быстрого шага, и он оказался на оживленной трассе, заполненной грузовиками и легковушками.

Вскоре с неба посыпалась ледяная крошка. Через два часа после побега из Херстедвестера он вышел на бензозаправку, окруженную лесом.

Он остановился под елями на краю леса и постарался составить в голове план действий.

В поездках в горячие точки многое из того, чему их учили, не пригодилось. В Дании им часто устраивали учебные заброски в леса, очень похожие на этот. Задача таких вылазок: оставаясь незамеченным, преодолеть десятки или сотни километров без денег, без транспорта и достичь указанной точки, выполнив попутно какое-нибудь задание.

У него все получалось тогда, и сейчас он тоже не собирался проигрывать. Только раньше эти тренировочные вылазки организовывала армия, а теперь ему самостоятельно приходилось выполнять миссию, суть которой ему лишь предстояло узнать.

Даже в Афганистане, когда изредка выпадали одиночные задания, он никогда не оставался без поддержки. Армия всегда с тобой, нашептывает на ухо греющие душу обещания. Но не здесь, возле этой пустынной заправки где-то на окраине Копенгагена.

Рабен определил местонахождение камер видеонаблюдения, надвинул капюшон как можно ниже и пошел к туалетам. Там он выпил воды и, закрыв дверь на защелку, сделал то, о чем просило его тело: разделся и помылся. Потом принюхался и попытался уверить себя, что наконец-то избавился от запаха канализации.

Подъехала машина — черный длинный «вольво-универсал». Рабен встал так, чтобы наблюдать, оставаясь невидимым. Из автомобиля вышел мужчина примерно его лет с двумя мальчиками, и они все вместе направились к маленькому магазинчику.

Пора проверить машину. Рабен подобрался достаточно близко, чтобы увидеть в замке зажигания ключи. Он уже был готов забраться внутрь, когда услышал голоса детей. Они возвращались, довольные выпрошенными у отца сладостями.

Рабен подхватил стоящее рядом ведро со щеткой и начал протирать лобовое стекло, тщательно отмывая каждое пятнышко.

Подошел водитель, смерил Рабена хмурым взглядом. Дети, усевшись на заднее сиденье, тоже поглядывали на него с неприязнью.

— Вот вам, — сказал мужчина и протянул ему монетку в двадцать крон.

Рабен взял деньги. Если бы не дети, он бы с легкостью завладел ключами.

— Мне очень нужно попасть в город, — попросил он.

— Я туда не еду.

— Можно мне все-таки поехать с вами? Если бы я добрался до станции…

— Нет.

Голова мужчины была опущена, глаза смотрели в землю. Рабен уже сталкивался с таким поведением — так же вели себя работодатели после того, как его выгнали из армии и ему пришлось искать работу. Их лица словно говорили: «Я знаю, что ты существуешь, но предпочел бы никогда этого не знать. Твои проблемы — это твои проблемы, и мне нет до них дела».

Возле колонок остановилась еще одна машина, за рулем была женщина. Она быстро заправила машину, вернулась обратно. Рабен шагнул к ней и попросил подвезти его.

— Вы не беспокойтесь, я не доставлю хлопот, мне надо…

Женщина испугалась. Ни слова не сказав, она прыгнула за руль, завела двигатель и умчалась.

Рабен оглянулся. Он стоял на открытом месте. Говоря с водителями, он откинул капюшон, и теперь его лицо фиксировалось как минимум двумя видеокамерами. За стеклом магазина кассир говорил по телефону.

Копам не понадобится много времени. Все, чему его учили, оказалось напрасным.

Он вошел внутрь, забрал из рук парня мобильник, положил в карман.

— Давай сюда всю наличку, — приказал Рабен. — Ничего плохого я тебе не сделаю.

Ему было не больше девятнадцати. Когда-нибудь и Йонас станет таким же.

— Пожалуйста, малыш. Не делай глупостей. Просто отдай мне деньги.

— Тут совсем немного. Все расплачиваются картами.

Он открыл кассу. Рабен выхватил несколько купюр.

— И ключи от твоей машины.

— У меня нет…

— Мы посреди леса. Не пешком же ты сюда пришел.

— Меня папа привозит, — прохныкал паренек.

Рабен возненавидел бы себя, но у него не было на это времени.

— Мне нужно выбраться отсюда.

Парень протянул руку куда-то под прилавок. Рабен не успел его остановить. К своему облегчению, он увидел, что в руке парня всего лишь ключ на кожаном брелоке.

— Хозяин держит на заднем дворе развалюху на всякий случай. Берите…

От стыда Рабен не мог пошевелиться.

— Вам лучше уехать, — сказал парень.

— Прости меня, — вздохнул Рабен.

Выйдя на улицу, он нашел за магазинчиком старый помятый «форд», завел его с третьей попытки. Стрелка датчика топлива нехотя поднялась до середины. Рабен развернул машину и медленно, аккуратно поехал в сторону Копенгагена.

У него теперь есть телефон и несколько сот крон. Ехать на этой машине можно будет минут тридцать, дольше было бы слишком опасно. Если в ходе учебной заброски он ограбил бы кого-то ради выполнения задания, то это могли счесть за обман. И сейчас, в реальной жизни, он тоже чувствовал себя подлецом.

Бук стоял в кабинете Грю-Эриксена и смотрел на экран телевизора. Главной новостью был вероятный провал антитеррористического законопроекта. И нового министра юстиции.

— Только что назначенный министром юстиции Томас Бук не преуспел в своих попытках создать альянс в поддержку комплекса мер, который, по словам премьер-министра, имеет жизненно важное значение для национальной безопасности.

— Ха! — Бук шумно выдохнул и засмеялся.

— Оппозиция обвиняет правительство в сокрытии ключевой информации, имеющей отношение к двум убийствам, предположительно совершенным террористами.

На экране появилась Биргитта Аггер с выражением праведного гнева на лице.

— В своем письме служба безопасности однозначно предупреждала Министерство юстиции о связи преступлений с террористами. Правительство ничего не предприняло, — провозгласила она.

— Да не знал я о том письме! — воскликнул Бук. — Я же говорил ей…

На манеже за окнами лежал иней, он покрывал и великолепные серые здания на острове Слотсхольмен. Бука опять привела сюда Карина, но он уже понемногу начинал ориентироваться в лабиринте коридоров, соединяющих его кабинет с фолькетингом и дворцом Кристиансборг. Возможно, в следующий раз…

— Как так вышло, что вы не видели письма? — спросил премьер-министр, в большей степени удивленный, чем разочарованный.

— Монберг изъял его из папки, а также кое-какие другие материалы, судя по всему. Биргитта Аггер прекрасно осведомлена, что я никогда его не видел.

Грю-Эриксен опустился в свое кожаное кресло, кивнул Буку на место напротив. Голубая рубашка без единой морщинки, элегантный галстук цвета красного вина, идеальная стрижка, волосок к волоску… Бук знал, что таким политиком ему никогда не стать.

— Но зачем Монбергу это понадобилось?

— Это было еще до его болезни. Мы не знаем.

Премьер-министр выглядел озадаченным.

— Случай совершенно необычный. И против правил…

— Он вам ничего не говорил?

— В моем присутствии Монберг ни разу не упоминал это дело. И с чего вы решили, что он должен был?

Бук смутился. Все-таки Краббе был прав: ему не хватало политического опыта, он часто попадал впросак.

— Я только предположил…

— Никогда ничего не предполагайте, — сказал Грю-Эриксен со снисходительной улыбкой. — Я знаю, все думают, будто я здесь самый главный. На самом деле я всего лишь лицо на упаковке. Конкретными делами занимаются министры вроде вас. Если бы я узнал, что мы имеем дело с терроризмом, я бы немедленно созвал совещание и проинформировал оппозиционные партии о ситуации. Это их право и наша обязанность. Нам придется извиниться перед ними сейчас…

— Конечно, — согласился Бук.

Грю-Эриксен нахмурился.

— Я ни на секунду не поверил, будто их волнует национальная безопасность, — проговорил он. — Все это политика. Аггер хочет очернить нас любым способом. — Грю-Эриксен встал и надел пиджак. — Вам необходимо исправить причиненный ею вред, Томас. Погасите шумиху. Договоритесь с Краббе. И тогда мы разберемся с Аггер позднее.

— Конечно. — Бук понятия не имел, как выполнить эти задания. — Очень жаль, что Монберг так и не пришел в сознание. Было бы проще, если бы мы знали его мотивы.

Грю-Эриксен покачал седой головой:

— Не надо впутывать сюда Монберга. Он все еще в коме. А вот с Краббе нужно работать. Ускорьте расследование убийств. После этого никто не станет слушать нытье Биргитты Аггер. — Грю-Эриксен глянул на часы. — Мне пора идти. — Он подошел к Буку и тепло пожал ему руку. — Сожалею, что вам пришлось испытать крещение огнем. Вы, разумеется, и представить не могли, на что соглашаетесь, принимая мое предложение. Уверяю вас, для меня это тоже полная неожиданность.

Снаружи, в широком холодном коридоре, он вызвал Карину, чтобы она проводила его обратно. Пока он дожидался ее, зазвонил телефон. Бук взглянул на номер и почувствовал, как сжалось сердце. Жена.

— Девочки уже спят? — спросил Бук.

Из телефонного динамика полился поток жалоб — Мария говорила о назойливой охране вокруг дома, о том, что он не позвонил, как обещал…

— Прости, что я не успел пожелать им спокойной ночи. Срочные дела. Это же Слотсхольмен. Политика. Работа.

И вопрос, которого он боялся.

— Я не знаю, когда смогу приехать. У нас тут проблемы. Возможно, настоящий кризис. Не знаю, Мария…

К его удивлению, она предложила приехать в Копенгаген и побыть с ним некоторое время. Он подумал об этом, но недолго. У него все равно не найдется времени видеться с ней. И все будет только хуже.

— Давай обсудим это в другой раз, — сказал он и тут же почувствовал укол совести: это был ответ политика, а не мужа, и сорвался он с языка слишком уж легко.

Брикс шагал по коридору с коробкой документов под мышкой, слушая, что говорит ему Лунд. Особого интереса он не выказывал.

— Рабен отрицал свое знакомство с Анной Драгсхольм. — Она показала ему снимок, унесенный из кабинета полковника Ярнвига. — Но мы нашли вот это.

Под обычным темно-серым костюмом шефа виднелась простоватая, почти домашняя рубашка — как будто его упорядоченный образ жизни был нарушен.

— Рабен проходил подготовку в войсках специального назначения. Два года назад он в составе контингента «Эгир» был в Афганистане. — Она указала на снимок. — Вот это Рабен. Это Мюг Поульсен. А рядом с ними — Анна Драгсхольм.

— Ну и что? — произнес Брикс. — Где тут связь с Мусульманской лигой?

— Кто-то зашел на сервер воинской части под паролем Мюга Поульсена и скачал список личного состава «Эгира».

Брикс вошел в кабинет сбоку от основного помещения. Там уже ждал Странге.

— Нужно искать Рабена, — убеждала Брикса Лунд. — Он знает, что все это значит.

Молчание.

— Меня вообще кто-нибудь слушает? — спросила она.

Брикс достал из коробки лист бумаги и передал его Странге.

— Служба безопасности арестовала трех подозреваемых, связанных с Кодмани, — сказал Брикс.

— Рабен… — принялась за свое Лунд.

— Забудьте вы хоть на минуту об этом Рабене. При обыске служба безопасности обнаружила в доме Кодмани ключ от абонентского ящика в почтовом отделении в Вестербро. Ящик зарегистрирован на его имя. — Шеф вынул из коробки пластиковый пакет для вещественных доказательств, в котором лежали серебряные армейские жетоны с крестиками вместо личных номеров. — Думаю, содержимое говорит само за себя. Вряд ли нам следует беспокоиться о беглых солдатах.

Вошел Эрик Кёниг. Он был в синем костюме, с плащом в руке. Кёниг пожал Бриксу руку, назвал его Леннартом и даже скупо улыбнулся.

— Предъявите это Кодмани, — сказал Брикс, обращаясь к Лунд и Странге. — А там посмотрим.

Вместе с шефом службы безопасности он остался в кабинете, чтобы наблюдать за допросом через одностороннее стекло. Лунд и Странге перешли в соседнее помещение, где за столом уже сидел Кодмани в тюремной робе, с бесстрастным лицом в обрамлении ухоженной бороды.

— Вы сочувствуете движению Талибан, — заявил Странге, нацелив на него ручку.

— Афганский народ имеет право защищаться от иностранных агрессоров. Вы бы на нашем месте поступили точно так же. — Кодмани злорадно усмехнулся. — Правда, с нацистами вы долго соображали что к чему.

Брикс следил за реакцией своих сотрудников, знал, что Кёниг тоже ее отметит.

Странге сжал челюсти, борясь с гневом. Лунд сложила руки на груди и не говорила ни слова.

— По-вашему, это нормально — убивать датских солдат? — спросил Странге.

— А чего вы ожидали? Вы же воюете. И тоже нас убиваете. Убиваете женщин и детей…

Странге открыл коробку с документами, достал пакет с уликами.

— Поэтому вы коллекционируете армейские жетоны?

— Что?

— Вы слышали. Их нашли в вашем абонентском ящике на почте в Вестербро.

Кодмани посмотрел на жетоны и помотал головой.

Кёниг за стеклом вполголоса заметил:

— Этот ваш человек неплохо держится. А вот дамочка, похоже, проглотила язык.

— Дайте ей время, — отозвался Брикс.

Странге продолжал давить на Кодмани:

— Этот ящик вы арендовали месяц назад. — Он поднял над столом пакет. — Точно такие же поддельные жетоны были найдены рядом с убитыми.

Человеку в синей тюремной робе впервые стало не по себе.

— Я никогда не видел этих штук.

— Тогда как они здесь оказались? — спросил Странге.

— Не знаю…

— Для чего вам понадобился абонентский ящик? — спросила Лунд. — Свои листовки вы держали дома, переписывались по электронной почте…

Кодмани молчал.

Странге разложил на столе несколько фотографий.

— Посмотрите на то, что вы совершили. Только не пытайтесь отрицать. Я хочу знать, кому вы приказали убить этих людей.

— Я никому ничего не приказывал!

— Смотрите сюда! Не отворачивайтесь!

Это были фотографии жертв: тело Анны Драгсхольм, привязанное к столбу в парке Минделунден; Мюг Поульсен, висящий вниз головой в клубе ветеранов.

Кодмани нервно моргал, глотая слюну.

— Это Единоверец попросил меня арендовать ящик, — сказал он. — Сам я никогда им не пользовался. Только он…

— Вранье! — рявкнул Странге. — Вы занимались вербовкой, подбирали людей. Я хочу знать, кого именно.

Лунд придвинулась к столу. Казалось, что она очень недовольна, и не Кодмани был тому причиной.

— Зачем вам понадобился абонентский почтовый ящик? — повторила свой вопрос Лунд.

Но Странге уже было не остановить.

— Вы приезжаете сюда, живете на всем готовом и нас же обвиняете в несправедливости. А потом еще нанимаете головорезов, чтобы они сделали за вас грязную работу…

— На каком языке писал вам Единоверец? — спросила Лунд.

— Говорите, черт побери! — крикнул Странге.

Кодмани ссутулился на стуле, напуганный и сбитый с толку.

— Интересная у вас методика ведения допроса, Леннарт, — проговорил Эрик Кёниг. — Это дело государственной важности, мы на виду у всей страны. Если оно будет провалено, кому-то придется отвечать, но не мне.

Лунд впилась в Кодмани взглядом:

— Он писал по-датски? По-английски? По-арабски?

Странге продолжал свои обвинительные речи.

— Да заткнитесь вы хоть на минуту! — прикрикнула на него Лунд. — Что писал вам Единоверец, Кодмани? Что-нибудь про Рабена?

Когда прозвучало это имя, Брикс глянул на Кёнига и заметил, что тот нахмурился.

— Он упоминал человека по имени Йенс Петер Рабен? Из контингента «Эгир»? — спрашивала Лунд. — Это важно. Если вы хотите, чтобы мы вам поверили…

Кодмани только плотнее обхватил себя руками.

— Я больше не буду отвечать на ваши вопросы.

— Вы еще ни на один не ответили, — сказала Лунд. — Кто такой Единоверец? Что вам известно…

Кёниг положил руку Бриксу на плечо:

— По-моему, будет разумнее, если в дальнейшем допросы мы будем проводить своими силами…

Брикс вышел, открыл дверь в комнату для допросов, дождался, когда Лунд заметит его и замолчит. Коротким кивком дал ей понять, что допрос закончен.

Вместе с Кёнигом они отошли в тихое место — округлый вестибюль в лабиринте коридоров из черного мрамора, которые пронизывали здание Управления полиции.

— Кодмани и трех человек, которых вы нашли, мы будем пока держать у себя.

— Я имел в виду только допросы. Мы не можем…

— Это расследование убийства. Уверен, у вас есть чем заняться.

Кёниг надел плащ, взглянул на него.

— Помните о том, что я сказал. Дела, подобные этому, как создают карьеры, так и разрушают их. Будьте осторожны, выбирая себе помощников.

— Лунд здесь временно. Раньше она работала у нас…

— Спасибо, — прервал его объяснения Кёниг. — Я знаю, кто такая Лунд. Личность известная. — Он тщательно одернул рукава плаща и убедился, что манжеты белоснежной рубашки выглядывают из-под них ровно настолько, насколько следует. — Я не буду вмешиваться в расследование. Пока. Но ее выгнали из полиции не просто так. — Он похлопал Брикса по плечу. — Вы крупно рискуете. Надеюсь, она того стоит.

Лунд оставалась в тени, прислушиваясь к тихому разговору двух мужчин за углом. Брикс не сомневался, что она не упустила бы возможности быть в курсе их беседы, потому и отвел шефа службы безопасности подальше. Управление полиции было словно специально построено для конспирации. Один раз Лунд уже пала жертвой этой игры и, похоже, так и не научилась в нее играть.

Она вернулась в комнату для допросов, где еще сидел Странге. Он не сказал ей ни слова и старался даже не смотреть на нее, с преувеличенным интересом перелистывая свой блокнот.

Вернулся Брикс.

— Прошу прощения, — сказала Лунд. — Я не хотела помешать. Просто мне кажется…

— Я хочу поговорить с Лунд с глазу на глаз, — проговорил Брикс.

Странге поднялся из-за стола, взял свой блокнот, ручку. В дверях остановился, оглянулся на высокого человека в костюме.

— Хочу, чтобы вы знали: тут я на стороне Лунд, — сказал Странге. — Не представляю, как можно было подложить Кодмани жетоны, но… — Он понимал, что Брикс вовсе не желает это выслушивать, но остановиться не мог. — Если бы не она, мы бы не продвинулись так далеко. И раз она так хочет добраться до этого Рабена, то, может, нам стоит им заняться.

Только после этого он вышел.

В комнате воцарилось молчание. Это редко обещало хорошие новости.

— Я уже извинилась.

— Я слышал.

— Если хотите, я вернусь в Гедсер…

— Я сам скажу вам, когда возвращаться, Лунд. А пока попрошу вас держать свой характер в узде. — Он выдержал еще одну многозначительную паузу. — Особенно когда на вас смотрит глава службы безопасности.

Вернувшись за стол, который она делила со Странге, Лунд снова засела за материалы, полученные при осмотре воинской части, и донесения от службы безопасности. Странге тем временем пытался разузнать последние новости о Йенсе Петере Рабене.

— Рабен ограбил автозаправку недалеко от Херстедвестера, — сообщил Странге, поговорив по телефону. — Украл машину. Сейчас он уже может быть где угодно.

— Этого следовало ожидать от спецназовца.

— Я говорил, что он обучался в спецназе, но одним из них не был. Если бы был… — Странге ткнул пальцем в список контингента «Эгир», — тогда его имя здесь бы не упоминалось. И Ярнвиг не имел бы над ним никакой власти.

— Так, а что с его друзьями?

— Только Мюг Поульсен и адвокат, от услуг которого они недавно отказались. Самое время для одной из ваших блестящих идей.

— Можно расспросить о нем кого-нибудь из «Эгира». И о жертвах заодно.

Он посмотрел на стол, заваленный бумагами.

— Пять сотен имен, если не больше. Можем начать завтра с казарм.

— Я продолжу с Рабеном, — предложила Лунд. — А вы попытайтесь выжать что-нибудь из вояк.

— Конечно.

Он стал собираться, снял с вешалки ветровку и шарф.

— И спасибо, — проговорила Лунд. — Спасибо за…

Благодарить всегда было непросто для нее.

— За что?

— За поддержку.

Он удивился:

— Мы же партнеры! И должны быть заодно.

— Точно.

Быстрая улыбка осветила его лицо.

— И, кроме того, вас ведь все равно было не остановить?

— Это плохо?

— Нет. — Он смутился на секунду. — Мне жаль, что нам пришлось познакомиться при таких обстоятельствах.

Замечание было неожиданным.

— А при каких… было бы лучше? — спросила Лунд.

— Ну, не знаю. Может… — Его осенила идея. — Может, наблюдая за птицами?

Она невольно рассмеялась.

В этот момент его окликнул кто-то из коллег:

— Странге, тебя ждут!

— Извините, — сказал он, — мне пора. До завтра. Если найдете что-то важное, звоните.

Лунд не смотрела, как он уходит, потому что сразу же углубилась в бумаги. Ее мысли были заняты работой, а не Ульриком Странге, более-менее способным полицейским с приятной, теплой улыбкой.

По чистой случайности она встала, чтобы взять куртку, и взгляд ее упал в коридор. И как раз в этот момент она увидела, как Странге обнимает за плечи какую-то белокурую женщину, которая стояла спиной к стеклянной перегородке. Потом он быстро чмокнул ее в щеку, и они ушли.

В кабинет вошел молоденький полицейский с фотографиями в руках. Рабен на автозаправке, умоляет водителей подбросить его.

— Свидетели сообщили, что он хотел попасть в город, — рассказывал ей оперативник. — Машину мы нашли, она была брошена в парке Энгхавен.

Она невольно вздрогнула. Всего в двух кварталах от этого парка преступник захватил Нанну Бирк-Ларсен, жертву из ее последнего дела.

— Значит, он здесь, — произнесла она.

— Где-то рядом, — согласился молодой коп.

Новомодные рестораны и секс-шопы, грязные улицы и угрюмая круглосуточная суета окрестных мясокомбинатов. Вестербро был многолюдным ближним пригородом с оживленными светлыми улицами, семейными анклавами и небольшими иммигрантскими сообществами. Настоящий людской улей, в котором нетрудно затеряться при необходимости. Рабен прекрасно здесь ориентировался с юных лет, хотя жил в другом месте, да и друзей у него здесь не было. Это играло ему на руку, потому что полиции точно не придет в голову искать его в этом районе.

Готическая кирпичная церковь с колокольней стояла недалеко от промышленных корпусов мясокомбината. По ночам верхние этажи некоторых из этих зданий сдавались дискотекам и клубам. Он читал об этом в газетах, но сам никогда не испытывал желания сходить туда, да и средств у обычного военнослужащего с семьей для таких развлечений не было.

Прячась под капюшоном, он отыскал боковую дверь и вошел в церковь.

Знакомый старый запах — мастики и сырости. Тот же стылый воздух. Возле алтаря стоял человек и расставлял цветы в вазах. Рабен замер на пороге, стянул с головы капюшон. Он узнал эту крупную фигуру.

— Мы закрыты, — произнес Гуннар Торпе тем же сильным музыкальным голосом, который Рабен когда-то слышал каждое воскресенье — почти без исключения.

Пастырь, так они его называли. Рабен никогда не считал, что духовные лица нужны на войне. Но этот, по крайней мере, при необходимости мог пойти в бой.

— Приходите завтра, — сказал Торпе, глядя на распятие у себя над головой.

Изнутри церковь казалась еще больше, чем снаружи. Белые стены, живописные полотна, серебряные канделябры, лампы. Совсем не то, что пыльные палатки в Гильменде, где Торпе читал свои проповеди. Рабен закрыл за собой дверь.

Человек в строгом облачении священнослужителя обернулся и внимательно посмотрел на настойчивого посетителя.

— Я сказал завтра!

Фигура в неряшливой одежде приблизилась и встала в пятне неяркого света над главным нефом. Торпе застыл под расписанной статуей Христа, словно увидел труп, восставший из могилы. Рабен в свою очередь рассматривал священника. Как и прежде плотный, мускулистый, стойка воинственная, даже агрессивная; седые волосы, пожалуй, чуть длиннее, чем раньше; суровое, неумолимое, словно обвиняющее лицо — настоящий пастырь из Ветхого Завета.

— Давненько не виделись, — сказал Рабен ровным и уверенным тоном.

Священник оставался на ступенях, ведущих к алтарю, с руками, сложенными на животе, и хранил молчание.

— Мне нужна ваша помощь, пастырь. В этом ведь суть вашего служения?

Торпе жил в небольшой комнате при церкви. Душ, простая еда, кое-какая одежда. На этот раз чистая, не то что Рабен нашел в заводской подсобке.

— Йенс, у меня тут есть вино для причастия. Вполне приличное. Хочешь?

— Спасибо, нет.

По каким-то соображениям священник оставил дверь в комнату открытой. Рабен кивком указал на помещения церкви, видимые в дверной проем.

— Вам тут нравится?

— Хороший маленький приход. Люди в основном небогатые, зато веры у них больше. Меня это устраивает.

Рабен натянул толстый свитер, пытаясь определить, чем он пахнет. Свечами, вот чем. Они были тут повсюду, мигая на холодных сквозняках.

— Вы видели кого-нибудь из нашего отряда?

— Нет. Да и зачем нам встречаться?

Рабен промолчал на это.

— Я слышал о Мюге. Не могу понять, что ты задумал.

— Есть вещи, которые не меняются, — сказал Рабен с улыбкой.

Торпе в замешательстве смотрел на него.

— Мне говорили, что ты слетел с катушек. Угрожал какому-то бедолаге на улице. Не соображал, что делаешь…

Рабен кивнул:

— Все правильно вам говорили.

Торпе стоял перед ним совсем близко, и с такого расстояния Рабену хорошо было видно его лицо. В нем совмещалось несовместимое. Этот человек видел войну. Бывало, дрался на кулаках с солдатами. Любил выпить. Но в нем всегда чувствовалась какая-то странная задумчивость и отстраненность. Сам он называл это своей духовной жилкой.

— А сейчас-то ты знаешь, что делаешь?

— Я знаю, чего я не делаю: не сижу в камере, пока здесь творится сущий ад.

— Будь осторожен, Йенс. Подумай о жене, о сыне.

— Думаю. Думаю постоянно. — Он взял одежду, собранную для него священником. — Мне нужно поговорить кое с кем.

Торпе помолчал, — должно быть, боялся. Ну что ж, это не преступление. Рабен посмотрел ему в глаза.

— Я не знаю, кого еще могу попросить. И кому могу доверять. — Он показал на темный пустой неф. — Это ведь храм?

Торпе стоял как замороженный.

— Это храм, пастырь?

— Рабен…

— В Гильменде вы мне не были нужны. Зато нужны сейчас.

Среда, 16 ноября

08:45

Лунд забрала Странге от его дома. Было холодное зимнее утро. На булыжной мостовой и на машинах, припаркованных перед безликим кирпичным зданием у воды, лежал иней.

Он уже поговорил по телефону с управлением. Рабена никто не видел. Выданы ордера на арест еще нескольких людей, которые общались с Кодмани. Те трое, которых уже задержали, по-прежнему оставались за решеткой.

Они сидели в машине. Лунд ждала продолжения. Поскольку он ничего больше не сказал, она спросила:

— А что насчет «Эгира»?

Он выглядел бледным и усталым. Его волосы еще не высохли после душа, от него пахло лосьоном после бритья.

— Я должен иногда отдыхать. Вчера и так был длинный день.

— Ходили на свидание?

Он купил кофе в кондитерской на углу и теперь попросил ее подержать стакан.

— Это называется жизнь, — сказал Странге, проверяя карманы своей зимней куртки. — Советую и вам попробовать пожить.

— «Эгир»…

— «Эгир» был два года назад. Для каждого похода новое название. Солдаты, которые были в «Эгире», разлетелись кто куда. Кто-то уволился из армии. Мы знаем, что там были Рабен и Мюг Поульсен и что Анна Драгсхольм встречалась с ними. Больше мы пока ничего не знаем. — Он со стоном схватился за голову. — У вас, случайно, нет парацетамола или чего-нибудь в этом духе?

— Я похожа на аптекаря? Это не моя вина, что у вас похмелье и… неважно.

— Только похмелье, ничего больше. Она мой старый друг. Для ревности нет причин.

Она фыркнула и ничего не сказала.

— А вы что узнали про Рабена?

В одном из самых глубоких карманов он нащупал наконец блистер с таблетками, забрал у нее кофе и бросил в рот пару белых кружков.

— Ему тридцать семь лет, — начала Лунд.

— Это я и так знал.

— Посвятил армии почти всю жизнь. Звание — старший сержант. Учился в Сёндерборге. Хотел служить в спецназе. Прошел подготовительный курс обучения, но его не взяли.

— Это не означает, что он слабак.

— Ничего такого я не думала, — сказала она. — Я просто перечисляю факты. По большей части служил в мотопехоте. Заслужил несколько орденов. Два года назад, когда выезжал в Афганистан в составе контингента «Эгир», был тяжело ранен и отправлен домой.

Странге глотнул кофе и издал жалобный стон.

— Его комиссовали по состоянию здоровья. Потом ему вроде стало лучше, но он вдруг сорвался, взял в заложники человека. По решению суда отправлен в Херстедвестер.

— Почти все это я знал.

— Не надо срывать на мне свое дурное настроение. У него есть жена Луиза. И сын Йонас.

— Ну и что?

— Отец Луизы — полковник Ярнвиг, командир воинской части в Рювангене. То есть он свекор Рабена.

И тогда он встрепенулся.

— В чем дело? — спросила она.

Он провел рукой по стриженым волосам, потер лоб, пытаясь успокоить боль.

— Будь я полковником, то не обрадовался бы тому, что мою дочь берет в жены потный сержант. Я бы постарался найти для нее кого-нибудь получше.

Еще один глоток кофе. Он приходит в себя, подумала она. Очень быстро.

— Ярнвиг тоже был в «Эгире», командовал батальоном, — сообщил ей Странге. — Надо же, мир тесен.

Лунд тряхнула головой:

— Быть того не может. Ярнвиг заявил, что не знал Анну Драгсхольм. А она была там в качестве юридического советника. Он наверняка встречал ее.

— Может быть… — стал прикидывать он.

— И вообще, почему вы раньше не сказали мне, что Ярнвиг был в «Эгире»?

Он улыбнулся. Это было заявление: я пришел в себя, теперь — берегись!

— Потому, — произнес он, — что вы были слишком заняты своей ревностью. Мы едем куда-нибудь? Или так и будем сидеть на стоянке целый день?

До Рювангена было не более пяти минут езды, только пересечь железнодорожные пути. Ярнвига они застали в главном административном здании части. С головы до ног одетый в хаки, он был мрачен, что не предвещало приятной беседы.

— Вы утверждали, что не были знакомы с Анной Драгсхольм, — сказала Лунд, следуя за ним с одного этажа на другой.

— Не был, — ответил Ярнвиг, не удостаивая ее взглядом.

Странге замыкал их небольшую процессию.

— Как такое возможно? Драгсхольм снята на одной из фотографий в вашем кабинете. Во время поездки контингента «Эгир» в Афганистан она работала там советником. Вы были командиром батальона.

Он развернулся на сто восемьдесят градусов:

— Тот снимок был сделан не в Гильменде, а в Оксбёле еще до отправки контингента. Кстати, верните снимок. Вам еще крупно повезло, что я не пожаловался вашему начальству. Я не люблю, когда воруют мои вещи.

— Ее убили…

Ярнвиг спустился на первый этаж. Двое полицейских вышли вслед за ним в светлый вестибюль со светло-голубыми стенами и классическими статуями греческих и римских героев.

— Возможно, Драгсхольм приезжала с лекциями о правовых аспектах военного времени, — сказал Ярнвиг. — Мы стараемся соблюдать все конвенции. Я ее никогда не видел. Могу вас заверить, что в составе контингента «Эгир» она не числилась.

Ярнвиг остановился посреди центрального атриума возле мощной фигуры Геркулеса в полный рост.

— Можете уточнить в Главном штабе, если моего слова вам недостаточно. Я знаю своих советников. Ее среди них не было. Надеюсь, это всё…

И он двинулся прочь. Лунд тут же задала новый вопрос:

— Я бы хотела поговорить о вашем зяте, Йенсе Петере Рабене.

Ярнвиг встал в дверях, ведущих в спортивный зал.

— Зачем?

— Его комиссовали после ранения. И он был на пути к полному выздоровлению. Что случилось?

Полковник сделал несколько шагов, чтобы встать прямо перед ней.

— Какое вам дело до нашей личной жизни?

— Мы обратили внимание на ряд совпадений… — произнес Странге.

— Мне плевать на ваши совпадения! Один из моих людей убит. Мы имеем дело с террористической угрозой. А вас интересует Рабен?

Он впадал в ярость и испытывал от этого удовольствие. Уж не учат ли их этому, подумала Лунд, заслоняться от любых сомнений внезапным, всепоглощающим гневом? Вероятно, с таким навыком жить гораздо легче.

— Вы выполняйте свою работу, а мы будем делать свою, — рявкнул Ярнвиг, тыча пальцем ей в лицо. — Я больше не желаю тратить свое время на эту чушь. — И он скрылся за дверями спортзала.

Покинув часть, Странге дозвонился до Главного штаба, потратил пять минут на то, чтобы найти человека, согласного разговаривать с ним. Наконец ему подтвердили, что Драгсхольм ездила только в Оксбёль, проводила там юридический семинар.

— Знаете, Ярнвиг может устроить вам кучу неприятностей за то, что вы стащили у него фотографию, — сказал Странге.

— Ну все, теперь точно не усну от страха.

— Господи! — Теперь он рассердился не на шутку. — Как вы не понимаете? Брикс рискует из-за вас головой. Хедебю так и ждет промашки с его стороны. Да и Кёниг только в глаза улыбается, а появится повод — съест и не подавится.

Они вернулись к машине, Странге оперся одной рукой о крышу, другой снова провел по лбу.

— Полегчало? — спросила она.

— Да.

— Рада за вас.

— Ну, теперь мы можем поехать и заняться Кодмани? Вы еще помните, кто это? Тот, у которого нашли армейские жетоны. Он еще ненавидит нас всеми фибрами души.

Лунд не слушала его. Из здания лазарета, набросив бледно-серую кофту поверх формы медсестры, вышла Луиза Рабен; она разговаривала с кем-то из солдат.

— Вы поезжайте, — сказала Лунд. — Я поймаю такси и приеду к вам чуть позже.

— Лунд, куда вы?

Луиза Рабен снова скрылась в лазарете. Лунд побежала вслед за ней, пробираясь мимо военной техники под красно-белыми датскими флагами.

Эрик Кёниг явился в Министерство юстиции с самого утра.

— Кодмани состоит в организации под названием «Ахль аль-Кахф», — рассказал шеф службы безопасности. — Оно означает «Семеро спящих». Есть такая старая легенда о семи отроках, которых язычники заживо замуровали в пещере, но они не погибли, а заснули в ожидании момента, когда можно будет выйти и отомстить врагам.

Бук без малейшего аппетита сидел перед чашкой кофе с булочкой. Он был не в настроении, чувствовал усталость и растерянность. Он скучал по дому, по жене и дочкам, по небу и свежему воздуху. Вся его жизнь теперь сжалась и умещалась в запутанных коридорах Слотсхольмена. И к тому же предсказание Грю-Эриксена начало сбываться. Через несколько часов он, Томас Бук, предстанет перед Объединенным советом и будет объяснять, почему предупреждение о террористической угрозе потерялось, прежде чем он его увидел.

— Мы задержали трех подозреваемых, и будут еще аресты.

Кёниг больше напоминал чиновника, а не полицейского: сдержанный, негромкий, целеустремленный. Он казался озабоченным, совсем как Карстен Плоуг, который сидел напротив. Бук порадовался, что с ними была Карина. Она привносила живую краску и бунтарскую нотку в это сухое, безрадостное место.

— То есть вы считаете, что дело близится к завершению? — спросил Бук.

— Да, — заверил его Кёниг. — Свидетельства бесспорные.

— А угроза? — поинтересовался Плоуг.

Кёниг пожал плечами:

— Угроза всегда присутствует. Избавиться от нее полностью невозможно. Но нынешняя операция удалит целый уровень их структуры; уйдут годы, прежде чем она восстановится. Дайте нам еще немного времени, министр, и вы сможете заявить об этом во всеуслышание как о свершившемся факте. — Кёниг улыбнулся, выдерживая паузу. — Мне кажется, такое заявление в вашем положении будет небесполезно.

Плоуг бросил на него сердитый взгляд.

— А как Биргитта Аггер узнала о вашем конфиденциальном письме, адресованном не ей? — спросил он.

Шеф службы безопасности вскинулся:

— Ну уж точно не от нас. Может, утечки в вашем ведомстве?

— Прошу вас, держите себя в руках, — с тяжелым вздохом взмолился Бук. — Мне нужно выяснить, что произошло. Что было известно моему предшественнику? Какие действия он предпринял? И почему?

Кёнигу стало неуютно.

— Эта женщина имела отношение к армии. Вероятность террористической угрозы была очевидна. Поэтому мы направили Монбергу письмо.

Бук кивнул:

— Понятно. И в то же время вы не сочли вопрос достаточно важным, чтобы ввести в курс дела и меня, когда я только здесь появился?

— Мы уже уведомили министерство, к чему было повторяться? — тут же парировал Кёниг.

— Черт возьми, — проревел Бук. — Мне скоро держать ответ перед Объединенным советом. Меня будут спрашивать о том, почему я ничего не слышал о возможном теракте, хотя вы знаете о нем почти две недели, и я должен буду что-то ответить. Что сказал вам Монберг?

— Он был очень озабочен, разумеется.

— Тогда почему ваше ведомство не информировало полицию?

Кёниг опять насупился:

— Действия террористов — зона нашей ответственности, так как они напрямую касаются национальной безопасности. Полиция этим не занимается.

— Зато убийствами занимается! Почему вы держите их в неведении?

Кёниг замялся, зачем-то оглянулся на Плоуга.

— Так распорядился Монберг. Он решил, что сообщение об угрозе теракта было бы слишком… рискованно. Ему казалось, что определенного рода сведения могут отрицательно сказаться на безопасности государства.

Бук уставился на него в изумлении.

— Да что же это такое! — Он ткнул в стол толстым пальцем. — Опять вы за свое. Если я узнаю, что вы мне лжете или недоговариваете, то вам выпадет честь стать первым человеком, кого я уволю. Какие такие сведения?

Кёниг неожиданно испугался.

— Не я так решил…

— Какие сведения? — требовал ответа Бук.

— Не знаю, — признался Кёниг. — Монберг сказал, что позднее свяжется со мной и все объяснит. А потом я узнал, что он в больнице. То есть обстоятельства весьма необычные, я признаю…

Бук в отчаянии отбросил ручку. Кёниг обвел взглядом кабинет.

— Я бы посоветовал вам, министр, поискать ответ здесь, а не в моем ведомстве. И я не лгу — ни вам, ни кому-либо еще.

— Рад это слышать, — сказал Бук. — Однажды, когда я еще жил в Ютландии, мне пришлось уволить сразу пятьдесят человек. Ощущение не из приятных. — Он дотянулся до ручки, надел на нее колпачок. — Однако здесь, на Слотсхольмене… — Бук посмотрел на чопорного, неулыбчивого человека, сидящего перед ним. — Кто знает, может все окажется гораздо проще.

Двадцать минут спустя подчиненные Плоуга перетряхивали архивы электронной почты, а Карина проверяла содержимое шкафов и сейфов. Бук ждал, стуча резиновым мячиком об стену.

— Монберг уничтожил большинство бумажных документов, — объявила Карина. — Я нашла только две папки.

— Биргитта Аггер верно заметила, — подумал министр вслух и бросил мяч особенно резко. — Монберг не воспринял сообщение об угрозе теракта серьезно. А если даже и воспринял, то никому не сказал. Вот и мне никто не сказал.

— Я был первым заместителем Монберга с момента его вступления в должность, — сказал Плоуг, глядя, как Карина принялась за очередную стопку документов. — Заверяю вас, он был очень осторожным человеком.

— Монберг скрыл от всех угрозу теракта! — воскликнул Бук.

Он потерял концентрацию, мяч полетел косо и, задев раму портрета одного из предшественников Бука девятнадцатого века, исчез под стульями.

— Прошу вас перестать! — не выдержал Плоуг. — Вы повредите стены, а это здание, между прочим, памятник культуры, оно охраняется.

— Это всего лишь мячик, — буркнул Бук.

А теперь еще и потерянный, подумал он. Сейчас ему было не до поисков, да и не смог бы он при всех ползать на карачках, заглядывая под стулья.

— Наверняка у Монберга были свои причины, — предположил Плоуг.

— Тогда подскажите мне какие…

Тем временем Карина притихла, внимательно читая что-то из стопки бумаг. Мужчины, заметив это, перестали пререкаться и подошли к ней.

— Кажется, я нашла, — сказала она негромко.

Бук нетерпеливо поглядывал на листы в ее руке.

— Эту пачку Монберг отложил для уничтожения, но у сотрудников пока не дошли до нее руки. Вот. — Она показала Буку нужное место в документе. — Монберг делал запрос в Министерство обороны относительно Анны Драгсхольм. Он просил прислать ему все отчеты и рекомендации, которые она делала, работая там.

Плоуг нервно вертел в руках очки.

— Это невозможно! — возмутился он. — Все подобные запросы идут через меня. Чтобы министр сам кому-то писал… это что-то неслыханное…

— Но факт есть факт, — остановил его Бук. — Вы можете найти для меня документы, которые запрашивал Монберг? Если, конечно, никто не против, чтобы я был в курсе того, что знал он.

— Я загляну к оборонщикам. Карина, займитесь подготовкой министра к заседанию Объединенного совета. Подумайте, какие могут прозвучать вопросы.

— Вопросы меня мало волнуют, — раздраженно бросил Бук. — Ответы, вот чего действительно не хватает.

Плоуг торопливо ушел.

Карина с укоризной посмотрела на Томаса Бука и покачала головой.

— Что, — спросил он, — я был с ним слишком резок? Терпеть не могу неизвестность. Простите меня.

— Плоуг — чувствительная натура, как мне кажется.

— Я куплю ему хот-дог, — пообещал Бук.

— Вам на самом деле нужно подготовиться, а иначе Биргитта Аггер от вас мокрого места не оставит.

Мяч лежал под диваном. Бук смотрел на него не отрываясь. Карина проследила за его взглядом, встала и ногой загнала мяч подальше.

— Не сейчас, — сказала она.

По проходу между рядами скамеек медленно ехал в инвалидном кресле бородатый мужчина. Утреннее солнце, попадающее в церковь через витражные окна, было безжалостно. В ярком свете стало отчетливо видно, что лицо инвалида одутловатое, больное и печальное, что его зеленая куртка поношена и грязна, а волосы плохо подстрижены и давно не мыты. И все же его лицо казалось молодым, оптимистичным, даже наивным. Он с усилием толкал коляску в сторону алтаря и фигуры в лютеранской сутане с белым воротником.

— Грюнер, — произнес Торпе, — спасибо, что заехал.

— Органу нужно звучать хотя бы иногда. — Бородач огляделся. — Где же хор?

— Сегодня хор не придет.

— Почему? — Давид Грюнер взял папку, лежащую на его тощих бесполезных ногах. — Я принес свою музыку.

— С тобой кое-кто хочет поговорить.

Торпе дошел до входных дверей и запер их на замок. Из-за кафедры проповедника показался Рабен. Грюнер схватился за колеса кресла, медленно повернул их вперед.

— Кого я вижу! — сказал он.

Рабен с улыбкой протянул руку. В бледном зимнем свете их ладони встретились. Разговор, перемежающийся паузами, длился всего несколько минут. Рабен сел на скамью; Грюнер беспокойно ерзал в кресле. Несмотря на увечье, в его глазах не было тоски.

— Работа скучная, — говорил он бодро. — Но это лучшее, на что я могу рассчитывать. С этими… — Он шлепнул себя по бедрам. — Выбирать особо не приходится. Начну капризничать — придется и вправду идти побираться, а это исключено… — Он посмотрел на мозаику над алтарем: золотой Иисус со своими учениками. — Так что не буду жаловаться. К тому же Пастырь разрешает мне играть здесь на органе. Я, кстати, неплохой органист.

— Как твоя жена?

— Привыкла теперь. Нашла работу в супермаркете. На жизнь нам хватает.

— А ваш малыш?

Грюнер рассмеялся:

— Малыш? Ему два с половиной, давно уже не малыш. — Улыбка сбежала с его лица. — Всё меняется. Кроме меня.

— Не надо…

— Знаешь, что самое смешное, Рабен? Если бы я мог ходить, то снова поехал бы туда. Не раздумывая. Снова пошел бы служить, несмотря на боль и все это дерьмо. Это ведь наша работа?

— Наверное…

— Мой сын говорит, что хочет ездить в коляске, когда вырастет, — снова засмеялся Грюнер и обернулся вокруг своей оси, сидя в кресле. — Как папа. У меня чудесный мальчик. Любящая жена. У меня есть музыка. Кое-какая работа. Все могло быть гораздо хуже. — Он наклонился вперед, положил руку на спинку деревянной скамьи. — Когда тебя выпустили?

— Меня не выпустили, я сам ушел.

Он поднялся, встал во весь рост над человеком в инвалидной коляске.

— Мюг не виделся с тобой? Что-то происходит…

— Бог мой… — Теперь Грюнер избегал встречаться с ним глазами. — Теперь тебя навсегда засадят под замок.

— Я и так сидел под замком, и выпускать меня никто не собирался.

Его голос звучал слишком громко. Рабен прислушался к эху, разлетающемуся под холодными сводами церкви.

— Рабен…

— Мюг мертв. Та женщина-юрист тоже. Разве ты не смотришь новости?

— Смотрю. Но мы с Мюгом не были закадычными друзьями… Открытками на Рождество не обменивались.

Рабен склонился над ним, ухватился за подлокотники коляски.

— Что происходит?

— С чего ты взял, будто что-то происходит? Какие-то террористы…

— Ты веришь в это?

Грюнер опять смотрел на мозаику, а не на бывшего боевого товарища.

— Я не знаю, чему верить. Может, такова воля Господа…

Рабен чувствовал, как поднимается в нем раздражение, и не мог его подавить. Он склонился еще ниже, заговорил яростно прямо Грюнеру в ухо:

— Это не Господь подвесил Мюга вверх ногами, не он дал ему истечь кровью до смерти. Мюг приходил ко мне в Херстедвестер в тот день, когда его убили. Его что-то беспокоило…

— Не хочу, чтобы ты снова втягивал меня в это дерьмо! — закричал Грюнер так громко, что от неожиданности Рабен умолк. — Все в прошлом, и пусть там и остается.

Он пытался стронуть коляску с места, но Рабен крепко держал колеса.

— Я не знаю, что тогда случилось, Грюнер. Не помню…

— Отпусти меня!

— Что тебе известно?

Он по-прежнему был силен и изо всех сил старался оттолкнуть Рабена от себя.

— Ни хрена мне не известно!

Грюнер слишком резко дернулся вперед, коляска накренилась, и калека вывалился из нее лицом прямо в твердый мраморный пол.

Рабен постарался смягчить падение, успел подхватить его за руку. Ударом ноги выправил коляску, затем затащил на сиденье Грюнера.

— Не трогай меня!

Он сорвался на фальцет. Пронзительный выкрик еще долго звучал в ушах их обоих. Рабен отошел, поднял руки, успокаивая Грюнера. И заметил, что по полу рассыпались нотные листы. Он согнулся, собрал их, положил на искалеченные колени товарища.

— Ты псих, — выговорил Грюнер и стал толкать коляску к выходу.

Рабен пошел вслед за ним, отпер двери.

— Если захочешь поговорить со мной, просто позвони Пастырю, хорошо?

Ответа он не дождался. Человек, который когда-то был одним из его лучших, самых бесстрашных бойцов, съехал по пандусу для инвалидов и скрылся за поворотом.

Гуннар Торпе стоял в проходе.

— Он что-нибудь сказал? — спросил священник, когда Грюнер уехал.

— Ничего. Я должен разыскать остальных.

— Как ты их найдешь? Я не знаю, где они.

— У вас есть связи. Воспользуйтесь ими. Попробуйте достать адреса.

С телефона, который он забрал у парня с заправки, звонить было опасно — его уже наверняка отслеживают.

— Мне нужен мобильник. Хочу поговорить с Луизой, рассказать ей, почему я сбежал.

— Расскажи мне, — сказал Торпе. — Я не понимаю.

— Когда придет время…

Торпе все-таки нашел для него старый телефон. И заодно принес утреннюю газету.

— Ты на первой полосе.

Да, заметка в нижней части страницы, слева фотография из армейских архивов. Рассказ о его побеге.

— Тут написано, что ты опасен, Йенс.

— Читать я умею.

— Самое лучшее, что ты сейчас можешь сделать…

Рабен вернул ему газету.

— Не выдавайте меня. Не стоит этого делать.

— Почему же?

— Потому что все эти убийства как-то связаны с нами. С тем, что случилось. Тогда…

Иногда оно возвращалось как сон, как кошмар из звуков, крови, криков. Но что там реальность, а что фантазия — Рабен не мог разобрать.

— Пастырь, вы знаете, что случилось в Гильменде?

— Меня там вообще не было. До меня дошли слухи, только когда тебя уже вытащили оттуда. Я знаю, что трое хороших парней не вернулись, а те, что вернулись, уже не были прежними. Иногда нужно думать о будущем, а не о прошлом. Иногда…

Рука Рабена опустилась на его плечо. Это был дружеский жест, по крайней мере таким задумывался.

— Я пытался, но мне не позволили. Мюг убит, женщина-юрист тоже. У кого-то есть список. И мне он тоже нужен.

Луиза Рабен разговаривала в лазарете с солдатом, который страдал от серьезных ран. Она не хотела оставлять его, но Лунд была настойчива. Поэтому, набросив коротенькое пальто поверх халата, Луиза вышла на улицу.

Она ежилась под холодным ветром и смотрела на серое унылое небо и мужчин в зеленой форме.

— Я уже рассказала все, что знаю. Почему вы не оставите нас в покое? Я не помогала Йенсу сбежать. Как бы я хотела, чтобы он этого не делал…

Лунд вытащила из сумки фотографию, уже помятую, с пятном от кофе.

— Это Анна Драгсхольм, та женщина, которую убили в Минделундене. Ваш муж знал ее.

Она посмотрела на снимок, тряхнула волосами.

— А я не знаю.

— Йенса что-то беспокоило?

Луиза Рабен зашагала к административному зданию, где чуть раньше Лунд имела неприятный разговор с ее отцом.

— Только что убили Мюга. Управление тюрем отклонило его просьбу об освобождении. Конечно, он был обеспокоен, а вы как думаете?

Лунд догнала ее, понимая, что не должна упускать возможности поговорить с женой Рабена.

— И поэтому он сбежал?

Она заморгала, будто сдерживая слезы, и ничего не ответила.

— Вы давно поженились?

— Неужели это так важно?

— Я стараюсь во всем разобраться, Луиза. Не думаю, что ваш муж вообще хотел убегать. Его что-то сильно встревожило. Мне необходимо понять что. Итак, как долго вы с ним знакомы?

Они остановились на дороге, продуваемой ветрами.

— Не знаю… лет четырнадцать, пятнадцать. А поженились шесть лет назад.

— Как вы встретились?

— Я навещала отца в части. Йенс подвез меня обратно в город. Это место… — Не поднимая глаз, она кивнула в сторону казарм. — Совсем как тюрьма. Мать ушла от нас, не смогла больше выносить такой жизни.

— А потом вы решили жить вместе?

— Нет. Йенс вступил в армию, потому что купился на их обещания. Мол, увидишь мир, станешь настоящим мужчиной, достигнешь чего-то в жизни. Так и получилось. Именно этого он и хотел.

Лунд слушала, не прерывая и не торопя.

— Я никогда не думала, что полюблю военного. И уж точно не собиралась стать армейской женой. Так я и сказала ему. — Она усмехнулась едва слышно. — Но мы не властны над собой, как бы ни старались.

— Что было потом?

— Мы договорились, что после возвращения «Эгира» он уйдет из армии, найдет работу, чтобы мы переехали в город и чтобы Йонас пошел там в школу. Но… — Горе и боль терзали ее милое лицо. — Они попали в засаду, их отрезали от основных сил. Когда все закончилось, Йенса отправили в полевой госпиталь, а потом, когда он окреп, на самолете перевезли сюда. Я сидела у его постели сутками. Несколько недель мы даже не были уверены, выживет он или нет, а потом…

— Что?

— Он очень изменился, — произнесла Луиза Рабен невыразительным голосом.

Лунд нащупала в сумке свою визитку, протянула ее Луизе.

— Если он даст о себе знать, сообщите мне сразу же, это очень важно. Для него в том числе.

Луиза Рабен уставилась на белый прямоугольник.

— Пограничный контроль в Гедсере?

— Мой номер на обороте.

— У вас ужасный почерк.

— Знаю.

— Он был сержантом, — сказала она. — Вы понимаете, что это значит? Он чувствовал себя ответственным. И до сих пор… Армия… Я выросла здесь, но все равно чужая. Иногда трудно понять…

— Звоните в любое время, — попросила Лунд и двинулась к воротам.

— Подождите! — Луиза Рабен что-то обдумывала. — Та женщина на фотографии. Кажется, она навещала Йенса, пока он лежал в госпитале. Незадолго до того, как его выгнали из армии. Я ее там видела. Его вообще многие навещали, когда он выздоравливал.

— Чего они хотели?

— Не знаю. Он плохо себя чувствовал и не помнил, что там произошло. И он ни в чем не был виноват.

— Конечно, — сказала Лунд. — Вы знаете, что он сделал?

— Ничего плохого! Он солдат. Он выполнял свой долг. Делал то, что ему приказывали.

Лунд снова достала фотографию.

— Значит, вы видели эту женщину в госпитале?

— Кажется, да. — Луиза Рабен пожала плечами. — Прошло два года, я не уверена. Простите, мне пора забирать сына из садика…

Когда она ушла, Лунд позвонила Странге, чтобы обменяться новостями.

— Мы нашли электронное письмо, которое рассылал Кодмани, — сказал он. — В нем он призывал продолжать войну на датской земле. Сейчас мы ищем всех, с кем он контактировал…

Лунд с закрытыми глазами прислушивалась к звукам вокруг себя: рычание тяжелых моторов, мерный топот марширующих солдат, резкие отрывистые приказы. В этом мире Луиза Рабен чувствовала себя как в ловушке и мечтала сбежать отсюда. Как и ее муж, так она считала. А теперь он совершил такую глупость и не выйдет из тюрьмы еще много-много лет…

— Анна Драгсхольм приходила к Рабену в госпиталь, когда он вернулся из Афганистана, — поделилась Лунд в свою очередь. — Луиза Рабен узнала ее. Я думаю, что Драгсхольм хотела расспросить его о том, что случилось в Гильменде.

— Зачем ей это?

— Вам придется выяснить это у армейских чинов.

Он рассмеялся:

— Ну нет. Я не собираюсь снова биться головой об эту кирпичную стену.

— Мы ведем расследование двойного убийства и поэтому будем задавать столько вопросов, сколько пожелаем. Узнайте, какую работу выполняла Драгсхольм для армии в то время, когда Рабен лежал в госпитале. Она ходила туда не просто так.

Глубокий вздох.

— А сами вы что собираетесь делать?

— Говорить с мужем Драгсхольм.

— Не самая удачная идея. Он подает на нас в суд за необоснованный арест. К тому же сегодня ее похороны.

— Я буду деликатна.

Он надолго замолчал, так что Лунд пришлось его окликнуть.

— Все в порядке. Я просто пытался представить, как вы деликатно задаете вопросы. Послушайте. Служба безопасности созывает пресс-конференцию по поводу расследования. Мы собираемся публично объявить об арестах. Кёниг считает, что Анну Драгсхольм убили террористы. И Мюга Поульсена тоже. Он говорит…

Лунд отняла телефон от уха. Луиза Рабен, пройдя несколько десятков метров, остановилась у дороги и говорила с Согардом — рослым, самодовольным белокурым майором. Она улыбалась, лицо сияло, глаза блестели.

— Лунд? Лунд? — доносился из телефона голос Странге. — Вы слышали, что я сейчас сказал? Служба безопасности уверена, что убийства — дело рук исламистов. И Брикс тоже так считает.

Значит, так и есть. Она нажала отбой и сунула телефон в карман.

Тренировки были такими интенсивными, что память о них въелась в его тело на всю жизнь. Йенс Петер Рабен работал под прикрытием в Ираке, в Афганистане, в других местах, о которых датскому обществу знать не полагается. А теперь он был у всех на виду, пытаясь скрыться посреди Копенгагена.

Капюшон поднят, спина сгорблена, походка как у слабого болезненного человека — в таком виде он ходил вокруг вокзала Эстрепорт уже почти час. Садик Йонаса был неподалеку. Луиза обязательно придет сюда, рано или поздно.

Прячась за железной оградой, в скоплении велосипедов и скутеров, он наблюдал за тем, как она вышла из метро, пересекла улицу, преодолела короткое расстояние до детского сада. Через несколько минут она вернулась с Йонасом и пошла по тротуару, не улыбаясь и ничего не говоря.

После двух лет заключения — сначала в госпитале, а потом, после краткого перерыва, в Херстедвестере — этот серый открытый мир казался Рабену странным и чужим местом. И необъятно большим. Йонас тоже стал больше, подрос.

Луиза была в черном пальто, на шее намотан розовый шарф. Сын — в синей куртке с капюшоном и зеленых варежках. Мальчик шел очень медленно, с несчастным лицом. Луизе приходилось буквально тащить его за руку. Он намеренно уронил свой контейнер для завтрака. Она подобрала его. Тогда он бросил на землю варежки. Она сказала ему что-то и нагнулась, поднимая их.

Они перешли дорогу.

Рабен, скорчившийся за перилами ограды, был всего в десятке метров от них, но если бы они и увидели его, то не узнали бы: какой-то чудаковатый, плохо одетый горбун.

Видеть, оставаясь невидимым. Двигаться как привидение, быстро и незаметно. Трудные в учении уроки сохраняют тебе жизнь, когда другие погибают.

По ту сторону ограждения Луиза одной рукой держала возле уха мобильный телефон, а второй волочила за собой Йонаса. Не забывая горбиться, прячась под капюшоном и в тенях, Рабен двигался параллельно с ними.

Ей нужно было всего лишь повернуть к входу в метро, зайти в полумрак лестницы, ведущей вниз к платформам. Тогда он скользнул бы к ней, сказал пару слов, а весь мир увидел бы только случайную встречу двух прохожих, один из которых спросил дорогу или время.

Неожиданно из метро вышли двое полицейских. Голова Рабена опустилась еще ниже, он развернулся, остановился, закашлялся.

Шанс упущен.

Потом он снова увидел сквозь ограждение синюю полицейскую форму — копы садились в белую патрульную машину, один из них переговаривался по рации. Рабен проследил за тем, как машина влилась в поток, и, чувствуя, как бешено колотится сердце, вышел из своего укрытия, отчаянно надеясь, что еще сможет догнать Луизу на ступенях подземки. Но ее нигде не было видно.

И вдруг он услышал недовольный детский крик.

Прямо напротив Рабена на асфальте лежала зеленая детская рукавичка. А чуть дальше Луиза тащила упиравшегося Йонаса к военному джипу.

У распахнутой дверцы джипа стоял Кристиан Согард и махал рукой, подзывая Луизу с мальчиком. Йонас что-то крикнул ему. Луиза подняла взгляд на Согарда и улыбнулась извиняющейся улыбкой.

Йенса Петера Рабена удержала на месте холодная сила — спецназовская выучка. Голова правит сердцем. Голова помогает тебе выжить.

Зайдя за стену, он выглянул из-за угла и смотрел за тем, как его жена и сын забираются в джип защитного цвета. Расстояние было достаточно небольшим, чтобы слышать зычный офицерский голос Согарда:

— Извините, что не смог привезти вас сюда. Завтра должно получиться. Йонас, ты садись посередине. Пять минут, и мы дома.

«Дома».

Он так замерз и устал, что не мог злиться. Поэтому Рабен стал делать то, что нужно было делать: пытался сосредоточиться.

Сначала он поднял с тротуара варежку и купил кофе в привокзальном магазинчике. Прихлебывая горячий напиток в тени за ограждениями, он думал о том, что делать дальше, когда зазвонил телефон, добытый для него Гуннаром Торпе.

— Это Грюнер.

— Что скажешь?

Встревоженный голос Грюнера в телефоне заглушал шум проезжающих машин. Значит, он где-то на улице, а не на подземной парковке, где он работал, иначе голос звучал бы иначе. Рабен попытался представить, как целыми днями, а иногда и ночью, Грюнер сидит в этом пропитанном бензиновыми выхлопами темном замкнутом пространстве и мечтает о музыке. Ад бывает разных форм и размеров.

— Прости, что рассердился на тебя, Йенс. Я испугался. Та женщина-юрист несколько недель назад приходила ко мне, задавала вопросы. А потом ее убили.

— Что за вопросы?

— Ты действительно ничего не помнишь?

— Я же говорил…

— Повезло тебе. Приезжай ко мне на работу.

Грюнер назвал ему адрес в районе Исландс-Брюгге.

— Через полчаса буду, — сказал Рабен.

— Нет. Сегодня моя смена с четырех. Дай мне пару часов, и тогда уже…

Похороны проходили в парке Сольберг. Прислушиваясь к колокольному звону в отдалении, Лунд наблюдала за немногочисленными скорбящими в черном, что собрались вокруг могилы.

В первый день своего возвращения в управление она видела Стига Драгсхольма. Тогда он еще был подозреваемым, и в тот же вечер Свендсен выдавил из него признание в убийстве. Это был высокий мужчина с правильными чертами лица и ухоженной внешностью преуспевающего адвоката. На похоронах его жены почти никто с ним не заговаривал. Никто не пошел рядом с ним, когда церемония у могилы завершилась.

Она пересекла газон и остановила его возле парковки.

— Сара Лунд, — представилась она, махнув удостоверением. — Полиция. Хотела бы задать несколько вопросов…

Ошеломленный, он уставился на нее, потом покачал головой и двинулся дальше. Лунд не отставала.

— Я бы не стала беспокоить вас сегодня, если бы не обстоятельства…

Драгсхольм достал ключи от автомобиля. Она услышала, как щелкнули замки в салоне его «вольво», и встала прямо перед водительской дверцей.

— Мы должны предотвратить гибель других людей. Ваша жена, возможно, лишь первая в списке жертв.

Он отодвинул ее с дороги, сел за руль и уставился прямо перед собой невидящим взглядом. Лунд обошла машину, открыла пассажирскую дверцу и тоже села. Он плакал. Она молчала, давая ему время справиться с собой.

Все остальные, кто хоронил Анну Драгсхольм, разошлись. На кладбище начинались новые похороны, на аллею вынесли светлый гроб. Это был бесконечный процесс, и Лунд понимала это лучше многих.

Наконец Драгсхольм вытер глаза, вылез из машины, встал перед безукоризненно чистым капотом. Она присоединилась к нему. Чуть погодя он двинулся с места и пошел по одной из тропинок, разбегающихся между надгробьями. Лунд следовала за ним.

— Почему вы признались в убийстве? — спросила она, когда они оказались уже далеко от машины и могилы.

— Этот мерзкий полицейский все орал и орал на меня. Больше всего мне хотелось заткнуть ему рот. Я знаю, что Анну убил не я. Она тоже это знает. Остальное неважно. — Он глянул на нее. — И, кроме того, я юрист. Выбравшись из той вонючей дыры, я бы не оставил от вашего обвинения камня на камне.

— Не сомневаюсь, — кивнула Лунд и обрадовалась, вспомнив, что днем ранее Свендсен уехал в отпуск. — Она рассказывала вам о своей работе в армии?

— Не много.

Он оглядывал кладбище. Вазоны. Букеты — огромные, пышные на свежих могилах, более скромные на старых. Некоторые плиты совсем без цветов, запущенные, забытые.

— Она когда-нибудь упоминала Мюга Поульсена?

— Об этом меня уже спрашивали. Ответ по-прежнему — нет.

— А Йенса Петера Рабена?

— Нет.

Они оказались рядом с похоронной процессией. Она уже достигла могилы, кто-то громко рыдал.

— Я хотел, чтобы она нашла другую работу. Но Анне нравилось в армии. По-моему, ее привлекала мысль, что она делает нечто секретное. Нечто, о чем ей нельзя говорить со мной.

— Несмотря на то, что вы юрист?

В его тускло-голубых глазах промелькнула обида.

— Всего лишь скучный адвокат по коммерческому праву. Я зарабатывал в десятки раз больше ее. Но она всегда утверждала, что получала в десятки раз больше удовлетворения. А потом ее уволили.

— Вы уверены?

— Так она мне сказала.

— Почему ее могли уволить?

— Возник какой-то конфликт. Она проводила исследование, и результаты вызвали споры. Со мной она не хотела это обсуждать, поэтому я не в курсе подробностей. Скорее всего, она перешла кому-то дорогу.

Он остановился, обернулся к машине. Должно быть, приходит в себя, подумала Лунд, и скоро его и след простынет. И в тот же миг эта часть его жизни начнет исчезать в туманном, далеком месте под названием «прошлое».

— Анна иногда превращалась в тигрицу. Уж если она ухватилась за что-то, то не отпустит ни за что.

— И что, по-вашему, она ухватила в тот раз?

— Было какое-то происшествие в Афганистане пару лет назад. Опять же, никаких подробностей она мне не рассказывала. Мне пора ехать…

— То есть армия дала ей поручение расследовать этот инцидент?

Драгсхольм замотал головой:

— Нет! В том-то и дело. Анна что-то услышала, заинтересовалась, стала расспрашивать по собственной инициативе. Ей не полагалось этим заниматься. Ее очень волновал вопрос… прав человека. Я и хотел, чтобы она работала в этой сфере, в этом было ее настоящее призвание. — Он пожал плечами. — Я не такой. Для меня это просто работа. А у нее было обостренное чувство справедливости.

— Что она успела узнать?

— Люди попали в засаду. Армия тоже проводила расследование, когда все закончилось. Командование не поверило тому, что говорили солдаты.

— Этим и занималась Анна?

— Она представляла интересы выживших солдат. Вела их дело в суде. И проиграла, а этого она никогда не любила. Поэтому продолжала задавать вопросы.

Лунд поняла, что ее намеренно обманули.

— Давайте уточним еще раз. Значит, она была адвокатом, который представлял интересы солдат из датского контингента «Эгир», вернувшихся после миссии в Афганистане?

— «Эгир», — кивнул он. — Точно. Она считала, что с ними обошлись несправедливо. Анна особенно страстно ненавидела ошибки правосудия — и не только в армии.

— Простите за то, что вам пришлось пережить по нашей вине, — сказала Лунд, протягивая ему руку.

Он не пожал ее.

— Я сам виноват. Не надо было уезжать, когда я нашел Анну.

— Почему же вы уехали?

— Испугался. Перед этим выпил, не соображал ничего. Было столько крови. Я подумал, что со мной сделают то же самое.

Она молчала.

— Я совсем не такой, как она, — проговорил Драгсхольм. — Анна была храброй, ничего не боялась. А я жалкий трус и сам знаю это.

Затем он коротко пожал Лунд руку и собрался уходить, но передумал.

— Это сделали террористы, о которых пишут в газетах?

— Я не имею права обсуждать ход следствия.

Он внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Да. Я тоже не поверил в эту версию.

Глядя, как Драгсхольм идет к машине, Лунд набрала номер Странге.

— Я поговорил с людьми в Главном штабе, — сообщил он. — Они сейчас проверяют, что именно случилось в Гильменде.

— Об этом пока забудьте. Вы получили список группы «Эгир»?

Он обиженно помолчал пару секунд.

— Да. Он передо мной.

— Там указано, кто входил в отряд Рабена?

— Нет, но я смогу это узнать.

— Хорошо. Нам нужно поговорить с кем-нибудь из них.

— Кодмани…

— Пусть служба безопасности тратит на него свое время. Мне нужен хотя бы один из бойцов Рабена.

Объединенный совет созывался на внеочередное заседание в экстренном порядке. В небольшом конференц-зале в фолькетинге собрались лидеры всех партий со своими советниками. Также присутствовала горстка тщательно отобранных представителей средств массовой информации. Аггер вцепилась в Бука с первых минут заседания, требуя объяснений, почему Министерство юстиции никак не отреагировало на сообщение о возможных терактах.

— Монберг принял такое решение из соображений национальной безопасности, — заметил Томас Бук.

— Вы хотите сказать, что нам нельзя доверять?

Бук в отчаянии закатил глаза к потолку. Карстен Плоуг сидел рядом с ним и нервно вздрагивал под напором агрессии, прикрытой вежливыми фразами.

— А что вы скажете об организации «Ахль аль-Кахф»? — спросил Краббе. — Это правда, что ее члены арестованы?

— Некоторых из них сейчас допрашивают…

Краббе перегнулся через стол и громко заговорил в микрофон:

— Прошу отметить в протоколе, что Народная партия требует немедленно запретить эту ужасную группировку!

Бук улыбался, дожидаясь, когда все посмотрят на него.

— Антитеррористический законопроект, который будет обсуждаться в парламенте на следующей неделе, включает меры против всех организаций, которые, по мнению компетентных служб, могут быть опасны. Если «Ахль аль-Кахф» относится к этой категории, то и она попадает в число таких организаций. Если нет…

— Вы уходите от ответа, Бук, — перебила его Биргитта Аггер. — Ваш предшественник считал, что мы имеем дело с терроризмом. Почему же полиция потратила десять дней на допросы мужа убитой женщины?

Хороший вопрос. Томас Бук прикрыл глаза и попытался представить, чем сейчас занимаются его девочки дома, в Ютландии.

— По известным всем причинам Фроде Монберг не в состоянии сейчас предоставить объяснения относительно своих действий. Однако кое-что могу прояснить я сам. — Кивком он указал на Карину, которая обходила стол, раздавая всем копии одностраничного документа. — Я раскрываю эту информацию вам строго конфиденциально и неохотно. Она до сих пор относится к разряду секретных, прошу не обсуждать ее с посторонними и с прессой. Когда вы ознакомитесь с ней…

— Это все игры, Бук, — вставила Аггер.

— Когда вы ознакомитесь с ней, то узнаете, что Монбергу не рекомендовали проводить открытое расследование, так как оно может скомпрометировать нашу военную стратегию в Афганистане и тем самым подвергнуть опасности жизни датских солдат.

Аггер передала листок своей помощнице.

— Это вы так говорите.

— Нет. Так говорят наши собственные советники по безопасности. Или в их мотивах вы тоже сомневаетесь? — поинтересовался Бук. — Ведь мои мотивы вам очевидно кажутся подозрительными.

— Только не прячьтесь за именем своего брата…

Бук грохнул кулаком о стол:

— Мой брат мертв уже шесть лет! Никакие мои действия не вернут его. Но если я смогу уберечь хоть одну датскую семью от боли, которая выпала нам, я сделаю это…

— Тогда верните их домой! — выкрикнула Аггер и пожалела о своих словах сразу, как только они сорвались с ее губ.

— Они там, — произнес Бук, чуя близкую победу. — Как бы вы ни относились к войне, они там. Так скажите же мне. Если бы это письмо оказалось на вашем столе, если бы вы прочитали его и узнали, что любые разговоры об этом деле подвергнут наших храбрых мужчин и женщин смертельной опасности…

Губы Аггер превратились в узкую полоску ненависти. Она подхватила со стола бумаги, не обращая внимания на то, что часть из них посыпалась на пол.

— Вы бы все равно не ослабили своего напора? — спросил Бук. — Невзирая на цену?

Разумеется, ответа не последовало. Аггер вскочила и быстро вышла из зала. Все взгляды вновь обратились на министра юстиции.

— Если больше вопросов нет…

Его фраза была обращена Краббе, и тот только качнул головой.

— Тогда, — закончил Томас Бук, — я закрываю заседание и возвращаюсь к своим обязанностям.

— Вот это команда! — Вернувшись к себе, Бук одарил улыбкой Плоуга, послал Карине воздушный поцелуй. — Я не слишком переусердствовал? Обещаю больше не упоминать брата. Я и сейчас бы не стал, если бы она не намекала…

— Она сама напрашивалась, — заверила его Карина. — Какая наглость. Я хотела поговорить с вами кое о чем…

— А между прочим, у нас есть все основания подать на нее в суд за разглашение секретной информации… — предложил Плоуг с надеждой в голосе.

— Победители великодушны! — воскликнул Бук. — Забудем. Кто-нибудь хочет хот-дог? Я угощаю.

Ни один из его помощников не принял предложения.

— Но нам все равно нужно выяснить, откуда у Аггер это письмо, — напомнил Плоуг. — Кто-то здесь мутит воду.

На столе министра зазвонил телефон. Карина сняла трубку.

— Это премьер-министр, — шепнула она, прикрывая рукой микрофон.

— Да, займитесь этим, — ответил Бук Плоугу.

— Томас! — радостно воскликнул Грю-Эриксен. — Мои поздравления! Как я слышал, все прошло хорошо.

— У меня превосходные сотрудники. — Бук покивал Плоугу и Карине. — Они меня отлично подготовили к заседанию, так что заслуга исключительно их.

— Вы слишком скромны. Теперь сконцентрируйтесь на законопроекте. Подбросьте Краббе несколько крошек. Пора уже ставить точку.

— Я займусь этим немедленно. Премьер-министр?

Однако в трубке уже шли гудки, а Карстен Плоуг открывал бутылку.

— Краббе будет настаивать, чтобы мы включили ту организацию в список запрещенных, — предупредил Плоуг.

— Ха! Я только что победил Биргитту Аггер, злую северную королеву, так неужели испугаюсь каких-то мелких людишек?

Плоуг засмеялся, поднял бокал.

— Карина?

Она выходила на минуту в свой кабинет, а вернувшись, закрыла за собой дверь.

— Отправьте несколько бутылок в Министерство обороны, — распорядился Плоуг. — Теперь Аггер ничего не получит от поднятого ею шума. А затевать что-либо еще она не посмеет.

— Я должна вам кое-что показать, — сказала Карина, кладя на стол Бука записную книжку в кожаной обложке. — Я нашла это, когда разбирала перед заседанием совета личные архивы Монберга. Так странно — раньше я никогда ее не видела.

— Положите все это в коробку и отошлите министру на дом, — сказал Плоуг и налил еще вина в бокалы. — Держите, вы тоже заслужили.

— Я не хочу. Может, все-таки выслушаете меня? Монберг вел дневник. Я ничего об этом не знала. Тут только его размышления.

— Так, и что? — спросил Бук.

Она сделала глубокий вдох, приступая к самому важному:

— Я начала читать. Похоже, он знал Анну Драгсхольм лично. И встречался с ней. Недавно.

Она раскрыла маленькую кожаную книжку. Плоуг отставил бокал, Бук допил свой. Двое мужчин подошли к Карине.

— Вот номер ее мобильника. В последний раз они виделись в гостинице за несколько дней до того, как ее убили.

Бук прислонился к стене и зажмурился. Сладкий вкус победы уже пропал.

Он глянул на Плоуга, коснулся пальцами страницы.

— Проверьте всё, — приказал Бук. — Я выйду прогуляюсь.

Шесть часов, а низкое ноябрьское небо за окном уже потемнело. В гостиной дома Ярнвига Йонас играл со своими игрушками: пластмассовый танк, три солдатика, ружье, самолет-истребитель.

Луиза Рабен наблюдала за сыном из спальни через открытую дверь. Эти первые годы так важны, они определят всю его будущую жизнь. А что есть у ее ребенка? Отец, который неизвестно где. Мать, которая все свое время тратит на хлопоты о его освобождении. Жизнь в казарме, в окружении солдат. Йонас рос в мире, окрашенном в цвет хаки, наполненном рычанием боевой техники, топотом сапог и громкими приказами, где царили чинопочитание и строгая воинская дисциплина.

Мысли о свободе никогда не придут ему в голову. К ней самой такие мысли приходили все реже и реже. Она любила отца, любила Йонаса. И если суждено жить в клетке, то, по крайней мере, пусть эта клетка будет хотя бы удобной.

Но тюрьма все равно остается тюрьмой, без надежды на освобождение. Йенс теперь стал дважды преступником, а не просто бывшим солдатом с расстроенной психикой, опасным для общества. После того как он сбежал из Херстедвестера, их шансы вырваться из тесных рамок казарменной жизни свелись к нулю. Его обязательно найдут и снова упрячут за решетку, но уже на долгие годы. Йонас станет совсем взрослым, прежде чем его отец сможет снова жить с ними.

Хватит ли у него сил ждать? А у нее?

Луизе Рабен было тридцать четыре года. Она скучала по мужу, скучала по его прикосновениям, по его голосу. Ей не хватало физической близости с мужчиной. А в тюрьме он больше никогда не дотронется до нее, только не на этом раскладном диване в комнате, отведенной для супружеских пар. Теперь она знала это наверняка.

Что-то надломилось в нем после их последнего похода, словно в Гильменде навсегда осталась часть его души. Луизе предстояло принять несколько трудных решений, и они касались не только Йонаса, но и ее саму.

— Мамочка?

В руках мальчика был пластмассовый самолет, подаренный Согардом, и он возился с маленькими бомбами, подвешенными под крыльями.

— Мы скоро будем ужинать?

— Через пять минут. Я только закончу стирку.

— А я сражался.

Она похолодела.

— В садике?

— Нет! Здесь. Вместе с моими солдатами.

— И с кем же вы сражались?

— С грязными арабами! — воскликнул он.

Она не засмеялась.

— Это нехорошие слова, не надо так говорить. И ты слишком много играешь в войну.

— Я ведь пойду на войну, когда вырасту. Как папа. Как дедушка. А еще я буду майором, как Кристиан.

— Вот как?

Она опустилась на колени перед сыном, наблюдая, как он играет с самолетом: водит им вверх и вниз на вытянутой руке, увлеченно рычит и время от времени выкрикивает «ба-бах!», изображая бомбардировку в ярком мире детского воображения.

— Послушай, Йонас… Ты бы хотел, чтобы у тебя была своя комната?

Он посмотрел на нее, улыбнулся и кивнул.

— Мы перенесем туда все твои игрушки. Это будет самая уютная комната на земле. И тебе больше не придется слушать мамин храп ночами напролет.

— Ты не храпишь!

— Ну что, согласен?

— Да.

Самолет подлетел прямо к ее голове. Из-за крыльев выглядывало милое лицо сына.

— А еще я нашла тут неподалеку хорошую школу.

— Я скоро пойду в школу?

Она огляделась вокруг. Не такой уж плохой дом, пусть и в казармах. Зато здесь спокойно и безопасно. Все предсказуемо. Зачем искать что-то еще?

И все же, когда она отвечала сыну, ее голос предательски задрожал, а в глазах защипало от набегающих слез.

— Да. Уже очень скоро.

— А у папы тоже будет своя комната?

Входная дверь распахнулась — пришел ее отец. Он стоял в коридоре и смотрел на них обоих.

— Обязательно будет. Когда-нибудь. Ну так что, пойдем ужинать?

Она поднялась с пола.

— Йонас, — сказал Ярнвиг. — Я тебе кое-что принес.

Мальчик бросил самолет и подбежал к дедушке.

— Одна зеленая варежка. — Ярнвиг покачал ее в руке, глядя на внука сверху вниз. — Ты ее, наверное, обронил.

— Когда? — спросила Луиза.

— Не помню, — протянул Йонас.

— Тут написано его имя. — Ярнвиг показал ей подписанную метку. — Один из бойцов нашел ее у главных ворот.

— Сегодня мы не шли через главные ворота, нас подвез на машине Согард.

Он молча протянул ей варежку.

Луиза вздохнула:

— А ты, молодой человек, впредь будь повнимательней и не разбрасывай повсюду свои вещи…

Йонас, потеряв интерес, вернулся к игрушечному бомбардировщику.

— Я пойду переоденусь, — сказал Ярнвиг и пошел вверх по лестнице.

Она дождалась, когда он скроется за дверью, потом пригляделась к варежке.

На варежке Йонаса никогда не было именной метки. Он никак не мог уронить ее у главного входа на территории части.

И это даже не метка — так, кусочек белой ткани, вероятно оторванный от носового платка. На нем шариковой ручкой выведено: «Йонас Рабен». Неровным, почти детским почерком, который она сразу же узнала.

Когда она вернулась в управление, Странге на месте не было. И на звонки он не отвечал. Лунд углубилась в бумаги, стараясь не встречаться с Бриксом и Кёнигом, который бродил по отделу убийств с выражением отчаяния на лице. С острова Слотсхольмен до управления уже донеслись слухи, будто политики недовольны тем, что служба безопасности скрыла от полиции возможную связь дела Драгсхольм с терроризмом. Как следствие, Кёниг мог лишиться поста, и потому он с еще большим усердием искал, на кого бы переложить вину.

Наконец Странге перезвонил ей.

— Когда я ухожу, не предупредив вас, вы всегда ворчите, — заметила она, прежде чем он успел вымолвить хоть слово.

— Не верю своим ушам. Все еще ревнуете?

— А вам бы хотелось?

— Конечно. К вашему сведению, я пытался найти кого-нибудь из команды Рабена. Не так просто, между прочим. Они как будто специально разбежались кто куда после «Эгира».

— И?

— Я бы с удовольствием съел на ужин пиццу. «Четыре сыра» или «Маргариту»?

Пиццу она любила, но не собиралась признаваться ему в этом.

— Так мы можем с кем-нибудь поговорить?

— Я заеду за вами.

Она ждала его перед зданием управления и неожиданно обрадовалась, увидев его черную неприметную машину. Он выскочил, с театральной галантностью распахнул перед ней дверцу.

— Клоун, — пробормотала Лунд, устраиваясь на пассажирском сиденье.

— Сначала вы, — сказал он, когда сел за руль. — Значит, Драгсхольм была адвокатом боевой группы?

— Думаю, да. Это надо будет подтвердить. Куда мы едем?

— Недалеко. К Давиду Грюнеру. Служил по призыву в подразделении Рабена. До армии был многообещающим пианистом. Окончил консерваторию.

Они двигались в сторону гавани.

— Сейчас работает смотрителем на подземной парковке в районе Исландс-Брюгге. Передвигается в инвалидной коляске. Его смена сегодня до десяти вечера.

Они остановились перед офисным зданием возле станции метро. Лунд вышла, осмотрелась, заглянула внутрь через стеклянную дверь.

— Вы уверены, что это правильный адрес? Как-то пусто.

— Его жена сказала, что это здесь. А жены никогда не лгут. Вы проверьте, что внутри, а я поищу другой вход.

Она вошла в здание. Почти сразу ее остановил скучающий охранник. Лунд помахала удостоверением, упомянула имя Грюнера и парковку. Он показал ей дверь у лифта, который не работал, судя по табличке. Ей пришлось идти пешком.

Два этажа вниз. Запах выхлопных газов и пыли.

Указатель на администрацию парковки. Она пошла по коридору туда, куда указывала стрелка.

Здесь почему-то остро пахло бензином, как на заправке.

За столом в крошечной каморке никого не было. На экране компьютера нотное письмо.

Она посмотрела вдоль коридора. В дальнем конце спиной к ней медленно брел человек в джинсах и зимней куртке цвета хаки.

И никакой инвалидной коляски.

— Эй! — крикнула Лунд.

Он обернулся.

Бородатое угловатое лицо, мускулистое тело. Она так удивилась, что на секунду потеряла дар речи.

— Рабен? Рабен!

Он бросился к дальнему выходу и скрылся где-то среди машин на парковке.

Она умела бегать. Но не так, как он. Когда она добежала до распахнутой двери, то увидела лишь черную машину Странге, съезжающую по пандусу. Лунд выбралась на открытое место между колоннами и махнула ему, чтобы он остановился.

— В чем дело? — спросил Странге, опустив стекло.

— Здесь Рабен. А Грюнера нет. Что тут вообще происходит?

Запах бензина становился все сильнее. Лунд посмотрела на ряды автомобилей. В глубине стоял микроавтобус «рено» с распахнутыми дверцами и включенными фарами.

Она двинулась к нему, Странге за ней.

— Звоните Бриксу, — сказала она.

— Зачем?

Она ругнулась, подошла к «рено», заглянула внутрь. С зеркала заднего вида свисал на цепочке новенький армейский жетон, разрезанный пополам.

— Вот зачем.

Странге все еще не звонил. Он смотрел на водительское сиденье, на котором лежал мобильный телефон.

Она обошла микроавтобус, открыла багажник. Он был завален пустыми пластиковыми канистрами. Проверять их не было необходимости. Резкий запах не оставлял сомнений в том, что находилось в них совсем недавно.

— Вы еще не дозвонились до Брикса?

Странге по-прежнему стоял у водительской двери.

— Вам лучше взглянуть на это, — сказал он.

— На что? Где, черт возьми, ваш человек?

Она подошла к нему. Дисплей мобильника на сиденье ярко светился. На нем были цифры, которые отмеряли секунды. Шел обратный отсчет.

Оставалось всего пять. Лунд следила, как они уходят, чувствуя свою тупость и беспомощность.

— Что это? — спросила она, когда вспыхнули четыре нуля.

Странге оглядывался вокруг.

— Не знаю…

Взрыв прозвучал едва слышно, словно где-то зевнул просыпающийся великан.

Лунд обернулась, посмотрела на вентиляционные решетки. И оставалась на месте, пока ее не схватила мощная рука Странге и не пробудили к жизни его яростные окрики.

— Бегите! — орал он, а из-за металлических решеток вырвалось огненное облако и покатилось, полилось по бетонным катакомбам.

И она побежала.

5

Среда, 16 ноября

18:34

Брикс прибыл из управления с целым эскортом служебных машин. К тому времени Лунд и Странге сложили более-менее точную картину того, что случилось. Давид Грюнер должен был заступить на дежурство в четыре часа дня. Микроавтобус и телефон принадлежали ему. Должно быть, кто-то напал на него, когда он выбирался из автомобиля со своей коляской, затолкал в маленькую комнатку в подвале и запер его там.

Брикс слушал их, шагая через парковку. Заходилась визгом сигнализация. Пожарные заканчивали свою работу, повсюду растекалась вода и пена. Из-за горького химического дыма было трудно дышать.

— У нас есть свидетели? — спросил он.

— Система видеонаблюдения отключилась как раз перед приездом Грюнера, — сказал Странге. — Информация о сбое была передана в обслуживающую компанию, их техников ожидали сегодня вечером.

— Мы должны были догадаться, — проговорила Лунд.

— Как? — воскликнул Странге. Он обернулся к Бриксу. — Мы нашли микроавтобус. Убийца соорудил что-то вроде таймера с помощью мобильного телефона. Мы ничего не успели бы сделать до того, как эта штука сработала.

Брикс задрал голову к потолку.

— Разбрызгиватели не сработали?

— Их тоже отключили, — подтвердила Лунд. — Тут действовал кто-то очень толковый. Если вы думаете, что это фанатик выскочил из мечети и…

Она замолчала, увидев выражение лица Брикса. Потом сделала один глубокий вдох, второй, пытаясь избавиться от вони, которая стояла в той маленькой комнатке в подвале и которая проникла в ее ноздри, в ее легкие, в ее тело. От того, что они там увидели, она не сможет избавиться никогда.

— Хотите взглянуть? — спросил Странге. — Это не… — Он переглянулся с Лунд. — Ничего подобного я не видел.

Шеф в сером шерстяном пальто пошел первым.

— Он разлил вокруг Грюнера бензин. Возможно, и на самого Грюнера тоже, как считают криминалисты, — продолжал Странге, пока они спускались по лестнице.

Запах дыма и чего-то еще усиливался с каждым шагом. Лунд подташнивало, она знала, чем так воняло: горелой плотью. По коридору и смежным помещениям ходили оперативники и криминалисты в белых защитных костюмах и масках, проводили осмотр места преступления, светя фонариками.

— Телефон в микроавтобусе был соединен с детонатором зажигательной бомбы, установленной под инвалидную коляску Грюнера, — рассказывал Странге. — Так что преступнику нужно было только позвонить с улицы и запустить устройство.

Лунд покачала головой:

— Почему нельзя было напрямую привести детонатор в действие?

Странге развел руками:

— Да, я тоже спрашивал криминалистов об этом. Они сказали, что второй телефон понадобился, чтобы быть ближе. — Он указал на низкий потолок. — Мы же под землей, помните? Грюнера он связал, засунул ему в рот кляп, а коляску приковал цепью к радиатору отопления. Бедный парень не мог двигаться, не мог кричать, просто сидел и ждал.

Странге вытащил из кармана белые марлевые повязки, передал по одной Бриксу и Лунд, но от запаха они спасти не могли.

— Что мы знаем о жертве? — спросил Брикс.

— Давид Грюнер, — заговорила Лунд. — Двадцать восемь лет. Служил под командованием Рабена в составе датского контингента «Эгир» в Афганистане. На парковку устроился около года назад, после того как его комиссовали по здоровью. Был ранен в бою.

Команда в белых костюмах вынесла в коридор почерневшую коляску вместе с телом, которое так обгорело, что в нем едва угадывались человеческие очертания.

Брикс подошел ближе, осмотрел ужасные останки, спекшиеся с металлическим каркасом коляски в единое целое. В области шеи на трупе висело что-то черное, вроде гипертрофированного ожерелья.

— Ноги он потерял в Афганистане, — добавил Странге.

— Это, кажется, автомобильная покрышка? — спросил Брикс.

Странге нагнулся и присмотрелся.

— Покрышки надевали на шею предателям в Южной Африке, — припомнил он. — Да, в его микроавтобусе мы обнаружили обрезанный армейский жетон. Похоже, одних рук дело.

— Если бы служба безопасности не скрыла от нас, где нужно искать… — пожаловался Брикс.

Лунд многозначительно посмотрела на него.

— Что? — спросил он.

— Преступник отключил систему наблюдения и пожарную сигнализацию. Настроил телефон для детонации бомбы. Кроме того… мы же вроде всех их задержали?

— Достаточно одного человека, — предположил Странге.

— Мне нужно позвонить, — скороговоркой выпалила Лунд и почти бегом бросилась в обратную сторону.

Этажом выше она отыскала подсобку, где была большая оцинкованная раковина. Там ее вырвало. Когда она полоскала рот, в подсобку заглянул Брикс — он искал ее. Она пару раз сплюнула и вытерла рот салфеткой, шеф ждал в стороне.

— Я должна была догадаться, — сказала она, когда отдышалась. — Как только увидела Рабена, надо было сразу что-то сделать.

— Вы сделали все, что можно.

— Если бы мы приехали на полчаса раньше… минут на пятнадцать…

— Лунд…

— Не справилась. Опять.

Она плеснула водой на лицо, достала еще салфетку, вытерлась.

— Не вините себя…

Она обернулась:

— Убиты трое. А мы по-прежнему тычемся как слепые котята…

Лунд решительно направилась к двери.

— Куда вы?

— Осмотрю все еще раз.

Через двадцать минут прибыл Эрик Кёниг. Брикс ввел его в курс дела в конце коридора, ведущего к комнате, где погиб Грюнер. Шеф службы безопасности не выразил желания подойти ближе.

— Точно так же покрышки надевали на жертв в Южной Африке, — сказал Брикс. — Если Странге прав, то так поступали с предателями.

— Не с предателями, а с информаторами, насколько я помню. Но о чем мог информировать бывший солдат-инвалид? И кого?

Лунд вернулась к месту взрыва и тщательно осматривала все вещественные доказательства, собранные криминалистами и разложенные по пакетам.

— Как я слышал, были свидетели, — произнес Кёниг, поглядывая на Лунд.

— Да, здесь видели Рабена.

— Вы подозреваете его?

Брикс нахмурился:

— Если это он, то только в случае с Грюнером. Но мы нашли в автомобиле жертвы обрезанный армейский жетон, как и при первых двух убийствах. Рабен сидел в Херстедвестере в то время и не мог совершить их.

Кёниг все смотрел на Лунд.

— Так это она привела вас сюда?

— Вместе со Странге. Если быть точным, она попросила Странге найти кого-нибудь из подразделения Рабена, так они вышли на Грюнера. Остается только сожалеть, что мне она об этом ничего не сообщила.

— Пока ничто не указывает на то, что Кодмани невиновен.

— Может, и нет, — сказал Брикс, внимательно следя за выражением лица Кёнига. — Солдаты поддерживают друг друга. Возможно, Рабен хотел попросить помощи. Или сам хотел помочь. Я думаю…

Лунд с головой ушла в найденные улики, не видела и не слышала, что происходит вокруг.

— Я думаю, будет лучше, если я отстраню ее от дела.

Кёниг удивленно вскинул брови:

— Почему вы вдруг так решили? Да, я помню, что сказал вчера. Но…

— Ведь это я вызвал ее, инициатива исходила от меня, а не от нее. Она может быть одержимой, когда дело касается расследования. Я бы…

— Вам не нравится думать, что вы достигнете результата за счет ее душевных страданий? — Кёниг усмехнулся. — Не волнуйтесь, Леннарт. У нас у всех случаются приступы совестливости время от времени. Я предложу вам две причины, чтобы оставить Лунд в отделе. Во-первых, я бы хотел знать, что она думает по поводу того Единоверца, о котором говорил Кодмани. Пока не будем ограничиваться одной-единственной версией, согласны?

— А во-вторых?

— Кодмани захотел, чтобы мы снова его допросили. Он утверждает, что может сообщить нечто важное. Но у него есть одно условие. — Кёниг кивнул на женщину в другом конце коридора. — Он будет говорить только с ней и ни с кем другим. — Шеф службы безопасности посмотрел на часы. — У меня назначена встреча в министерстве.

— Догадываюсь, что неприятная.

Кёниг промолчал. Когда они расстались, Брикс подошел к Лунд. Она внимательно разглядывала содержимое одного из пакетов с вещественными доказательствами, одновременно отвечая на телефонный звонок. Странге стоял рядом. Брикс молча ждал.

— У моей матери свадьба в субботу, — объяснила она, кладя мобильник в карман. — Она хочет, чтобы я поближе познакомилась с Бьорном.

— Кто такой Бьорн? — спросил Брикс.

— Ее жених, — ответила она таким тоном, будто это было очевидно. — Мне придется сейчас поехать домой, переодеться. А то запах…

— Конечно.

— Есть новости по Рабену? — спросила она.

Брикс покачал головой. У нее снова зазвонил телефон.

— Торт? — сказала Лунд. — Хорошо, я куплю торт. Что-что?

Потом она убрала телефон и вздохнула.

— В чем дело? — поинтересовался Странге.

— У Бьорна аллергия на орехи. И где я возьму ей торт без орехов?

— В кондитерской, — сказал Странге. — Нужно только сказать волшебную фразу: «Пожалуйста, мне торт без орехов».

— Я знаю, как покупать торты, — очень медленно выговорила Лунд.

— Займетесь этим позже, — остановил их Брикс. — Кодмани просится на допрос. И он хочет говорить только с вами.

Большие внимательные глаза Лунд уставились на него.

— Кондитерские не будут ждать меня всю ночь, Брикс.

Странге, уже доставая ключи от машины, бросил на ходу:

— Заедем по дороге.

Рабен смешался с толпой зевак, собравшихся поглазеть, как спасатели под дождем входят и выходят из офисного здания рядом со станцией Исландс-Брюгге. Капюшон он опустил на самые глаза, а в поношенной грязной куртке его вполне можно было принять за бездомного или пьянчугу, из тех, что живут на окраине города. Люди хоть и замечают их, но близко стараются не подходить.

Поэтому он смог увидеть, как из дверей вывезли каталку, на которой лежало что-то, закрытое черным полиэтиленом.

Через некоторое время вышла она. Та женщина-полицейский. Не красавица, да и на прическу много времени явно не тратила, но лицо ее невозможно было забыть из-за удивительных блестящих глаз, которые с живостью смотрели вокруг, ничего не пропуская.

Она всматривалась в толпу. Конечно, понимала, что он может быть где-то рядом. Рабен согнулся еще ниже и незаметно проскользнул в сторону моста и округа Вестербро.

Через двадцать минут ходьбы под мелким дождиком он снова был в церкви Торпе и рассказывал ему о случившемся. Священник казался испуганным.

— Но… ты же не видел, кого они вывезли, — сказал Торпе, он был в джинсах и рубашке. — Может, это вовсе не Давид.

Рабен сел на жесткую скамью — замерзший, голодный, несчастный. И очень одинокий. Ему хотелось поговорить с Луизой. Хотелось взять сына на руки.

— Это он.

— Может, просто несчастный случай…

— Грюнер мертв. Почему вы не хотите признать этого? Что-то происходит. Что-то ужасное…

Торпе, сильный мужчина, чуть не плакал. Он безвольно опустился на скамью в соседнем ряду и закрыл лицо руками.

— Нельзя раскисать! Соберитесь! — прикрикнул на него Рабен.

— У Давида остались жена и ребенок! — отозвался Торпе, поднимая на него влажные глаза. — И у тебя тоже семья. Подумай о них…

— Вы нашли остальных?

— Каких остальных? Ты что, все забыл? Мюга больше нет. Теперь и Давида тоже. Кроме тебя, остается только один человек — Лисбет Томсен.

— А как же Ведель? Он ведь вернулся целым. Я только слышал, у него немного крыша поехала…

— Ведель погиб в автокатастрофе в прошлом году. Так что остались только вы с Томсен.

Рабен чертыхнулся и поднял глаза к алтарю, посмотрел на фигуру на кресте.

— И где сейчас Томсен?

— Говорят, она недавно уехала из Копенгагена. Помнишь, какая она была: счастлива только в одиночестве…

От входной двери донесся звук — кто-то дергал дверную ручку. Рабен тотчас подскочил, сжал кулаки.

— Нет-нет, — успокоил его Торпе. — Думаю, это Луиза. Она звонила, пока тебя не было. Сказала, что ты подал ей знак. Конечно, я не сказал, что видел тебя, но она и слышать не хотела, пообещала прийти.

— За ней наверняка следят.

К Торпе уже вернулась его обычная рассудительность.

— Неужели ты думаешь, что она не понимает этого? — Он отвел его в боковой придел. — Посиди здесь, я проверю сначала.

Рабен молча смотрел на него.

— Я не выдам тебя, — сказал Торпе. — В Гильменде же не выдал. И здесь не собираюсь.

Спрятав Рабена, Торпе пошел открывать входную дверь.

Там стояла Луиза Рабен и говорила по телефону строгим материнским голосом:

— Йонас, делай так, как велит няня.

Торпе кивнул, приглашая ее войти.

— Ложись спасть. Я скоро вернусь.

Священник высунул голову за дверь, убедился, что рядом никого нет, и снова запер замок, потом ушел в свою комнатку в глубине церкви.

Когда из своего укрытия появился Рабен, она не бросилась к нему.

— Кто знает о том, что ты здесь? — спросил он.

— Никто. Я сказала няне, что встречаюсь с подругой. За мной ехала машина, но я зашла в бар на Вестерброгаде и вышла через заднюю дверь.

Он приблизился к ней, не зная, обнять ее или нет. В бледном свете уличных фонарей за высокими церковными окнами Луиза стояла не двигаясь, не улыбаясь.

— Я всех обзвонила, пытаясь найти тебя. Пастор не смог мне солгать. — Она вела себя натянуто и отстраненно, как будто чужая. — Зачем ты убежал из тюрьмы? Разве не мог подождать?

— Мюга и Грюнера убили.

Она отшатнулась, когда он хотел прикоснуться к ней.

— Как, и Грюнера тоже?

— Сегодня вечером.

— Почему?

— Я не знаю почему! Они все были напуганы, потому что помнили то, что случилось в Гильменде. А я не могу…

— О чем ты говоришь, Йенс?

В ее голосе звучал холод отчуждения, и это больно задело его. Луиза всегда была заодно с ним, и это было основой их отношений.

— Там, в Афганистане, что-то случилось…

— Но ведь когда ты вернулся, уже всё выяснили. А как же расследование, суд? Конечно, ты был тогда нездоров…

— Там что-то случилось. Я никогда не говорил тебе всю правду. Никто из нас об этом не говорил.

— О чем?

Рабен медленно повернул голову из стороны в сторону. Он так хотел ответить на этот вопрос. Но не мог.

— Я не помню. В голове какая-то каша… Мы вроде бы пошли в какой-то дом к местным. Там был один офицер. Потом взорвалась бомба. И после этого — сразу госпиталь в Дании. Но ведь было что-то еще… — Он в отчаянии ударил себя ладонью по лбу. — И оно сидит здесь, в этой голове, но… Мюг знал. Думаю, Грюнер тоже. Я видел это по их лицам…

— Ты встречался с Грюнером?

— Сначала я думал, что все это мои фантазии, что дело только во мне.

Он недоуменно посмотрел на нее. Такое выражение он уже видел у нее прежде, но когда? Ах да. Она же медсестра. С таким выражением она обычно разговаривает с больными людьми.

— Мне ничего не приснилось, — громче заговорил Рабен, беря ее за руки. — Все это было на самом деле. Я не сумасшедший, и они это знали, когда упрятали меня за решетку…

Она вырвалась от него.

— Йенс! Ты напал на человека в Вестербро, взял его в заложники. Утверждал, что он офицер. Ты чуть не убил его.

Рабен не знал, что сказать.

— А он был просто прохожим, — произнесла Луиза, подходя ближе, но не касаясь его. — Ты случайно встретил его на улице. Ты был болен. Может, до сих пор…

— Сейчас я здоров, — возразил он. — Если я не узнаю, что происходит, меня будут гноить в Херстедвестере до самой смерти.

— Нет… — Она вынула телефон, протянула ему. — Все зашло слишком далеко. Я хочу, чтобы ты позвонил в полицию и сдался. Сам. — Она попыталась вложить телефон ему в ладонь. — Или это придется сделать мне.

Он сжал голову руками, но не сдержал горького смеха.

— Мы придумаем, как все объяснить, — продолжала убеждать его Луиза. — Все, что тебе нужно, — это время. Делай так, как говорит Тофт, принимай лекарства.

Он не рассердился, этого он не мог себе позволить.

— Луиза, — сказал он и, прежде чем она успела увернуться, обнял ее за плечи. — Разве ты не понимаешь?

У нее заблестели глаза. Он не мог видеть, как она плачет.

— Я все это делал. Я делал все, что от меня требовали. И все равно меня не выпустили. У них есть причина.

Она все же вырвалась от него.

— Два года я тебя ждала! Одна, с ребенком. Ходила по докторам, обзванивала адвокатов. Я стала вдовой при живом муже…

— Я делал все, что от меня требовали, — повторил он тихо.

— Ты сбежал из тюрьмы. Ты ограбил заправку. И на что мы теперь можем надеяться?

— Кто-то убил Мюга. А потом и Грюнера.

— Ты нужен мне дома.

Ярость все же вырвалась наружу жаркой волной.

— Чего ты от меня хочешь? — взревел Рабен. — Чтобы я еще десять лет сидел за решеткой? Пока сын совсем не забудет меня, а ты не уйдешь к этому хлыщу Согарду?

Она развернулась и пошла к двери.

Они всегда умели говорить друг с другом, иногда говорили даже слишком много. Они стали друзьями прежде, чем стали любовниками. Она была прекрасным спутником жизни, больше, чем просто жена. Он думал, что это навсегда.

— Прости, — сказал он, догоняя ее. — Я во всем разберусь, обещаю. Я знаю, что делаю.

Она остановилась.

— Помоги мне, Луиза, — попросил Рабен. — Что-то нечисто. Кто-то хочет заткнуть нам рот.

— Йенс, мы маленькие люди…

— Для меня ты не маленькая. Для меня ты самый важный человек на свете. Ты и Йонас.

Ее яркие глаза вспыхнули.

— Тогда почему ты…

— Потому что я хочу домой. Хочу быть с вами обоими. Если я просто сяду и буду ждать…

Наконец-то она слушала его.

— То проведешь за решеткой полжизни, — закончила она за него.

— Нет. — Он прижал ее к себе. — Я отправлюсь вслед за Мюгом и Грюнером. В могилу.

Она растерянно обвела взглядом церковь, посмотрела на него.

— Нас осталось двое, — продолжал он. — Кроме меня, только Лисбет Томсен. Но она больше не живет в Копенгагене. В администрации части есть ее личное дело…

— Йенс!

— Я должен найти ее, предупредить. На, возьми. — Он отдал ей старый телефон Торпе. — Я найду себе другой. Позвоню тебе завтра утром. — Он прикоснулся губами к ее лбу. — Мне пора, любимая. Скоро и сюда придут.

— Куда ты пойдешь?

— Там целый город, — сказал он, обнимая ее. — Можно пойти куда угодно.

— Кто ты такой? — прошептала она и уперлась ладонями в его грудь.

— Я — Йенс. Тот же, что и всегда.

Она долго смотрела на него, не говоря ни слова.

— Поцелуй за меня Йонаса.

Только тогда она приникла к нему и на мгновение прижала губы к его щеке.

Вот и все, что осталось от их близости, с горечью думал Рабен. Он проводил жену до церковных дверей, посмотрел, как она уходит в темный город. И для него там найдется подворотня, где можно будет переждать ночь.

— Я не вижу никаких свидетельств того, что Монберг и Драгсхольм были знакомы лично, — сказала Карина, листая ежедневник. — Служба безопасности тоже в это не верит.

— Кёниг скрывал от всех положение дел с убийством, не имея на то серьезных оснований, — пробурчал Бук. — Разве я могу доверять ему в других вопросах?

— Его ведомство… присматривает за министрами. Вы ведь знаете об этом?

— Не сомневаюсь, у них куча фотографий, на которых я ем хот-доги. Послушайте, мы знаем, что эти двое встречались в гостинице на выходных перед тем, как ее убили. Зачем?

Она проверила ежедневник. Монберг выступал на семинаре по правам человека, который проводила «Международная амнистия». Драгсхольм состояла в организационном комитете.

— Ночь они провели вместе?

Она пожала плечами:

— Откуда мне знать? На семинаре я была только до обеда. Ее я никогда не видела. Но я уверена, что никакого романа у них не было, иначе я бы заметила.

В кабинет с мрачным видом вошел Плоуг. У него в руках была папка с новыми фотографиями, присланными прямо с места убийства на парковке бизнес-центра.

— Кто на этот раз? — упавшим голосом спросил Бук.

— Бывший солдат, был причислен к воинской части Рювангена. Служил вместе с Мюгом Поульсеном. Был ранен, стал инвалидом.

Фотографии были столь ужасны, что Карина, бросив один взгляд, отошла в сторону. Калека, сгоревший заживо в инвалидной коляске. Бук с трудом смог понять, что именно видит.

— Премьер-министр желает видеть вас и министра обороны, — сообщил Плоуг.

Бук не слушал.

— Мы должны выяснить, что связывает Монберга и Анну Драгсхольм. Мы должны выяснить, не скрыл ли Монберг информацию из личных соображений.

Плоуг уставился в залитое дождем окно. Он был смущен.

— Возможно, мне следует кое о чем вам рассказать. При нормальных обстоятельствах я бы не стал вторгаться в личную жизнь министров, но…

— Говорите, — приказал Бук.

— В последние месяцы на посту министра Монберг вел себя странно: отменял встречи, где его присутствие было необходимо, пропадал на полдня, на день. Это было так на него непохоже. И если я его спрашивал, у него всегда была готова уважительная причина…

— Ближе к делу! — воскликнул Бук.

Плоуг снял очки.

— Боюсь, его объяснения не всегда соответствовали действительности. Он лгал… — Чиновник явно страдал. — Мне. Все указывало на то, что он с кем-то встречается. — Он кашлянул. — Причем его семья ни о чем не догадывалась.

— Вы хотите сказать, у него была любовница? — потребовал Бук ясности.

— Ну если вы настаиваете на такой формулировке…

— И это была Анна Драгсхольм?

— Мне неизвестно, кто это был. Иногда он ночевал в гостинице в Клампенборге, а эта Драгсхольм, как я понял, жила неподалеку. При необходимости же он мог быстро вернуться оттуда в город, я полагаю.

— Служба безопасности никогда не говорила ни о чем подобном, — засомневалась Карина. — Монберг очень ответственный человек. Если бы он знал что-то полезное для расследования, он бы сообщил об этом полиции и всем, кому следует.

Бук достал из кармана плитку шоколада и разломил ее на части прямо над снимками с места убийства. Карина отказалась от предложенного ей куска.

— Монберг был министром юстиции, — сказал он. — Кому лучше знать, как спрятаться от службы безопасности, если не ему…

— Я бы советовал вам не упоминать о возможном романе Монберга с Драгсхольм на совещании с премьер-министром, — осторожно заметил Плоуг. — У Монберга масса друзей в правительстве. Он близок с премьер-министром и с министром обороны дружит много лет. Дело щекотливое, тут нельзя сболтнуть лишнего.

— У меня нет привычки болтать лишнее, — проговорил Бук, жуя шоколад.

Два его помощника промолчали.

— Или… есть? — спросил он.

Лунд допрашивала Кодмани в той же комнате, что и в первый раз, и с самого начала контролировала ситуацию. Странге взял стул и молча уселся на углу стола, положив перед собой блокнот и ручку.

Кодмани враждебно уставился на него:

— Я же сказал: только женщина.

— Это невозможно, — ответила Лунд. — Мой напарник будет вести записи. Вы хотели мне что-то сообщить?

Кодмани задумчиво погладил длинную черную бороду.

— Да, я хотел рассказать вам все, что мне известно о Единоверце. Это правда.

— Надеюсь.

— Это правда. Те люди… мои друзья, которых вы арестовали… Они ничего не сделали. Вы должны отпустить их.

Странге фыркнул. Лунд пнула его ногой под столом.

— Здесь не место для торговли. Мы арестовываем тех, кого подозреваем. Если они невиновны, то будут отпущены.

Его такой расклад, по-видимому, удовлетворил.

— Я понимаю, что совершил ошибку, и понимаю, что должен заплатить за это. Но виноват только я, никто другой.

— Какую ошибку?

Он уселся на стуле поудобнее, сложил руки на животе.

— Единоверец связался со мной через мой сайт. Я думал, что он искренний, но… — Кодмани вздохнул. — Теперь я вижу, что он просто использовал меня. Говорил мне то, что я хотел слышать. Он обманул меня. Мне казалось, что он понимает меня, мою веру, мои политические взгляды, мою ненависть к…

— Я не собираюсь писать биографию этой сволочи, — буркнул Странге, бросив ручку на стол.

Лунд подняла ее, вложила ему обратно в руку и потом приставила палец к своим губам, выразительно глядя на напарника. Кодмани с удовольствием наблюдал за этой сценкой.

— Я думал, что могу доверять ему, — продолжил марокканец. — Такой он был… убедительный. Он попросил меня арендовать абонентский ящик на почте для его пожертвований моему сайту. Потом он захотел загрузить видео на наш форум.

— И еще он попросил тебя убить пару-тройку датчан? — спросил Странге, не поднимая головы от блокнота.

Лунд метнула на него грозный взгляд.

— Он никогда не просил меня сделать ничего такого, что выглядело бы опасным или незаконным, — твердо произнес Кодмани. — Ничего такого. Я не воин… — Он склонился над столом, глядя прямо в глаза Лунд. — Мое единственное преступление — это то, что я радовался. Сначала. Когда узнал, что и ваши люди тоже умирают. Я думал: наконец-то вас наказали. Отомстили за нас хоть раз…

— А потом? — спросила она.

— Вы показали мне те фотографии. Теперь я знаю, что мы все заплатим за это.

Она тряхнула головой:

— В каком смысле?

Он рассмеялся:

— Вы мне показались умнее, чем остальные. Но и вы видите только то, что хотите видеть. Эти убийцы — не мои люди. Ими управляет кто-то другой. И этот кто-то ненавидит нас.

— Кто это?

— Вы же полиция, — сказал он с усмешкой. — Пойдите и найдите его. Я никого не убивал. Мои друзья никого не убивали. Но этот Единоверец…

— На каком языке он вам писал?

— Чаще на английском. Иногда на арабском. — С брезгливой гримасой: — Наверное, хотел произвести на меня впечатление. Он плохо знал мой язык. Думаю, он и сам догадывался об этом. Я спросил его однажды, откуда он родом. — Кодмани развел руками. — Он не ответил.

— Он писал что-нибудь о датском контингенте в Афганистане? Или об Анне Драгсхольм?

— Нет.

Было заметно, что Кодмани больше не хочет говорить.

— Вспомните что-нибудь еще, это важно…

— Этот человек просто слал мне письма на электронную почту. Он четко знал, что делает, и меня заставил работать на себя. Еще он использовал такие слова… — Кодмани быстро взглянул на Странге. — Очень точные и краткие. Как будто привык отдавать приказы. — Он вдруг порывисто подался вперед, словно его осенило. — Он писал как военный. Да, так и есть. Он военный.

— Да бросьте, — отмахнулся Странге. — С чего вы взяли?

Кодмани смерил его презрительным взглядом.

— Она задает мне вопросы, а не ты. — Он снова обратился к Лунд: — Единоверец — солдат. Я в этом уверен. Или, может…

— Что?

— Может, раньше был.

Как и в прошлый раз, за допросом через стекло наблюдали Брикс и Кёниг. Когда Кодмани увели, они встретились с Лунд и Странге.

Шеф службы безопасности выглядел еще более кисло, чем обычно.

— Я пока не собираюсь снимать с Кодмани подозрений, — сказал он. — Вся эта история с Единоверцем — чистой воды выдумка, такое у меня впечатление. Чем он может доказать хотя бы слово?

— Он говорит, что за Мусульманской лигой стоит именно Единоверец, — заметила Лунд. — Видео, связи с армией, солдатские жетоны. А у нас нет ничего, что указывало бы на Кодмани и его людей.

— Ничего, — согласился Брикс. — Нам следует сосредоточиться на Рювангене и найти мотив.

— Какой мотив? — воскликнул Странге. — Мотив уже есть — у Кодмани. Если это сделали не его люди…

Лунд повернулась к Кёнигу:

— Расскажите, что вам известно о подразделении Рабена.

Глава службы безопасности не любил, когда ему приходилось отчитываться.

— Это была сплоченная команда. Рабен возглавлял ее два года. Они воевали в Ираке, получили награды. То же самое в Афганистане.

— Что конкретно они делали? — спросила Лунд.

— Выполняли свою работу, — ответил Кёниг, как будто этого было достаточно. — Всегда на переднем крае, неоднократно участвовали в боевых действиях. Во время последней миссии подразделение попало в засаду — их подорвал смертник.

— Где сейчас остальные бойцы Рабена?

Странге сверился с блокнотом.

— Поульсен и Грюнер мертвы. Третий солдат погиб в автомобильной аварии в прошлом году. То есть остаются Рабен и женщина. Лисбет Томсен. Она тоже ушла из армии, когда они вернулись. Никто не знает, где она сейчас.

— Подождите, — вспомнила Лунд, — Драгсхольм никогда не была в составе команды Рабена, но какое-то отношение к ней все же имела, правильно?

— Да, — согласился Кёниг. — В ходе расследования Анна Драгсхольм представляла интересы пятерых выживших солдат.

— Расследования чего?

— Их последней миссии. Выясняли причину гибели солдат. — Он заколебался. — И вообще пытались понять, что там случилось.

Брикс с интересом посмотрел на него:

— А что там случилось?

Кёниг мялся.

— Местные власти утверждали, будто Рабен и его команда убили афганскую семью прямо в их жилище. И поэтому на них напали. Их не талибы хотели подорвать, а жители деревни.

— И? — спросила Лунд, так как остальные молчали.

— Военный судья полностью их оправдал.

— Подождите, подождите. — Она не собиралась закрывать тему. — Я говорила с мужем Драгсхольм и знаю, что возник какой-то конфликт. По словам Анны, армейское руководство практически выгнало ее.

Кёниг замотал головой:

— Может, она так ему и сказала, но на самом деле она сама уволилась. У нас сохранилось ее заявление, разумеется.

В дверь постучали. Рут Хедебю вызывала Кёнига к себе в кабинет.

— И все-таки я не понимаю, — сказал он, перед тем как уйти. — Допустим, Кодмани прав, и этот Единоверец действительно из военных. Предположим, что он тоже вернулся из Афганистана. Зачем ему мстить своим же товарищам? Нет… Это бессмыслица. — С этими словами он вышел.

— Что нам известно о том суде против команды Рабена? — спросила Лунд, когда они остались втроем.

— Следствие вела военная прокуратура. Проверяла, не имело ли место воинское преступление или нарушение международных конвенций, — пояснил Странге. — Рабена и его команду могли привлечь к ответственности, если бы доказали их вину.

Лунд посмотрела на Брикса.

— Мне нужны все материалы по тому делу, пусть пришлют на мой домашний адрес. — Она взяла сумку. — Нужно срочно найти Лисбет Томсен. И…

— Лунд, — с улыбкой сказал Странге.

Она помнила, что было еще какое-то важное дело. Но какое?

— Торт, — подсказал он ей терпеливо. — Вам нужно отвезти матери торт, который вы купили.

Когда Брикс, также вызванный телефонным звонком к Рут Хедебю, вошел к ней, она уже закончила разговор с Эриком Кёнигом и с улыбкой смотрела, как тот выходит. Затем она обошла стол, сцепив руки, и остановилась возле своего кресла. Брикс застегнул пиджак.

— Что случилось? — спросил он.

— Как я понимаю, ты все же решил оставить Лунд.

Брикс перебрал все возможные варианты ответа. Он мог бы рассказать, что об этом его попросил Кёниг, что она на два шага впереди остальных… Вместо этого он спросил:

— Ты считаешь это ошибкой?

— Нет, Леннарт. Нет, если тебя не волнует, что будет с твоей карьерой.

Он отошел к окну, выходящему в коридор, посмотрел на деловитую суету в большом общем помещении отдела убийств.

— Ты обсуждала мое будущее с Эриком Кёнигом? Я нахожу это довольно унизительным для себя. В министерстве поговаривают, что его положение сейчас чуть более шатко, чем…

— Это я хожу в министерство, а не ты! — выкрикнула Хедебю прямо в его угловатое неулыбчивое лицо. — Мне приходится отдуваться за…

Он молчал.

— О, я знаю, Леннарт. Уже много лет ты вхож во все кабинеты, в которые стоит входить. Ты ведь не просто глава отдела убийств, у тебя друзья повсюду.

На это он улыбнулся:

— Да, я известный светский лев. Кому, как не тебе, ценить это мое качество.

— У кого действительно шаткое положение в министерстве, так это у самого Бука. Ты видел его в сегодняшних новостях? Толстый мямля…

— Что происходит? Я имею право знать. Если тебе или Кёнигу что-то известно…

Рут Хедебю протянула руку и поправила его шелковый галстук.

— Ты самонадеянный мерзавец, — проговорила она вполголоса.

— Кажется, ты уже упоминала это пару раз.

Ее рука скользнула по его идеально выглаженной белой рубашке.

— Сегодня вечером я свободна. Встретимся позже? — Она с тревогой вглядывалась в его лицо. — Только давай у тебя, Леннарт. Мы же не хотим, чтобы нам помешали.

Он все еще молчал.

— Я понимаю это как согласие, — сказала Хедебю. — В десять вечера. Я принесу вино.

— Нет. — Брикс вздрогнул. — У меня есть вино.

Она подняла бровь.

— Хорошее, — сказал он.

Бук стал увереннее чувствовать себя в скрытом от посторонних глаз лабиринте коридоров Слотсхольмена, поэтому рискнул совершить путешествие самостоятельно. Огромный хот-дог, политый острым соусом и сдобренный жареным луком и маринованными огурчиками, исчез задолго до того, как он наконец нашел переход, соединяющий дворец Кристиансборг с остальными зданиями. Вытирая жирные пальцы о штанины, он вошел к премьер-министру.

В комнате работал телевизор, передавали новости. Журналисты уже выяснили имя жертвы третьего убийства — Давид Грюнер — и тот факт, что он служил в Рювангене.

Грю-Эриксен и министр обороны Флемминг Россинг обсуждали увиденное, когда появился Бук. Россинг был щеголем, одевался всегда с иголочки; на его хищном, угловатом лице особенно выделялся римский нос, а волосы напоминали гладкое орлиное оперение. Заметив, как Бук тайком вытер руки о гардины Грю-Эриксена, он приподнял бровь.

— Снова обедали в ресторане? — спросил он.

— Нет, в последние дни успеваю только перекусить на ходу.

Томас Бук никогда не испытывал к этому человеку особой симпатии. В те редкие случаи, когда по долгу службы ему приходилось общаться с министром обороны, Россинг вел себя с ним высокомерно, как и многие другие из старой партийной гвардии. Они считали его выскочкой, попавшим в политику на волне популярности погибшего старшего брата, и никакие его действия не могли изменить их мнения.

— Как и две предыдущие жертвы, — продолжал диктор новостей, — Грюнер был убит с изощренной жестокостью.

— Откуда они все это узнали? — воскликнул Грю-Эриксен с таким видом, будто его лично обидели. — Что подумает жена этого бедняги?

Бук сел напротив них у окна. На манеже трусцой бежала лошадь под присмотром конюха, прячущего лицо в воротник от ветра и дождя.

— Ей сообщили практически сразу, — ответил Бук. — Я сам проконтролировал это. А что касается прессы, то мы никак не могли скрыть от нее столь серьезный инцидент в общественном месте.

Премьер-министра такой ответ не удовлетворил. Вошел помощник и подал ему телефон. Он отошел к окну и заговорил с кем-то очень тихо.

Россинг тоже поднялся, пожал Буку руку.

— Рад вас видеть. Жаль, что приходится встречаться по таким печальным поводам.

— Я что-то пропустил?

— Нет, мы всего лишь обменялись новостями. — В его отрепетированной улыбке не чувствовалось тепла. — Столько всего произошло с тех пор, как вы заняли пост министра. Справляетесь?

— Делаю все, что могу, — ответил Бук.

— Вот это я называю боевым духом! — Россинг сильно ударил его по плечу. Наверняка этот мужской жест он позаимствовал у военных. — У вас все получится. Монберг… — При упоминании имени старого друга лицо Россинга стало более человечным. — Я думаю, он был бы рад знать, что его преемником стали именно вы. Кроме того… Если он заболел после небольшого напряжения, то что стало бы с ним теперь?

— Можно начинать, — объявил Грю-Эриксен, завершив телефонный разговор.

Его помощница принесла кофе и красивые пирожные, после чего они остались втроем.

— Полиция и служба безопасности прикладывают все усилия, — добавил Бук после того, как вкратце изложил ход расследования.

— Потребуется время, чтобы закрыть дело? — спросил Грю-Эриксен.

— Вероятно, да.

— У нас нет времени, — проворчал Россинг. — Эти выродки знают, что с принятием антитеррористического проекта у нас проблемы. Ждать, когда Аггер наконец услышит доводы рассудка, бессмысленно. Она почуяла, что сможет добыть на этом проекте голоса.

Бук сделал глубокий вдох и сказал:

— Да, ее подход исключительно негибкий…

— Негибкий? — возмущенно переспросил Россинг. — Эта женщина пойдет на все, чтобы добиться своего, и не погнушается самыми низкими средствами. Придется нам срочно искать общий язык с Краббе и Народной партией. Если это означает запрет одной из мусульманских организаций, которые он так ненавидит, то… — Он вздохнул и развел руками. — Выбора у нас нет. Договоримся с Краббе и покончим уже с этим.

— Не все так просто.

Оба политика уставились на Томаса Бука.

— Увы, — добавил он. — Мы взяли тех экстремистов потому, что за ними вела наблюдение служба безопасности, но никаких прямых улик против них нет. До сих пор мы не сумели привязать к убийствам хотя бы одного из арестованных.

— Томас… — попытался сказать что-то Россинг.

— Сейчас за решеткой все фундаменталисты, которые только известны в Дании. И тем не менее совершено новое убийство. Запрещать организацию только потому, что она упоминается в ходе расследования, неправильно и неэффективно.

— Осторожность и терпимость хороши и весьма похвальны в мирное время, — заметил Россинг с язвительностью в голосе. — Не находись мы в состоянии войны, я бы согласился с вами.

— Но есть такое понятие, как «справедливость», — воскликнул Бук. — Если мы запретим деятельность этих людей, а потом будем вынуждены всенародно признать, что они ни в чем не виновны…

— Мы уже знаем, что кое в чем они виновны, — возразил Россинг. — Иначе служба безопасности не вела бы за ними наблюдение.

— Некоторые события и факты искажают картину, и они могут не иметь никакого отношения к Кодмани и его жалким сторонникам.

Грю-Эриксен в задумчивости потер подбородок. Потом Россинг сделал то же. Вновь Бук почувствовал себя мальчиком в кабинете директора школы, только на этот раз присутствовал еще и завуч.

— Есть основания полагать, что Монберг лично знал первую жертву — Анну Драгсхольм, — сказал он, внимательно наблюдая за их лицами, но никакой реакции не последовало. — И что он держал их отношения в секрете.

— Как он мог познакомиться с ней? — спросил Россинг. — И что говорит об этом служба безопасности?

— У них ничего нет…

— Монберг — мой друг, — заявил Россинг. — Он один из самых порядочных людей, известных мне. Я требую прекратить эти недозволенные сплетни…

— Мне очень жаль, но это не сплетни. Мы нашли его дневник. Мы знаем, что они встречались. Мы знаем, что они обсуждали…

Россинг в отчаянии всплеснул руками:

— Если служба безопасности не заинтересовалась этим, то и для нас тут не может быть ничего интересного.

— Томас, — заговорил Грю-Эриксен, — есть ли что-нибудь, о чем вы умолчали?

За окном лошадь заводили обратно в конюшню — ледяной дождь, падающий на землю под углом сорок пять градусов, вынудил завершить ежедневную прогулку раньше обычного.

— Я изложил вам все факты, которыми располагаю на данный момент.

— Хорошо, — кивнул премьер-министр. — Предоставим службе безопасности разбираться с их делами, а сами сосредоточимся на наших. Наш приоритет — проведение законопроекта через парламент. Допускаю, что обвинять эту конкретную организацию было бы преждевременно. Но мы все читали их грязную пропаганду.

— Может, она и отвратительна, но не противозаконна.

— Эти люди презирают и ненавидят все, за что мы ратуем, — перебил его Грю-Эриксен. — Если Биргитта Аггер захочет жаловаться на то, что мы принимаем против них меры, пусть жалуется. Давайте спросим любого человека на улице и посмотрим, на чьей он стороне.

— Но закон…

— Законы делаем мы! — От добродушия, с которым премьер-министр до сих пор принимал Бука, не осталось и следа. — Я хочу, чтобы вы удовлетворили требования Краббе. Добавьте еще несколько группировок в список запрещенных. Он держит нас за яйца и прекрасно осознает это. Подпишите соглашение с Народной партией, чтобы мы имели возможность заявить об этом как можно скорее.

Бук сидел молча.

— Вы сможете это выполнить? — спросил Флемминг Россинг.

— Широкий альянс предпочтительнее.

— Широкий альянс невозможен! — нетерпеливо воскликнул Грю-Эриксен. — Теперь это очевидно, и даже вы не можете не видеть этого. Да, вы новичок в правительстве, но… — Он дал Буку время ответить, прекрасно понимая, что ответа не последует. — Значит, решено, — подвел черту премьер-министр.

Услышав новость от полиции, полковник Ярнвиг вызвал Согарда и Биляля на совещание. Все трое собрались в его небольшом кабинете и изучали графики и планы передислокации.

— Отправка этой партии и без того сопряжена с трудностями, — мрачно проговорил Ярнвиг. — Нам не нужны новые проблемы. Какое у парней настроение?

— Не очень, — признал Согард. — Нам пришлось ввести дополнительные меры безопасности и контроля как здесь, так и за границей. На этом основании кое-кто попытается отказаться от поездки.

— Сначала им придется объяснить свой отказ мне, — сказал Биляль.

— И мне, — добавил Согард. — Но солдаты имеют право отказаться от участия в боевых действиях, и некоторые воспользуются им. Не все, но…

— Если мужчина слишком труслив, чтобы сражаться, мне он там не нужен. Что еще можно сделать?

— Мы пригласили солдат и их родственников на собрание, — сказал Согард. — Завтра Биляль побеседует с ними.

— Теперь они наверняка станут спрашивать о Грюнере, — сказал Биляль. — Что мне говорить?

— Говорите правду, — ответил Ярнвиг. — Мы имеем дело с временной и нетипичной ситуацией. Она не продлится долго. Мы во всем разберемся. — Он посмотрел на каждого из них по очереди. — Мы солдаты. Наше дело — служить. Мы выполняем свой долг и не задаем вопросов. И наши солдаты знают это.

— Они это знают, — отчеканил Биляль, прежде чем успел ответить Согард.

— Хорошо. Выполняйте.

Темноволосый офицер не тронулся с места.

— Грюнер служил в одном подразделении с Мюгом Поульсеном. Женщина, которую убили первой, была юридическим советником, и у нее с ними существовала какая-то связь.

— К чему вы ведете? — спросил Ярнвиг.

— Люди будут говорить…

— Пусть болтают, — не стал дослушивать его доводы Согард. — С этим ничего не поделаешь. Мы ничего не скрываем. Полиция…

— Да, о полиции: оказывайте им всяческое содействие, — приказал Ярнвиг. — Если им что-то нужно, пусть получат это, только сначала сообщите мне.

Биляль поднялся, привычно вытянулся, но по лицу его было видно, что у него еще остались вопросы.

— А как быть с Рабеном? — спросил он. — Он ведь командовал тем подразделением. И сейчас сбежал из Херстедвестера…

— С какой стати вы примешиваете сюда Рабена? — рявкнул Согард.

— Наверняка он захочет встретиться со своими старыми товарищами, — ответил Биляль. — А это значит, что скоро он будет где-то рядом.

Согард засмеялся:

— Если он настолько глуп, я сам брошу его обратно в камеру.

Биляль даже бровью не повел.

— Продолжайте, — велел Ярнвиг.

— Я видел Рабена в деле. Он хорош. Если он не захочет, чтобы его схватили, то мы его даже не заметим. У него в расположении части друзья…

— Если вы сомневаетесь в честности моей дочери, Биляль, то скажите прямо, — перебил его Ярнвиг.

Молодой лейтенант сжал губы.

— Отлично. — Полковник кивком указал им на дверь. — Тогда всё.

Они не успели попрощаться — вошла Луиза.

— У тебя есть минутка, папа? — спросила она.

— Не сейчас. Я прослежу, чтобы к завтрашнему дню подвал освободили, тогда ты сможешь начать там ремонт.

Она замотала головой:

— Я слышала о Грюнере. Он тоже был в команде Йенса. Что происходит?

— Не знаю. — Ярнвиг смотрел на нее новыми глазами, ничего не мог с собой поделать. — Полиция говорит, что перед тем, как Грюнера убили, там видели Йенса. Его ищут с удвоенной силой.

— Господи, ты же не думаешь…

— Я не знаю, что думать. За тобой и Йонасом присмотрит полиция.

— Да, я уже заметила слежку! Но я не преступница, чтобы за мной следили.

Он надел берет, взял со стола бумаги.

— Преступник — твой муж, Луиза. В этом нет твоей вины. Если Йенс свяжется с тобой так или иначе, я прошу тебя немедленно сообщить мне.

Биляль и Согард так и стояли в глубине комнаты — молча, глядя в пол и слыша каждое слово.

— Луиза? — Полковник хотел четкого ответа. — Ты поняла меня? Ты скажешь мне о Йенсе?

Тогда она посмотрела ему в лицо, кивнула:

— Так точно.

Давным-давно, будучи строптивым подростком, она говорила с ним абсолютно таким же тоном. И точно так же данные тогда обещания ничего не значили.

— Отлично. Нам пора ехать. Я оставил пару грязных рубашек в корзине — будь добра, забери их постирать.

Она отдала ему честь. Торстен Ярнвиг пробормотал что-то и ушел в сопровождении двух своих младших офицеров.

Рубашки лежали там, где он всегда оставлял их, — в корзине возле письменного стола. А на письменном столе стоял компьютер.

Полковник, как обычно, забыл выйти из системы, а сама система автоматически отключалась только через десять минут бездействия. Луиза Рабен села перед монитором. Задумалась на мгновение, а потом опустила руки на клавиатуру.

Ее отец был командиром боевой части и потому имел доступ к такой информации, которую она никогда бы не нашла в базе данных казарменного лазарета. Где-то здесь наверняка была и Лисбет Томсен. Все, что требовалось от Луизы, — это найти ее адрес, не оставляя в системе своих следов.

Когда они останавливались возле кондитерской по пути в управление, Лунд не взяла Странге с собой, потому что знала: у него обязательно будет свое мнение о том, какой торт лучше купить, он обязательно выскажет его и будет прав, скорее всего. В тортах она мало что понимала. Поэтому купила что-то шоколадное, ведь шоколад любят все.

После того как Лунд переоделась, ее мать взяла в руки большой острый нож и приступила к разрезанию торта. Но работа всегда следовала за Лунд, и вместо кофейной чашки у нее в руке снова был телефон. Перейдя из столовой в прихожую квартиры Вибеке в Эстербро, она говорила с экспертом-криминалистом, а тот упорно избегал называть точное время, которое ему потребуется для подготовки заключения.

— Оно должно быть у меня на столе завтра утром! — завершила разговор Лунд. У нее не было настроения выслушивать лекции о законах физики. И пить кофе с тортом — тоже.

Бьорн и Вибеке сидели на диване перед столиком, на котором их ждал кофейник и блюдо с тортом. Между чашками была разложена программа свадьбы в предстоящую субботу.

— Прости, мама, я закончила, — сказала Лунд, возвращаясь в столовую.

— Вот, посмотри, — протянула ей Вибеке один из листов.

На нем был напечатан план рассадки гостей. Тридцать с лишним человек, каждый на своем месте.

— Мы остановились на традиционной форме стола — подковой, — сказала она.

— Это самая правильная форма, — вставил Бьорн.

— Да, конечно, — согласилась Лунд, плохо представляя, о чем идет речь.

— Но больше в нашей свадьбе не будет ничего традиционного! — радостно воскликнула Вибеке.

Лунд уже забыла, когда видела мать такой довольной. Может быть, много-много лет назад, когда она сама была тихим, замкнутым ребенком двух родителей, которые любили друг друга.

Бьорн был полноват и абсолютно лыс. Она вдруг подумала, что он скорее похож на дедушку, чем на отчима. Вероятно, он старше Вибеке на несколько лет. Трудно было оценить. Лунд привыкла вглядываться в незнакомых людей, чтобы понять, что скрывается за их внешностью. Но с близкими людьми она теряла свое видение, словно они были непрозрачными.

— Какой вкусный торт, — сказал Бьорн, кладя себе третий кусок.

— Ты нашла, где будет твое место? — спросила Вибеке и показала точку на плане.

— Разве я не с Марком буду сидеть?

— Ты нужна нам вот здесь. — Материнский голос вновь приобрел привычное наставительно-строгое звучание. — У двоюродного брата Бьорна заболела жена, и он приехал один.

— Он деревенский парень, — сказал Бьорн и закашлялся. — За ним нужно присматривать. Простите…

Он прикрыл рот рукой. В воздух полетели шоколадные крошки.

— Ты можешь привести с собой кого-нибудь, — добавила Вибеке. — Если хочешь.

Лунд качнула головой.

— Разве у тебя нет приятеля? — спросил Бьорн. — У такой молодой красивой девушки? Если уж мы, старики, сподобились…

— У Сары сейчас пауза в отношениях, — сказала Вибеке и похлопала его по спине, так как с ним случился новый приступ кашля.

У Бьорна покраснело лицо. Лунд украдкой глянула на этикетку, наклеенную сбоку на упаковку от торта. Ингредиенты… Она протянула руку и незаметно оторвала бумажку с предательской информацией, скомкала ее и сунула в карман.

— Вот-вот, у меня тоже была такая пауза, — сказал он внезапно осипшим голосом. — Но потом появилась твоя матушка, и паузе сразу пришел конец. Она тебе уже рассказывала, как мы познакомились?

Ответить ей помешал вновь зазвонивший мобильник. Вибеке неодобрительно сжала губы. Звонил Странге, который как раз ехал домой через Эстербро и решил передать ей что-то важное. Он уже стоял у подъезда.

— Как? — спросила Лунд, нажав отбой.

— «Йестедэй…» — пропел он строчку из старой песни и поцеловал Вибеке в щеку.

— Это было в комиссионном магазине, — сказала ее мать. — Там очень хороший товар, не какие-нибудь поношенные тряпки на выброс…

— Разумеется, — согласилась Лунд.

— Я искал себе пальто. — Он стукнул себя по груди, борясь с подступающим кашлем. — И даже увидел подходящее, известной фирмы. А потом…

В дверь позвонили. Лунд извинилась и пошла открывать, стараясь не обращать внимания на кашель за спиной, который становился все громче. На площадке стоял Странге, с него капала дождевая вода. В руках у него было две тонкие папки.

— Я нашел отчет военного прокурора, как вы просили. И еще личное дело Лисбет Томсен.

Она взяла папки.

— Есть какие-нибудь соображения, где она может быть?

Он развел руками. В первый раз она видела его уставшим.

— Свою квартиру она сдала год назад. Раз в три месяца приезжает за почтой и за арендной платой. Это все, что я узнал.

Лунд листала протоколы суда.

— Может, она хочет побыть одна, — предположил он. — Кстати, она тоже проходила курс обучения в спецназе, вместе с Рабеном. Если она захочет спрятаться…

— Зачем ей прятаться?

Он посмотрел на нее.

— Вы же уехали в Гедсер.

— Это не одно и то же…

В прихожей раздались шаги. Вибеке помогала Бьорну одеться. Он задыхался и выглядел ужасно — бледный и весь в поту. Лунд не сомневалась, что в любой момент его может вырвать. Она отшагнула в сторону, давая им пройти.

— Я отвезу Бьорна домой, — на ходу проговорила Вибеке. — Ему нехорошо.

— Сочувствую…

У него опухли глаза. Этот симпатичный человек был не столько встревожен своим состоянием, сколько смущен.

— Ты уверена, что в торте не было орехов? — спросила ее мать.

— Я… ну… я просила без орехов.

Странге кашлянул в кулак и опустил глаза.

— На меня и глютен так может действовать, — быстро сказал Бьорн. — Ничего страшного, я привык. Доброй ночи…

Держась рукой за перила, он стал медленно спускаться по лестнице. Вибеке задержалась.

— А вы?.. — спросила она, оглядывая Странге с головы до ног подозрительным взглядом.

Он протянул руку и улыбнулся. Она пожала ее, и последовала беседа, такая легкая и искренняя, что Лунд почувствовала себя лишней. Несколькими короткими предложениями Странге охватил все приличные случаю темы: погоду, пожелания в связи со свадьбой и заверения в том, что в роковом торте не было ни грамма орехов, во всяком случае, так сказали в кондитерской.

Вибеке поболтала бы с ним подольше, но снизу донеслись жалобные призывы Бьорна, перемежаемые хриплым кашлем. Тогда она одарила Ульрика Странге взглядом, который Лунд ненавидела еще с детства. Он говорил: «Что за милый мальчик», и впервые мать продемонстрировала его, когда к юной Саре зашел самый неприятный из одноклассников.

— С трудом верится, что вы полицейский, — прощебетала Вибеке на прощание. — Видели бы вы некоторых из них. Настоящие животные…

Странге поклонился. Когда мать отошла достаточно далеко, Лунд сердито проговорила:

— Меня сейчас стошнит.

— Надеюсь, дело не в торте?

— Вы же понятия не имеете, есть в нем орехи или нет.

Он согласно кивнул.

— Да. Я просто поддержал вас. Ведь мы напарники, помните?

Она помахала папками, собираясь закрыть дверь.

— Я договорился с полковником Ярнвигом о встрече на завтра, — добавил Странге.

— А о Рабене не было новостей?

— Нет.

— Ладно. До завтра.

Странге переступил с ноги на ногу, но не выказал намерения уходить.

— Вообще-то, я очень люблю торты, — неуверенно произнес он. — С орехами. Или без орехов. Я… — Он потопал ногами. — Рядом не было свободных мест, машину пришлось оставить за углом, и я весь промок, пока добирался под дождем. — Он заглянул в пустую квартиру. — У вас и кофе есть?

— Что-нибудь еще?

— Кофе и торта вполне достаточно, спасибо.

Лунд, к своему изумлению, колебалась. В глазах Странге уже загорелся огонек надежды, отчего он стал казаться молодым и неискушенным.

— Спокойной ночи, — сказала она и закрыла дверь.

Четверг, 17 ноября

09:03

Луиза Рабен отвезла сына в детский сад на машине своего отца. Когда она ехала обратно, в районе вокзала Эстерпорт зазвонил телефон.

— Поезжай к паромному терминалу. Остановись на парковке.

До терминала было всего несколько минут.

— У тебя есть транспорт? — спросила она.

Пауза.

— Пастырь одолжил мне свою машину. Ты узнала что-нибудь?

— Я распечатала все, что было в базе на Томсен. Там только ее копенгагенский адрес.

— Она родом из Хиртсхальса.

— Об этом в базе ничего нет.

— И у нее дядя в Швеции. Жил где-то на острове.

Луиза достала из сумочки распечатки, разложила их на пассажирском сиденье и просмотрела, пока стояла в пробке.

— Томсен ездила к нему в отпуск, — припомнил Рабен.

Столько текста. И все по-военному лаконично, точно, бесстрастно. На третьей странице она заметила несколько строк.

— Вот, тут что-то про дядю… Он уже умер, ей давали внеочередной отпуск, чтобы съездить на похороны. Место называется Скогё.

— Точно. Она там останавливалась в его хибарке.

Стоянка была полупустой. Луиза медленно ехала между рядами. Ближе к докам машин стало еще меньше, и среди них — серый «рено» с большим серебряным распятием на зеркале заднего обзора. За рулем, едва различимый, сгорбился водитель в бейсболке.

— Поворачивай налево и остановись, — сказал Рабен. — За тобой следят. Черный «сааб», в пятидесяти метрах сзади. Двое мужчин, один с бородой.

— Йенс…

Она сделала, как он велел, потом посмотрела в зеркало. Мимо медленно проехала черная машина. Один из двух мужчин внутри что-то говорил и старался делать вид, будто не смотрит в ее сторону.

При их приближении Йенс нырнул под руль. Они увидели только пустую машину. Он всегда говорил, что умеет прятаться. Она и не сомневалась, но не желала знать, в чем еще он был специалистом.

— Прости, что втянул тебя, я не хотел, — сказал он, вылезая из-под торпедо, когда черный автомобиль скрылся за поворотом.

— Тогда почему попросил проникнуть в базу данных?

— Я позвоню, когда смогу.

— Йенс!

Ей хотелось выйти, подойти к машине священника, распахнуть дверцу и закричать мужу в лицо. Но она не могла. Лучше сказать это в невидимый микрофон, зная, что слова преодолеют десяток метров между ними незаметно для полиции, а искаженный электроникой голос скроет ее боль.

— Я больше так не могу. Мне тридцать четыре года, и я хочу снова жить.

— Послушай…

Ей показалось, что за лобовым стеклом стоящего напротив «рено» она сумела разглядеть его ястребиный взор, который он не отрывал от нее.

— Нет, ты послушай. Я решила, — сказала она. — Я останусь в части. Армия станет нашим домом. Для меня всегда найдется работа в лазарете. Мне нужны деньги. Нужна стабильность.

— Не бросай меня…

Она взорвалась:

— Тебя? А как же я? Ты подумал обо мне? О моем сыне? Я ждала два года, а теперь ты сбежал и прячешься, как вор.

— Ты моя жена.

— Я не твоя рабыня! И я не буду ждать вечно. Я человек, я сделана из плоти и крови, а не из камня… А-а, к черту.

Она выскочила из машины, решив сказать все в лицо.

Прощание. Конец. Нельзя же расстаться с самым дорогим ей человеком по телефону.

При ее приближении с ревом завелся двигатель серого автомобиля. Завизжали шины, и машина понеслась в город.

Луиза Рабен оглянулась. Черного «сааба» нигде не было. Может, они уехали, хотя это было бы странно.

— Йенс? — произнесла она в телефон.

Но ответом ей были только гудки.

Ярнвиг явился в Управление полиции в военной форме. Лунд и Странге провели его в ту же комнату, где до этого допрашивали Кодмани, и уселись за стол по обе стороны от него.

Лунд показала полковнику отчет военного прокурора.

— Тут говорится о жертвах среди гражданского населения. Что имеется в виду?

— То же, что и всегда.

— Поясните, если можно.

— Это война. А на войне гибнут люди. Мы стараемся избегать сопутствующего ущерба по возможности, но… — Ярнвиг вздохнул с видом человека, которому надоело повторять одно и то же. — Мы сражаемся в городах и деревнях. Иногда прямо в домах. А враги не всегда носят опознавательные знаки. Они выглядят как обычные люди. Это может быть мальчишка с самодельной бомбой. Женщина. — Он посмотрел на них. — Или полицейский.

— Я поняла. Но в данном случае… были ли обвинения обоснованы?

— Нет. Проведено тщательное расследование. Подразделение полностью оправдано, действия наших бойцов были безупречны. А жалоба поступила от селения, замешанного в торговле опиумом. Выявились свидетельства правительственной коррупции. Это сложное дело…

В комнату заглянул оперативник, кивнул Странге. Тот вышел.

— То есть вы не верите в то, что ваши солдаты были виновны?

Ярнвиг с возмущением уставился на нее:

— Не поверил ни на мгновение!

Она указала на параграф в отчете:

— Но тут сказано…

— Я пришел сюда не для того, чтобы оправдываться! Вы ведете себя так, будто я преступник.

В отсутствие Странге полковник вел себя смелее.

— Вы не видели, как я веду себя с преступниками, — с улыбкой заметила Лунд. — Полковник, мы расследуем три убийства.

— А я потерял там трех своих людей, все они были приписаны к Рювангену. Их убили в какой-то афганской дыре. — Он ткнул пальцем в бумаги. — Думаю, здесь об этом тоже написано. Мы разбирали происшествие со всей серьезностью.

Лунд откинулась на стуле, посмотрела на свою пустую чашку из-под кофе. Она собиралась принести Странге кусок вчерашнего торта, но забыла.

— Как вы думаете, мог ли кто-нибудь приехать сюда из Афганистана с целью отомстить? — спросила она.

— Конечно. Там мы пытаемся наладить с местными хорошие отношения, понимаем, что боевики еще не все население. Но кто-то все равно мог затаить злобу. Нас не очень-то любят, если вы заметили.

— Вы не рассматривали вариант, что убийства совершил кто-то из ваших солдат? Кто-то, сочувствующий Талибану?

Ярнвиг расхохотался ей в лицо:

— Вы ничего не знаете об армии.

— Я стараюсь узнать.

Он облокотился на стол, сцепил сильные пальцы.

— Мы — одна семья. Мы помогаем друг другу. Мы не убиваем своих.

Какое-то воспоминание, всего одно слово. Стукач. Информатор. Грюнер с покрышкой на шее. За словом потянулась цепочка из прошлого. Во время Второй мировой войны, когда росло движение Сопротивления, несколько смелых полицейских из управления, оккупированного нацистами, рисковали жизнью, борясь с ними изнутри. Кто-то из них был казнен у столба в Минделундене, к которому привязали труп Анны Драгсхольм почти семьдесят лет спустя.

— Что происходит, когда кто-то предает семью? — спросила Лунд. — Если человек становится изменником, что с ним делают?

Ярнвиг долго смотрел на нее.

— Я даже вообразить себе не могу, о чем вы говорите. Неужели вы думаете, что датский солдат станет убивать своих товарищей по оружию?

— Я стараюсь подходить к делу непредвзято. А вы?

Вернулся Странге. За спиной у полковника он помахал Лунд листком бумаги, зажатым в руке.

— Сама эта мысль — чистое безумие, — отрезал Ярнвиг и встал из-за стола.

Форма защитного цвета, по три серебряных звездочки на погонах. Властелин маленького королевства Рюванген.

— Спасибо, — тоже поднялась Лунд и протянула ему руку. — На этом всё.

— Что у вас? — спросила она, когда Ярнвиг ушел.

— Лисбет Томсен живет в Швеции. На острове Скогё. В двух часах к северу от Мальмё.

Он уже тянулся к своей куртке. Лунд тоже стала одеваться.

— Она остановилась в доме, который принадлежал ее покойному дяде. Шведской полиции уже передали информацию о ней и о том, что мы едем. Берем мою машину, я только что заправился.

— Хорошо, — сказала она. — Я поведу.

Это заявление его озадачило.

— Почему? А! — Его лицо просияло. — Чтобы я поел торт! — Он посмотрел на ее сумку. — Вы принесли мне кусочек.

Лунд молча застегивалась.

— Вы обещали.

— Я куплю вам что-нибудь по дороге.

— Я не ем за рулем.

— Я же сказала, что поведу сама.

— Ну нет. Вы отвлекаетесь, я заметил.

— Я куплю вам пирожное, — повторила она. — Вы сможете есть и следить за тем, чтобы я не отвлекалась от дороги. Ну, теперь можно ехать?

Через полчаса они уже переехали по мосту пролив Эресунн, пересекли границы и оказались в Швеции. Она вела аккуратно, ответственно, ни разу не превысила скорость, ни разу не отвела глаз от дороги. И была на это только одна причина: Странге накинется на нее в тот же миг, как только она допустит малейшее нарушение. Он очень дотошный и очень правильный, в чем-то почти пуританин.

Тем не менее Лунд успевала поглядывать на мелькающие за окном шведские пейзажи. Эта дорога была ей хорошо знакома. Два года назад она намеревалась в последний раз проехать этим же маршрутом, оставив Данию ради новой жизни с Бенгтом и Марком, покончив с работой в отделе убийств копенгагенской полиции. Вместо этого она собиралась стать мелким чиновником шведских Вооруженных сил, хорошей матерью своему сыну и любящей спутницей Бенгту Рослингу.

Ей помешало дело Бирк-Ларсен, которое завершилось ее изгнанием в Гедсер. Она до сих пор слышала отголоски гнева, который ощущала, когда поиски убийцы Нанны уводили ее все глубже в пучину лжи, корысти и безумия.

Ей было о чем сожалеть, и прежде всего о Яне Майере и об ошибке — ее ошибке, — которая на всю жизнь усадила ее напарника в инвалидную коляску. Но, помимо тех нескольких моментов, она считала, что все делала правильно. Будь у нее шанс повторить жизнь, она снова взялась бы за это дело с той же целеустремленностью и бескомпромиссностью. И с надеждой на лучший исход.

— Лисбет Томсен пошла в армию добровольно, — сказал Странге, не обращая внимания на пустынную местность, обнаженные деревья, знаки, предупреждающие водителей об оленях, редкие поникшие избушки. Он заново перечитывал личное дело Томсен — медленно, страницу за страницей, строчку за строчкой.

— В отличие от вас, как я понимаю.

Он хмыкнул:

— Я, добровольно? Ну уж нет.

Она на мгновение все же оторвалась от дороги и с улыбкой глянула на него. Он выглядел слегка виноватым.

— Сказал, что у меня проблемы со спиной.

— Что, правда были проблемы?

— Нет, но я так боялся идти в армию… Отговорка не помогла, они запросили мою медкарту, так что оказался я посреди грязного поля, в полном обмундировании, бегал там туда-сюда как сумасшедший с оружием и прочими грузами. Думаю, это они мне отомстили за вранье.

— Да бросьте. Вы же мужчина, а мужчинам такие вещи нравятся.

Он повел головой из стороны в сторону:

— Ну да, все было не так уж плохо. Я даже подумал, не пойти ли потом в полицию. После колледжа я проходил трудовую практику в нашем управлении. Целое лето, между прочим. И вы там были.

Лунд от неожиданности сняла ногу с педали газа, посмотрела на Странге.

— Что?

— Я еще удивился: всего на пару лет старше меня, а уже настоящий коп. А я всего лишь мальчик на побегушках. Вы, конечно, на меня и внимания не обратили.

— Даже восемнадцать-двадцать лет назад в полиции было немало женщин. Мне так кажется.

— Это были вы, Лунд. Уже тогда неприступная, как скала. — Он помолчал, покусал губы, пока взвешивал свои слова. — И красивая. Форма вам шла. Конечно, вы и сейчас… не изменились с тех пор. А я… — Он провел ладонью по ежику волос. — Я состарился.

— Вот болтун, — пробормотала она.

— Хотите верьте, хотите нет. Я отработал в управлении три месяца. Видел вас несколько раз. Потом ушел служить по призыву. Что делать после армии, я так и не придумал… — Он как будто возвращался в мыслях к вещам, о которых давно уже не задумывался. — И когда пришло время демобилизоваться, задержался еще на несколько лет. В полицию тогда временно не брали, и я решил: армия не самое плохое место на земле. Конечно, такие люди, как Ярнвиг, производят впечатление дуболомов, но…

— Но что? — спросила она, потому что он замолчал.

— Это трудно объяснить человеку, который никогда не служил. Армия — это верность. Это долг. В армии один за всех и все за одного. И еще в армии долго не рассуждают, а просто исполняют приказы.

Она обдумала все, что он сказал.

— Значит, полковник может солгать, если захочет кого-то защитить?

— Не исключено, — подтвердил Странге.

Он постучал ногтем по карте, разложенной между ними:

— Вы не туда едете. Нам надо на Е6.

— Нет. Так ближе.

— По карте…

— Там ошибка.

Однако Странге этого было недостаточно.

— Ну а мне кажется…

— Мне все равно, что вам кажется. Раньше я ездила тут каждую неделю. У меня был приятель-швед.

— А-а, — протянул он, как будто сразу все понял.

Лунд продолжала ехать и думать. Странге был приятным и легким спутником.

— Пари держу, его звали Нильссон, — сказал он. — Всех шведов зовут Нильссонами. А еще…

— Его звали не так.

— Ну, тогда Йоханссон. Или Андерссон…

— Совсем не важно, как его звали!

Он взял карту в руки и всмотрелся в линии дорог.

— А почему больше не ездите?

— Не сложилось.

Он молчал в расчете на продолжение.

— Я собиралась переехать к нему в Швецию, когда… много чего случилось.

Странге посмотрел на нее и замотал головой.

— Нет, не могу представить, как вы гуляете по лесу, держитесь за руку с парнем, играете на гитаре… — Он показал на ее свитер. В то утро она достала один из старых узорчатых свитеров с Фарерских островов. Почему-то захотелось снова их носить. — Хотя одежда у вас как раз подходящая.

Она не хотела смеяться, как не хотела проникаться симпатией к этому человеку. Однажды Лунд уже была замужем за копом, и этот брак стал самой большой ее ошибкой.

Но он был остроумен, весел и мил. Ей было приятно, что они едут вместе.

— Очень смешно.

— Мне нравится ваш свитер. У него есть характер. Он словно говорит что-то. — Странге почесал щетинистый подбородок. — Не уверен, что именно…

— Мы предупредили местную полицию, что у них может появиться Рабен?

— Это маловероятно.

Она только подняла бровь.

— Вы невысокого мнения обо мне как о полицейском, — вздохнул Странге.

— Когда я такое говорила?

— Совсем не обязательно говорить вслух. Я вижу это по вашему лицу.

— Тогда не смотрите на меня.

Она постаралась свести дальнейшую беседу к минимуму. Час спустя они въехали на паром. Еще через двадцать минут причалили к острову Скогё. Место для стоянки нашлось рядом с паромной переправой, с видом на рыбацкие лодки.

Они вышли из машины, огляделись. Странге, не обронив ни крошки, съел пирожное, которое она ему купила. Лунд не могла понять, как это ему удалось.

— Интересно, тут могут быть медведи? — спросил он оживленно, словно школьник на экскурсии. — Я вот ни разу не видел медведя. Ну, в зоопарке-то видел, конечно.

Она только покачала головой.

— Ладно, пойду разузнаю насчет Томсен, — сник Странге и потопал к полицейскому, который болтал на пристани с местным рыбаком.

Лунд смотрела ему вслед, мысли ее разбегались. И потому она не обратила внимания на фермерский пикап, съехавший с парома последним, и на человека в поношенной куртке, который выскользнул из-под тюков сена в кузове и крался за ограждением вдоль дороги до тех пор, пока его не скрыли заросли на берегу узкого мелкого залива.

У Бука не оставалось вариантов. Он вызвал к себе Плоуга и Карину.

— Премьер-министр хочет, чтобы мы приняли все требования Народной партии. Все до единого. Мы должны прийти к согласию относительно антитеррористического проекта сегодня…

— Невозможно, — перебил его Плоуг. — Это чересчур поспешно…

— Я буду решать, что возможно, а что нет. Просто составьте текст соглашения, пожалуйста.

— И что это будет за соглашение? — воскликнул Плоуг. — Чек без указания суммы?

Бук высоко ценил своего первого зама, даже восхищался им в определенные моменты. Но его одержимость мелочами и формальностями…

— Вы же сами настаивали на заключении этого соглашения, Плоуг.

— Но не любой ценой. Остается множество нерешенных вопросов.

— И, кроме того, — вставила Карина, — вы были против запрещения организаций, на чем так настаивает Краббе.

— Я ничего не могу с этим поделать! Это политическое решение, принятое на высшем уровне.

— У вас же есть убеждения, Томас.

— Да, есть. Но я не смог их отстоять. Эти фундаменталисты сами осложнили свое положение. Те листовки, которые они раздают…

— Кто сказал, что фундаменталисты вообще имеют какое-то отношение к убийствам? — спросила она.

— А кто сказал, что это не так?

Бук думал об этом всю ночь и почти не спал. Мысль о том, что придется уступить Краббе, приводила его в бешенство. Но альтернативы он не находил.

— Мы не можем доказать, что у Монберга и Анны Драгсхольм были какие-то особые отношения. И я больше не хочу получать выволочки за непроверенные сплетни. Давайте просто сделаем то, что нам велено.

Стук в дверь. С видом триумфатора в кабинет вошел Эрлинг Краббе. Бук растянул губы в улыбке так широко, как только смог. Они прошли в зал для совещаний. Краббе принес листок, на котором от руки были записаны поправки к антитеррористическому законопроекту. Он снял пиджак и зачитал их одну за другой. Скучающий Бук подошел к окну и направил взгляд на сплетенных драконов.

— Как я понимаю, вы уже говорили с премьер-министром, — заметил Краббе, не поднимая головы от своей бумажки.

— Говорил.

— Значит, деятельность всех фундаменталистских организаций будет запрещена?

— Да.

Краббе постучал пальцем по листку бумаги:

— У меня еще одно замечание. В вашем проекте сказано: «Организации, занимающиеся подстрекательством к террору…»

— У вас было достаточно времени, чтобы продумать все свои требования! — не выдержал Плоуг.

Бук и не подозревал, что его помешанный на этикете первый заместитель может вести себя так агрессивно.

— Верно, — сказал Краббе с самодовольной ухмылкой. — Но неточность в этой фразе я заметил только что. Она должна звучать так: «…подстрекательством к террору или любой другой подрывной деятельностью».

— Тогда нам придется определить значение слова «подрывной», — возразил Плоуг.

— Я знаю, что значит это слово, — ответил Краббе. — А вы разве нет?

Он дописал новую поправку к своему списку, затем передал лист Буку.

— Итак, мы вернулись к тому, на чем закончились мои переговоры с Монбергом. Жаль, что он не смог завершить начатое.

— Не могу не согласиться, — ответил Бук с бесстрастным видом.

Краббе не заметил сарказма в его голосе. Буку казалось, что лидер правых вообще мало что замечает.

— Монберг сделал очень много, чтобы добиться соглашения с нами, — продолжал разглагольствовать Краббе. — За все время переговоров он отменил встречу только однажды. — Он что-то припомнил. — Это случилось в тот день, когда левые демонстранты перевернули вверх дном резиденцию министра интеграции. При следующей встрече нам с Монбергом было что обсудить.

Бук сел, опер подбородок на большой кулак и внимательно слушал.

— Нужно знать своих врагов, — назидательно добавил Краббе. — Пришлите мне законопроект, когда будут внесены все наши поправки. Пресс-конференцию можете назначить на любое время, я подстроюсь, только сообщите.

И он ушел.

Плоуг гневно ворчал себе под нос, собирая бумаги. Бук встал и пошел к Карине.

— Седьмого октября Монберг отменил одну встречу. У вас остались записи о том, куда он поехал вместо этого?

Перед ней лежала гора неразобранной почты и документов.

— Нет. А что?

— Это один из дней, когда он останавливался в гостинице в Клампенборге. Он был в полушаге от заключения альянса с Народной партией. Должно быть, случилось что-то важное, раз он прокатил Краббе…

Она перелистывала ежедневник бывшего министра.

— В тот день у него был назначен осмотр у врача. Больше ничего.

— Найдите Эрика Кёнига. В тот период служба безопасности ожидала проблемы и с особым вниманием приглядывала за министрами в возрасте. Если Монберг был в гостинице с Анной Драгсхольм, это должно быть в их рапортах.

— Это так необходимо?

Бук еще утром обратил внимание на ее бледность и подавленность. Слишком много работы, подумал он.

— Да, Карина, необходимо. Иначе я бы не просил.

Шеф местного полицейского участка встретился с ними у парома; это был жизнерадостный, полный человек с бородой и красным лицом, как у рыбака.

— Добро пожаловать на Скогё. — Он говорил нарочито медленно, словно боялся, что они его не поймут. — Остров у нас маленький и очень спокойный. Ничего тут особенного не происходит. А если и происходит…

— Где Лисбет Томсен? — спросила Лунд.

— Она живет на другой стороне. Но вам туда ехать не придется — я послал за ней ребят.

Сколько же у него сотрудников на таком крохотном участке?

— Мы считаем, что ей угрожает опасность.

Он сипло рассмеялся:

— Нет. Скогё — самое безопасное место на земле. Кроме того, Лисбет служила в армии. Она сможет постоять за себя. Жаль, вы не знали ее дядю. Вот про кого можно порассказать…

— Чем она занимается?

— Да кто ее знает, — сказал шведский коп, помахав рукой женщине, которая поприветствовала его, заводя велосипед на паром. — Не слишком-то она общительна, как и все мы тут.

— Ну а все-таки?

— Работает в лесу. — Он изобразил рукой замах топора. — Валит деревья. — Задумался. — Еще охотится. Рыбачит. Очень способная. Живет там совсем одна. И справляется. Поехали. — Он забрался на заднее сиденье черной машины Странге. — Я покажу вам дорогу к нашему полицейскому участку. Вам у нас понравится, я думаю.

Они поехали от залива вглубь острова. Места были очень красивые, но какие-то сонные.

— Возможно, к вам наведается человек по фамилии Рабен, — сказала Лунд, оборачиваясь к шведскому коллеге.

— Да, мы слышали о нем. Ваши люди из Копенгагена прислали нам данные. По компьютеру.

— Он тоже очень способный, — заметил Странге.

— Да и мы не лыком шиты, — ответил швед.

Он вольготно устроился сзади и сердечно улыбался Лунд в зеркало заднего вида. Они миновали несколько лодок, вытащенных на берег, и пару ресторанчиков.

— Ну что? — спросил он. — Рыбачить любите?

— Мы не на рыбалку приехали, — ответил Странге.

Швед по-прежнему улыбался:

— Правда? А я думал, на рыбалку.

Зимний лес. Голые деревья, сырая земля. Рабен вернулся в свои первые армейские дни, когда их учили быть незаметными, слушать, смотреть.

В километре от пристани он окликнул женщину, развешивавшую белье на просушку, улыбнулся, назвал имя Томсен. В ответ узнал, как до нее добраться. Островок совсем маленький, население немногочисленное, дороги — узкие грунтовки. Все жители друг друга знают. Никаких адресов нет. Просто домик в лесу. Идите по этой дороге, сказала женщина.

Он снова улыбнулся, поблагодарил и шагал по дороге до тех пор, пока не удостоверился, что она его больше не видит, затем нырнул обратно в лес.

Вскоре он услышал звук бензопилы, и впереди среди деревьев показалось открытое место. Там стояло одноэтажное строение, отделанное камнем, с красной крышей. Лисбет Томсен предпочитала одиночество, даже когда была единственной женщиной в боевом подразделении из восьми человек, прочесывающем бесплодные земли Гильменда. И Рабен не удивился тому, что нашел ее в самом глухом углу Швеции, живущую как отшельница.

Возле задней двери был небольшой огород. Никаких цветов, только аккуратные грядки с зимними овощами. Рабен хотел сразу броситься к дому, найти ее, рассказать об опасности и умолять бежать. Их осталось только двое. Если он смог найти ее, смогут и другие.

Но вместо этого он осторожно продвигался между деревьями, ориентируясь на звук пилы. Она была там, в солдатской куртке защитного цвета и плотных штанах, с ножом на поясе. Черные волосы, короткая, почти мужская стрижка. Крепко сложенная женщина, быстрая и сильная.

Бензопила расправлялась со штабелем бревен. Томсен нарезала их с такой же легкостью, как другая женщина нарезала бы хлеб.

Есть вещи, которые не меняются, с удовлетворением отметил про себя Рабен и задумался, с чего начать.

Пока он размышлял, с дороги к дому подошел человек. Синяя форма, пилотка с эмблемой, белая маркировка на куртке. Шведский полицейский.

Рабен присел, наблюдая за каждым движением.

Томсен заглушила пилу. Коп говорил громко и по-свойски.

— Лисбет, тут датская полиция приехала, — сказал он. — Тебе надо поговорить с ними в участке.

Томсен произнесла ругательство, которое Рабену приходилось слышать довольно часто, но не из уст женщины.

— И куда это ты, черт возьми, направилась? — спросил коп, когда она зашагала к дому.

Она махнула в его сторону пилой.

— Что, мне прямо с этим ехать?

И она продолжила путь.

— Только не вздумай сбежать! — кричал ей вслед коп. — Я уже не тот, чтобы гоняться за всякими газелями по лесу.

Она снова чертыхнулась. Коп в нарочитом ужасе состроил вслед ей рожу, напоминающую «Крик» Мунка: ладони прижаты к ушам, рот и глаза широко раскрыты, затем рассмеялся.

— Вы, датчане, такие матерщинники, — сказал он.

Ее губы дрогнули в улыбке. Редко кто добивался от нее большего, подумал Рабен.

Лисбет Томсен убрала пилу в небольшой сарайчик и вскоре скрылась вместе с копом из виду.

Через несколько минут между деревьями промелькнула машина с надписью «Полиция» на капоте.

Она жила одна, значит в доме пусто. Рабен выбрался из кустов, пригибаясь, добежал до задней двери. Она была не заперта. Он вошел в дом.

Маленький остров на побережье Швеции. Здесь никто не запирает двери. Зачем?

Он остановился, заставил себя подумать. Может, полиция захочет обыскать дом в ее отсутствие. Может, она забыла что-то и попросит копа вернуться. Может… придет кто-то еще.

Оставаться незамеченным.

Наблюдать.

Две самые важные заповеди. Но первая превыше второй. Всегда.

Йенс Петер Рабен пока не был готов появиться на глаза людям. Это бы означало неминуемый арест или что-нибудь похуже. Поэтому он развернулся и, не оглядываясь, бросился обратно в лес, в укрытие. Пока он будет невидимым.

Сейчас ему надо потянуть время. Томсен вернется, он был уверен в этом. Через час или через два, если ничего не произойдет, будет достаточно безопасно вернуться к дому и дождаться ее. А до тех пор…

В кармане куртки лежит пара зерновых батончиков и бутылка воды. В лесу среди мертвой травы еще краснеют последние терпкие ягоды брусники, а если совсем прижмет, то можно поискать съедобных грибов.

Выжить в лесу нетрудно, если только тебя никто не найдет.

Полицейский участок был похож на обычный жилой дом: белая штукатурка, двухэтажный, с балкончиком на фасаде. Странге внутрь не пошел. Он пробормотал Лунд что-то насчет деревенских мужланов и желании проверить остров.

— Вы же не медведей будете искать? — спросила она слишком громко.

— Медведей? — Пожилой коп стоял на крыльце и тщательно отряхивал ботинки. — Нет тут у нас никаких медведей. Это же вам не север.

— Хочу посмотреть, действительно ли они ищут Рабена, — пояснил Странге, обращаясь к Лунд и игнорируя шведа. — Он мог приехать сюда прямо у них под носом, и никто бы ничего не заметил.

— Хорошо, — согласилась она и вернула ему ключи от машины.

Томсен сидела за столом лицом к стене, на которой висели два очень старых портрета короля и королевы Швеции, голова лося и чучело лосося. Она была высокой, атлетически сложенной женщиной с короткими темными волосами, неулыбчивая, но с приятными чертами лица и с резкими манерами.

— У меня много работы, — сказала она. — К тому же это Швеция. Зачем я понадобилась датской полиции?

Лунд села напротив нее. Рядом устроился шеф участка, раскурил дурно пахнущую трубку и стал слушать.

— Вы разве не смотрите новости?

— Нет. У меня есть только радио. О том, что Мюга убили, я слышала. И о Грюнере тоже.

Говоря, она не смотрела на Лунд.

— Вы понимаете, что происходит? — спросила Лунд.

— Понятия не имею.

— Вам кто-нибудь угрожал?

Томсен усмехнулась:

— Конечно нет. Кому могло такое в голову прийти?

Начало предвещало долгий и трудный разговор.

— В последнее время вы общались с кем-нибудь из контингента «Эгир»?

— Я живу в лесу. Одна. Мне нравится моя жизнь. Никого из армейских не видела два года.

— Погибли не только солдаты. Ваш адвокат, Анна Драгсхольм, тоже убита. — Лунд положила фотографию на стол. — Она не пыталась связаться с вами?

— Нет, — тут же ответила Томсен, едва глянув на снимок. — Теперь я могу идти? Мне надо работать.

— Что случилось в Гильменде?

— Вы ехали в такую даль, чтобы спросить меня об этом? А не пробовали обратиться куда-нибудь поближе, в Рюванген например?

— Пробовали. Я хочу услышать то, что скажете вы.

— Мы потеряли трех отличных парней. Всё есть в рапортах и материалах суда.

— Всё?

— Да!

— С вашим отрядом связано три убийства. Мы проводим расследование. Я должна во всем разобраться.

Шведский полицейский вынул изо рта трубку и вытряхнул зловонную смесь в пепельницу на столе.

— Я так думаю, тебе лучше не молчать, Лисбет. Скажи этой дамочке все, что она хочет знать. И тогда мы все сможем пойти по домам.

— Да нечего мне ей говорить! Мы были в дозоре, далеко от базы. Остановились отдохнуть. Потом Рабен сказал, что получил по рации сигнал от другой датской команды. На них напали, и они оказались в ловушке около реки. Мы поняли, что находимся к ним ближе всех.

Впервые за время разговора на ее лице отразились эмоции, и это был нервный, застарелый страх и неуверенность.

— Они находились на вражеской территории. Мы не могли оставить их там. Поэтому попробовали перебраться через реку, но мост был заминирован. — Ее глаза потемнели, глядя куда-то в прошлое. — Бо сидел напротив меня, с автоматом между ног. Когда мина взорвалась, дуло воткнулось ему в горло. Мы потеряли транспорт и тоже оказались отрезанными от наших. — Невидящими глазами она обводила комнату. — По рации никто не отвечал. В километре от моста была деревня, там и находился тот отряд. Рабен решил пойти туда и помочь им. Вместе ждать подмогу.

— А потом?

Томсен шмыгнула носом, посмотрела наконец на Лунд.

— Больше я их не видела. Рабен приказал мне выводить раненого Бо. — На мгновение ее лицо сморщилось в горькой усмешке. — Я ведь женщина, на что еще гожусь?

— Ты сделала все, что смогла, Лисбет, — сказал коп.

— Этого мало. Я перетащила его в соседнюю долину, это пять-шесть километров. Но он не дождался вертолета, умер раньше.

— Но потом, на базе, вы встретились со своей командой, — сказала Лунд. — Они наверняка рассказали вам, что там было.

— Вы разве не читали документы? Их подорвал смертник. Погибло еще двое, Рабена и Грюнера тяжело ранило.

— Местные жители утверждали, что были жертвы и среди гражданского населения. Они обвинили команду Рабена в неоправданной жестокости.

Стальной взгляд Томсен нацелился на Лунд.

— Вы верите в это? — спросила она.

— Я ничего о тех событиях не знаю и поэтому спрашиваю вас.

— Половина местных нас ненавидела. Вторая половина говорила, что на нашей стороне. Беда в том, что никогда не знаешь, с какой половиной имеешь дело. И они переходили из одной половины в другую и обратно чуть ли не каждый день. О неоправданной жестокости мне ничего не известно.

— Кто-то тем не менее так зол на команду Рабена, что стал убивать оставшихся в живых.

Кулак Лисбет Томсен ударил по столу.

— Меня тошнит от вашей трепотни! Мы потеряли троих солдат. Они были моими друзьями. Хорошими людьми. Мужьями и отцами. Обвинения против них сняли!

— Томсен…

— Нет! Не хочу больше ничего слушать! Рабен, Мюг, Грюнер… они рисковали жизнью на войне. Пока люди вроде вас сидели в Копенгагене в своих теплых кабинетах и думали о том, что бы заказать на обед. Не смейте говорить о них всякие гадости. Не смейте!

— Ладно, ладно. — Лунд закрыла свой блокнот, хотя вопросы у нее еще оставались.

— Нет! — взвилась Томсен. — Не ладно! Мы гибли в том аду, выполняя приказ, а когда вернулись, нас же и обвинили в этом.

— Успокойся, Лисбет, — попробовал утихомирить ее старый швед. — Ей надо задать вопросы, только и всего…

— Там не было другой команды, — сказала Лунд.

Глаза Томсен сузились.

— Что? Ведь Рабен сказал нам, — закричала она, снова ударив кулаком по столу. — Он получил сообщение по рации…

— Все официальные отчеты подтверждают, что в тот день в районе, кроме вас, не было ни датских подразделений, ни других частей НАТО, — твердо проговорила Лунд. — Там были только вы.

— Хватит. — Томсен обхватила себя за плечи и опустила голову.

— Мы приехали сюда ради вашей безопасности. Думаю, вы и сами все понимаете. Ведь не просто так вы здесь прячетесь.

Шеф островной полиции слушал с нарастающим интересом.

— Прячусь? — воскликнула Томсен. — Я здесь живу, а не прячусь.

— Скогё не самое лучшее место для симпатичной молодой женщины… — начал швед.

— Я здесь живу, старина. Мне нравятся спокойные, тихие места. Так или иначе, я уже привыкла. Ну что… мы закончили?

Лунд отрицательно покачала головой:

— Нет. Я прошу вас посмотреть несколько снимков.

Она разложила на столе фотографии. Шведский полицейский поднялся со стула, чтобы ему было лучше видно. Лисбет Томсен тоже стала смотреть.

Анна Драгсхольм, изрезанная, привязанная к столбу в парке Минделунден.

Мюг Поульсен, висящий вниз головой, истекший кровью в клубе ветеранов.

Давид Грюнер, сгоревший дотла в своей инвалидной коляске.

Лисбет Томсен молчала, не отрывая глаз от снимков.

— Мы не хотим, чтобы такое случилось у нас на Скогё, — тихо сказал коп. — Помоги ей, Лисбет. Ради твоего дяди, мир праху его. И ради себя тоже. — Он поежился и показал на фотографии. — Уберите их, пожалуйста.

За полтора часа до начала пресс-конференции Эрлинг Краббе потребовал новой встречи. Бук заперся у себя, так как пребывал в смятении. Неопределенность была противна его натуре, и потому он ненавидел себя за нынешнее свое поведение.

Не обращая внимания на трезвонящие телефоны, он мерил комнату шагами. Раньше он достал бы свой любимый резиновый мяч, постучал бы им о стену, чтобы успокоиться и подумать. Но это осталось в прошлом. Он умел предсказать траекторию мяча, когда тот возвращался к нему после удара. И почти всегда безошибочно. К сожалению, в сфере государственного управления делать предсказания гораздо сложнее. Это оказалось намного более смутным, зыбким и скользким делом, чем он думал раньше.

— Краббе теряет терпение, — сказал Плоуг, протягивая ему свой мобильный телефон. — У него есть полное право просить о встрече перед пресс-конференцией.

— Не сейчас, — отмахнулся Бук.

— И что мне ответить ему?

— Скажите, что я говорю по телефону со службой безопасности.

Вошла Карина с большим белым конвертом в руке.

— Что сказал Кёниг? — бросился к ней Бук.

— Я не разговаривала с ним.

— Я же просил! Дайте мне его номер.

Она была в деловом черном костюме, белокурые волосы аккуратно причесаны, ни следа косметики на строгом лице. Что-то не так.

— Выкладывайте, — приказал он ей.

— У Драгсхольм не было романа с Монбергом, — произнесла Карина и бросила на Плоуга извиняющийся взгляд. — Роман с ним был у меня.

Карстен Плоуг застонал. Бук вообще потерял дар речи.

Нервно теребя кончик волос, она присела к столу.

— В тот вечер, когда он встречался с Драгсхольм, я находилась в той же гостинице. Монберг должен был делать доклад и попросил меня зайти, обсудить кое-что по работе.

— Карина, — попытался остановить ее Плоуг. — Прежде чем вы продолжите, попытайтесь понять, что теперь это дисциплинарный вопрос. У вас есть права…

— Да не будьте вы таким ханжой, Карстен! Вы хотите узнать правду? Извольте. У нас была связь, а потом я решила все закончить. Когда он попросил меня приехать в гостиницу, я думала, что он будет уговаривать меня возобновить отношения, но дело было не в этом. Мы встретились с ним в баре, уже после того, как он виделся с Драгсхольм. Он был очень расстроен. И пил слишком много. Мне стало тревожно за него.

Карина положила на стол Бука белый конверт, с которым пришла.

— С собой у него было вот это. Я не видела, что внутри. Мы обсудили какие-то мелочи по работе, потом я уехала.

— А Драгсхольм вы видели? — спросил Бук.

— Нет. И он ни разу не произнес при мне ее имя. Я тогда даже не подозревала, что он с ней знаком. — Она тщательно подбирала слова, чтобы Бук понял все правильно. — Монберг был подавлен. Сначала я думала, что он грустит из-за нашего разрыва. Но нет, в дальнейшем он как будто избегал меня, вызвал только один раз, накануне того дня, когда с ним случился сердечный приступ. — Тонким пальцем она притронулась к конверту. — Он попросил меня отправить этот пакет по почте. Я так и сделала. А сегодня пакет вернули. Монберг указал несуществующий адрес. И не сомневаюсь: он сделал это намеренно.

Бук взял вскрытый конверт и вынул оттуда голубую папку.

— Он получил эти документы от Драгсхольм, когда встречался с ней в тот день, — добавила она. — Я уверена.

Плоуг подошел и заглянул в бумаги через плечо Бука.

— Это материалы по делу об инциденте в Афганистане, — сказала Карина. — Должно быть, Драгсхольм передала ему копию. Там список солдат того подразделения, которых судили.

— Поульсен, Грюнер… Это же те люди, которых убили! — воскликнул Плоуг.

Она поднялась и подошла к ним, достала из папки один лист.

— Обратите внимание, тут есть приписка рукой Монберга: «Приложение к ходатайству о возобновлении дела».

Карина вздохнула, словно исполнила тяжкий долг.

— Вам не придется тратить время и нервы на дисциплинарное расследование, я сама подам заявление об уходе. Не хочу устраивать шумиху. Карстен… мне жаль, что подвела вас. — Она даже попыталась улыбнуться. — Мы не всегда можем управлять своей жизнью. Иногда Слотсхольмен берет верх. С вами все по-другому, я знаю. Но когда находишься с человеком день за днем, с утра до позднего вечера, ты словно… выпадаешь из реальности.

Она еще раз извинилась, повернулась и вышла из комнаты.

Телефон Плоуга снова разразился звоном.

— Это Краббе. Уже собираются журналисты. Что нам делать?

Бук углубился в чтение документов, принесенных Кариной.

— Монберг оставил нам пакет не просто так. То есть мы должны разобраться, что это такое.

— У нас пресс-конференция! Бумаги Монберга подождут. Сейчас вы должны заняться соглашением с Краббе.

— Невозможно, — проговорил Бук, не отрываясь от испещренных мелким шрифтом страниц отчета военной прокуратуры. — Мы же не знаем…

Биляль явился в кабинет Ярнвига с докладом о собрании с солдатами и их родителями, встал по стойке смирно перед столом полковника и молча ждал, когда тот закончит просматривать сообщения на мониторе компьютера.

— Скажите мне, что все прошло хорошо, — приказал наконец полковник.

— Пять человек хотят отказаться от участия в операции. Они передумали из-за того, что случилось с Грюнером и Мюгом Поульсеном.

— Это случилось здесь, а не в Гильменде.

— Они говорят, что хотят быть рядом со своими семьями. Предоставьте это дело мне. Я дал им время обдумать все еще раз до девяти часов утра. А пока буду работать с ними. Если они откажутся, я найду замену всем пятерым.

Ярнвиг не отрывался от монитора компьютера. Накануне он получил из штаба очередное распоряжение и теперь хотел прочитать его еще раз. Поэтому он открыл список недавно просмотренных документов. В первой же строчке значился файл с именем Лисбет Томсен. Странно, он никогда не открывал ничего похожего.

— Лейтенант, вы приходили сюда вчера вечером?

Биляль нахмурился:

— Простите?

— Вы приходили сюда, чтобы найти информацию о Лисбет Томсен?

— Нет.

— Тогда, может быть, Согард?

— Я могу попросить охрану проверить, если хотите.

— Не надо. Забудьте о моем вопросе.

Биляль остался стоять с озабоченным видом.

— Я сказал — забудьте, — повторил Ярнвиг.

Лейтенант ушел. Ярнвиг открыл файл. Это было личное дело бойца Томсен: родственники, информация о ходе службы, полученные звания и награды, контактные данные…

Шаги. Вернулся Биляль, даже не постучавшись сначала.

— Я только что поговорил с охраной.

Ярнвиг тут же вспылил:

— Я же говорил вам, что в этом нет необходимости!

— Теперь есть, — ответил Биляль.

Подвал в доме полковника был просторным. Можно будет устроить гостиную, две спальни, ванную комнату. Почти идеально, думала Луиза Рабен. Только упрямство мешало ей раньше переехать сюда. И наконец-то у Йонаса будет отдельная комната, она давно ему нужна.

Кристиан Согард пришел без приглашения. Синяя толстовка, армейские штаны. Светлые волосы, как всегда, аккуратно причесаны, на лице неизменная улыбка.

— У вас не так уж много мебели, — сказал он, глядя на стоящие в углу столы и стулья.

— Ничего, все еще будет.

Они перетащили в будущую гостиную старый диван. Дом стоял на холме, поэтому с одной стороны в подвале были окна, они выходили на лесопосадки за плацем. Чуть дальше, за железнодорожной веткой, виднелся парк Минделунден.

Она показала Согарду самую маленькую комнату.

— Сейчас Йонас в гостях у друга, — сказала она. — А я пока решила покрасить тут стены. Это будет его спальня.

Красный. Цвет выбирал сам Йонас. Одна стена была уже почти готова.

— Я же говорил, что люблю красить! — воскликнул Согард.

Луиза рассмеялась:

— Да нет, не любите!

— Это правда. — Он ухмыльнулся. — К тому же я не прочь немного отдохнуть от общества потных парней.

В воинской части у него была слава определенного рода: после двух-трех стаканчиков женщины шепотом обсуждали, как он хорош в постели. Но в последнее время он стал более осмотрительным — Кристиан Согард продвигался вверх по карьерной лестнице и очень следил за своей репутацией.

Он обошел комнату, поправил кое-где защитные полотна полиэтилена, помешал краску в банке палкой.

— Отличная работа. Недоставало только крепкой мужской руки.

С этими словами он приблизился к Луизе, всмотрелся в ее лицо. Затем достал из кармана чистый и выглаженный носовой платок и осторожно прикоснулся им к ее правой щеке.

Она чуть было не сделала шаг назад, но сдержалась, догадываясь, что у него должна быть причина для таких действий. Кроме того, ей приятно было почувствовать мужчину рядом с собой.

— Вот, — сказал он и показал белую ткань платка, на котором теперь краснело пятно.

Понятно, она просто испачкалась в краске.

— Спасибо, Кристиан.

Целых два года никто не прикасался к ней с такой нежностью. Йенс ненавидел жесткий диван в тюремной комнате для супружеских свиданий. В тех редких случаях, когда он все-таки хотел ее, все происходило быстро, почти грубо. Как будто исполнялась еще одна обязанность.

Она взяла у него платок и постаралась оттереть краску сама.

— Еще чуть-чуть осталось, — сказал он немного погодя. — Невозможно все на свете делать самой.

Луиза ничего не сказала на это. Тогда Согард добавил:

— Вот я не могу.

В гражданской одежде он выглядел совсем иначе: ни погоны, ни форма не заявляли во всеуслышание о его ранге, он был просто приятным мужчиной, который пытался набраться смелости.

— Я очень благодарна вам, — сказала Луиза, — за вашу…

Ей тоже не хватало слов.

— Вы просто скажите, когда нужна будет моя помощь, — быстро сказал Согард, чтобы избавить ее от неловкости. — Я буду только рад прийти и что-то сделать для вас. Вы знаете, если…

Быстрые шаги на лестнице заставили его умолкнуть. В комнату ворвался разгневанный Торстен Ярнвиг.

— Когда ты встречалась с ним? — набросился он на дочь. — Где это было? В части?

Она посмотрела на Согарда.

— Я лучше пойду, — пробормотал майор.

— Останьтесь, — приказал Ярнвиг. — Вас это тоже касается. Луиза, я требую, чтобы ты сказала правду.

Она не испугалась, не отвела взгляда.

— Йенс хотел знать, где живет Лисбет Томсен. Он беспокоится за ее безопасность.

Ее окружали недокрашенные стены, мусор на полу. Нет, это не ее дом. Еще нет.

— Поэтому я нашла ее адрес в твоем компьютере. Он говорил, что это очень важно.

— Когда ты впустила его на территорию части? — спросил Ярнвиг.

— Его тут не было, папа.

Он не верил ей, она видела это по его лицу. Она шагнула к нему.

— Я просила его сдаться. Я сказала ему… — Ее взгляд опять скользнул к Согарду, но так случилось против ее воли. — Я сказала, что если он не сделает этого, то нашему браку конец. — Она смотрела на отца горящими глазами. — Ну, ты этого хотел? Теперь ты доволен?

— Где он?

— Я не знаю, — отчеканила она.

Ярнвиг обернулся к своему подчиненному:

— На территории нашей части произошла кража. Со склада боеприпасов.

Кристиан Согард, как по мановению волшебной палочки, вновь превратился в солдата.

— Что?

— Это сделал человек, который очень хорошо осведомлен о нашей системе безопасности. Пропало пять килограммов взрывчатки.

Ярнвиг снова обернулся к дочери. Согард тоже смотрел на нее.

— Йенса здесь не было. Говорю же тебе, папа…

Чем сильнее Лисбет Томсен хотела покинуть полицейский участок острова Скогё, тем решительнее Лунд укреплялась в своем намерении не отпускать ее. Они уже почти два часа снова и снова возвращались к одним и тем же вопросам.

— Извините, — сказала Лунд, когда женщина стала требовать у шведского копа, чтобы он разрешил ей уйти. — Мне кажется, что вы скрываете от нас что-то.

— Я хочу домой.

Открылась дверь, и Странге кивком попросил Лунд выйти на пару слов с глазу на глаз. Они вышли на крыльцо.

— Я объездил остров вдоль и поперек, — сказал он. — Не нашел никаких свидетельств того, что здесь бывала Анна Драгсхольм. А если и бывала, то ее никто не видел.

— А Рабен?

Он покачал головой.

К ним присоединился шведский полицейский и, покусывая трубку, прислушался.

— Мы не заметили ничего подозрительного, — объявил он. — А мы бы заметили. У нас очень хорошие глаза, знаете ли.

— Этого человека вы бы не заметили, — со вздохом сказала Лунд.

— Хорошие… глаза, — повторил он, указывая на свои собственные, на случай если они не поняли. — Думаю, нам пора отвезти Лисбет домой. Мне жаль, что вы зря приехали в такую даль. Хотите купить рыбы, чтобы взять с собой в Копенгаген? Шведская рыба гораздо лучше датской…

Лунд, ни слова не говоря, вернулась в участок. Мужчинам не оставалось ничего, кроме как последовать за ней. В кабинете шефа местной полиции Лунд, поставив руки на пояс, смотрела на Лисбет Томсен, высокую сильную женщину в грубой рабочей одежде.

— Нет. Мы забираем ее с собой.

— Я не поеду в Копенгаген! — крикнула Томсен. — Здесь свободная страна…

— У вас есть бумаги? — спросил старый коп.

— Мы сделаем вам все нужные бумаги. — Она кивнула Томсен. — Вы сможете собрать необходимые вещи. Позвоните Бриксу. — Это она сказала Странге. — Сообщите, что мы задерживаем ее.

— Что за чушь вы несете? — заорала Томсен и разразилась проклятьями.

Шведа это не впечатлило.

— Может, они и правы, Лисбет, — сказал он. — Ты мне показалась какой-то дерганой. Через сорок пять минут пойдет паром. По мне, будет только лучше, если ты поедешь с ними.

— Нет.

Он отложил свою трубку и воззрился на нее долгим немигающим взглядом. Это молчаливое противостояние завершилось тем, что, ругнувшись напоследок еще пару раз, Лисбет вышла и направилась к машине.

Черный полицейский «форд» без опознавательных знаков помчался через голый зимний лес. Вела Лунд, Странге сидел сзади рядом с Томсен.

Телефон Лунд зазвонил.

— Кто-то из вас звонил мне, — произнес Брикс вместо приветствия.

— Мы задержали Томсен в целях ее безопасности. Везем в управление. Прибудем через два часа, максимум через три.

— А мы поговорили с арендатором ее квартиры. Неделю назад ему звонили из налогового управления, угрожали судом из-за неоплаченных счетов и потребовали, чтобы он связался с ними, как только появится Томсен. Хотели поговорить с ней.

— Дальше, — нетерпеливо произнесла Лунд.

— Связались с налоговиками. Никто из них не искал Томсен, все счета оплачивались вовремя. Кто-то идет по ее следу. Значит, вы там можете быть не единственными гостями.

Он дал отбой.

Лесной край. Грунтовка уходила все глубже в высокий ельник. Опушенные темной хвоей ветви закрывали дневной свет. На очередном крутом повороте Лунд едва успела нажать на тормоз.

Вперед не проехать, дорогу перегородили бревна. Стволы поваленных деревьев были сложены у обочины штабелем, но веревки, удерживающие их, то ли лопнули, то ли были перерезаны, и они раскатились повсюду.

Дальше пути нет.

— Такое часто тут случается? — спросил Странге.

— Нет. — Томсен занервничала. Ей становилось не по себе. — Давайте повернем обратно. Обойдусь без вещей. Поезжайте к парому.

Странге отстегнул ремень безопасности, открыл дверцу.

— Пойду проверю.

— Нет, — сказала ему Лунд. — Садитесь, мы едем.

— Это всего одна минута. Просто взгляну. Если здесь кто-то есть…

Он оглядел откатившиеся бревна, обошел вокруг остатков штабеля, потом шагнул в лес.

Потом вдруг подскочил, как будто что-то услышал, в его руке оказался пистолет, и он скрылся среди деревьев.

— Что там было? — спросила Лунд.

— Я ничего не слышала, — в голосе Томсен звучал испуг. — Давайте уедем поскорее.

— Я не могу оставить его здесь. Сидите в машине. Не хочу приезжать сюда за вами во второй раз.

— Нет!

Сильная рука Томсен опустилась на плечо Лунд.

— В той деревне действительно что-то произошло. До меня доходили слухи.

— Что за слухи?

— Меня там не было, я ничего толком не знаю.

— Скажите мне, что вы слышали?

В ее глазах стоял страх.

— И сдохнуть, как парни? Увезите меня отсюда!

— Вам говорили о том, что датские солдаты убивали мирных жителей?

— Только не группа Рабена. — Она сжала губы.

— Лисбет, я хочу вам помочь.

— Вы не понимаете.

— Тогда объясните мне.

— Это армия, — произнесла Томсен очень тихо. — Иногда там встречаются люди, которые как привидения — появляются, исчезают… Ты с ними не говоришь, не знаешь, кто они такие. Знаешь только, что они могут делать то, что остальным нельзя.

— Кто убил тех гражданских?

— Какой-то датский офицер, который сошел с ума. Он там был. И это он вызвал нас по рации.

— Да нет же, — возразила Лунд. — Я читала материалы дела. Там не было никаких офицеров.

Она рассмеялась Лунд в лицо.

— Я же говорила, что вы не поймете. Он там был. Мы все знали, что в армии есть такие, как он.

— И что же они делают?

Глаза Томсен были неподвижны.

— Все, что хотят. У нас есть правила, у них нет. Они приходят, куда захотят. Убивают, взрывают, подкупают… Это война, но не просто мы против них. Все гораздо грязнее.

— Этот человек…

— Его звали Перк. Не знаю, настоящее это имя или нет. И я никогда его не видела.

— Перк?

— Мюг Поульсен и Грюнер говорили о нем судье. Рабен — нет, потому что не помнил. Но это не имело значения, никто им не поверил. Тот суд был только для отвода глаз. Мы все это понимали.

— А ваш адвокат? — спросила Лунд.

— Она поверила им с самого начала. Месяц назад она приезжала сюда, просила, чтобы я согласилась снова дать показания. Она хотела добиться пересмотра дела…

Крики в лесу. Мужской голос, то ли сердитый, то ли испуганный, она не разобрала. Потом услышала, как Странге выкрикивает положенные предупреждения. Он был где-то недалеко.

— Сидите здесь, — велела Лунд и вышла из машины.

Первый выстрел прозвучал, когда она добралась до края леса.

Под завесой хвойных деревьев было темно. И тут же в мозгу возникла картина: ночь в Копенгагене, склад, Ян Майер на полу — без сознания, в луже крови.

Она оставила его одного.

Второй выстрел. Лунд побежала.

Через минуту выскочила на опушку. Свой пистолет она так и не достала. Ей никогда не приходило это в голову.

На небольшом холме стояла хрупкая на вид конструкция: высокие опоры, грубо сколоченная лестница к будке наверху, обтянутый брезентом каркас стен — охотничья вышка.

По лестнице спускался человек, быстро перебирая руками.

— Странге! Странге! Господи…

Он спрыгнул на землю, как раз когда она добежала до него.

Там побывал кто-то до них. Между опорами вышки валялись обертки от батончиков, пустая бутылка, оборванные кустики брусники.

— Рабен был здесь, — сказал он. — Спецназовская школа. Он может выжить на подножном корме сколько потребуется.

— Ульрик… — выдохнула она.

Он удивленно посмотрел на нее:

— С каких это пор я не Странге?

— Никогда больше не убегайте вот так.

Он хмыкнул:

— Простите, мамочка. Но где Томсен?

— Вы поняли меня? Никогда больше…

Со стороны дороги донесся звук захлопнувшейся дверцы. Она не успела больше ничего сказать, а Ульрик Странге уже несся обратно к перекрытой бревнами дороге — гораздо быстрее, чем было по силам Лунд.

Томсен решила бежать, как только фигура Лунд исчезла за ветвями деревьев. До ее дома отсюда было полкилометра, если бежать напрямую через лес.

Перед домом стоит красный «лендровер», лодка на берегу. Если надо будет, она запросто доберется до материка. И переждет где-нибудь в тихом месте, пока шторм — кто бы его ни поднял — не уляжется.

Все ее снаряжение — запас продуктов, компас, ножи, оружие — лежит, как обычно, в шкафу под раковиной. Томсен вбежала в дом, сразу метнулась к шкафчику, схватилась за ручку. Едва приоткрыв дверцу, замерла.

Внутри змеились провода. Раньше тут никаких проводов не было. К дальней стенке скотчем приклеены пакеты со взрывчаткой.

Небрежно, пронеслось у нее в голове. Любой талиб сделал бы лучше.

Вдруг входная дверь приоткрылась, на пороге возникла высокая мужская фигура. Она вскрикнула, оглянулась в поисках оружия, но он уже прыгнул на нее, зажимая рукой рот. На Томсен смотрели синие глаза.

Рабен. Он скинул капюшон, отдышался.

— Ты до смерти меня напугал, — прошептала она. — Что ты здесь делаешь?

— Видел, как ты бежала, — сказал он. — Случилось что-нибудь?

— Подожди, как ты здесь оказался? Тут полиция из Копенгагена. Они хотят забрать меня. Говорят…

Он посмотрел на шкафчик, который так и стоял с полуоткрытой дверцей.

— Ты сюда заходил? — спросила Томсен.

— Нет.

Она показала на дверцу. Он в таких вещах разбирался. Рабен нагнулся, очень осторожно открыл шкаф.

Провод был всего лишь элементарным спусковым устройством, механическим, а не электрическим. Он тянулся к взрывчатке и заканчивался в детонаторе.

— Это для отвода глаз, — решил Рабен. — Слишком просто. Должно быть что-то еще.

Он придвинул стул к дверце шкафчика, чтобы она не захлопнулась случайно, быстро огляделся вокруг, взял ее за локоть.

— Ключи от машины?

Она кивнула на стол. Рабен взял связку.

— Пойдем, — сказал он.

Они осторожно вышли из дома. Рабен опустился на четвереньки, проверил днище «лендровера», потом с опаской приподнял капот, осмотрел и там все.

Ничего.

Послышался гул двигателя — к дому приближался автомобиль, и ехал он очень быстро.

— Куда… — хотела спросить Томсен.

Он приставил палец к губам, увел ее в подступающий к дому лес. Они спрятались среди молодых елей и стали наблюдать.

Черная машина с копенгагенскими номерами затормозила перед домом так, что ее развернуло на раскисшем от дождя грунте. Из нее выкарабкался пожилой шведский полицейский, огляделся. Еще два человека, Лунд и тот мужчина, с которым она приехала на остров, тоже вышли и направились прямо в дом.

— Надо предупредить их, — зашептала Томсен.

— Они сами о себе могут позаботиться, — процедил он сквозь зубы. — Нам пора убираться отсюда.

— Ты не знаешь…

Снова палец на губах. Она умолкла. Он был командиром в Гильменде, остался командиром и сейчас.

Шеф местной полиции тоже пошел в дом — не спеша, вразвалочку. Этот прозевал бы бомбу, даже если бы она торчала у него под ногами.

— Не нравится мне это…

Рабен вскочил, в три прыжка достиг потрепанного красного «лендровера», вставил ключ в зажигание, движением головы позвал ее.

Решения. В армии с этим проблем не было. Там ты делаешь то, что тебе приказано. Лисбет метнулась к машине, нырнула в распахнутую Рабеном пассажирскую дверь. Дальше ей нужно было только крепче держаться за холодный металл торпедо, пока Рабен, вдавив педаль газа в пол, гнал «лендровер» через грязь и кочки. При первой же возможности он свернул с дороги на старую просеку и дальше выбирал самые узкие, самые непроходимые колеи, оставшиеся после лесозаготовок.

Через двадцать минут перед домиком Томсен стояло два «вольво», принадлежащих полицейскому участку острова Скогё. Странге удалось вытащить свой черный автомобиль из оврага, где он застрял при попытке догнать красную машину через лес. На часах было уже почти семь вечера, и Лунд едва сдерживала ярость.

— Куда они могли направиться? — в который раз спрашивала она пожилого шведа.

— Опять вы за свое? Повторяю вам: остров наш маленький. Только лес и несколько домов. Вокруг море. На паром они не попадут, это я вам обещаю. Утром, когда станет светло…

— Утром может быть слишком поздно, — сказала она.

— У нас двадцать тысяч гектаров леса. А Лисбет Томсен знает тут каждую тропинку и каждое дерево. Она приезжала сюда, еще когда была маленькой девочкой. Хороший ребенок. Утром…

— Вы утверждали, что Рабена на острове нет.

— И был не прав, — произнес он невозмутимо. — Я послал Бертиля и Ралле на поиски.

Лунд была готова закричать на него.

— Я просила подкрепление, а не Бертиля и Ралле!

— Подкрепление уже в пути. С материка. Может, через пару часов… И еще я позвал своего шурина.

— Он полицейский?

— Нет, — сказал он с оттенком удивления. — Он рыбак. Сколько полицейских, по-вашему, должно быть на острове? Вот если бы вы заранее предупредили меня, что собираетесь отпустить Лисбет, мы бы подготовились…

— Она сбежала, — уточнила Лунд. — Здесь Рабен и, возможно, кто-то еще.

Из дома вышел Странге, нахмурился при виде ее.

— Пусть никто не заходит в дом, пока не прибудут саперы, — сказал он.

— Это понятно, что ж мы, сумасшедшие? — отозвался кто-то из местных копов.

— Зато я вот-вот сойду с ума, — пробормотала Лунд едва слышно, так что только Странге смог разобрать ее слова. — Что там?

— Кто-то на славу тут развлекся. Двери не заперты, окна открыты…

— Обычно мы тут на Скогё не запираем дома, знаете ли, — вставил старый коп. — Какой в этом смысл?

— Смысл в том, что дом заминирован сверху донизу, — ответил Странге.

— Это сделал не местный, — заявил швед. — Даю голову на отсечение. Может, этот ваш Рабен?

— Он сидел в тюрьме, когда были совершены два первых убийства, — помотала головой Лунд.

Странге смотрел на нее вопросительно:

— В чем дело?

— Рабен вполне мог устроить такое. Грубовато, но…

— Вы ошибаетесь.

Она стала ходить взад и вперед по небольшому участку земли перед домом, не занятому автомобилями полиции. Странге шел за ней, сунув руки в карманы.

— Лунд, если бы Томсен протянула руку к своему ружью, ее разнесло бы в клочья. Он затолкал в ствол почти килограмм взрывчатки. — Он вздохнул. — Брикс взбесится, когда узнает…

— Да при чем тут Брикс? Это мне надо волноваться.

— Что вы ищете?

Нет, он не был тугодумом. Просто… не настроился на нужную волну, наверное.

— Он всегда оставляет знак, — сказала она. — Помните?

Они вместе обошли небольшой участок перед домом. Лунд держала фонарик, светила им вокруг. Наконец луч упал на торчащий из земли поливочный кран рядом с овощными грядками. На нем что-то висело.

Странге подошел и посмотрел. В свете фонарика блестел обрезанный пополам армейский жетон на серебряной цепочке.

— Возможно, Рабен завалил дорогу бревнами, — сказала она. — Но дом заминировал точно не он.

— Почему вы так уверены?

— Потому что он был командиром этих людей. Он чувствует свою ответственность. И хочет спасти хотя бы одного бойца, оставшегося в живых. И себя тоже. Да где же эти шведские увальни, черт бы их побрал!

Она раздраженно топала в темноте, продолжая поиски, но больше ничего не обнаружила. Затем послышался рев мотора. С дороги съехало что-то тяжелое, увенчанное четырьмя яркими прожекторами на крыше и еще четырьмя на бампере. Когда всю эту иллюминацию выключили, стало видно, что это огромный мощный внедорожник с открытым кузовом, оборудованный для езды по лесу.

— А вот и мой шурин с товарищами, — провозгласил с гордостью старый коп. — Теперь с такой техникой мы можем отправиться куда угодно.

— Точно, — протянул водитель, ухмыляясь из-за руля. — По дороге мы нашли машинку Лисбет, застряла в грязи. Значит, они пешком. Так что… — Он хлопнул в ладони. — Кто тут хочет прокатиться?

Лунд забралась в кузов, за ней туда вскочил Странге, они вцепились в металлические поручни, и внедорожник вперевалку покатил в темный лес.

Томсен хорошо знала эти леса и понимала, как мало тут мест, где может проехать машина, как легко их будет найти. Поэтому, бросив «лендровер», они побежали между мощными стволами деревьев, пробираясь через подлесок в слабом свете луны и под затяжным дождем.

Ее лодка. Это их последняя надежда.

Они перебрались через раскатившиеся на дороге бревна, миновали охотничью вышку. Вдруг Томсен с криком повалилась на землю.

— Вперед! — прорычал Рабен, чувствуя себя как в былые дни. Когда они были одни против всего мира.

Но Томсен не двигалась, и он вернулся к ней. Она, постанывая, сжимала лодыжку.

Солдат ранен. Реакция была автоматической. Он сел рядом с ней на корточки, задрал штанину защитного цвета. Споткнувшись, Томсен ударилась о камень и сильно поцарапала ногу. На лодыжке темнел кровоподтек. Он взрезал ткань штанов ножом, оторвал кусок, перемотал им рану.

— Далеко еще до лодки?

— Несколько минут. Почти пришли.

— Кто был в твоем доме, Лисбет?

— Не знаю. Я никого не видела. — Она посмотрела на него. — Когда за мной приехала полиция, там еще ничего не было. Не могло быть.

Его импровизированная повязка оказалась слишком тугой. Она чуть ослабила узел.

— Послушай, Йенс. Та женщина, адвокат, приезжала ко мне. Просила снова дать показания. Она хотела добиться пересмотра дела.

— Зачем? Что она говорила?

Томсен встала, попробовала перенести вес на ногу.

— Только то, что ей удалось получить новую информацию. В подробности она не вдавалась. — Томсен держала его за руку, и он не мог сказать для чего: чтобы не потерять равновесие или чтобы ей не было так страшно. — Что случилось в той деревне, Йенс?

— Я же ничего не помню.

— Точно? А ты ничего не натворил?

Он выкрикнул с болью в голосе:

— Да не помню я ничего!

— Кто такой Перк? — спросила Лисбет Томсен неожиданно тонким испуганным голосом. — Он в самом деле существует… или?..

— Перк! Перк! Откуда мне знать? — Он отпустил ее руку, зажмурился изо всех сил. — Помню крики. Запах чего-то горелого. Дети пытались…

Он замолчал.

— Дальше, Йенс, дальше!

Ему вдруг открылись потаенные уголки памяти, которые долгое время были скрыты от сознания.

— Да, там был Перк. Так он себя называл. Это он убил их. Я вспомнил.

Она все время оглядывалась по сторонам. Не мелькнет ли свет. Не послышатся ли какие-то звуки. На войне так всегда делал Рабен, но сейчас он…

— А вдруг кто-нибудь из них выжил? И теперь он здесь, чтобы отомстить?

Вдалеке среди стволов забегали лучи. Большой автомобиль приближался очень быстро.

— Они нашли «лендровер». Значит, скоро найдут и нас. Надо идти.

Она сделала шаг, другой. Не поморщилась, несмотря на боль.

— Сможешь бежать? — спросил он.

— Попробую, — ответила Лисбет Томсен.

Луиза Рабен сидела на стуле в кабинете своего отца, напротив самого Ярнвига и Кристиана Согарда, и с большим трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Их напыщенность была просто смешна. Она всего лишь медсестра, а не солдат. У них нет ни права, ни оснований допрашивать ее подобным образом.

Но она подчинилась, потому что, сказать по правде, выбора у нее не было. Время приближалось к девяти часам, в воинской части был установлен режим повышенной опасности. Йонас остался ночевать у друга, а Йенс — где был Йенс, никто не знал.

И, кроме того… ей нравилось наблюдать за метаниями Согарда, которые были написаны у него на лице. У майора явно не хватало смелости поддержать ее перед старшим по званию, и в то же время он не мог открыто заявить ей, что разделяет подозрения ее отца.

— Зачем ему понадобилась взрывчатка? Отвечай, Луиза!

— Я тебе уже говорила. Йенс ни разу не упоминал ни о какой взрывчатке. И сюда он не приходил…

— Ты пользовалась моим компьютером! Ты нашла для него дело Томсен!

— Да.

— И ты узнала коды доступа на склад боеприпасов.

— Нет, нет и нет. — Она замотала головой, удивляясь самой себе: почему нет слез? Когда отец давил на нее, она могла запросто расплакаться. Он и маму доводил до слез. — Никаких кодов я не искала. Я даже не знаю, что это такое.

— Он объяснил тебе…

— Нет! Йенса здесь не было. Я просто села за твой компьютер, когда ты ушел. Нашла дело Томсен и распечатала его. Я ничего не знаю о твоей взрывчатке, и Йенс тоже. — Она потянулась к отцу через стол, посмотрела ему в глаза в надежде, что он все-таки поверит ей. — Он очень волновался за Томсен. Хотел найти ее. Ты же сам понимаешь: происходит что-то нехорошее.

— Значит, ты встречалась с ним. Где?

— Это не имеет значения.

Он вскочил со стула и встал у окна с белым от ярости лицом.

— Как это не имеет значения? Он преступник в бегах, а ты его сообщница.

Она схватила со стола его мобильник и протянула ему:

— Тогда вот, давай, звони в полицию. Ведь это твой долг, а долг для тебя всегда был важнее семьи.

Обида в его глазах была острой и настоящей.

— Прости, — пробормотала она. — Это было на стоянке возле паромов на Осло. За мной следила полиция. Если бы у них была хоть капля соображения…

— То есть он позвонил тебе заранее, и вы договорились о встрече? Несмотря на то, что ты обещала рассказать мне…

— Он мой муж. У меня тоже есть долг.

— Вы можете сказать, где он сейчас? — спросил Согард как можно мягче.

— Нет.

— Луиза… — Его голос был почти вкрадчивым, лицо полно сочувствия. — Нам нужно выходить из этой ситуации.

— Я не знаю, — повторила она твердо.

В дверь постучали. Вошел Саид Биляль, глянул на Луизу и, потупившись, остался молча стоять у входа.

— Говорите, Биляль, — сказал Ярнвиг.

— Склад боеприпасов проверяется полицией. Их эксперты считают, что для доступа не использовался код полковника. Это был другой код. В нашем списке его нет.

— Что это за код, которого нет в нашем списке? — взревел Ярнвиг.

— Какой-то секретный мастер-код для экстренных случаев. Больше мне ничего не известно.

Луиза с вызовом смотрела на отца.

— Полиция хочет поговорить с вами, полковник, — добавил Биляль. — Они обнаружили взрывчатку, идентичную похищенной у нас, на острове в Швеции. В доме, который принадлежит Лисбет Томсен.

Ярнвиг отпустил Биляля и дождался, когда молодой офицер закроет дверь.

— Куда он собирался ехать? — спросил он у дочери.

— Он мне не говорил…

— Но он спрашивал о шведском адресе Томсен?

Она не ответила. Ярнвиг, выругавшись, ушел. Луиза посидела немного и тоже встала.

— Луиза. — К ней подошел Согард, положил ей на плечо сильную ладонь. — Йенс болен. Ему нужна помощь, даже более серьезная, чем уже оказана. Я сожалею. Но если взрывчатку нашли, то он, по крайней мере, больше не натворит беды.

— Это не он. Сколько раз я должна повторять?

— Вам придется убедить в этом полицию.

— Что ж. Может, они и меня посадят в тюрьму.

Он замотал головой.

— Я поговорю с вашим отцом. Полиции незачем знать все подробности. И тогда вам больше не придется терпеть… — Он поморщился. — Такое.

— Вот как?

— Если вас это немного утешит, то знайте: мне он и не такие взбучки устраивал. Гораздо хуже и много раз. — Согард заглянул ей в лицо. — Он полковник, командир части. Его работа — заботиться о нас. Думаю, в отношении вас он испытывает двойную ответственность. Он просто желает вам добра.

— Он желает удержать меня здесь навсегда.

— Разве это так уж плохо?

— Я замужем…

— Он сбежал от вас. Не знаю…

У него отлично получается, отметила она про себя.

— Не знаю, каким человеком нужно быть, чтобы так поступить с вами…

Его рука так и осталась лежать у нее на плече, заботливая и крепкая. Согард был предсказуем, надежен, силен — и радовался возможности продемонстрировать это. Как непохоже это на Йенса, который держал свои чувства и мысли при себе.

— Спокойной ночи, — сказала она и отправилась к себе, в подвал отцовского дома, где села на диван и уставилась на голую стену.

Спустя некоторое время она встала и пошла к мешкам со строительным мусором, приготовленным к отправке на свалку. Раскрыв один из них, она вытащила скомканный полиэтилен. Телефон, который дал ей Йенс, так и лежал в пустой коробке из-под пиццы.

Она набрала его номер и прослушала сообщение сети. Абонент был недоступен.

Должно быть, он в Швеции, решила она. Йенсу нужна была Лисбет Томсен, а если ему что-то нужно, то он идет к цели, несмотря ни на что. Но взрывчатку взял не он, Луиза не испытывала ни малейших сомнений.

В ночном лесу старый коп оказался на высоте. Он выслеживал Лисбет Томсен и Рабена так же, как выслеживал оленя. В зарослях он отыскал обрывок ткани, испачканный в крови.

— Здесь кто-то упал и поранился. Совсем недавно. Они не могли уйти далеко.

— Вон там тропа, — сказал один из местных.

— Куда она ведет? — спросила Лунд.

— На восток, — ответил полицейский, — в сторону гавани. Если они пошли туда, считайте, мы их уже взяли.

— Они тоже это понимают. — Ее раздражала необходимость все время объяснять элементарные вещи. — А если пойти в обратную сторону?

— Тогда попадешь в кемпинг. Но он закрыт на зиму. Никто не приезжает на Скогё, когда холодно. Хотя рыбалка…

— Там тоже есть пристань? — перебил Странге.

— Только мостки.

Лунд посмотрела на Странге.

— Перед домом Томсен я видела навесной мотор. Разобранный. А еще удочки и сеть, — сказала она.

— На Скогё все рыбачат, — вставил швед. — Что тут еще делать? — Он стянул кепку и почесал седую голову. — У Лисбет тоже есть лодка, само собой.

Лунд уже шагала к внедорожнику. Шеф местного участка распорядился связаться с береговой охраной.

— Если они в море… — размышляла Лунд.

— Тогда, — подсказал коп, догоняя ее, — дело — труба.

С моря в лес накатывал полупрозрачный вал тумана. Рабен шел впереди, за ним, прихрамывая, торопилась Томсен. Наконец они вышли к рыбацкой избе на берегу, в пятидесяти метрах от которой в черную неподвижную воду уходили мостки из строганных досок. В конце мостков белела маленькая лодка с зачехленным мотором на корме.

Лисбет остановила его у избы, придержав рукой.

— На острове все знают, что у меня здесь лодка. Они сообщат береговой охране.

Он кивнул на море. С каждой минутой туман сгущался.

— Не волнуйся, — произнес он командирским голосом, как в прежние времена. — Мы успеем оторваться.

— Хороший мотор остался в доме. Я даже не знаю, этот заведется или нет…

Он смотрел в ее бледное строгое лицо и думал: это могло бы быть тренировкой в Канаде или Ютландии, частью бесконечной игры.

— Пока их здесь нет, — сказал он. — Нам пора.

На берегу у мостков что-то лежало, прикрытое брезентом. Она отвернулась от Рабена и сдернула брезент. Под ним была алая байдарка с веслом.

— Ты бери эту лодку и греби на север. Я поплыву в другую сторону. Охрана услышит мотор и последует за мной.

— Мы будем держаться вместе.

— Послушай же меня!

Она говорила слишком громко. Он оглянулся на лес, темневший за спиной.

— Ты сбежал из тюрьмы, я — нет. Полиция отпустит меня, если догонит, а тебя бросят обратно за решетку.

— Пусть сначала поймают, — сказал он, пытаясь затащить ее на мостки.

— Йенс, мы не в Гильменде. Это твой единственный шанс. Я смогу поговорить с ними, а тебя даже не станут слушать.

Рабен кивнул:

— Убедительно. — И он снова подтолкнул ее к лодке. — Мы поплывем вместе.

— Ладно! — И опять слишком громко: — Только нужно топливо. В пристройке у избы стоит канистра, принеси, я пока мотором займусь.

Рабен колебался.

— Чего боишься, Рабен? Да никуда я не денусь, буду в лодке — куда мне бежать?

Он посмотрел, как она прошагала до конца мостков, затем вернулся к избушке. Дверь в пристройку была со стороны леса. Навесной замок валялся на земле, щеколда сорвана.

Рабен напрягся. С опаской и очень медленно потянул на себя дверь, заглянул в образовавшуюся щель, потом вынул фонарик и пробежал лучом по помещению. На полу сарая лежала холщовая сумка с метками датских Вооруженных сил. Из нее бежали провода к невидимому детонатору, который, как он понял, был прикреплен к дощатой двери, которую он только что открывал.

Его пальцы на ручке двери разжались. Ноги как будто сами понесли его обратно к мосткам. Фонарик в руке дрожал, отражаясь в темной воде неровным лучом света.

До него донесся негромкий звук, плеск воды. Рабен уже знал, что это весло.

Он побежал быстрее.

Лодка отплывала в черную пустоту. Томсен была в паре метров от мостков, осторожно загребая веслом, чтобы исчезнуть незаметно для него.

— Лисбет! — заорал он еще на бегу, в нескольких шагах от деревянного настила.

Она оглянулась.

— Бери байдарку, Йенс! — крикнула она. — Поверь, так будет лучше…

— Он здесь! Не…

Она перешла на корму, взяла в руку стартовый шнур. Дернула его раз.

— Не заводи…

Дернула во второй раз. И мир превратился в огненный шар, жаркое дыхание которого пахнуло химикатами и влагой.

Взрывной волной Рабена сбило с ног, и на несколько бесконечных секунд его поглотила тьма. Очнулся он посреди дыма и обрывков тумана, на мокром песке у края воды. Задыхаясь и пытаясь остановить бешеный перепляс мыслей, он встал на колени. Утирая лицо, почувствовал на губах странный вкус. Фонарик в его руке, так и не погашенный, шевельнулся, послал круг света через обломки и щепки, нашел отражение в воде.

Знакомое лицо, усталое, небритое, потерянное. Залитое кровью. Как у убийцы.

Рабен нагнулся ниже, плеснул на лицо водой, снова посмотрел на свое отражение. И отшатнулся.

Она была на расстоянии вытянутой руки. Не она, а ее туловище, то, что от него осталось. Одежда превратилась в лохмотья, обнажившееся тело истерзано, оторвано от нижней части в талии…

Больше он не хотел видеть. Не мог.

Паника — удел слабых. Он не таков.

Рабен прошел туда, где вода была чище, отмыл от крови лицо и руки. Потом оттащил красную байдарку к воде, столкнул в холодные тихие волны и взял в руки весло.

Через минуту его поглотил туман, но в одном месте сквозь белый полог пробивался тусклый свет. Луна. Вскоре, если он не собьется с пути, он будет на суше.

Сзади, на берегу, замаячили огни, взвыла сирена, заглушая громкие крики. Рабен уверенно вонзал весло в воду, четко соблюдая ритм: влево, вправо, влево, вправо.

Теперь в живых остался он один. Последняя мишень в прицеле призрака, который возник из кошмара в Гильменде два года назад. Фантом с именем.

Перк.

Пресс-конференция должна была состояться в зале, смежном с кабинетом Бука. Начало ее откладывалось уже на пятнадцать минут, а министр все еще сидел за своим столом, пытаясь дозвониться до Герта Грю-Эриксена. С ним уже связалась Рут Хедебю с первыми отчетами о происшествии в Швеции. И сейчас меньше всего на свете ему хотелось предстать перед журналистами.

— Мы больше не можем ждать, — заявил Плоуг. — Краббе в бешенстве.

— Почему я не могу поговорить с премьер-министром?

— Он в самолете, — сказала Карина. — Возвращается из Осло.

— Проклятье. Теперь все окажется в новостях раньше, чем я успею с ним посоветоваться.

Прижимая телефон к уху, она согласно покивала.

— Шведская полиция вот-вот обнародует заявление. Если…

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвался Краббе.

— В чем дело, объясните мне! — закричал он с порога. — Мы собрали всех лучших политических обозревателей Дании, а вы заставляете их ждать.

— Я прошу прощения, Краббе. Кое-что произошло.

Краббе навис над Буком, вскинул длинные руки к потолку и воскликнул:

— Ради бога, что за игру вы затеяли?

— Сейчас я ничего не могу вам сказать, но поверьте: дело исключительно важное и неотложное.

— Такое важное, что вы даже готовы отказаться от нашего соглашения? Не думаю, что Грю-Эриксену это понравится.

Буку ужасно надоел этот напыщенный, узколобый тип.

— Никто из нас не заинтересован в поспешных решениях…

— Вот только не надо этой болтовни, Бук! Я в курсе, что вам не нравится наша сделка. И также я в курсе, что согласиться на нее вам приказал Грю-Эриксен. Наша страна ждет от нас решительных действий…

Бук еле сдерживался, чтобы не закричать.

— Прошу вас, постарайтесь обойтись без театральных представлений, Краббе. Тут нет зрителей, кроме меня, а я, если честно, устал от них.

Дверь в конференц-зал открыли. Оттуда донесся низкий гул голосов.

— Премьер-министр дал вам четкие указания, — шепотом сказал Краббе. — Я требую немедленных внятных разъяснений, или мне придется выйти в этот зал и объявить, что правительство, ввиду своей некомпетентности и нерешительности, не отвечает нуждам нашей страны.

Руководитель пресс-службы торопливо подошел к министру юстиции и сообщил, что репортеры волнуются и требуют объяснений.

Неопределенность. Томас Бук ненавидел это состояние.

— Последний шанс, — нашептывал Краббе. — И наденьте галстук, ради бога. Я не скажу…

— Да замолчите вы, — отмахнулся от него Бук и двинулся в зал. Краббе поспешил следом, и они вышли к столу, на котором были установлены микрофоны.

— Примите наши извинения за опоздание, — произнес Бук, пока Краббе с сияющим лицом еще устраивался рядом. — Сегодня в Министерстве юстиции напряженный день. Правительство с радостью представляет новый антитеррористический законопроект, подготовленный совместно с Народной партией.

Перед ним неподвижно застыло море лиц, и только несколько из них были ему знакомы. Томас Бук никогда не стремился сблизиться с прессой, недолюбливал эту братию.

— Терроризм, к сожалению, становится частью нашей жизни, — импровизировал он. — Долг нашего правительства состоит в обеспечении безопасности нации при любых обстоятельствах настолько…

В дальнем конце конференц-зала стоял Плоуг и вслушивался в каждое слово с напряженным лицом.

— Настолько, насколько это в наших силах. Угрозы не должны посягать на демократические ценности общества, и задача каждого из нас — не забывать, кто мы такие: щедрая, открытая, либеральная страна, справедливая ко всем. Мы обязаны защитить наши свободы и противостоять темным силам, которые желают уничтожить их.

— Абсолютно верно, — заметил Краббе, с неуместной, как показалось Буку, горячностью.

— Недавние убийства датских военнослужащих на родной земле доказывают со всей убедительностью, что сейчас мы должны быть особенно бдительны. Прежде чем мы представим вам подробности предлагаемого законопроекта, несколько слов вам скажет Эрлинг Краббе.

Бук сел, неспособный думать ни о чем, кроме Швеции и Фроде Монберга. Краббе нервно поправил галстук. Его партия была на пороге крупнейшего достижения, какого не видела уже многие годы. Он обязан был использовать момент с максимальной отдачей и уверенно добивался этой цели, с легкой улыбкой рассказывая, сколь трудными были переговоры и как Народной партии пришлось бороться за «правильные» формулировки с оппозицией, в том числе — взгляд на Бука — в самом сердце правительства.

— Тем не менее я аплодирую администрации за политическую смелость, с которой она взяла быка за рога, — вещал Краббе. — И оппозиция не сумела противостоять нашему альянсу. Народная партия… — Легкая гнусавость, присущая его голосу, переросла в завывание. — Народная партия ставит своей главной целью защиту наших свобод. Мы не позволим средневековым фанатикам топтать их…

Бук отметил, что кое-кто в аудитории начал проявлять признаки нетерпения и беспокойства.

— …мы не будем молча смотреть, как плетут свои заговоры паразиты из мусульманских школ и организаций, оплачиваемых датским государством…

Журналисты больше не смотрели на Краббе. Все они направили недоуменные взгляды на Бука, и он знал, какой вопрос ему хотят задать, потому что сам спрашивал себя о том же: почему он продолжает слушать этот бред? Неужели он думает точно так же?

— …Мы пойдем на самые суровые меры, чтобы искоренить подобные организации! — крикнул Краббе так рьяно, как будто находился на митинге собственной партии. Его худосочный кулак стукнул по столу. — Те, кто стремится подорвать столь дорогие нашему сердцу принципы, узнают наконец, что их деятельность не останется безнаказанной. Наши христианские ценности не будут втоптаны в грязь. Никому не удастся…

Бук больше не мог смотреть им в глаза, поэтому он уставился на серебряный кувшин для воды, стоящий перед ним на подносе. С округлого бока на него глянуло его собственное несчастное пухлое лицо — лицо не политика, а фермера. Лицо человека, который, управляя в Ютландии поместьем, говорил то, что думал, а не то, что хотели услышать от него другие. И только такие отношения он считал правильными.

— А теперь… — Краббе заканчивал пламенную речь, последнюю часть которой Бук, к своему большому облегчению, пропустил мимо ушей. — А теперь я снова передаю слово министру юстиции, и он подробно ознакомит вас с антитеррористическим законопроектом, подготовленным совместно с Народной партией.

Бук как завороженный смотрел на свое отражение в кувшине и думал о жене и дочерях. Думал о Ютландии, где все решения казались такими очевидными, где отличить доброе от злого и хорошее от плохого было так же просто, как выделить заболевшую корову или поле, которое нуждается в удобрении.

В зале воцарилась тишина. Он ощущал на себе жар десятков взглядов. Кто-то подталкивал его под локоть, и Бук не сразу понял, что это Эрлинг Краббе пытается вывести его из ступора.

Очнувшись, Томас Бук еще раз вгляделся в свое лицо на блестящей металлической поверхности и понял, что должен сделать.

— Да, это никуда не годится, — проговорил он и поднялся.

Рукой он задел кувшин, который, падая, опрокинул два полных стакана. Не обращая внимания на учиненный на столе погром, Бук объявил в микрофон:

— Сожалею, но пресс-конференцию придется на этом закончить.

Все были настолько ошарашены его заявлением, что не прозвучало ни единого вопроса.

— Вот так. — Он стиснул пухлые пальцы. — Комментариев не будет.

Краббе сидел с разинутым ртом и не мог вымолвить ни слова. Бук изо всех сил старался сохранять серьезный вид.

— Прошу меня извинить, дамы и господа. У меня срочное дело. До свидания.

С этими словами Томас Бук скрылся у себя в кабинете.

Через час Герт Грю-Эриксен вернулся на Слотсхольмен и направился прямиком к Буку. Охранники в одинаковых серых костюмах едва поспевали за ним.

Плоуг пытался втолковать Буку дисциплинарную процедуру увольнения Карины. Бук не слушал.

— Я оставлю вас, — торжественно провозгласил чиновник при появлении премьер-министра и прикрыл за собой дверь.

Грю-Эриксен еще не снял пальто.

— В последний раз я был здесь на пятидесятилетием юбилее Монберга, — заговорил он, прохаживаясь вдоль стен. — Эти портреты ваших предшественников должны напоминать министру королевы о возложенной на него ответственности.

— Напоминают, — признал Бук. — Знаю, это выглядит странно, но если вы уделите мне…

Щегольски одетый седой политик обернулся на него с разгневанным видом. Добродушный дядюшка бесследно исчез.

— У вас есть хотя бы отдаленное представление о последствиях вашей выходки?

— Я отлично представляю себе последствия плохих законов.

— Из-за вас правительство оказалось в глубоком кризисе.

— Мы не знаем, связаны ли убийства с терроризмом, поэтому нельзя использовать эту версию для продвижения законопроекта. Монберг…

Грю-Эриксен жестом заставил его замолчать.

— Сколько можно сваливать все на Монберга? Зачем вы постоянно возвращаетесь к грязным сплетням?

Бук поклялся себе, что сохранит самообладание во что бы то ни стало. Он подошел к столу, нашел нужные документы.

— Это не сплетни. Мы нашли письменное доказательство. Вот… — Он протянул Грю-Эриксену документы, но тот даже не шелохнулся. — Ну что ж, — сказал Бук. — Тогда я сам расскажу вам то, что нам известно. Монберг встречался с первой жертвой. Она была адвокатом и хотела, чтобы Монберг помог ей в пересмотре одного военного уголовного дела. О неоправданной жестокости.

— О чем это вы?

— Убитые солдаты были связаны с тем расследованием, проходили по нему свидетелями. Их отряд обвинили в расправах над мирным населением в Афганистане.

Грю-Эриксен как будто немного смягчился. Он приблизился к столу и стал перебирать материалы дела.

— Все обвинения были сняты, но их рассказу о том, кто убивал мирных афганцев, никто не поверил, — продолжал Бук. — Адвокат была недовольна решением военной прокуратуры. Она передала Монбергу материалы дела. Через нять дней ее убили.

— Как вам удалось найти эти материалы?

Бук развел руками:

— Сами мы бы их не нашли. Это Монберг отправил их почтой на несуществующий адрес. Он сделал так, чтобы через некоторое время письмо вернулось сюда, в министерство. И оно вернулось, перед началом пресс-конференции.

Грю-Эриксен углубился в текст.

— Я просил Краббе дать мне немного времени, чтобы разобраться, но он не хотел ждать. Жаждал славы.

— Он своего добился.

— Монбергу надо было сразу передать материалы дела в соответствующие службы, обсудить их с Плоугом. Но он этого не сделал. Я хочу понять почему.

Премьер-министр сел и опустил голову в ладони.

— Знаю, сейчас он очень болен и не сможет разговаривать, — продолжал Бук. — Но когда ему станет лучше, мы должны расспросить его. У меня куча вопросов, и я не смогу передать законопроект в парламент, не получив на них ответы. Да Биргитта Аггер просто сотрет нас в порошок…

— У Монберга не было сердечного приступа, — устало произнес Грю-Эриксен.

Бук сел напротив него, подпер голову рукой и стал внимательно слушать.

— Он выпил целый флакон снотворного. Его давно мучила депрессия. Брак разваливался. Да и проблемы в правительстве…

— Нужно было сказать мне правду.

Грю-Эриксен кивнул:

— Да, нужно было. Извините, что не рассказал. Его жена в отчаянии, да и Монберг, знаете, совсем не плохой человек. Вот мы и решили ради них обоих придумать для прессы другую историю.

Бук застонал:

— Прекрасно. Жизнь с каждым часом все интереснее.

— Но вы, похоже, справляетесь, Томас.

— А вы, похоже, удивлены этому.

Грю-Эриксен кивнул:

— Честно говоря, удивлен. Мало у кого хватило бы мужества пойти против меня. — Он опять перебирал страницы дела. — Что же было на уме у Монберга? Почему он вообще сунул нос в это старое расследование?

— Даже не могу предположить.

— Да, вы правы. Необходимо это выяснить, — решительно заявил премьер-министр. — Займитесь этим, но особо не распространяйтесь. Слишком много хвостов у этого дела. Сначала адвокат, потом двое солдат…

— Трое.

Грю-Эриксен оторвался от бумаг и вскинул брови:

— Как вы сказали?

— Трое, — повторил Бук. — Еще одного бойца из того отряда убили сегодня вечером в Швеции. Мы пока не получили подробностей. Я как раз ждал их, когда заявился Краббе и потребовал, чтобы я сыграл вторую скрипку на этой чертовой пресс-конференции.

Бук не мог определить, слышал ли Грю-Эриксен новость о третьем убийстве ранее или просто очень хладнокровно воспринял ее.

— Я пришел сюда с намерением задать вам хорошую головомойку, но вижу, что на самом деле мне следует благодарить вас. Вы поступили правильно. Я сам поговорю с Краббе. Он никчемный человек и, что самое печальное, не догадывается об этом.

— На публике ему точно не следует выступать со своими тирадами. Во всяком случае, при мне.

Премьер-министр встал из-за стола, хлопнул Бука по спине.

— Краббе — теперь моя забота. — Он указал на документы. — А вы докапывайтесь до истины в этом деле.

Лунд стояла на берегу, среди тяжелого запаха крови и разорвавшейся бомбы, едва сдерживая ярость. Внедорожник припарковали фарами на воду и зажгли их все. Шведская полиция выслала с материка вертолетом подкрепление, и теперь здесь работали множество людей в форме и команды криминалистов в защитных костюмах. Были среди них и немногословные мужчины в штатском, которые всегда появлялись при первом намеке на терроризм.

А Лисбет Томсен, странная замкнутая женщина, была мертва. Флегматичные шведские копы, которых Лунд сочла деревенскими тугодумами, доставали ее по кусочкам из воды, и на глазах у них были слезы.

Странге опять говорил по телефону с управлением. На этот раз, похоже, с Бриксом. У самой Лунд не было ни терпения, ни желания ничего объяснять.

— Откуда мы могли знать, что она сбежит?

Ему приходилось трудно, но такое оправдание звучало смехотворно. Было ясно, что Томсен, с ее спецназовской выучкой и боевым опытом, воспользуется первой же возможностью. И Лунд сообразила бы это сразу, если бы могла отключить свои воспоминания. Но она видела только Странге, который бежал в лес с пистолетом на изготовку, навстречу неизвестной опасности.

Перк.

Призрак.

Такие тени были повсюду. Одна из них забрала Яна Майера, оставив вместо него пустую оболочку. Тяжелое чувство вины не отпускало Сару Лунд. Именно это неистребимое воспоминание заставило ее броситься в темный лес вслед за Ульриком Странге, славным человеком, который тоже был отцом. В тот миг у нее не было ни единой мысли о Лисбет Томсен.

Зато теперь она не могла выбросить ее из головы.

— Рабена здесь нет, — буркнул в трубку Странге. Он начинал злиться, а с Бриксом это всегда было ошибкой. — Возможно, он нашел другую лодку…

На берегу стало светлее от белых защитных комбинезонов. Один из криминалистов отчитывал пожилого шефа островной полиции за то, что они неправильно раскладывают на полиэтилен то, на что она не хотела смотреть.

— Ищем, — отбивался Странге от упреков начальства. — И мы, и шведская береговая охрана, и полиция, и флот.

Странге закончил разговор и подошел к ней.

— Служба безопасности требует встречи завтра же утром. Брикс говорит, что кто-то пробрался на склады Рювангена и стащил пять килограммов взрывчатки. Похоже, здесь он ее и использовал.

— Перк, — произнесла она утвердительно.

Лунд уже передала Странге то, что услышала от Томсен, но для них обоих эта версия пока казалась слишком абстрактной. Он нахмурился:

— Хм… Солдаты…

— Что? — встрепенулась Лунд.

— Иногда у них слегка сносит крышу. И тогда они начинают придумывать что попало. — Он постучал пальцем по коротко остриженной голове. — Героев, злодеев, всякий бред. — Странге вздохнул. — В Ираке я служил с парнем, который шагу не мог сделать без своих ритуалов. Когда он завтракал, соль и перец обязательно должны были стоять на своем месте. Если кто-то что-то проливал, только он мог убрать лужу. Свой автомат он держал каким-то особенным способом, даже в уборную ходил по правилам. Если он был вынужден что-то нарушить, то впадал в отчаяние и…

— Помогли ему эти ритуалы?

— Пожалуй, да. Сейчас он в банке работает. А историй о разных неуловимых отрядах или бойцах я и сам слышал немало. Все они были неправдой, частью игры. Томсен это понимала. Она вас обманывала.

— Я могла ее остановить. Если бы…

— Нет! — Это был один из редких случаев, когда она слышала, как он возвысил голос. — Хватит. В сарае нашли еще мешок с самодельной миной. Рабен соорудил…

— Рабен был в тюрьме, когда убили Анну Драгсхольм. И когда погиб Мюг Поульсен.

Теперь Странге злился уже на нее, и это тоже было ново.

— Зато он был рядом с Давидом Грюнером, когда тот сгорел. Так что без него не обошлось.

Она развернулась и пошла по тропе в лес.

— Лунд! — крикнул он ей в спину. — Сара!

Вдали от воды запах был не так силен, хотя знакомая суета на месте убийства — мужские голоса, вспышки света, беготня и громкие приказы — не оставляли ее и там. Это она, Лунд, принесла сюда, на тихий шведский остров, эти страшные приметы, это из-за нее погибла женщина, которая могла бы сейчас жить.

Ульрик Странге может возражать сколько угодно, но виноваты во всем этом были они. Она.

6

Пятница, 18 ноября

08:04

На следующее утро Лунд и Странге приехали в управление очень рано. В комнате для совещаний за стеклянной перегородкой уже сидели Брикс, Рут Хедебю и, как всегда озабоченный, Эрик Кёниг.

В телевизионных новостях убийства все еще приписывали террористам. Уже четыре жертвы, а полиция и служба безопасности так и не выяснили, кто стоит за Мусульманской лигой.

Странге выключил телевизор.

— О чем можно так долго болтать? — Он кивнул на трех людей за стеклом, увлеченных разговором. — И почему они нас не зовут?

Перед Лунд на столе лежали последние отчеты, но она только делала вид, что читает их. Она думала о своей жизни в Гедсере, о тех беззаботных днях, похожих один на другой, когда единственной ее заботой было отлавливать несчастных нелегалов. Что-то ей подсказывало, что скоро она снова этим займется.

— Может, соизволите сказать мне хоть слово?

Странге подтянул стул поближе к ней. Несмотря на короткую ночь, он не выглядел уставшим. А может, просто не подавал вида, сохраняя свою обычную энергичность и готовность в любую минуту приняться за новое задание.

— Что вы хотите от меня услышать?

— Да что угодно! Нам сейчас нельзя сдаваться. Мы только-только что-то нащупали. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Мы что-то нащупали.

— Ничего подобного. Мы умеем только находить новые трупы.

Точно так же было и с делом Бирк-Ларсен: то казалось, что убийца уже найден, а потом все запутывалось еще больше. И все оттого, что они постоянно натыкались на стену лжи, об этом кричал ей Майер, уже сидя в инвалидном кресле в госпитале. Им лгали все: политики, школьники, учителя, даже родственники и коллеги-полицейские, заботясь только о своих личных интересах и не думая об убитой девушке. И еще в одном прав Майер: они провалили дело, потому что были разобщены.

Сейчас все обстояло примерно так же, хотя Ульрик Странге ничего этого, разумеется, знать не мог.

— Мы бродим кругами по одной и той же комнате, — прошептала Лунд, — потому что та, которая нам нужна, находится неизвестно где и под замком.

В этот момент дверь распахнулась, в кабинет вошел Кёниг, а за ним — мрачная Хедебю и невозмутимый Брикс. Совещание закончилось.

Шеф службы безопасности направился прямо к ним.

— По поводу того инцидента в Афганистане, — сказал он. — Мы не знаем в точности, что там произошло. Однако некая фундаменталистская группировка считает, что солдаты все-таки были виновны, несмотря на оправдательный приговор военного суда.

Лунд только вздохнула и ничего не сказала.

— Все указывает на это, — продолжал Кёниг. — Взять хотя бы веб-сайты. Налицо прямые угрозы против солдат и системы, которая их оправдала. Это направление и должно стать главным в расследовании. Кто бы его ни вел.

Хедебю слушала, сложив руки на груди и не глядя ни на кого. Лунд прекрасно понимала, к чему все идет.

— Результатов пока не достигнуто, — сказала заместитель комиссара полиции. — Поэтому я прошу Брикса с сегодняшнего дня составить новую следственную команду.

Странге вскочил:

— Что?

— Вы можете отдохнуть несколько дней… — попыталась смягчить удар Хедебю.

Лунд не слушала. Все это она уже проходила. Поэтому стала смотреть на подборку фотографий, вывешенных на стене. Обуглившийся череп Грюнера. Умоляющий взгляд Анны Драгсхольм в объектив видеокамеры. И разрезанный пополам жетон Мюга Поульсена, окрашенный его кровью.

— Мы уже далеко продвинулись. — Странге еще пытался спорить.

— Вы упустили свидетеля! — крикнула Хедебю. — В то время, когда рядом находился убийца!

— Она сбежала! Не могли же мы держать ее в наручниках!

В голосе Хедебю зазвучали визгливые нотки. Она не любила, когда ей перечили.

— Вы знали, что религиозные фанатики взялись истребить весь этот отряд. Вы допустили грубейшую ошибку, и не пытайтесь отрицать это…

Сколько фотографий. Лунд переводила взгляд с одного снимка на другой, не понимая, почему они так мало говорят ей. Раньше, когда она еще работала в полиции, она умела не просто смотреть, но и видеть, и дар воображения помогал ей постепенно выстроить всю картину.

— Это возмутительно, — негодовал Странге, пока заместитель комиссара полиции приводила свои доводы.

— Вы не могли бы помолчать! — прикрикнула на них Лунд. — Я пытаюсь думать.

Стало тихо. Затем Хедебю решила, что с нее хватит:

— Вы оба можете отправляться домой.

— Что, если это кто-то другой? — предположила Лунд, будто не слышала последних ее слов. — Что, если это вовсе не фундаменталисты, которым не понравился отряд Рабена? — Она встала, прошлась перед снимками жертв. — Все это так… симметрично. Так логично. Разве так работают террористы? Составляют списки, разрабатывают план?

— Что вы хотите сказать? — заинтересовался Брикс, хотя Кёниг и Хедебю переглядывались с недовольным видом.

— Представьте, что нас намеренно вводят в заблуждение. — Лунд повернулась к нему, впилась в него глазами. — Представьте, что кто-то создал миф и заставил нас в него поверить. Листовки, Единоверец, Мусульманская лига. Эта марионетка Кодмани.

— Да что она такое несет, Брикс? — раздраженно бросила Хедебю.

Лунд посмотрела на нее:

— Вы можете подумать спокойно хотя бы минуту? Драгсхольм хотела возобновить дело. Она просила Томсен дать повторные показания. — Повернувшись к фотографиям, она углубилась в раздумья. — Кто-то не хочет, чтобы тому делу снова дали ход.

— Кто? — крикнула Хедебю. — Они все мертвы. Остался один Рабен, но вот беда — он был в Херстедвестере, а это надежное алиби.

— Взрывчатку украли со склада в Рювангене, — вставил Странге. — И детонаторы использованы армейские. Разве кучка фанатиков-мусульман способна на такое?

Кёниг молчал, глядя на свои ноги.

— Мы даже не уверены, что в Гильменде что-то произошло, — сказала Хедебю. — Или что Драгсхольм хотела добиться пересмотра дела.

— Это мы как раз знаем, — тихо проговорил Кёниг. — Дело действительно будет пересмотрено, как я вчера узнал от министра. Теперь это политический вопрос, и я прошу всех соблюдать осторожность.

— Это вопрос четырех убийств! — не выдержала Лунд.

— Нет ничего, что связывало бы события в Гильменде с убийствами, — слабо сопротивлялся Кёниг.

Брикс даже удивился:

— Неужели? А по-моему, связь есть, и она многое объясняет.

— Армия своих не убивает! — воскликнул шеф службы безопасности. — Говорю же вам. — Взгляд на Хедебю: — Всем вам говорю. Мы должны заняться Мусульманской лигой, сторонниками Кодмани.

— Всех его сторонников мы уже задержали, — парировала Лунд. — И это никак не помогло Лисбет Томсен.

— Армия не…

— Мы говорим не об армии, а об одном человеке, — не дала она ему договорить. — Возможно, это один солдат, у которого есть мотив. И у него есть имя. Томсен назвала его мне. Перк…

— У меня нет времени на эту чушь. — Кёниг подхватил свой портфель и воззрился на Брикса. — Мы проведем брифинг, когда вы соберете новую следственную группу. Я хочу…

— Следственная группа перед вами, — бесстрастно заговорил Брикс. — Лунд и Странге продолжат работать над делом.

Хедебю и Кёниг так и замерли, не дойдя до двери.

— Объяснитесь, — сказала Хедебю.

— Я начальник отдела убийств. И только я решаю, кому поручить ведение того или иного дела. Два этих сотрудника лучше остальных знакомы с материалами, назначать кого-то другого было бы поспешно и неэффективно. — Он улыбнулся мягко. — Уверен, что вы поймете.

В первую секунду казалось, что Хедебю будет возражать. Однако она, подумав, сказала только:

— Вы, Брикс, несете полную ответственность.

И тогда они ушли.

Лунд тоже взялась за куртку.

— Мы в Рюванген, — сказала она.

— Только не давайте им повода жаловаться, — предупредил ее Брикс.

— Мы должны найти Перка.

Двое оперативников в форме вели кого-то в комнату для допросов. Лунд узнала Луизу Рабен.

— Что здесь делает его жена?

— Вчера она виделась с мужем, — ответил Брикс. — Кто такой Перк?

— Как такое возможно? Разве служба безопасности не ведет за ней наблюдение?

— Не знаю. Она признала, что рассказала ему о том, где может быть Томсен. Этот Перк…

— Перк — это призрак, — вставил Странге. — Его придумал Рабен. — Он задумчиво посмотрел на Лунд. — Он ведь не совсем здоров. Может, Рабен и есть тот Перк. Вы об этом думали?

— Да, думала, — признала она. — Одевайтесь, мы едем.

Три часа понадобилось на то, чтобы пересечь на байдарке в тусклом свете луны узкий пролив между островом Скогё и материком. Еще час ушел на поиски машины Пастыря, спрятанной в лесу недалеко от паромного терминала.

Рассвет застал Рабена на узком длинном пролете Эресуннского моста. Перед глазами, на зеркале, раскачивалось распятие, и от этого монотонного движения его то и дело клонило в сон. К десяти часам он уже вернулся в Вестербро, в пустую церковь Торпе. Священник встретил его в синей рубашке, джинсах и в дурном расположении духа.

— Ты не можешь здесь оставаться. Уже два раза приходили полицейские. И звонила Луиза. Полиция знает, что ты говорил с ней. Ее сейчас допрашивают.

На скамье лежала забытая кем-то утренняя газета. С первой страницы на Рабена смотрела Лисбет Томсен — моложе, красивее, счастливее, чем он помнил. Заголовок гласил: «Четвертый гражданин Дании стал жертвой террористов».

— У меня нет денег. Сможете одолжить мне немного?

— Зачем они тебе?

— Хотя бы пару тысяч.

Торпе кивком указал на дверь.

— Пойди да ограбь еще одну заправку. Ты теперь этим промышляешь?

Священник был крепким и мускулистым, но настоящим солдатом он никогда не был. Рабен только шагнул к нему, а Торпе уже испугался.

— Йенс, это нужно прекратить. Ты остался один. Сдайся полиции. Так ты, по крайней мере, сохранишь свою жизнь.

— Вы думаете?

— Да. Поговори с ними, объясни все…

Он страшно устал и не хотел спорить. Торпе — священник, его долг — помогать.

— Так вы дадите мне денег?

— Сдайся, Рабен.

Он вздохнул, печально посмотрел на Торпе:

— Вы не понимаете. Томсен сказала, что та женщина-адвокат хотела возобновить наше дело.

— Какое дело? О чем ты вообще говоришь? Ты болен, ты не можешь отличить правду от выдумки.

— Я потерял трех бойцов в Гильменде! И не говорите, что мне это приснилось.

Торпе молчал.

— Пастырь, постарайтесь же понять. Она что-то узнала, что-то… не знаю. — Он постучал пальцами по лбу. — Узнала то, что застряло где-то здесь.

— Ты должен сдаться.

— Если я сдамся, то их смерть будет бессмысленной. Да и меня убьют, скорее всего. Как вы не понимаете? — Он схватил газету, показал ее старику. — Адвокат никогда не говорила со мной ни о каких террористах. Только о том, что случилось там.

Торпе отвел взгляд, занервничал.

— Она к вам тоже приходила. Так? — спросил Рабен.

— Я никогда с ней не встречался. Ты спятил. Тебе помощь нужна. Да, слухи до меня доходили. Но никакого офицера там не было. Они все проверили…

— Это легко можно скрыть.

— Йенс, у тебя жена и сын, подумай о них.

— Я только что видел, как Лисбет Томсен разорвало на куски. Не просите меня подставить вторую щеку. Слишком поздно. Мне нужны деньги, черт побери…

Священник направился к двери, но Рабен был быстрее, поймал его за ремень. Торпе вскинул руки, сдаваясь. В заднем кармане его джинсов лежал бумажник. Там едва набиралась тысяча крон.

— Разве у вас нет банковской карты?

Торпе только покачал головой:

— Какая карта, о чем ты говоришь? Я слуга Господа. Живу только на пожертвования.

Рабен огляделся, нашел медный сосуд для сбора денег.

— Тогда я одолжу немного у вашего босса, — сказал он, вытряхивая несколько монет и купюр.

Томас Бук сидел на заднем сиденье министерского автомобиля и слушал Плоуга, который зачитывал куски передовицы одной из утренних газет. Статья была убийственной. На Бука обрушились с жесткой критикой за неадекватное поведение на пресс-конференции.

— Эрлинг Краббе открыто заявляет, что не желает больше иметь с вами дел, — добавил Плоуг. — Кое-кто из правительства согласен с ним.

— А что говорит Грю-Эриксен на публике?

— Что он ждет объяснений.

— Как будто мы не ждем, — пробурчал себе под нос Бук, глядя на пробегающие за окном пригороды.

Он попросил Карину о встрече у нее в доме. Плоугу идея не понравилась. Теперь Карина Йоргенсен превратилась лишь в папку для отдела кадров и больше не являлась личным секретарем министра.

— Я поговорил кое с кем в Министерстве обороны, — сообщил Плоуг. — Им ничего не известно о связи Монберга с тем афганским делом.

В голосе его первого заместителя звучали нотки, которые Бук уже научился узнавать. Плоуг явно что-то недоговаривал.

— Ну?

— Я ошибался насчет Монберга. Оказалось, он не всегда был честен со мной. Эта интрижка с Кариной…

— Мне нужно с ней повидаться, не начинайте снова.

— Прошу вас, не говорите ничего, что усложнило бы процедуру увольнения. — Они затормозили перед современным многоквартирным домом на тихой улице. — И наверное, лучше, если вы пойдете один. Будет неприлично, если я окажусь…

— Замешан? — подсказал Бук.

— Нам не следует обсуждать дисциплинарный вопрос в личном порядке.

— Ради бога, Плоуг. Девушка всего лишь переспала со своим боссом.

— С министром королевы!

— С министром королевы, — повторил Бук с иронией в голосе. — И какая разница?

— Мы не знаем, что между ними было…

— По-моему, вы просто не хотите слышать о сексуальной жизни Монберга.

Плоуг энергично закивал:

— Если быть предельно честным, не хотел бы.

Казалось, дом тянется бесконечно. Он искал нужный номер.

Наконец нашел. Квартира была на первом этаже. Дверь открыла Карина, улыбнулась, провела Бука в яркую, залитую солнцем комнату. У стены стоял контрабас, на столе — открытый ноутбук. Повсюду валялись газеты вперемешку с игрушками, папки с бумагами и недоеденное яблоко на полу.

Симпатичная квартира, подумал Бук. В ней чувствовалось тепло семейной жизни, а он так по ней соскучился.

Карина попросила его подождать минутку, а сама ушла в другую комнату. Он тронул струну на контрабасе, прислушался к звучной ноте. Затем обратил взгляд на газеты. Разворот одной из них почти полностью занимало его собственное несчастное лицо под заголовком: «Паралич в фолькетинге».

Карина вернулась с ребенком на руках — очаровательной девочкой лет трех. Она посадила дочку на диван и попросила почитать книжку.

— Я только помогу няне перенести кое-какие вещи, — сказала Карина. — Лотта, я сейчас… — окликнула она молодую темноволосую девушку с книгами в руках, мелькнувшую за открытой дверью.

Затем они обе исчезли. Бук встал перед маленькой девочкой, поклонился и произнес очень серьезно:

— Меня зовут Томас Бук. Доброе утро, мадам.

Она хихикнула и тоже поклонилась:

— Меня зовут Мерле Йоргенсен.

— Мерле? Это мое любимое имя.

— Мама сказала, что ты смешной.

— Мерле! — воскликнула Карина, входя в комнату.

— Не переживайте, — успокоил ее Бук. — Я смешной. И мне нравится все смешное. Без этого жизнь была бы трудной.

Пришла няня Лотта и взяла малышку за руку. Пора было отправляться в детский сад. Карина проводила их до двери и вернулась в комнату.

— Если вы пришли по поводу моего увольнения… — сказала она. — Я сделаю все, как велит министерство. Никаких проблем со мной не будет. Мне придется объясняться с полицией?

— Я не знал, что у вас есть дочь.

Она увидела газеты на столе и сложила их стопкой, спрятав неприятный Буку снимок.

— Я не сказала об этом, когда устраивалась на работу. Извините, мне придется скоро бежать на почту.

Она ходила по комнате, собирая счета и письма. Бук подошел к контрабасу и снова зацепил пальцем струну.

— Значит, ее отец музыкант?

— Нет. Это мой инструмент. Пожалуйста, не надо его… Хотите кофе?

— Вы больше не должны делать мне кофе.

— Да мне и не приходилось. Отец Мерле юрист. Только нам он предпочел большие деньги — уехал в Дубай.

— Карина, я не хочу, чтобы вы увольнялись, — без обиняков заявил Бук. — Для этого нет никаких причин. Я бы очень хотел снова видеть вас в министерстве, пожалуйста.

Она казалась удивленной.

— Я говорю это исключительно из корыстных соображений, — добавил он. — Вы хорошо выполняете свою работу, в отличие от меня.

— А с Плоугом вы посоветовались? Я же обманула его. И вас.

— Плоуг не считает, что вы совершили что-то предосудительное.

Она посмотрела на него красноречиво: «Ну конечно…»

— Карстен и сам был бы не прочь, — добавил Бук.

Она не улыбнулась.

— Умоляю, Карина. Мне нужна ваша помощь.

— Нет.

— Я должен выяснить, каким образом Монберг оказался вовлеченным в это дело. Вы не догадываетесь, почему он скрывал свои встречи с Анной Драгсхольм?

— Я бы вам давно рассказала!

— Тогда к чему вся эта секретность?

Она покачала головой и подняла руку, в которой была зажата пачка бумаг. Пора закругляться.

— Почему он пытался покончить с собой?

Вот тогда Карина забыла обо всем.

— Что?

— Я узнал об этом вчера вечером. Вот и еще один секрет, который он хотел сохранить. Никакого сердечного приступа у него не было, он принял большую дозу снотворного. Может, его мучила совесть?

Она медленно опустилась на диван, все еще потрясенная.

— Не знаю, что и сказать. Монберг пытался покончить с собой? Но почему?

Карина была так расстроена, что Бук пожалел о своих словах.

— Не представляю, — сказал он. — Пожалуйста, не уходите…

— У меня остались кое-какие вещи в офисе, мне надо будет зайти за ними.

— Обязательно загляните ко мне.

Зазвонил мобильник Бука. На этот раз тревога в голосе Плоуга чувствовалась даже больше, чем обычно.

— Министр обороны созывает совещание.

— Какая повестка?

— Не говорят. Сегодня после обеда.

— Передайте Россингу, что у меня нет времени на загадки, — сказал Бук и нажал кнопку отбоя.

— Это правда, что в живых остался всего один боец из того отряда? — спросила Карина, провожая его к двери.

— Да. Только мы не знаем, где он. И… — Второй вопрос казался еще более сложным. — И почему он в бегах.

— Вы узнаете это, Томас. Что бы ни говорили другие. У вас все получится.

— Так мы договорились? Вы зайдете ко мне, когда будете в офисе? — еще раз повторил свою просьбу Бук и вышел на улицу ждать машину.

Она была припаркована в другом конце улицы. Как догадался Бук, Карстен Плоуг не испытывал желания встречаться с бывшей коллегой даже на секунду.

Склад боеприпасов в Рювангене: деревянные ящики с армейскими штампами на боках, пластмассовые контейнеры на полках от пола до потолка, все подписано и пронумеровано. У входа их встретили полковник Ярнвиг и Саид Биляль, оба в форме защитного цвета.

Биляль держал в руках свой паспорт и справку о прививках.

— Наверное, вам уже не терпится отправиться в путь?

Лунд предприняла отчаянную попытку завести светский разговор, когда возникла заминка с оформлением пропусков. Однако неулыбчивый молодой офицер, которому не было еще и тридцати, казалось, нес службу даже во сне.

— Я солдат. Делаю, что приказано. И я поеду не раньше чем через месяц, у меня здесь еще административная работа.

Лунд подумала о своем сыне. Марк тоже объявил ей, что пойдет в армию, когда придет время. Так он собирался заработать на обучение в университете. О своем решении он говорил так, словно солдат — это всего лишь профессия, такая же как бухгалтер, юрист или врач…

Торстен Ярнвиг был военным до мозга костей. Она не могла представить его никем другим. Но Биляль так молод, он еще не сформировался, не сложился как личность, он мог бы быть кем угодно.

Мир изменился. В ее детстве война казалась или чем-то экстраординарным, или очень далеким отголоском прошлого, которое никогда не вернется и осталось лишь в памяти у родителей, у бабушек и дедушек как воспоминание о нацистах в тяжелых сапогах, марширующих по улицам Копенгагена перед толпами мятежных датчан.

Теперь война стала вездесущей и нескончаемой. Потоком кровавых кадров она льется с телевизионных экранов двадцать четыре часа в сутки. Ребенок, придя из школы, спокойно листает какую-нибудь брошюру по профориентации, напичканную оружием, самолетами и боевыми кораблями, и никого это не смущает. Военные конфликты вросли в ткань повседневной жизни, что было просто немыслимо еще два десятилетия назад. То есть поведение Биляля вполне закономерно, это ее дискомфорт не вписывается в современность.

— Мюг Поульсен работал здесь, — говорил Ярнвиг, пока они шли по длинному коридору к просторному помещению в глубине здания. — У него был ключ. Вероятно, у него был доступ и к какому-нибудь мастер-коду. Чтобы попасть внутрь, нужно и то и другое.

— Вероятно? — переспросила Лунд.

— Код не был присвоен кому-то лично, — сухо сказал полковник. — Большего я вам сказать не могу.

Лунд наморщила лоб:

— Вы не аннулируете коды, когда кто-то умирает? Разве это не самая первая мера…

Ярнвигу не нравились эти вопросы.

— Я же вам сказал. Коды генерирует система, никто не мог представить, что случится такое.

— Системы безопасности создаются как раз для таких ситуаций, которые никто не может представить. — Странге пристально смотрел на полковника. — В этом вопросе вы крайне небрежны. Когда я заезжал за копией отчета военного прокурора, я не заметил в этой зоне ни одного охранника.

— Не знал, что вы эксперт в военной безопасности.

Странге не сдавал позиции:

— Я служил в армии. И я знаю, что такое небрежность.

Биляль стоял чуть позади и с интересом наблюдал за своим командиром.

— Мы готовимся к трудной миссии за рубежом, — процедил Ярнвиг, чудом умудряясь сохранять хладнокровие. — Склад охраняется электронной системой. Только семь человек знают коды доступа.

— Один из них мертв, а другой убийца, — вставила Лунд. — Хотя существует вероятность, что он проник сюда без кода. В котором часу произошла кража?

Биляль сверился с текстом документа, который был у него в руках:

— Система зафиксировала, что внешний замок был отключен в ноль часов тридцать девять минут, то есть сразу после полуночи. Затем, для выхода, еще раз в один час четыре минуты.

Ярнвиг привел их в основное хранилище. В огромном, похожем на ангар помещении было полно оперативников в форме, они молча разбирали ящики, коробки и стеллажи. Вдоль одной стены были сложены стволы орудий, ожидая установки на место; в углу стоял приподнятый на домкратах армейский внедорожник.

Часть хранилища была отгорожена решетками. Сейчас она была открыта, внутри работали полицейские. Полковник направился прямо туда. На бетонном полу, обведенный черным маркером, лежал сорванный навесной замок.

— Боеприпасы и взрывчатка были в ведении Поульсена, — сказал он, когда они вошли в отгороженную часть. Последним шел Биляль. — Ключ нужен был именно для этого замка.

— Найти это место невозможно, имея только ключ и код, — заметила Лунд. — Этот человек должен был отлично…

— Мы составили список гражданских лиц, которые хорошо знают территорию части, — прервал ее Ярнвиг. — Он приближается к нескольким сотням. Подрядчики, родственники…

Лунд прошлась перед полками, разглядывая зеленые металлические ящики с загадочными штампами. Ее по-прежнему волновал код.

— Если это сгенерированный код, — рассуждала она, — то его мог знать любой гражданский техник. Это так? Или кто-то из другой воинской части? А может, из штаба армии?

— Нам неизвестно, где генерируется код, — хмуро сказал Ярнвиг. — Я уже устал это повторять. Лисбет Томсен была хорошим бойцом. Как она погибла?

— Кто-то расставил мины-ловушки в ее доме. Одна из них сработала. — Лунд внимательно следила за его лицом. — Мы получили химический анализ взрывчатки, которая ее убила. Она с вашего склада.

Полковник еще больше насупился.

— Мы оказываем все возможное содействие…

— А вдруг вы ничего не замечали, потому что он один из вас? — высказал предположение Странге.

— В ограждении нашли пролом! Если бы кражу совершил кто-то из своих, зачем ему делать это?

Странге оглядывал хранилище.

— Отвлекающий маневр? — предположил он. — Тот, кто вынес взрывчатку, хорошо здесь ориентировался, знал, что и где искать.

Ярнвиг не нашелся что ответить.

— Мне нужны фамилии всех офицеров и солдат, которые имели право доступа в основные помещения склада, — сказала Лунд.

— Три капрала, два офицера, Поульсен…

— Поульсен убит! А вы?

— Конечно, у меня тоже есть доступ. Я командир части. Сколько еще вы будете тратить наше время…

— Тратить ваше время?

Брикс просил не делать ошибок. Но Брикса здесь не было, а если бы и был, то поведение этого надменного человека возмутило бы его точно так же, как ее.

— Думаю, нам придется продолжить разговор в управлении, полковник, — сказала она.

— Почему?

— Потому что допросы мы проводим там.

Ярнвиг обернулся на своих людей, на свои боеприпасы. Это его крепость, подумала Лунд. Его маленькое государство. Вот почему она хотела увидеть его там, где он не чувствовал бы себя таким уверенным и защищенным.

— У меня нет времени.

Странге подошел и встал рядом с ним.

— Вы можете поехать с нами добровольно. Или мы арестуем вас.

— Это воинская часть…

— Это Дания, — перебила его Лунд. — Будьте так любезны, пройдите к машине.

Бойцы части вытягивались по стойке смирно, когда мимо них в бессильной ярости шагал Ярнвиг со склада мимо казарм к черному полицейскому «форду».

Когда Бук и Плоуг прибыли в Министерство юстиции, на входе их уже ждал отчет службы безопасности.

— Кёниг пишет, что изучение исламистских групп еще не завершено, — сказал Плоуг, проглядывая отчет на пути в кабинет Бука. — Он считает, что убийства совершены в отместку за некое военное преступление, которое, по мнению фундаменталистов, имело место в Гильменде два года назад.

— Да-да, это все мне известно, — нетерпеливо кивал Бук. — Но есть ли хоть один факт в доказательство этой теории?

Плоуг передал ему тонюсенький отчет.

— Тут ничего нет. Придется вам спросить об этом Кёнига лично. И также тут нет ничего, что связывало бы Монберга с Анной Драгсхольм.

Чиновник кашлянул в кулак — верный признак того, что он готовился сказать что-то неприятное.

— Кёниг жалуется на недостаток содействия со стороны полиции, — произнес он.

Они уже поднялись по ступеням и были в двух дверях от кабинета министра.

— По-моему, это уже чересчур! Служба безопасности сама две недели скрывала от полиции важную информацию.

— Если не возражаете, я займусь этим. И еще: я объявил о вакансии на место вашего личного секретаря. У меня есть на примете две подходящие кандидатуры…

— Я не хочу нового секретаря, — сказал Бук, надеясь, что это не прозвучало капризно. — Я хочу, чтобы Карина…

Он замолчал. Перед его дверью стоял Флемминг Россинг в длинном плаще; министр обороны заметно нервничал.

— У вас найдется минутка? — спросил Россинг. — Я специально пришел сюда.

— Сейчас не лучшее время для разговоров, Россинг. Давайте поговорим позже. Я попрошу секретаря…

Россинг улыбнулся. Чуть загнутый, похожий на клюв нос, алчный взгляд — Буку он всегда напоминал хищную птицу, высматривающую добычу.

— У вас нет секретаря. Слухами земля полнится.

— Две минуты, не больше.

Но Флемминг Россинг уже не слушал его, он прошел в кабинет и встал у окна, из которого виднелись сплетенные драконы.

— Премьер-министр вкратце ввел меня в курс дела, — произнес Россинг. — Нам надо поговорить.

Бук сел на диван, а Россинг стал прохаживаться вдоль окна. Карстен Плоуг, по своему обыкновению, беззвучно исчез.

— Мне известно, что Монберг — ваш друг, — начал Бук. — И вам может быть неприятно то, что вылезает наружу в ходе расследования. Сожалею, но мы должны докопаться до правды.

— Я помню то время, когда меня впервые назначили министром, — произнес Россинг, поглядывая с улыбкой на портреты над столом. — Вы нервничаете. Хотите всем понравиться. Особенно премьер-министру. Это все равно что вернуться в школу и снова пробиваться в отличники.

— Я никогда не был отличником. Нельзя ли ближе к делу, я действительно очень занят.

Россинг подвинул к себе стул.

— Между Монбергом и тем старым военным делом нет никакой таинственной связи. Я знаю это.

— Что ж, раз так…

— Постарайтесь понять одну вещь. Фроде испытывал огромный стресс уже давно. Затяжные переговоры по антитеррористическому законопроекту, неурядицы дома. Вы позволите?

Не дожидаясь ответа, Россинг налил себе стакан воды.

— К женщинам его всегда влекло. — Россинг кивнул в сторону комнаты напротив. — Пустой стол за вашей дверью — тому доказательство. И вот в таких обстоятельствах к нему обратилась Анна Драгсхольм. Знакомы они были уже много лет.

Бук с сомнением взглянул на тонкую папку, полученную от службы безопасности, и положил ее на стол.

— В отчете Кёнига об этом ни слова.

— Фроде читал лекции в университете, где училась Драгсхольм. У них завязался роман. Он был уже женат, росли дети, поэтому он вскоре порвал с ней.

Министр обороны глотнул воды и задумчиво подвигал бровями, прикидывая, как далеко он может зайти в своих откровениях.

— Не думаю, что после того Фроде общался с ней. Он иногда рассказывал мне о своих… увлечениях. — Орлиное лицо Россинга стало жестче, чем обычно. — Я терпеть не мог этих рассказов. Он делал вид, будто это признания, но на самом деле ему просто хотелось похвастаться. А потом объявилась Драгсхольм с просьбой о помощи. Он встретился с ней… — Россинг горько усмехнулся. — По старой памяти.

— Ну и что вы этим хотите сказать? — спросил Бук.

Голубые глаза Россинга вспыхнули сердито.

— Монбергу плевать было на то судебное разбирательство. Он просто хотел снова затащить ее в постель. Вот и все. Когда ее убили, он впал в отчаяние. Никогда раньше не видел его в таком состоянии. Через несколько дней он не выдержал и…

Бук ждал, сложив руки на объемном животе.

— За пару дней до этого мы обедали с ним вместе. Он мог говорить только об одном: о том, что вся его жизнь была чередой ошибок. Что все, достигнутое здесь… — Он обвел рукой кабинет. — Все это бессмысленно. Я торопился, не хотел выслушивать подробности еще одной любовной связи, и потом…

— То есть вы хотите сказать, что это просто мелкий скандал на сексуальной почве? И что лучше поскорее обо всем забыть?

Он впился глазами в Бука:

— Этого я не говорил. Я знаю, что рано или поздно все станет известно, но считаю, что сейчас нам это нужно меньше всего. Пострадает он, пострадает правительство, а эта ведьма Биргитта Аггер получит очень хорошие козыри.

— Четыре человека убиты, а вы просите…

— Я ничего не прошу. Вы министр юстиции, решение принимать вам. Но Монберг не имеет к этому делу никакого отношения. Втяните его сюда — и мы искупаемся в грязи с головы до ног, а результата не получим. Подумайте, прежде чем действовать, Томас. Пожалуйста.

Он допил воду, поставил стакан на стол. Заметив отчет службы безопасности, перелистал его, положил обратно.

— Жаль, что вы не рассказали мне всего раньше, — сказал Бук.

— И как бы это вам помогло?

— Я был бы лучше подготовлен.

— Сомневаюсь. Не забывайте, что мы министры. Мы не должны знать всё, это и невозможно, наша задача — принимать решения. Правильные, если получится, хотя мало кто потом помнит их. — Он пошел к двери, по дороге похлопав Бука по плечу. — Долго помнят только неудачи.

В комнате для допросов Ярнвиг как-то сразу потерял весь свой внушительный вид. Лунд стояла у окна, наблюдая за полковником, который сидел за столом, и чувствовала произошедшую в нем перемену. В Ярнвиге появилась тревога, которую она никогда не замечала в этом уверенном человеке за стенами воинской части.

— Вчера вы утверждали, что в той деревне не пострадал ни один мирный житель.

— Это правда, — согласился он.

— Я говорила с Томсен перед тем, как она сбежала вместе с Рабеном. Она рассказала мне другую историю.

— Нет, эту сказку мы слышали. Военный прокурор лично все проверял. Совершенно точно доказано, что эти слухи вымышлены.

Странге в расслабленной позе устроился на небольшом черном диванчике и оттуда смотрел на Ярнвига; тот, как обычно, держал спину прямо, был собран и подтянут.

— Вы потеряли трех человек из того отряда, — сказал Странге. — Может, вам просто было не до выяснения истины?

— Обвинения с них снял прокурор, а не я.

— Опишите нам, как все происходило. — Лунд села напротив полковника, положила ладони на стол, устремив взгляд больших внимательных глаз на Ярнвига. — Мне интересно. Я ведь лицо гражданское, к тому же женщина. Мне многое непонятно в вашем мире.

— Задайте вопрос, я отвечу, — сказал он с неприязнью в голосе. — Если смогу.

— Когда отряд Рабена привезли обратно на базу, что они вам сказали?

— Вы знаете сами! Они утверждали, будто получили сигнал от другого патруля, попавшего в засаду за пределами нашей зоны, там, где, возможно, территорию контролировали талибы.

— Возможно?

— Возможно, — повторил он. — Это Афганистан. Там нет границ, нет линий фронта. Они сказали, что сигнал поступил из какой-то деревни. Когда они пришли туда, там оказался один офицер, Перк. Его обстреливали, и ему нужна была помощь.

— Что еще?

— Еще они говорили, что Перк укрылся в одном из домов. Вместе с ним они просидели в окружении сорок часов, связь с ними была прервана, они понятия не имели, где находятся. Вертолет, посланный за Томсен, искал их, но безрезультатно.

Ярнвиг отпил кофе из кружки, которую подала ему Лунд.

— Несколько местных потом заявили, будто что-то случилось с семьей, жившей в том доме. Но они просто хотели денег.

— Расскажите поточнее, что они говорили? — спросила Лунд.

— Они сказали, что семью убил датский офицер. Отца, мать и двоих или троих детей, не помню. Никто ни в чем не был уверен. Такие обвинения просто нелепы.

— Вы приезжали в деревню, задавали вопросы?

— Говорю же вам, это Афганистан! Мы сделали все, что смогли. Даже добрались до того дома. Там действительно был взрыв, мы это видели. Но никто не слышал ни о каком сигнале от попавшего в засаду патруля. — Его глаза потемнели. — За исключением Рабена… В районе не было никаких других отрядов. Вообще никаких войсковых подразделений…

— Томсен слышала о ком-то с фамилией Перк, — напомнила Лунд.

Ярнвиг подался вперед и ударил кулаком по столу.

— Нет офицера с такой фамилией! Неужели вы думаете, я его не искал? Рабен — мой зять. Мне он никогда не нравился, но ради дочери я хотел правосудия.

Странге покачал головой:

— Но зачем Рабену лгать? А остальным? Все они рассказали вам одно и то же.

— Та авантюра стоила трех жизней. Рабен всегда был упрям, с трудом подчинялся приказам. Может, он хотел стать героем. А может, пытался переложить вину на другого.

— А как же семья? — спросила Лунд. — В том доме действительно кто-то жил? Вы их нашли? Что они рассказали?

— Нет. Как нам сообщили, они убежали.

— Все?

— Все.

Лунд перелистала блокнот.

— Вы командовали тем контингентом. Проверку проводили вы лично?

— Нет, — ответил Ярнвиг таким тоном, будто это было бы ниже его достоинства. — Меня тогда не было в лагере. Но когда я вернулся, меня детально проинформировали. Было очевидно…

— Стоп! — скомандовал Странге. — Вас в лагере не было?

— Именно это я и сказал. Я был на совещании Совета безопасности в Кабуле. Мой заместитель держал меня в курсе.

— Имя? — тут же спросила Лунд.

— Капитан Согард. Теперь он, разумеется, майор. Я вернулся через два дня после того, как Рабена и его людей привезли из деревни. Согард предоставил мне полный отчет, и я…

— Спасибо, на сегодня мы закончили, — остановила она полковника.

— Что?

— Это все. — Лунд кивком указала на дверь. — Вы можете идти.

Выходя из комнаты, Ярнвиг столкнулся на пороге с Бриксом. Лунд наблюдала за тем, как они расходились в дверях — молча, только обменявшись взглядами.

— Чует мое сердце, Ярнвиг теперь поднимет шум, — заметил Странге. — А ведь нам велели не дразнить гусей.

Когда она смотрела в окно вслед выходящему из здания полковнику, она вдруг поймала себя на той же мысли, что пришла к ней накануне. Люди в военной форме не всегда были редкостью в Управлении полиции. Во времена немецкой оккупации тут обосновались нацисты и управляли штатом датских полицейских, оставшихся на посту. Некоторые датчане переметнулись на другую сторону, допрашивали партизан. Лунд доводилось слышать легенды о привидениях в подвале, в котором немцы и их пособники из местных когда-то избивали и пытали подозреваемых, а затем отправляли их в Минделунден умирать привязанными к столбам на бывшем стрельбище.

Кое-кто из тех «оборотней» тоже нашел свою смерть, их казнили партизанские отряды — прямо на пороге собственных домов, на автобусных остановках по пути на работу…

Война не всегда была чужеземной экзотикой. Для кого-то война — привычная, повседневная вещь, часть жизни вроде плохой погоды или болезни. Лунд просто повезло, что до сих пор ей не приходилось сталкиваться с этим мрачным явлением, схоронившимся в тени.

— Где Согард? — спросила она.

— Я оставил ему уже четыре сообщения. Он так и не перезвонил.

— Вот как? — заинтересовалась Лунд.

Как только Россинг ушел, Бук дал Карстену Плоугу задание проверить прошлое Монберга, а сам надел теплое зимнее пальто и покинул Слотсхольмен ради горячей сосиски в кафе на площади. Стоило пересечь мост, и он оказался среди нормальной городской жизни. Здесь люди занимались своими делами, не подозревая о лихорадочной деятельности в серых зданиях на другом берегу канала. На протяжении долгих веков Данией правили с этого маленького острова, с тех самых пор, как воин-архиепископ Абсалон возвел на нем свой замок. В свободное время, в бытность свою депутатом парламента, Бук посетил руины замка, сохранившиеся под дворцом Кристиансборг. Уже почти целое тысячелетие Слотсхольмен был магнитом для власти, а за властью, не сомневался Бук, всегда следуют слухи, скандалы и интриги.

Когда он вернулся, ничего нового его не ждало.

— По-моему, он рассказал правду, — сказал Плоуг. — Монберг действительно преподавал в университете, когда там училась Драгсхольм. У них мог быть роман. После университета она какое-то время работала за рубежом, а потом получила место в армии.

— Так мы точно знаем, что у них был роман?

Чиновник пожал плечами:

— Спальни мы не прослушиваем, насколько мне известно. А если и прослушиваем, то не спальни министров. Надеюсь, вы не были резки с Флеммингом Россингом, он не из тех, кому можно перечить.

В кабинет зашла Карина с дочкой на руках. По случаю холодной погоды девочка была в белом шерстяном пальто и очаровательной шапочке. Бук поклонился и произнес торжественно:

— Мерле Йоргенсен, добро пожаловать. Томас Бук и его драконы приветствуют вас.

Она хихикнула и спросила:

— Какие драконы?

Бук показал ей башню старой биржи за окном.

— Они ненастоящие, — объявила девочка звонким голосом, готовая отстаивать свою правоту.

— А кто знает, что настоящее, а что нет? — спросил Бук.

— Взрослые знают…

— Ну, если только взрослые… Ты меня извини, нужно позвонить. — Он взглянул на Карину. — Мы сможем поговорить до вашего ухода?

Потом набрал номер Россинга.

— Если вы снова собираетесь спорить… — сухо заговорил министр обороны, когда Бук до него дозвонился.

— Нет-нет, никаких споров. Я обдумал ваши слова. Вы правы: я еще не вполне освоился на новом посту. Простите мою узколобость.

Россинг промолчал.

— Теперь я понимаю, — продолжал Бук, — что надо смотреть на ситуацию в целом. Я буду рекомендовать премьер-министру не будить спящих собак. Расследование убийств пойдет своим ходом, но вовлекать туда Монберга нет никакой нужды.

— Рад, что мы наконец нашли общий язык. Вы хороший человек и будете прекрасным министром. Право же, нам стоит почаще общаться.

Из своей комнаты выглянул Плоуг и замахал Буку рукой.

— Что скажете об ужине? — продолжал Россинг. — Я знаю отличный французский ресторан. Может, сегодня же вечером и посидим?

— Спасибо, но сегодня я не смогу, — солгал Бук.

— Только не говорите, что у вас на ужин эти ужасные хотдоги!

— Как-нибудь в другой раз. Обещаю.

Плоуг продолжал отчаянно жестикулировать, поэтому Бук распрощался с Россингом и вернулся в кабинет. Карина сидела в кресле, ее дочка возле окна улыбалась драконам и что-то шептала.

— Монберг связан с тем афганским делом, Томас, — сказала Карина с виноватым видом. — Драгсхольм обратилась к нему с жалобой на процедурные ошибки военной прокуратуры.

Плоуг слушал, стоя у двери. Карина достала из сумки какие-то документы.

— Расследование проигнорировало показания, данные бойцами. Монберг знал, что это дело…

— Карина, — вмешался Плоуг, — все это мы знаем. Если вы пришли в надежде вернуть место…

— Давайте хотя бы дослушаем ее, — остановил его Бук.

— Сначала я ничего не могла найти, — сказала она, указывая на документы. — А потом вошла в систему и сверила фамилии бойцов отряда с файлами архива.

— У вас больше нет доступа к компьютерам министерства! — возмутился Плоуг.

Бук взглядом заставил его замолчать.

— Расследование проводило Министерство обороны, — продолжила она. — Но Монберг присутствовал на одной встрече, которая касалась… — Она нашла нужное место на листе. — Касалась Йенса Петера Рабена. В то время он уже сидел в Херстедвестере.

— Это тот солдат, который бежал? — удивленно спросил Плоуг.

— Да, тот самый, — подтвердила Карина. — Протокола встречи не сохранилось. Если бы не одна строчка в ежедневнике Монберга, я бы даже не знала, что речь шла о Рабене.

— Карина, — начал Бук, — все это очень интересно…

— Встречу инициировал министр обороны. Я помню его звонок. Он был очень настойчив. — Она нахмурилась, припоминая. — А вот Монберг совсем не испытывал желания там присутствовать.

Бук задумчиво тер подбородок.

— Россинг заверял меня, что между Анной и Монбергом не было ничего, кроме старой интрижки. Чуть ли не клялся в этом.

— Значит, он лгал.

Плоуг неодобрительно поджал губы.

— Он лгал! — повторила она с нажимом. — А как еще можно объяснить его поведение?

Двое мужчин молча посмотрели на нее.

— Как еще?

— Вы только что сказали Россингу, что больше не будете заниматься этим вопросом, — напомнил Плоуг министру. — Будет неприлично, если вы не сдержите слова.

— Неприлично? — взревел Томас Бук. — Да я просто тянул время, остолоп вы эдакий!

Тихий чиновник сжался от его крика. Дочка Карины больше не улыбалась драконам, а испуганно смотрела на взрослых.

— Извините, — произнес Бук тише. — Извините, пожалуйста, не знаю, что на меня нашло.

После допроса Луизу Рабен отвезли домой на полицейской машине. Это не было любезностью, вместе с ней приехали двое оперативников, чтобы провести обыск ее комнат в доме Ярнвига. Полицейские заглядывали куда хотели и брали что хотели. Она сидела за кухонным столом. Наконец они добрались и до кухни. Один стал проверять ящики шкафов, второй занимался ее сумочкой и записной книжкой. Добродушный лысый крепыш лет сорока, он был дотошен и никуда не торопился.

— Это ваша записная книжка? — спросил он, доставая ее из сумки.

— Да. Там нет ничего интересного.

Тем не менее он уложил ее в свою коробку.

В кухню вошел Йонас и встал у стола с насупленными бровями.

Луиза Рабен заставила себя улыбнуться. Таков материнский долг: будь веселой и бодрой. Всегда.

— Привет, солнышко!

Она провела рукой по его темным волосам. Он не улыбался.

— Ты хорошо провел день?

Высокий коп с записной книжкой подмигнул мальчику. Йонас посмотрел на него, затем перевел хмурый взгляд на его коллегу.

— Дяди помогают мамочке прибраться, — сказала Луиза. — Они уже почти закончили, сейчас пойдут домой.

— Распишитесь вот здесь, — сказал коп и протянул ей заполненную форму.

Пока она пыталась пробежать глазами документ, мужчина нагнулся и протянул руку к рюкзачку, висящему на спине Йонаса.

— Отличный рюкзак, — сказал он. — Это тебе папа подарил?

— Нет! — резко произнесла Луиза, едва сдерживаясь, чтобы не разреветься.

Второй полицейский забрал со стола ее компьютер и стал засовывать его в прозрачный пакет.

— Почему они забирают наш компьютер? — заныл Йонас. — Я не хочу, чтобы они забирали компьютер.

— Все хорошо, милый. — Она притянула его к себе. — Они просто возьмут его ненадолго. А мы скоро купим тебе игровую приставку, хорошо?

Вскоре они и вправду ушли. Она приготовила сыну поесть. Он почти не разговаривал, как ни пыталась она его растормошить. Луиза всегда думала, что семьи распадаются под аккомпанемент криков, ссор и взаимных обвинений. Но нет. Это происходит вот так, в молчании и непролитых слезах.

Йонас поковырял вилкой в тарелке и через несколько минут встал из-за стола, ушел в комнату, включил там телевизор.

Из-под вытяжки послышалась телефонная трель. Луиза выглянула в коридор, проверяя, что рядом никого нет. Ее мобильный забрала полиция. Подозревая, что так и случится, она заранее переставила сим-карту в другой аппарат и спрятала его за вытяжкой. Всего они не получат.

— Алло. Это Луиза.

— Это я, — услышала она голос отца. — Зайди ко мне прямо сейчас.

В кабинете Ярнвига сидел священник Гуннар Торпе, он был очень бледен. Луиза видела этого человека всего несколько раз, и всегда от этих встреч у нее оставался неприятный осадок. Она никак не могла понять, кто он: духовное лицо или солдат? Торпе был холостяком, к своей миссии в армии он относился со всей страстью, даже с жадностью. Когда они ехали на войну, он был с ними. А когда контракт заканчивался, он, казалось, даже обижался, что они возвращаются к своим семьям. Ревновал? Да, наверное, в этом дело, думала Луиза, глядя в его бегающие, сердитые глаза.

— Йенс болен, — сказал Торпе, поднимаясь на ноги. — Тяжело болен.

Она не села на предложенный им стул, осталась стоять со сложенными на груди руками, глядя на священника. Ее отец внимательно наблюдал за ними.

Армия всегда нуждалась в таких людях, как Торпе. Они точно знают, что правильно, а что нет.

— Мы должны помочь ему, — продолжал Торпе хорошо поставленным голосом. — Нужно остановить его, прежде чем он совершит что-нибудь непоправимое.

— Вы навещали его в тюрьме? — спросила она не слишком любезно.

Священник не ответил, и она знала, что сказать ему нечего: в Херстедвестере он никогда не был, Йенс говорил ей об этом.

— А я навещала, — продолжала она. — Каждую неделю. И я видела, что он выздоравливает, что с каждым днем ему становится лучше. Но его все равно не выпустили.

— Сейчас ему нужна помощь, — вступил в разговор ее отец. — Позвони ему. Скажи, что желаешь его видеть. А полиция сделает остальное.

— Ты хочешь, чтобы я предала его? — закричала она. — Отправила обратно в тюрьму?

— У него с головой не все в порядке, — настаивал Торпе. — То, что он говорит… просто бред какой-то.

— Мюг мертв, — сказала Луиза. — Грюнер тоже. Теперь Лисбет Томсен. И еще та женщина-адвокат. Это тоже бред?

— Он последний, кто остался в живых, Луиза…

У священника были руки солдата. Сейчас они были сложены у груди, словно в молитве.

— Я пыталась позвонить ему, — призналась Луиза. — Он не отвечает.

— Попробуй еще раз, — потребовал Ярнвиг. — Звони, пока не дозвонишься.

Она вышла от отца и, стоя в коридоре, смотрела, как серьезные мужчины в полном боевом снаряжении выносят со склада оружие, боеприпасы, амуницию. Впереди новый поход.

— Где ты, Йенс? — прошептала она. И добавила так тихо, что сама едва услышала себя: — Где я?

Квартал в Вестербро, рядом с которым стояла церковь Торпе, пользовался дурной репутацией. Секс-шопы, полулегальные бордели, наркоманские притоны, уличные проститутки.

В таком месте не составляло труда найти то, что было нужно Рабену. Две короткие беседы с какими-то типами недалеко от мясокомбината, телефонный звонок, кивок, адрес.

Это оказался большой ангар в районе моста Дюббёльсбро. Внутренние стены подпирались строительными лесами, воняло канализацией. У дальнего окна стоял ржавый зеленый фургон «фольксваген».

У детины в кожаной куртке было лицо боксера: покрытое шрамами и уродливое. Крепкое сложение говорило об увлечении бодибилдингом и пищевыми добавками. Рабен оценил все это. Одни люди учатся драться в тюрьме. Другие находят учителей получше.

Громила открыл заднюю дверь и скатал в рулон старый ковер. Рабен увидел небольшой арсенал: мелкокалиберные пистолеты, служебные револьверы, автоматы. Почти все оружие, несмотря на опасный вид, было поддельным и совершенно бесполезным для него. Должно быть, молчание Рабена было достаточно красноречивым. Парень смел в сторону дешевое барахло и вытащил черный «нойхаузен». Швейцарский самозарядник. Старый, но в отличном состоянии.

— Армейский, — сказал он. — Лучшее, что у меня есть. В Испании запросто получил бы за него четыре штуки евро.

Рабен взял пистолет в руку, подержал. Раньше он пользовался таким.

— Сколько у тебя?

— Шесть сотен, — ответил Рабен.

Человек с лицом боксера тупо уставился на него и пробурчал:

— Шесть сотен? Да с такими деньгами только за игрушечным пугачом ходить!

Обоймы в пистолете не было. Рабен сунул оружие за пояс.

— Ты слышал?

Спецназовская выучка стала его второй натурой. А противники — чем они крупнее, тем легче их свалить.

Рабен резко пнул торговца в голень, а когда тот взвыл, набросился на него, обхватил за ногу и толкнул, лишая равновесия, остальное сделал вес. Верзила с криком рухнул на землю, ударившись коротко остриженным черепом о бетонный пол.

Рабену оставалось только убедиться, что оглушенный противник в отключке. Для полной уверенности он пнул его в голову, потом быстро похлопал по карманам куртки. Обойма была там. Значит, пистолет его личный. Рабен вставил обойму на место и, теперь уже держа окровавленного громилу под прицелом, снова занялся его карманами. Забрал телефон и бумажник. Тысяча крон, не больше. Такие типы не носят с собой много, слишком опасный бизнес.

Бандит на полу уже приходил в себя. Он направил на Рабена тяжелый взгляд, который словно говорил: «Я найду тебя».

— Просто мне очень нужно, — сказал Рабен.

Рука с пистолетом поднялась, торговец побелел от страха. Этого и добивался Рабен.

— Лезь в машину, — приказал он. — Уезжай. Забудь обо мне и обо всем, что было. Не рассказывай никому. И молись, чтобы мы никогда больше не встретились. Иначе…

Дулом пистолета он указал на кабину фургона. Горе-коммерсант с избитым лицом, шатаясь, поднялся на ноги, добрел до открытой двери машины, забрался внутрь и уехал.

Когда Рабен тоже вышел на улицу, зазвонил телефон, который дал ему Торпе.

— Луиза?

— По-моему, отец знает этот номер.

— Это Пастырь ему сказал?

— Они волнуются за тебя, Йенс.

— Полиция в курсе, что ты со мной разговариваешь сейчас?

— Вряд ли. Как ты? Священник говорит, что тебе безопаснее сдаться. Он говорит…

— Я знаю, что делаю. Мне пора.

— Йенс! — выкрикнула она со слезами в голосе. — Ради бога… мы оба…

Он оборвал звонок и убрал телефон в карман, одновременно не забывая следить за тем, что происходит вокруг, среди секс-шопов и злачных местечек Вестербро. На углу тихо переговаривались двое подозрительных мужчин в черном. Мимо них, толкая детскую коляску, прошла молодая красивая женщина. Вдоль стены пристроились проститутки в мини-юбках в ожидании клиентов.

Жизнь шла своим чередом, несмотря ни на что.

Дежурный офицер сказал, что Согард принимает душ после тренировки. Лунд уточнила направление и отправилась прямо туда.

Влажный теплый воздух раздевалки был пропитан потом и дешевой туалетной водой. Она шагала вдоль красных шкафчиков и голых мужчин, которые при виде нее судорожно прикрывались полотенцами. Наконец один из них решился преградить ей путь.

Лунд вытащила полицейское удостоверение, глядя мимо смельчака:

— Я ищу майора Согарда. Кто-нибудь знает, где он?

Никто не ответил ей. Со стороны душевых кабинок доносился смех и шум воды. Лунд пошла туда, остановилась на пороге.

Среди белого кафеля и пара кто-то мылся, кто-то брился перед зеркалом. У всех на шее висели армейские жетоны. Согард еще стоял под душем. Он не проявил намерения прикрыться, как другие, полагая, должно быть, что ему есть чем гордиться.

— Слушаю, — сказал Согард, выходя из-под струи. На его обнаженном теле поблескивал серебряный жетон.

— Мы все утро пытались связаться с вами. Почему вы не ответили на сообщения?

— Сегодня у нас последний день перед отправкой первых групп. Мы все очень заняты.

— Мне нужно спросить у вас о том, что случилось в Афганистане.

Он не двинулся с места.

— Вы прямо здесь хотите говорить? — спросила она.

— Я собирался в сортир. — Он указал рукой на боковую дверь. — Туда вы тоже со мной пойдете?

— Одевайтесь. Или отправитесь в полицейское управление в наручниках.

— У меня распорядок…

— Мне чихать на ваш распорядок, — рявкнула Лунд, чувствуя на себе удивленные взгляды. — Немедленно выходите из душа или будьте готовы провести весь день у нас. Выбор за вами.

Она ждала его перед входом в здание, наблюдая, как солдаты разъезжают взад и вперед на бронированных машинах.

Согард не слишком торопился. Он вышел только через двадцать минут — безукоризненная парадная форма, светлые волосы под черным беретом высушены и тщательно причесаны.

— Вы напрасно тратите мое время, — сказал он, прежде чем она успела открыть рот. — Я знаю не больше, чем полковник Ярнвиг.

— Ну это вряд ли.

Отвечать на вопросы ему крайне не нравилось. Особенно если вопросы задавала она.

— Почему же?

— Ярнвиг был в Кабуле. В лагере вы оставались за старшего. И первые показания солдат должны были слышать именно вы.

Он презрительно рассмеялся:

— Вы, штатские, даже понятия не имеете, что такое армия.

Согард пошел к бронетранспортеру, Лунд направилась за ним.

— Так просветите меня.

— Мне нечего рассказать вам, кроме того, что вы уже знаете.

— Бойцы Рабена упоминали офицера по фамилии Перк.

Услышав это, Согард остановился. Смерил ее взглядом.

— Да, — согласился он. — Упоминали. Они были под обстрелом, трое их товарищей погибли. Рабен и Грюнер были так тяжело ранены, что мы опасались за их жизнь. Они много что болтали…

— Но Перк?

— Там не было никаких офицеров. Никто не звал на помощь. И никого с фамилией Перк. — Он махнул водителю бронетранспортера и, прищурившись, посмотрел на нее. — Рабен обязан был доложить в лагерь о своих действиях, получить разрешение. Он нарушил устав. И не в первый раз…

— Он ведь вам не нравится?

Согард на мгновение замялся.

— Он был хорошим солдатом. Вероятно, с его характером повышение в звании было ошибкой.

— Почему вы уверены, что не они убили ту афганскую семью?

— Потому что я там был. Это я руководил операцией по выводу группы Рабена из окружения.

Майор явно не желал вдаваться в подробности.

— То есть вы были первым, кто вошел в ту деревню? — спросила Лунд.

— Одним из первых с нашей стороны, — уточнил он.

— И вы не увидели там ничего существенного?

— Смотря что вы подразумеваете под этим словом. Мы увидели там трех мертвых бойцов, а все выжившие были ранены или контужены. Это считается существенным?

— А местные?..

— Местных там не было, ни мертвых, ни живых. В селе шесть или семь домов, все были пусты. В одном следы какого-то взрыва. Афганцы уходят, когда возникают проблемы, и обычно уже не возвращаются.

Согарда окликнули с другой стороны дороги.

— А через несколько месяцев вам прикололи очередную медаль и сделали майором?

Этот вопрос окончательно разозлил его.

— Я правильно понимаю: вас наградили за ту операцию?

— Разве мы не спасли их? Тех, кто остался в живых?

Перед Согардом затормозил открытый джип, и он взобрался на сиденье.

— Если бы в той деревне что-то произошло, ответственность легла бы на вас?

— Если бы что-то произошло — да. Но там ничего не было. Война — грязное дело. Мы погибаем, противники погибают. Те, кто оказывается посередине, тоже погибают. Мы идем в бой, чтобы убивать — и чтобы не пришлось убивать вам. Все, больше не о чем говорить.

— Есть, Согард. О четырех убийствах.

— Это ваше дело, — проговорил он, кивнул водителю коротко, и автомобиль сорвался с места.

Лунд стояла на дороге и смотрела вслед майору. За ее спиной загудели: транспортная колонна должна была следовать за джипом. Но Лунд это никак не касалось. Она достала из кармана телефон и стала набирать номер Странге.

— Проверьте алиби Согарда. Где он был? Кто его видел? Чем он вообще занимался в тот период, когда были совершены убийства?

— Хорошо, — согласился он. — Брикс получил сводку из штаба армии. Данные обо всех офицерах, которые служили за рубежом, за последние десять лет. Перк там не значится.

— Должен быть!

— Позвольте мне договорить. Несколько бойцов проходили подготовку под командованием лейтенанта, которого они прозвали Перк.

— Дальше!

— Его настоящее имя Пер Кристиан Мёллер. И он был в составе контингента «Эгир».

Какофония гудков за спиной становилась все громче, Лунд едва могла слышать, что говорит Странге. Она медленно сошла с проезжей части и двинулась к своей машине, прижимая телефон к уху.

— Где он сейчас? — спросила она.

— Этим я как раз занимаюсь, — ответил Странге. — Дайте мне еще час.

Поздним вечером они стояли перед домом на престижной зеленой улице во Фредериксборге, западном столичном предместье, недалеко от кладбища, где два дня назад похоронили Анну Драгсхольм. Дверь им открыла мать Пера Кристиана Мёллера, Ханна. Кроме нее, в доме никого не было. Свет она почти нигде не включила, и тем ярче полыхал огонь в камине в гостиной, куда она привела их, попутно рассказывая им об армейской карьере сына и демонстрируя то немногое, что от него осталось.

— Вот это, — указала она на фотографию, где мать, отец и крепкий юный сын стояли втроем на пляже, — любимые солнечные очки Пера Кристиана. Не хотите ли присесть? Муж сейчас в отъезде за границей, но я постараюсь помочь вам, чем смогу.

Ханна была полной женщиной на пятом десятке, немногим старше Лунд. Выглядела она хорошо: длинные ухоженные волосы, модная одежда, молодое, несмотря на морщины, лицо.

— Когда погиб ваш сын? — спросила Лунд.

— В мае. Два с половиной года назад.

— В мае?

— Да. Тринадцатого мая. При взрыве. — Ханна провела рукой по каштановым волосам. — Перепутать я не могла.

Она отошла к стене, чтобы повесить фотографию на место, рядом с портретом улыбающегося сына в форме.

— Надо уходить, — шепнул Странге Лунд. — Этот парень погиб за три месяца до того, как напали на отряд Рабена.

Она, не глядя на него, мотнула головой.

— Я пыталась уговорить его найти себе другое занятие, — сказала Ханна Мёллер, глядя на фотографии. — Он был нашим единственным ребенком, и я не хотела его отпускать. Но что тут поделаешь. Он мечтал только об армии, в ней была вся его жизнь. Ничего другого он не хотел. Только исполнять свой долг, быть хорошим гражданином. — Слабая улыбка. — Потом его произвели в лейтенанты, и с тех пор мы почти не получали от него вестей. Пока нам не позвонили и не рассказали о том, что случилось. Похоронили мы его рядом с церковью на нашей улице. Он пел там в хоре, когда был маленьким. Теперь он снова рядом с нами. Он снова наш.

— Надо оставить ее в покое, — снова зашептал Странге на ухо Лунд.

Она не слушала его, мучительно подбирая нужные слова.

— Надеюсь, хоть это вас утешает, — только и смогла выговорить она.

Ханна Мёллер мужественно улыбалась:

— Вы пришли из-за этих убийств? Та женщина-адвокат — она ведь у нас была. Задавала те же вопросы, что и вы.

— Вы имеете в виду…

— Драгсхольм. Анна Драгсхольм. Да, я знаю, я смотрю новости. Это так… ужасно.

Она подошла к ключам, висящим на крючках возле холодильника.

— Я показывала ей вещи сына. Вы, конечно, тоже захотите взглянуть.

Они проследовали за ней к деревянному сараю за домом. В резком свете трех флуоресцентных трубок на потолке — нагромождение коробок, ящиков, мешков, пакетов.

— Мы храним все его вещи. Я так хочу. — Она раскрыла одну коробку, достала футбольный мяч и пару ботинок — на мальчика лет двенадцати. — Хочу, чтобы все осталось.

Затем она перешла к чемоданам.

— Каждый раз собираемся что-нибудь выкинуть, да потом передумываем. Глупо, конечно, но…

— Что интересовало здесь Драгсхольм? — спросила Лунд.

— Документы о его смерти. На случай, если мы запросим компенсацию. — Улыбка спала с ее лица. — Мне тогда понадобилось отлучиться, ответить на звонок. Когда я вернулась, она копалась в его вещах. Очень бесцеремонно, если вы хотите знать мое мнение…

Лунд взяла в руки школьный портфель, отряхнула с него пыль, заглянула внутрь — пусто.

— Вот как вы сейчас. — Ханна Мёллер была на грани срыва.

— Она объяснила вам свое поведение? — спросил Странге.

— Нет. Зато она задавала много вопросов… очень странных. О похоронах и…

— О похоронах?

— Мне показалось, ее беспокоило то, что мы его не видели.

— Где не видели?

— В гробу. — Она потерянно оглядывалась по сторонам, словно уже жалела, что впустила их сюда и вообще завела этот разговор. — Мы хотели взглянуть на сына в последний раз, но нас отговорили. Он ведь погиб при взрыве…

— Значит, вам не позволили посмотреть на родного сына?

— Да.

— Кто так решил?

— Капитан Согард. И священник тоже не советовал. Они оба были вежливы… но очень настойчивы. По-моему, даже если бы мы умоляли их, они не дали бы нам посмотреть на Пера Кристиана. Как будто… — Она едва не плакала, а Лунд не хотела отвлекаться на слезы и эмоции. — Как будто он принадлежал им, как будто мы не мать с отцом нашему мальчику. Но похороны были очень красивые. Все были так добры к нам. Хотите, я покажу вам фотографию его могилы? Мы каждую неделю носим ему свежие цветы.

— Да, будьте любезны, — попросила Лунд.

Женщина ушла в дом, оставив их в сарае.

— Нет. — Странге помахал пальцем у нее перед носом. — Я на это ни за что не соглашусь. У людей такое горе. Не надо причинять им новых страданий…

— Драгсхольм была здесь! Вы что, оглохли?

— Но он погиб за три месяца до случая с «Эгиром»!

— А Согард клялся, что не знает никакого Перка. Значит, лжет…

— Перк мертв. Он лег в могилу еще до того, как все это началось.

Ульрик Странге был ей симпатичен, но иногда он приводил ее в ярость.

— Когда вы научитесь слушать? — воскликнула она. — Родителям не дали взглянуть на тело сына.

— Потому что его разорвало на куски!

Лунд думала о своем.

— Нам придется получить разрешение на эксгумацию. Надо посмотреть, что в гробу. Этот мерзавец Согард мог и камней туда накидать.

— Вы так шутите, Лунд? — громко сказал Странге. — Это безумие.

— Нужно достать гроб. Если вам это не очевидно, Странге, то я не понимаю, что вы до сих пор делаете в полиции. Ну, смотрите сами…

Лунд умолкла. В пылу спора они не услышали, как вернулась Ханна Мёллер. Оказывается, она уже давно стояла рядом. И конечно, все слышала.

Теперь она казалась гораздо старше, от прежнего радушия не осталось и следа.

— Я хочу, чтобы вы ушли из моего дома, — проговорила она гневно. — Немедленно.

— Мы думаем, что произошла ошибка… — попыталась успокоить ее Лунд.

— Убирайтесь! — крикнула Ханна Мёллер.

Гуннар Торпе был в своем обычном церковном облачении: черная сутана, белый воротник. Служба завершилась, последний прихожанин уже ушел, теперь осталось закончить бумажную работу, потом — навестить больных. Священник обошел напоследок церковь, гася свечи, запер входную дверь. Когда он возвращался назад в полной темноте, он чуть не споткнулся о скорченную фигуру рядом с последними рядами скамей. Увидев, кто перед ним, он вздрогнул от неожиданности:

— Йенс?

Рабен стоял в слабом свете лампы охранной сигнализации. Он был измотан и зол.

— Я никогда по-настоящему не верил в Бога, — тихо и жестко сказал он. — Но я был вынужден слушать все то дерьмо, которым вы пичкали нас. У нас ведь не было выбора? Там все казалось таким… нереальным.

Торпе застыл в нерешительности. Он не знал, бежать ему или оставаться на месте. В руках он держал тяжелый том Библии.

— Ну и где он, ваш Бог? — спросил Рабен. — Что он делает, глядя, как мы тут мучаемся? Хохочет до упаду? — Он поднялся и стал смотреть на алтарь, на фигуру на кресте. — Может, когда-нибудь изобретут такую таблетку. Примешь ее — и сразу поверишь. Я бы принял. А вы? Это бы сделало вас счастливее?

Коренастый человек в сутане молчал. Рабен прошелся вдоль рядов, обогнул старую крестильную чашу, высеченную из камня. Потом встал перед священником, сжимая в правой руке пистолет, взятый у торговца оружием.

— Скажите мне правду, Пастырь. Вы говорили с Луизой?

— Да, я ездил в Рюванген. Просил ее о помощи. Мы все хотим тебе добра, Йенс. Сейчас ты нужен Луизе, как никогда.

— Почему?

— Потому что она твоя жена и она любит тебя.

— Неужели? — с издевкой сказал Рабен и тут же пожалел об этом.

— Да, любит, хотя, Бог свидетель, как ты мучаешь ее. Не знаю, сколько еще она будет ждать.

Даже себе Рабен не смог бы ответить, зачем он затеял весь этот спектакль. Решение было принято, и далось оно нелегко. Когда он добывал оружие, он собирался как-то его применить. Но как?

— Если хотите, забирайте себе, — сказал он и положил пистолет на деревянную крышку купели. — Мне он не нужен.

Торпе моментально схватил пистолет.

— Мне нужно переодеться, — сказал он. — Пойдем со мной.

Рабен последовал за священником в боковой неф, к дальней двери. Пока они шли, Торпе говорил не умолкая — о вере, о Боге, о семье. О правде и честности. И еще об одной туманной и скользкой вещи, в которой Йенс Петер Рабен так ничего и не понял. О том, что называют правосудием.

Они пришли в крошечный офис. На письменном столе — компьютер, ежедневник, религиозные книги. На стене — пробковая доска для заметок.

Торпе вышел в смежную комнату, чтобы переодеться, а Рабен стал оглядываться по сторонам. Смотреть здесь было особо нечего, поэтому взгляд его остановился на пробковой доске. Визитки сантехников и кровельщиков, рекламные листовки ближайшего супермаркета, объявление о концерте на маленькой площади в Вестербро.

Неожиданно его внимание привлекло одно имя, напечатанное на более скромной карточке, чем остальные. Чувствуя, как перехватило горло, он вынул кнопку, которой была приколота визитка.

«Анна Драгсхольм, адвокат». Рабочий телефон, мобильный, адрес офиса в районе Новой Королевской площади.

Вот тебе и правда, думал Рабен. Правда — это то, что мы из нее делаем. То, что для одного человека ложь, для другого истина. Все зависит от того, на какой ты стороне.

— Пастырь! — крикнул он, сжимая в руке визитку и пытаясь сдержать ярость. — Черт бы вас побрал, Пастырь! Она была здесь. Драгсхольм. Проклятье…

Он вышел из комнаты в поисках Торпе. И наткнулся на него прямо за дверью. Священник уже переоделся и был теперь в армейской куртке защитного цвета. На лице его отражалась решимость, а в правой, вытянутой вперед руке был зажат черный пистолет.

— Делай что скажу, или я пристрелю тебя, — процедил Гуннар Торпе. — Руки за голову, Рабен, живо!

— Вы никогда толком не умели…

— Хватит одного выстрела, и все будут только рады.

Дуло приблизилось, скользнуло по виску Йенса Петера Рабена.

И он сделал, как было велено.

Серая могильная плита, чистая, изготовленная недавно. На ней имя: Пер Кристиан Мёллер. И две даты, между которыми всего двадцать семь лет. Простая надпись: «Hvil I fred».[3]

Было начало девятого. Лунд руководила командой криминалистов, которую сама вызвала, и пыталась поскорее завершить телефонный разговор с матерью.

— Сара, ты обещала помочь мне. Свадьба…

— Возникли осложнения. Еще есть время.

— Да ты просто забыла! — обвинила ее Вибеке.

— Как я могла забыть? Я все помню. Приду утром.

— Завтра уже свадьба!

— Мам, я не могу сейчас говорить, перезвоню позже. Пока.

Вокруг могилы устанавливали прожекторы и оборудование для земляных работ.

— Тебе уже приходилось это делать? — спросила она Янсена.

Хороший парень. Он многим рисковал, когда помогал ей расследовать убийство Нанны Бирк-Ларсен, но каким-то чудом гроза миновала его. Теперь рыжеволосый криминалист осматривал надгробие и почву около него. Венок отложили в сторону, и оголенный могильный камень окружал только невысокий кустарник.

— Пару раз.

— Как глубоко придется копать?

— Метра два или около того.

— А гроб не поврежден?

Янсен сложил руки на груди и уставился на нее. Чинопочитанием он никогда не страдал, за словом в карман не лез и над тупыми вопросами всегда с большим удовольствием издевался.

— Боюсь, мы забыли прихватить свои волшебные рентгеновские очки. Вот скажи мне… Эй!

Кто-то из команды криминалистов начал выкапывать куст рядом с могилой.

— Не трогай, — распорядился Янсен. — Это ведь чей-то сын. Проявите каплю уважения, пожалуйста.

Странге уже добрую четверть часа висел на телефоне. Наконец он убрал мобильник от уха и подошел к Лунд с усталым и недовольным видом.

— У нас большие проблемы, — произнес он вполголоса. — Прямо сейчас мы не можем получить ордер. Судья хочет знать больше.

— Что за ерунда? Это я хочу знать больше. Поэтому мы и просим разрешение на эксгумацию.

— Нам нужны более серьезные основания, — терпеливо пояснил Странге. — Давайте еще раз встретимся с Согардом и Торпе. Священник знал их всех — и Рабена, и остальных бойцов отряда. — Он вдруг переменился в лице. — Пришла мать!

— Идите и поговорите с ней, — приказала Лунд.

— Нет. — Сказать это ей в лицо ему было непросто. — Лунд, вы такая умная. Я почти во всем поддерживаю вас. Но не сейчас. У нас нет права вскрывать могилу. Мать скорбит о сыне. Мы не можем…

— Где она?

— Там. — Странге кивком указал на серую церковь на окраине кладбища.

Когда Лунд зашла в церковь, Ханна Мёллер громко кричала на священника.

— Я требую, что вы прогнали отсюда этих людей! Я не позволю, чтобы оскверняли прах моего сына!

Лунд подошла к ней:

— Прошу вас, мы можем поговорить?

— Нет! И я не передумаю. Это могила моего сына.

Священник бесшумно скрылся.

— Возможно, произошла ошибка, — терпеливо продолжала Лунд.

— У вас нет на это права!

— Мы должны убедиться, что в гробу действительно он. Для этого нам нужно ваше разрешение.

Ханна Мёллер смотрела на нее с ненавистью и отчаянием.

— Обещаю, что мы будем действовать уважительно и аккуратно.

— С чего вы взяли, что в гробу может быть не он? Что все это значит?

— Есть информация о том, что его видели через три месяца после того, как он был объявлен погибшим. Трое солдат стали свидетелями одного инцидента в Афганистане. Там находился офицер, которого звали Перк.

— Вы хотите сказать, что он жив? — с болью в голосе воскликнула женщина.

— Я не знаю, — ответила Лунд. — Возможно, он был замешан в одном преступлении. Речь идет об убийстве мирных граждан…

— Пер не способен на такое!

— Имея ваше разрешение, мы могли бы начать немедленно. Иначе я вынуждена буду обращаться за судебным решением, и все затянется. Пожалуйста. Если вы…

— Вы не человек. Вы какое-то чудовище! — выкрикнула ей в лицо Мёллер. — Неужели у вас нет сердца?

Это обвинение задело Лунд за живое, она с трудом сдержалась. В памяти снова всплыла картина из прошлого. Когда-то Ян Майер, сидя в инвалидной коляске, сказал ей примерно то же самое. У нее есть сердце. И чувства тоже есть. Именно эти чувства вынуждают ее иногда мучить людей, и мучиться самой. Чтобы найти истину и избавить их от боли.

— Я понимаю, что вы испытываете… — снова начала она, стараясь говорить спокойно.

— Лунд! — В дверях стоял один из оперативников.

— Я занята, — бросила она, не оборачиваясь.

— Приехал Брикс. Он хочет вас видеть.

Ханна Мёллер молча смотрела на нее. Лунд вздохнула и вышла из церкви на кладбище. Все работы были остановлены.

У могилы стоял Брикс в плотном зимнем пальто и с каменным выражением на лице.

— Об эксгумации мы не договаривались, — сказал он, когда Лунд приблизилась к нему.

— Семье не позволили увидеть тело. Согард не дал им, при поддержке армейского священника.

— Этого недостаточно для того, чтобы вскрывать могилу.

Он был раздражен. Наверняка имел очередной неприятный разговор с Рут Хедебю.

— В этом деле все ниточки ведут в армию, а не к фанатикам во главе с Кодмани.

— Вы можете производить эксгумацию, только имея разрешение родственников или судебное постановление. Есть у вас одно или второе?

Она стояла перед ним с горящими глазами, уверенная в своей правоте.

— Этот гроб был опущен в землю, хотя никто из родственников не видел, что лежит внутри. Может, там вообще нет тела…

— Зачем кому-то хоронить пустой гроб?

— Чтобы замести следы Перка! Он был в Гильменде через три месяца после своей предполагаемой смерти и похорон.

Он кивком указал на группу криминалистов:

— Отправьте всех по домам.

После чего зашагал к воротам, за которыми стояла его машина. Лунд бросилась следом:

— Стойте! Брикс! Выслушайте меня!

Она схватила его за рукав, сама удивляясь собственной злости. Сказывался длинный день. Столько всего произошло. И у матери завтра свадьба…

Брикс обернулся и смотрел на ее пальцы до тех пор, пока она не отпустила его рукав. Они оказались в стороне от остальных, здесь их никто не мог слышать.

— Вы пригласили меня вернуться не просто так?

— Да, у меня были свои соображения, возможно ошибочные.

— Я вам понадобилась, потому что вы не считали Странге способным раскрыть это дело. И не знали никого другого, кто смог бы, кроме меня. Вы знали…

— Не обязательно рассказывать мне, что я знал или что я думал.

— Вы с самого начала знали, что дело сложнее, чем кажется.

Он сложил на груди руки и слушал с непроницаемым лицом.

— Зачем было вытаскивать меня из Гедсера, если вы боитесь доверять мне? Здесь что-то происходит…

Раздались шаги. Брикс приложил палец к губам. Это был Странге.

— Я дозвонился наконец до Согарда. Он говорит, что слишком занят и не будет больше отвечать на наши вопросы.

— Не будет? — переспросила Лунд, не сводя глаз с высокого человека в зимнем пальто. — Пусть его привезут в управление. Арестуйте его, если будет сопротивляться.

— А что со священником? — спросил Брикс.

Странге взглянул в блокнот:

— Торпе нет в церкви. Мы ищем его.

Брикс задумался.

— Мы ждали, и Грюнер погиб, — заговорила Лунд горячо. — Мы ждали, и Лисбет Томсен разорвало на куски прямо у нас под носом.

— Мать подаст на нас в суд, — сказал Брикс.

— Не подаст, если окажется, что мы правы. А если нет, то валите все на меня.

— Мне это не нравится… — не выдержал Ульрик Странге. — Женщина на пределе.

— Привезите и допросите Согарда, — распорядился Брикс. — Найдите священника. — Его взгляд пробежал вдоль ряда серых надгробий. — С матерью я сам поговорю.

Когда Луиза Рабен вошла в церковь в Вестербро, где служил Гуннар Торпе, ее встретили двое полицейских в штатском. Йонас тоже был с ней. В тот вечер не удалось найти няню. Один из копов, тот, что помоложе, был разговорчив и дружелюбен. Он усадил Йонаса на скамью, чтобы ребенок мог поиграть там своими солдатиками, после чего отвел Луизу в сторону.

— Вы знали, что он был здесь? — спросил полицейский.

— Ничего я не знала. Просто Йенс бывал в Вестербро. Я надеялась его здесь найти.

Было очевидно, что он ей не верит.

— Вы говорили с Торпе?

— Да! Он приезжал к нам в часть. Сказал, что виделся с Йенсом, что он в плохом состоянии и ему нужна помощь. Это все?

— Ваш муж мог разозлиться на капеллана за то, что он пытался сдать его?

Луиза Рабен не скрывала, что считает эти вопросы глупыми.

— Они друзья. Они вместе служили.

Лицо полицейского выражало только скептицизм.

— Может ли он причинить Торпе вред?

— Не так громко! — осадила она его, посмотрев на играющего сына.

— Священник куда-то очень торопился, — сказал ей коп. — Пропустил собрание приходского совета, не запер ворота. Его видели с каким-то человеком, похожим по описанию на вашего мужа. Мы беспокоимся о его безопасности.

— Йенс никогда не причинит ему вреда.

— У вас есть предположения, куда они могли пойти?

— Да мне-то откуда знать?

Больше он не казался дружелюбным.

— Вы связывались с ним после того, как он сбежал из тюрьмы. Этого достаточно, чтобы выдвинуть обвинение против вас.

Она посмотрела на Йонаса. Страшно подумать, что с ним будет в таком случае.

— Йенс никогда не помышлял о том, чтобы как-то навредить Гуннару Торпе. И всем остальным людям, с которыми служил. Они были ему ближе, чем семья, — добавила она с горечью.

У полицейского не осталось больше вопросов.

— Если он снова свяжется с вами и вы не сообщите нам об этом, то окажетесь под арестом. — Он тоже повернулся к Йонасу. — Подумайте о ребенке.

— Я рада, что вы так за нас переживаете.

Он нахмурился:

— Кажется, вы не воспринимаете мои слова всерьез.

— Четверо близких Йенсу людей мертвы. Он последний из отряда, кто остался в живых.

Оперативник посмотрел на своего коллегу, стоявшего в дверях, и тоже собрался уходить.

— Так как вы думаете, серьезно я воспринимаю ваши слова или нет? — бросила она ему в спину.

Харесковен, или Заячий лес, находился к северо-западу от города. Вдоль него проходила скоростная трасса, а внутри лес пронизывала паутина пешеходных троп и велосипедных дорожек.

Машину вел Рабен, Гуннар Торпе сидел на пассажирском сиденье и держал в руке пистолет.

— Куда едем, Пастырь? — спросил Рабен, глядя на залитую лунным светом дорогу.

— В рай или в ад. Я тебе это уже не раз говорил. Просто веди машину!

Впереди показался лес. Движения на трассе почти не было.

— Меня всегда тошнило от ваших проповедей. Что вам сказала Драгсхольм? Зачем она приходила?

С зеркала заднего обзора по-прежнему свисало серебряное распятие на цепочке и качалось в такт движению автомобиля. Рабен вспомнил свою ночную поездку из Швеции после смерти Лисбет Томсен.

— Она хотела возобновить дело, — продолжал Рабен. — Знала, что нас подставили…

Дуло поднялось над приборной панелью — Торпе указал на разветвление дороги.

— Здесь поверни налево.

Рабен продолжал ехать прямо.

— Налево, черт бы тебя побрал!

Холодная сталь вновь прижалась к его виску. Он сбросил скорость, нажал на тормоз, аккуратно свернул на боковую дорогу. Это была едва заметная грунтовка, вьющаяся среди высоких редких елей.

Совсем как на шведском острове, где погибла Томсен.

Городские огни исчезли вдалеке. Здесь не было ничего, кроме темноты, стройных деревьев и скудной зимней растительности между ними. Торпе показал на небольшую поляну, засыпанную опилками и стружкой, шлепнул рукой по торпедо, сказал:

— Сюда.

Рабен въехал на парковку, заглушил двигатель.

— Ключи оставь в зажигании, — сказал Торпе и жестом велел ему выйти из машины.

Ночь была холодной и влажной. Ухали совы, разбегались по норам вспугнутые зверьки. Еще давно, во время тренировок на выживание, Рабен выучил фазы луны. Два года он был лишен возможности наблюдать их, запертый в камере Херстедвестера. И вот четыре ночи свободы… Луна только начала убывать, и ее почти правильный диск с каждой минутой разгорался все ярче. Рабен видел больше, чем многие люди, и гораздо больше, чем Гуннар Торпе.

— Отойди от машины.

Рабен сделал шаг в сторону.

— Дальше! Дальше! — Священник размахивал пистолетом, как ребенок игрушкой. — Знаю я тебя, да и не только я. Встань от меня подальше, понял? А теперь иди.

— Я был солдатом, — медленно произнес Рабен, отступая в лес. — Вот и все.

— Одним из лучших и одним из худших.

— Кто это сказал?

— Согард. Все говорили.

— Что вы делаете, Пастырь? — спросил Рабен, обернувшись вполоборота.

Подрагивающее дуло пистолета неотрывно смотрело ему в спину.

Торпе был крепким мужчиной. Он служил в армии, ходил на передовую. Но ему не хватало спецназовской выучки, и это сказывалось в его нервозности, трясущихся пальцах, срывающемся голосе.

Резкий электронный писк на мгновение заглушил мягкий шепот леса. Рабен снова оглянулся. Это Торпе достал из кармана телефон и, зажав его в той же руке, что и пистолет, другой неуклюже давил на кнопки.

— Все выплывет наружу, — сказал Рабен. — Как бы вы ни старались замести следы.

— Что — все? — фыркнул Торпе. — Ты даже не помнишь. У тебя крыша поехала.

Левой рукой он поднес телефон к уху. Правой снова нацелил пистолет на Рабена.

— Алло? — произнес Торпе нараспев поставленным голосом, которым обычно читал свои проповеди. — Это полиция? Меня зовут Гуннар Торпе. Я нахожусь в Харесковене. Хочу сообщить о нападении.

Рабен остановился. Они были в тридцати метрах от машины.

— На меня напал бывший солдат, который сбежал из тюрьмы. Да, Йенс Петер Рабен. Он увез меня в лес, угрожая оружием.

— Какого черта… — начал Рабен, но осекся, увидев черное дуло пистолета, направленное ему в лицо.

— Нет, — продолжал Торпе; в его голосе звучал испуг, и возможно, он не был наигранным. — Я не знаю, где он сейчас. Я убежал. Жду вас у главной тропы, рядом с указателями. Вы легко меня там найдете.

Он сунул телефон в карман куртки.

— Могли бы сдать меня прямо в Вестербро, — недовольно буркнул Рабен. — Стоило ехать в такую даль…

— Я знаю тебя! — рявкнул Гуннар Торпе. — Ты хитрый, злопамятный и жестокий. А мне не нужны неприятности рядом с моей церковью. Сейчас я поеду обратно в город, и когда они меня здесь не найдут, они прочешут весь лес до последнего кустика и поймают тебя, как зверя. Ты и есть зверь.

— Я никогда не делал вам ничего плохого.

— Ты сам не знаешь, что делаешь. — Торпе покачал седой головой. — Возвращайся в Херстедвестер и сиди там, пока не выздоровеешь. Надеюсь, твоя жена тебя дождется…

— Чего хотела от вас Драгсхольм?

Черный ствол пистолета указал на дорожку среди деревьев.

— Иди туда, — приказал Торпе. — Беги!

Рабен посмотрел на узкую тропу, хмыкнул и шагнул навстречу человеку с оружием.

— Я ничего не знаю! — выкрикнул священник. — Стой на месте!

— Она встречалась с Мюгом, с Грюнером, с Томсен…

Рабен двигался к Торпе, и тот стал пятиться в сторону машины.

— Не подходи ко мне.

— Она хотела, чтобы они дали показания против того офицера. Против Перка.

— Я лично похоронил Перка за три месяца до этого!

Рабен наступал, не обращая внимания на пистолет. Торпе боялся отвести от него взгляд и шел спиной прямо к дереву.

— Не вынуждай меня, Рабен.

Он уперся в ствол и почувствовал себя в ловушке.

— Не вынуждай меня! — в панике заорал он.

Черная сталь холодом обожгла лоб Рабена.

— Ну что же вы, божий человек! Смелее!

Рабен расхохотался, когда Торпе нажал на курок. Раздался щелчок, священник нажимал снова и снова.

Тогда Рабен вынул из кармана горсть патронов и потряс ими перед ошеломленным капелланом.

— Неужели вы подумали, что я вручу кому-нибудь заряженный пистолет? — медленно проговорил Рабен, забирая оружие из трясущихся рук священника и вставляя патроны в пустой магазин. — Пусть и такому идиоту, как вы?

И снова поднялась рука с пистолетом, но на этот раз целью было перепуганное лицо Гуннара Торпе.

— Я хочу знать, что раскопала Драгсхольм. Я хочу знать, почему она решила возобновить дело.

Обе руки охватывают рукоятку, ноги расставлены — стрелок готов. Торпе струсил так, что у него подгибались колени.

— Она просила меня дать показания! Я слышал, как они говорили об этом Перке.

— То есть вы знали, что меня осудили напрасно, и все равно оставили меня гнить за решеткой?

— Что я мог сделать? Я всего лишь капеллан. Я ничего не знал.

Он вскинул руки — это была мольба, а не молитва.

— Я спрашивал у Согарда, что происходит, — сказал Торпе.

Лунный свет играл бликами на гладкой черной поверхности пистолета. Священник сполз по стволу вниз, опустился на колени.

— Что он вам рассказал?

— Сказал, что все это чушь и бред. Что никакого Перка там не было. Что в заключении военного прокурора…

— Там говорится, что я все выдумал.

— Было расследование!

— Меня заперли на два года. Накачивали наркотиками. Оторвали от семьи. А я был солдатом, защищал эту страну…

— Но я же не виноват! — Гуннар Торпе стоял на коленях, трясясь от страха. — Поговори с Согардом, с полковником Ярнвигом. С другими солдатами. Это же не я посадил тебя.

— Нет, не ты!

Коротким движением ноги он ударил Торпе в живот. Священник повалился на землю, вопя как обиженный ребенок.

— Ты меня там оставил.

Рабен сделал шаг в сторону, глянул на луну, прислушался. Машин пока не было. Только совы и ночные звери нарушали тишину леса.

— Прости меня.

Торпе встал на четвереньки. Крест, висящий на его шее, выскользнул из-под одежды и повис, почти касаясь прелой хвои. Рабен держал священника на мушке, и руки его не дрожали.

— Подумай о своей жене. Подумай о сыне.

Рабен только засмеялся:

— А как насчет моей души, Пастырь? О ней тоже подумать? — Он огляделся, не опуская пистолет, что-то обдумал. — Отвечать не обязательно.

С этими словами он зашагал к машине. Оглянулся только один раз. Гуннар Торпе по-прежнему стоял на коленях с опущенной головой, словно молился.

Ключи, оставленные в, замке зажигания, оказались очень кстати, хотя он бы прекрасно справился и без них. Рабен наслаждался каждым мгновением вновь обретенной свободы. Теперь главное составить план операции и четко ему следовать, соблюдая все правила по выживанию человека в этом враждебном мире.

Согард.

Безжалостный карьерист, готовый идти к своей цели, не гнушаясь никакими средствами. Это Рабен понял еще в Гильменде.

Он хотел получить ответы на свои вопросы, и он знал, где их искать.

Когда Лунд и Странге вернулись в управление, Согард уже ждал их в комнате для допросов. Та же парадная форма, то же высокомерное лицо.

— Будьте готовы к последствиям, — заявил он, прежде чем она успела вымолвить хоть слово. — Вы препятствуете выполнению боевой задачи.

— Вот ужас-то, — сказала Лунд. — Вы говорили, что не знакомы с офицером по имени Перк.

— Да, — невозмутимо ответил он. — Так и есть.

— Пер Кристиан Мёллер. Все называли его Перком.

— Но не я.

— Он был в составе контингента «Эгир», как и вы.

— А также еще семьсот пятьдесят мужчин и женщин по всему Афганистану плюс гражданские специалисты. Я не могу знать всех.

— Да бросьте, Согард, — усмехнулась Лунд. — Все-таки майор, как-никак. Неужели не могли придумать что-нибудь поумнее?

— Перк — не имя, а прозвище. Я не был знаком с этим человеком лично…

Странге уселся сбоку, сложил на столе руки и наблюдал за допросом.

— Но вы вместе с Торпе присутствовали на похоронах во Фредериксборге. Почему?

Голубые глаза Согарда вспыхнули внезапной яростью.

— Потому что мы привезли тело из Гильменда. Это был наш долг!

Лунд кивнула:

— И вы сделали все, чтобы никто не увидел его тело.

— Да, — согласился он. — Мёллер погиб в результате взрыва. — Он наклонился и заглянул ей в глаза. — Вы когда-нибудь видели, что остается от человека после взрыва?

— Видела, — тут же ответила она. — В Швеции. Я видела, как Лисбет Томсен разорвало на куски. А еще я видела Давида Грюнера, сгоревшего в своем инвалидном кресле. Так что хватит тут…

— Голову Перка оторвало от тела, вернее, от того, что было его телом! — выкрикнул Согард. — Я видел и не такое, а вот родители — вряд ли. Как насчет такого объяснения?

В дверь постучали. Какой-то офицер вызвал Странге в коридор. Лунд осталась наедине с майором. Она не надеялась добиться правды от этого человека, тем важнее было сделать все возможное.

— Вы, вероятно, очень удивились, когда Рабен и другие солдаты стали говорить, будто встретили Перка. Учитывая то, что он был мертв уже три месяца.

Согард пожал плечами:

— Не особенно. Это была не единственная ложь в их рапорте. Я был на похоронах Перка. Как я мог…

— Кто еще видел его? Кто зафиксировал факт его смерти?

Губы Согарда растянулись в широкой ухмылке.

— Все смешнее и смешнее! — сказал он, качая головой.

— Почему не производили вскрытие?

— Мы были на войне. В Афганистане. Если бы вы видели, что осталось от этого человека…

— На войне тоже есть правила.

Он по-прежнему улыбался.

— Так думают те, кто остается здесь, — негромко произнес он ровным голосом. — Полагаю, чтобы спокойно спать по ночам. Но вы не волнуйтесь. — Он подмигнул ей. — Мы не станем беспокоить вас правдой.

— Вы являетесь гражданином Дании. Закон…

— Перк покончил жизнь самоубийством, — оборвал ее Согард. — Или… — Он помолчал. — Или по какой-то причине решил позабавиться с самодельным взрывным устройством. Или сам его делал, кто знает? Он служил в группе контрразведки. Ходили слухи, что у него начались проблемы с головой. Такое случается. Сначала никто ничего не замечает, а потом бывает слишком поздно. Я не знаю, о чем он думал. Это не мое дело.

— Он был спецназовцем?

— Вы прекрасно понимаете, что на этот вопрос я не отвечу. По-моему, это самоубийство. Но точно мы никогда не узнаем. Ради его семьи…

— Не трудитесь. Мы скоро откроем гроб, и, скорее всего, он окажется пустым. Пока еще не поздно, вы успеете помочь себе, рассказав правду.

Он молчал несколько секунд. Что-то в его глазах насторожило Лунд.

— Вы хотите выкопать его? Вы ненормальная.

В дверь заглянул Странге.

— Лунд, — сказал он. — Нам нужно вернуться на кладбище.

Гроб перенесли в одно из подсобных строений при церкви. Дежурным патологоанатомом оказался тот самый бородач, с которым она работала по делу Бирк-Ларсен. Это он дал ей рецепт сидра из шведских яблок, который ей так и не пригодился.

— Привет, Лунд, — просиял он. — Рад тебя видеть.

Гроб стоял на деревянных козлах посреди помещения, вокруг толпились оперативники и криминалисты, топча комья земли, осыпавшиеся с него. Крышку сняли, и содержимое открылось взорам присутствующих.

— Белый мужчина. Возраст — пожалуй, около тридцати. Бедренная кость указывает на рост примерно метр восемьдесят. Его порядком потрепало. Да, на взрыв очень похоже. Почти ничего не уцелело. Помню, когда я работал на Балканах…

— Нет, — сказала Лунд. — У вас нет никаких доказательств, что это Мёллер.

— Согласен, нужны еще кое-какие анализы.

— Это не он! Вместо него могли положить совсем другой труп. Вскрытие не проводилось, свидетельства о смерти нет…

— Что это? — проговорил Странге, показывая на кусочек ткани между костями и разлагающейся плотью.

Один из экспертов вытащил обрывок материи защитного цвета. Он обогрел по краям, обтрепался, но на темном фоне еще можно было разглядеть несколько цифр и букв: «369045–9 Пер К.».

— Это ничего не значит! — отмахнулась Лунд. — Необходимо сделать анализ ДНК. И что у него с зубами?

Прямо голыми руками она полезла в гроб, и патологоанатому пришлось прикрикнуть на нее, чтобы она не прикасалась к телу. Ее взгляд заметался по помещению с такой скоростью, что она не сразу смогла сфокусировать его. Пока не заметила Брикса и хорошо знакомое ей выражение его лица.

— Не может быть, что это Мёллер, — стояла она на своем. — Согард и капеллан не хотели, чтобы родные смотрели на тело. И откуда Рабен мог знать имя человека, погибшего три месяца назад?

Брикс ничего не говорил. Странге тоже молчал. Патологоанатом внимательно рассматривал свои ботинки.

— Я же не сошла с ума! — воскликнула Лунд, и голос ее сорвался на визг.

Добрую минуту стояла тишина. В открытую дверь пристройки Лунд видела, что Ханна Мёллер по-прежнему стоит у входа.

— Подготовьте отчет об анализах как можно скорее, — распорядился наконец Брикс. — И пусть будет поменьше шума. Мы и так стали посмешищем.

— Брикс!

Он всегда умел заставить ее замолчать одним взглядом. Лицо с резкими чертами оставалось неподвижным.

— Мы возвращаемся в управление, — сказал он. — Вы двое можете поехать в моей машине.

Время сказки на ночь. Йонас сидел на диване, прислонившись к ее плечу, и слушал истории о воюющих драконах. Ее слабые попытки шутить не веселили его. Наконец книжка закончилась. Луиза погладила сына по каштановым волосам, потянулась за одеялом.

— Пора спать. Скоро будет готова твоя новая комната, там будет очень красиво. Ты рад?

Он посмотрел на нее, и Луиза оказалась бессильна перед его чистым взглядом. Обмануть ребенка очень трудно. Да и жестоко.

— Почему они все ищут папу?

— Это такая игра. — Но иногда нужно обманывать, думала она. Особенно когда сам не знаешь правды. — Он играет в прятки — так же, как ты в детском садике.

Мальчик лег головой на подушку. Он спал на этом диване уже почти год, с тех пор, как они вернулись в Рюванген со съемной квартиры — Луиза больше не могла платить за нее, сестринского жалованья не хватало. Ничего, скоро у него будет своя кровать.

— Он сделал что-то плохое?

— Нет. Они просто хотят его найти. А когда найдут, мы снова будем ходить к нему в гости.

Его бело-голубая пижамка становилась ему мала. Нужно покупать новую. Расходы, расходы… Снова просить у отца она не хотела. Эта неопределенность угнетала их всех, так продолжаться больше не могло.

— Тебе понравился самокат, который подарил майор Согард? Завтра пойдешь на нем кататься?

Йонас нахмурился и ничего не ответил.

— Ну, спокойной ночи, сынок, — прошептала Луиза, поцеловала его теплый лобик и подоткнула с боков одеяло.

В кухне сидел отец. Он был в походной форме и высоких ботинках и жевал бутерброд, проглядывая разложенные на столе газеты.

— Полиция нашла священника, — заговорил он, подняв на нее глаза. — Он сказал, что Йенс увез его в лес, угрожая оружием.

Она с тревогой приложила палец к губам и торопливо прикрыла плотнее дверь в комнату, где засыпал Йонас.

— С Торпе все в порядке, — добавил Ярнвиг. — Йенс только ударил его пару раз, а пистолетом лишь пугал.

— Зачем он это сделал?

Отец посмотрел на нее так же, как в детстве, когда она была непослушным подростком и не понимала того, что казалось ему очевидным.

— Потому что он болен. Пойми это. Ладно, я вернулся, чтобы проверить, как вы тут. Лучше, если вы с Йонасом какое-то время не будете покидать расположение части. До тех пор, пока его не задержат.

Он вытащил из кармана берет, надел.

— Это приказ? — спросила она с сарказмом.

— Это просьба отца. Я беспокоюсь о тебе. И о Йонасе…

— Я хочу наконец знать, что происходит, папа! Мюг, Грюнер, Томсен, та женщина-адвокат. Украденная взрывчатка. Вас с Согардом постоянно вызывают на допросы.

— Ничего не происходит.

— А теперь еще Торпе со своими небылицами. Я не верю ни единому слову.

— Ты никому не веришь, — тихо сказал он. — В этом вся проблема. Идет обычное полицейское расследование…

— Нет! — Ее громкий крик мог разбудить Йонаса, но она уже не сдерживалась. — Это неправда. Йенс мне говорил. В Афганистане случилось что-то ужасное. И все, что сейчас происходит, как-то связано с этим…

Ярнвиг молча стоял в дверном проеме.

— Скажи мне, — взмолилась она.

— Тебе не нужно этого знать.

— Скажи!

— Погибло трое бойцов.

— Дело не в этом.

— Трое бойцов погибли из-за ошибки Йенса. Он был их командиром. Он принял неверное решение. Я бы тоже переживал в такой ситуации, как любой из нас.

— Значит, все из-за этого? Он просто чувствует себя виноватым?

— Пора тебе понять, что ты не знаешь своего мужа по-настоящему. Он не…

— Что? Не тот зять, о котором ты мечтал? Всего лишь обычный солдат, а не офицер, с которым ты мог бы выпивать за одним столом?

— Есть вещи, о которых я не имею права говорить…

— Или не смеешь?

Она повернулась к нему спиной, посмотрела на пирамиду из коробок, приготовленных к переезду в подвал, где так прилежно работал в свое свободное время Согард. Рюванген — это тюрьма, пусть и приятная по большей части. А ее обитатели заняты тем, что строят стены все выше и выше.

— Я думаю, тебе лучше уйти, — отчеканила Луиза Рабен.

Ярнвиг рассердился на нее. Это случалось нечасто. Он вернулся в кухню, взял ее за плечи, заставил посмотреть ему в глаза.

— Однажды ты ударил маму, и она ушла от тебя, — сказала Луиза медленно и нарочито спокойно. — Я поступлю так же.

— Я был хорошим мужем! И не по собственной воле уехал воевать через месяц после твоего рождения.

— Тогда не было войны. Кстати, Йенс тоже уехал не по собственной воле. Его послал туда ты.

— Нет! У него был выбор. Он пошел добровольцем.

Нахлынули воспоминания: прощание со слезами на глазах, крошечный Йонас в коляске, чувство одиночества, растущее в душе.

— Он хотел поехать, Луиза. Он умолял меня. И умолял не говорить тебе.

— Ты лжешь.

— Говори обо мне что хочешь, но только не это. — Он убрал руки с ее плеч. — Я никогда тебе не лгал. Йенс хотел уехать. Я пытался его переубедить, но он и слышать ничего не желал. Он сказал, что это… его долг.

Закипали слезы, а она всегда ненавидела их.

— Йенс совсем не тот человек, за которого ты его принимаешь… — сказал он и, вынув носовой платок из кармана, протянул ей.

— Пожалуйста, уходи, прошу тебя.

Он по-прежнему стоял напротив.

— Уходи отсюда! — крикнула она.

Когда Торстен Ярнвиг вышел, Луиза оглянулась. У двери, разделяющей комнаты, стоял Йонас. Она так и знала, что увидит его там. Такой был период в их жизни.

Перемирие с Россингом продлилось недолго. Около девяти часов вечера министр обороны позвонил Буку и потребовал объяснений, почему полиция эксгумирует тело офицера, убитого два года назад.

— В Дании одиннадцать тысяч полицейских, — ответил Бук. — Признаюсь, я не могу сказать вам, чем занят каждый из них в данный момент.

После такого ответа взаимное недовольство только нарастало, и разговор быстро завершился. Затем Бук попытался рассуждать логически — так же, как рассуждал, когда решал, будут ли продаваться произведенные его фермой молоко, свинина и яйца. Для начала нужно было определить, что им известно.

— Россинг попросил встречи с Монбергом. Мы точно знаем, что темой беседы был Йенс Петер Рабен.

Плоуг тем временем проверил содержимое своих папок и обнаружил один документ, имеющий отношение к той встрече.

— Если верить этому, — помахал он найденным листком, — официальной темой встречи было предупреждение преступной деятельности среди демобилизованных солдат.

— Почему нет протокола встречи?

— Они говорили наедине. Я был занят подготовкой законопроекта в тот день.

— Вас не позвали, Плоуг, будем откровенны.

— Ну да, не позвали. Но сам по себе этот факт нельзя считать подозрительным, А еще у Монберга была навязчивая идея сократить расходы на содержание тюрем. Полагаю, чем меньше солдат…

Плоуг не закончил фразу, так его взволновала другая мысль.

— Если Монберг знал о следствии, проведенном военной прокуратурой, и после убийства Драгсхольм не предупредил об этом полицию, — заговорил он, ходя из угла в угол, — дело совсем плохо.

— От полиции и службы безопасности было что-нибудь новое?

— Сейчас они препираются из-за эксгумации тела одного солдата. Вот уж действительно! Взять и выкопать, ничего никому не сказав. Кёниг в ярости. Он утверждает, что никакой необходимости в этом…

— Я хочу знать то, что знал Монберг. Все до последнего слова. И поговорите с Кариной. Она скоро будет. Я попросил ее зайти к нам, когда к Мерле придет няня.

— Вы попросили ее зайти? — обескураженно повторил Плоуг.

— Да. Чтобы поблагодарить. И чтобы умолять ее вернуться на работу.

— Нет! — Плоуг казался смертельно обиженным. — Это невозможно. Будет заседание дисциплинарного совета… Я объявил о вакансии…

— Ну так объявите о том, что вакансия закрыта.

— Она спала с министром!

— Со мной она спать не будет, не волнуйтесь. — Бук протянул помощнику свой телефон.

— Нет, — затряс головой Плоуг. — Я не стану. Бук, даже моему терпению приходит конец. Вы слишком многого от меня требуете.

И он торопливо вышел.

В приемной сидела Карина. Она была в джинсах, в которых никогда не появилась бы на работе, и в элегантном пиджаке с розовым шарфом.

«Попался», — подумал про себя Плоуг, проклиная коварство Бука.

— Привет, — сказала Карина и улыбнулась как ни в чем не бывало.

Он не мог просто развернуться и уйти. Это было бы невежливо.

— Томас сказал, что вы хотели меня видеть.

— Догадываюсь.

— Так вы хотели?

— Нет. Это была его идея. Он только что поставил меня перед фактом.

Она поднялась, изогнула губы в кроткой улыбке, которую он видел тысячи раз за последние несколько лет.

— Ладно. Я поняла, — сказала Карина и пошла к лестнице. Но, взявшись за перила, остановилась.

— Я хочу, чтобы вы знали, Плоуг… Мне очень нравилось работать здесь. Я многому научилась, и в основном от вас. Вряд ли здесь существует такая проблема, с которой вы не справитесь. Проекты, меморандумы, межправительственные диалоги…

— Спасибо, — улыбнулся он.

Она рассмеялась:

— Жаль только, что вы такой зануда, когда дело касается живых людей. И работа допоздна… — Карина неожиданно развернулась и встала перед ним. — От меня ушли одна за другой три няни, потому что каждый вечер мне приходилось сидеть тут до ночи, чтобы выполнить ваши… ваши невыполнимые требования. Но вам и этого было мало. Что бы я ни делала…

— Это правительство, — наставительно произнес Плоуг, стараясь подавить обиду. — Министерство юстиции. Все должно быть сделано как следует.

— Точнее — как хочет Плоуг. И никак иначе. Мне никогда не удавалось соответствовать вашим идеалам. И вдобавок я еще переспала с Монбергом. Представляю, как вы возмутились…

— Да, возмутился! — Его голос сорвался на фальцет.

— Я только что прошла через ужасный развод, моя личная жизнь рухнула, но вас это никогда не интересовало!

Он раскрыл рот, чтобы ответить, но не нашел слов. Ее ярость была направлена именно на него, а не на кого-нибудь другого. Мысли и чувства, которые люди обычно прячут глубоко в душе, у нее вдруг вырвались наружу, и эта внезапная откровенность привела Плоуга в смятение.

— Вы никогда не хотели знать, что со мной и как я себя чувствую. Никогда…

— Это не так… — пробормотал он и быстро пошел обратно в свой кабинет. К его ужасу, Карина последовала за ним, не проявляя намерения завершить неприятный разговор.

— Вы весь такой благоразумный… такой правильный. А как только происходит что-то живое, человеческое, когда нет правил и установленных процедур, вы тонете! Вы не знаете, что делать! Или вы стыдитесь меня? В этом дело?

— Просто вы заслуживаете большего! — воскликнул он и испытал огромное облегчение оттого, что смог произнести это.

От неожиданности она смолкла.

— Вы заслуживаете куда большего, Карина. Перед вами открывалась блестящая карьера, у меня не было никаких сомнений. И вы все разрушили… ради чего? Ради этого слабака Монберга? А я ведь столько для вас сделал, научил всему, что знал сам. Отвернулся на мгновение, и…

Хлопок в ладоши прозвучал как выстрел. Они обернулись и увидели грузную фигуру Томаса Бука, который с довольной ухмылкой стоял в дверном проеме.

— Громкие голоса и откровенные речи! — провозгласил он. — Я даже было подумал, а не вернулся ли я в Ютландию, к нормальным людям. Уже Бога благодарил. Но, — добавил он, решительно подходя к ним, — на эти пустяки у нас нет времени. Карина, вы снова приняты на работу. Плоуг, утрясите все формальности. Я только что звонил жене Монберга. Хорошие новости… — Он выдержал драматическую паузу. — Наш дорогой друг, мой предшественник, сегодня пришел в сознание. Его состояние стабильно. К нему разрешены визиты — по предварительной договоренности с докторами, конечно.

Карина что-то сказала, — но очень тихо, никто не услышал. Плоуг молчал.

— Мы должны поговорить с ним как можно скорее, — добавил Бук.

— Я позвоню в больницу, — сказал Плоуг, доставая телефон.

— Надо постараться опередить Россинга. Карина, соберите мне полную информацию по Рабену, мне нужно все, что у нас есть на него. И узнайте у полиции и службы безопасности, как идет расследование. — Еще один оглушительный хлопок больших ладоней. — Ну что же вы стоите? За дело!

Карина склонила голову:

— Я еще не дала согласия, Томас.

Он расхохотался, и эхо его раскатистого смеха прокатилось вдоль белых стен министерства.

— Вы не отказались. Плоуг, повысьте Карину в должности и прибавьте оклад. Все, работаем.

И он ушел. Его неуклюжая фигура в бесформенном синем костюме скрылась за дверью. Карина и Плоуг помолчали.

— У вас есть няня на сегодня? — спросил наконец Плоуг.

— Да. — Она не могла смотреть ему в глаза, и это было чуть ли не в первый раз за время их совместной работы. — Карстен… Я не хотела обижать вас. Просто мне необходимо было выговориться.

— Я понял.

— Мне не нужно повышения, не нужно прибавки…

Плоуг посмотрел на нее, зачем-то стал поправлять очки.

— Это распоряжение министра. Если министр сказал…

— Хорошо-хорошо. — Она легонько похлопала его по руке. — Давайте займемся делом.

Отчет от криминалистов принесли Бриксу около полуночи. Рут Хедебю начала его просматривать.

— Анализ ДНК займет пару дней, — сказал Брикс.

Она скептически прищурилась:

— Не трать напрасно деньги. Военные прислали нам запись зубной формулы Мёллера. Патологоанатом все сверил. Это он, никаких сомнений.

Брикс и сам знал.

— Выбирай, кто будет за это отвечать: либо Лунд, либо ты.

Он молча стоял у окна.

— Что-то неясно? — спросила Хедебю.

— Интересно, сколько всего ошибок нам простят? — сказал он. — Если мы в конце концов окажемся правы?

Она бросила отчет на стол.

— Пока не похоже, что к этому идет.

Хедебю подошла к Бриксу, взяла его за руку, заглянула в глаза:

— Служба безопасности засекла Рабена.

Глаза Брикса сузились.

— Значит, они поймали его?

— Нет. Подробностей я не знаю, из Кёнига слова не вытянешь. Завтра снова встречаемся по этому вопросу.

— Если им известно, где Рабен…

Она стряхнула пылинку с его пиджака.

— Не делай глупостей. Поговори с Кёнигом. Вы должны работать вместе.

За стеклянной перегородкой в полутемном помещении отдела маячил силуэт Лунд.

— Подумать только, как ты в ней ошибся, — проговорила Хедебю. — А может, ты к ней неравнодушен? Что скажешь, Леннарт?

Он бы засмеялся, если бы имел силы.

— Она видит то, чего мы не замечаем. Даже когда проходим мимо.

— Тебе решать, — пробормотала Хедебю, проводя пальцами по его руке. — Но, по-моему, будет лучше, если все закончить прямо сейчас.

Лунд все поняла, как только Брикс вошел в комнату. Когда он попросил вернуть оружие и удостоверение, она протянула их, не говоря ни слова. Отдавать пистолет ей было не жалко. А вот удостоверение…

— Я сообщу в Гедсер, что вы возвращаетесь к своей работе.

Странге, который тоже был в отделе, молча смотрел на них.

— Освободите Согарда, — сказал ему Брикс. — Он нам больше не нужен.

Лунд посмотрела, как он выходит в коридор и набирает номер на своем мобильнике, потом стала собирать вещи: сумка, темная куртка, пакетик жевательной резинки, едва заметный под грудой бумаг на столе. Странге подошел к ней, присел на край стола.

— Хотите, я подвезу вас домой? — предложил он.

Она мотнула головой. Фотографии на стене по-прежнему притягивали ее, и ей трудно было не смотреть в ту сторону. Дело так и осталось нераскрытым, а она этого терпеть не могла.

— Спасибо за помощь, — произнесла она.

— Мне жаль…

За несколько дней она умудрилась устроить на его столе полный разгром. Стоило передвинуть один из документов, заваливших всю поверхность стола, как из-под него появлялся очередной пакетик жвачки. Лунд не помнила, чтобы она покупала их в таком количестве или чтобы вот так разбрасывала их повсюду. Хаос в мыслях — хаос в вещах. Странге, аккуратный и скрупулезный человек, вел себя по отношению к ней весьма терпимо.

— С вами было приятно работать, — сказала Лунд.

— Позвонить вам завтра?

Она только улыбнулась, не отрываясь от сборов.

— Передайте вашей маме от меня поздравления и наилучшие пожелания.

— Обязательно, — пообещала она и пошла к выходу.

— Лунд!

Он первым оказался у двери и распахнул ее, всегда вежливый, совсем не такой, как Ян Майер.

— Что?

— Не знаю, станет ли вам от моих слов легче, но я думаю, что вы правы. Не в случае с гробом, выкапывать его было глупо. Но что-то здесь действительно нечисто… — Он выглянул в коридор, где Брикс тихо говорил по телефону. — Дурно пахнет это дело.

— Не нужно звонить, — сказала Лунд и коротко улыбнулась. — В понедельник я уже буду в Гедсере.

— Мне будет вас не хватать, — сказал Странге, и ей снова стало неловко от его многозначительного взгляда.

Она поднырнула под его рукой и вышла в коридор, молча миновав Брикса, спустилась по спиральной лестнице и оказалась под ночным дождем.

7

Суббота, 19 ноября

09:03

Эрик Кёниг все больше напоминал человека, который испытывает огромный стресс. Брикс не сомневался, что глава службы безопасности многое держит в секрете.

— Рабен бросил машину капеллана в двух километрах от Харесковена. Примерно там же он угнал старый «вольво». Мы следим за ним с двух часов ночи.

— Следите? — спросил Брикс.

— Нам повезло, что мы его вообще заметили. Он потерял бдительность только от усталости и чувства безысходности. Хороший спецназовец никогда бы…

— Так он и не служил в спецназе, — мягко заметил Брикс, с удовлетворением наблюдая за помрачневшим Кёнигом. С самого начала следствия служба безопасности стремилась держать Брикса в неведении. Он не упустил возможности показать, что так больше продолжаться не будет.

— Можно и так сказать. Рабен спал три часа на одной дальней автостоянке. Сейчас он находится в жилом микрорайоне недалеко от Рювангена.

— Привезите его сюда, когда задержите.

Рут Хедебю смотрела на серую поверхность стола и молчала.

— Рабен — единственный человек из этого отряда, — сказал Кёниг. — Мы знаем, где он. Мы сможем остановить его, если он задумает еще что-то…

— Привезите его сюда! — потребовал Брикс.

— Нет. — Кёниг снял очки в тонкой оправе. — Если исламисты действительно преследуют его отряд, то он следующая жертва. Рабен останется на свободе, но под наблюдением.

— Как наживка? — спросил Брикс.

Глава службы безопасности откинулся на спинку стула и нахмурился:

— Мы не можем арестовать всех без исключения религиозных фанатиков. Рано или поздно кто-нибудь из них даст о себе знать.

— Мы могли бы помочь вам с наблюдением, — предложила Хедебю.

Кёниг изобразил одну из своих холодных и самых неискренних улыбок.

— Наше ведомство лучше приспособлено для такого рода деятельности. Кроме того, после вчерашнего фарса, который устроила Лунд…

— Меры приняты, — быстро вставила Хедебю.

— Уверен, в министерстве будут этому только рады. Они как раз ищут козла отпущения. Я хотел попросить вас взглянуть вот на это…

Он достал из портфеля пачку фотографий и удостоверений личности, положил на стол.

— Это беженцы из Гильменда, которые поселились в Дании за последние два года. Возможно, кто-то из них захотел отомстить.

Хедебю передала всю пачку Бриксу.

— За ними нужно установить наблюдение, — сказал Кёниг. — Особо подозрительных допросить. — С сухим смешком добавил: — И никого не эксгумировать.

Брикс не взглянул на фотографии.

— Как беженец из Гильменда мог проникнуть в воинскую часть и вынести взрывчатку со склада, где установлена современная система безопасности? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Как он мог добраться до личных дел военнослужащих?

— Леннарт.

Интонация Хедебю была достаточно красноречивой, чтобы Брикс умолк.

— Предоставляю вам самому найти ответы на ваши вопросы, — сказал Кёниг и посмотрел на часы. — У меня совещание в министерстве.

Он подхватил портфель и ушел. Хедебю смотрела на Брикса через стол.

— Я не могу спасти тебя от тебя самого, — тихо произнесла она. — Кому-то придется заплатить, так или иначе.

— Кёниг мечется в темноте, пытаясь спасти свою шкуру.

— Твои люди без всякой надобности выкопали труп солдата! Я делаю все возможное, чтобы обвинили в этом только Лунд. О помощи я не прошу, но постарайся хотя бы не мешать мне.

В соседней комнате Странге брал показания у Гуннара Торпе. Брикс встал возле шкафа с документами и приготовился слушать. Лунд никогда не отзывалась о Странге как о плохом полицейском. Но в этом не было необходимости — Брикс и без слов иногда замечал раздражение в ее глазах.

— Почему Рабен повез вас в лес под угрозой оружия? — спросил Странге.

Бледный и измотанный священник сидел на стуле.

— Что мне вам на это ответить? Может, потому что он больной? Вот здесь… — Он постучал согнутым пальцем по лбу. — Сумасшедший. Помешанный.

— У него наверняка была причина.

— Сумасшедшим не нужны причины. Я пытался обратиться к его рассудку, напоминал о долге перед женой и сыном.

— Что он ответил?

— Да ничего… — Торпе пожал плечами. — Всякий бред. Война меняет людей. Они перестают видеть разницу между добром и злом. Между реальностью и фантазией.

Странге положил перед ним маленький прямоугольник из картона.

— Мы нашли это в вашем офисе в церкви. Визитка Анны Драгсхольм. Как она у вас оказалась?

— Наверное, Рабен обронил.

— Вы были с ней знакомы?

Священник поерзал на стуле, потом сказал:

— Рабен тоже об этом спрашивал. Я никогда с ней не встречался. Визитку эту не видел. Могу я идти? У меня сегодня заседание приходского совета.

Брикс шумно вздохнул, выжидательно глядя на сухощавого полицейского, сидящего напротив Торпе.

— Ладно, — сказал Странге. — Но мы, скорее всего, снова попросим вас подъехать.

— Служба безопасности засекла Рабена, — сообщил ему Брикс, когда священник ушел. — Его держат под наблюдением.

Странге поскреб короткий ежик волос.

— Под наблюдением? Его нужно арестовать.

— Мы делаем то, что нам говорят. — Брикс протянул ему копии удостоверений личности и фотографии, полученные от Кёнига. — Я хочу, чтобы вы проверили их всех до единого. Тех, кто хоть чем-то интересен, допросите. Многие живут за городом, так что придется покататься.

— Лунд считала, что надо прощупать капеллана. Кстати, вы тоже…

— Лунд здесь больше нет. — Брикс побарабанил пальцами по столу.

Странге поджал губы:

— Что же нам делать, если кто-то позвонит и попросит ее к телефону?

— Скажите правду — что она уехала на свадьбу, — сказал Брикс.

Люди и техника. Прибытие и отправление. Графики и расписания. Торстену Ярнвигу казалось, что он занимается этим всю свою взрослую жизнь — отправляет бойцов в Боснию, на Ближний Восток, а теперь вот в затерянные провинции Афганистана, и какая их ждет судьба — неизвестно.

Большинство возвращаются обратно. Целыми и невредимыми. Но не все.

Кристиан Согард ездил навещать мать Мёллера — по своей собственной инициативе. Ярнвиг не просил его об этом.

— Она возмущена, — сообщил он. — А как же иначе? Говорит, что собирается подавать на полицию в суд за оскорбление чувств и нанесение морального ущерба.

Они шагали от административного здания части к гаражу. При их приближении шлагбаум на входе поднялся, солдаты в боевой форме отдали им честь.

— Еще я говорил с Гуннаром Торпе, — добавил Согард. — Он очень расстроен.

— Вы многое успели.

— У вас были проблемы с полицией, я решил, что не стоит вас беспокоить еще и вопросами быта. Обычно я ими сам занимаюсь.

— Быт? Это вопросы быта?

— Что теперь будет делать Рабен? — спросил Согард, чтобы не отвечать на вопрос полковника. — Он доведен до крайности. Я распорядился, чтобы все были бдительны, покидая расположение части. — Майор на мгновение замялся. — Все — это значит все. Много ли известно Луизе?

— Достаточно, — ответил Ярнвиг, провожая взглядом колонну грузовиков. — Раньше я считал Рабена лучшим своим солдатом. Храбрый. Умный. Находчивый. — Торстен Ярнвиг сунул кулаки глубоко в карманы формы. — Симпатии я к нему никогда не испытывал, но знал, что, когда все сдадутся, Рабен будет идти вперед.

— Досадно, что он не справился со стрессом, — сказал Согард. — Мне всегда казалось, что он излишне нервный. Всегда на грани срыва.

Ярнвиг остановился и посмотрел на него:

— Весьма наблюдательно, учитывая факты. Так мы разобрались с тем, что все-таки случилось?

— Абсолютно, — тут же ответил майор.

— Вы уверены?

— На сто процентов. Все — пустая болтовня. Он все придумал, чтобы скрыть свою ошибку. А что?

Ярнвиг не ответил.

— Особенно неприятно, когда такие события касаются члена семьи, — негромко добавил майор. — Последние дни были очень напряженными. Я мог бы заменить вас на время. А вы с Луизой и Йонасом могли бы…

— Что? Поехать в отпуск? В этом нет необходимости. — Ярнвиг обводил глазами здания из красного кирпича, где располагались казармы. — Мне и здесь хорошо. Луиза выросла в армии, значит и ей тоже.

— Я имел в виду…

— Нет, — оборвал его Ярнвиг, и на этом их разговор закончился.

Рукотворный остров в Амагер-Страннпарке в ноябре. Бетонная набережная блестит от дождя. Несколько ребятишек, закутанные в плотные куртки, затянутые в капюшоны от сильного пронизывающего ветра.

Луиза Рабен наблюдала за тем, как маленький самокат ее сына выписывает на серо-коричневых плитах неловкие зигзаги. На фоне серого моря, под серым небом безрадостный Йонас толкал и толкал самокат вперед. В конце концов он вернулся к ней. Вместе они смотрели на полупустой пляж.

— Ты не проголодался? — спросила она.

Он мало ел. Он вообще почти ничего не делал, только играл со своими игрушечными солдатиками, уничтожая раз за разом воображаемых врагов.

Йонас все-таки съел бутерброд, который она ему протянула, и потом направил самокат к группе детей, которые игнорировали его раньше и будут игнорировать и теперь, Луиза не сомневалась в этом. У детей свои правила, свое восприятие. Они сторонятся всякого, кто не похож на других, а Йонас, такой одинокий и несчастный, всегда выделялся среди веселой ребятни.

Она пошла вслед за ним, вдоль низкого парапета, отделяющего море от суши. Вдруг из-за металлической беседки вышел человек — зеленая куртка, бледно-серый капюшон, борода и настороженный взгляд. Сердце Луизы сжалось. Она хотела бежать и бежала бы, если бы не знала, что он догонит ее в два шага.

— У нас не больше двух минут, — сказал Рабен, затаскивая ее в тень беседки.

— Йенс…

— Послушай меня!

Луиза заметила, что голос у него надломленный, а глаза — таких безумных глаз она у него еще не видела. Может, ей следует бояться? За себя, за Йонаса?

— Ты должна уехать из части, — проговорил он, сжимая ее холодные пальцы.

— Ты следил за мной?

— Это не важно.

— Что с тобой случилось? За что ты напал на Гуннара Торпе?

— Я ничего ему не сделал! — Высокий и хриплый, его голос наполнил сумрак под куполом беседки. — Они обманывают тебя.

— Ты его избил. Мой отец сказал…

— Он тоже врет.

Она сделала шаг назад. Капюшон свалился с его головы. Рабен казался таким несчастным и ранимым.

— Нет, — возразила Луиза. — Он рассказал мне о том, что было с тобой в Гильменде. О том, что ты чувствовал себя виноватым.

Он мотнул головой:

— Это не так!

— А как?

— Они покрывают одного офицера.

— Кто они?

— Не знаю. Я же ничего не помню. Может, Согард… Может, кто-то еще. — Его глаза не отпускали ее, и в них горела жажда, которую она слишком хорошо знала и ненавидела: жажда охотника, который преследует добычу. — Может, твой отец.

— Мой отец — хороший человек. Он пытался помочь тебе.

Снаружи раздался грохот. Мимо беседки шел мальчишка и пинал пивную банку. Рабен отпрянул от Луизы, прижался к стене, руку сунул под куртку. Она увидела, что за поясом у него пистолет, а в глазах — страх и напряжение. И вдруг поняла, что не испытывает к этому человеку никаких чувств, кроме презрения.

— Я не верю в это, — сказала она, сверкая глазами. — Два года я ждала. Два года одна растила сына. И что в результате? Мой муж в бегах, прячется, словно вор…

Парнишка с банкой все еще ходил вокруг беседки, судя по периодическому жестяному перестуку.

— Найди ту женщину из полиции, — приказал Рабен. — Ее зовут Сара Лунд. Я звонил в управление, но мне сказали, что она на свадьбе у матери. Поезжай туда. Попроси ее проверить…

— Это правда, что ты добровольно записался на службу за границей? После рождения Йонаса?

Его лицо всегда было таким подвижным. Жесткая, бесчувственная холодность воина в одно мгновение сменилась мальчишеской нежностью, которую она когда-то так любила.

— Кто тебе сказал об этом?

Луиза сделала шажок по направлению к нему, заглянула в его измученное бледное лицо. Она не могла уйти отсюда, не получив ответа.

— Это правда?

Секундное смятение. Его глаза смотрели на нее с мольбой.

— Разве ты не видишь, чего они добиваются? Они хотят разлучить нас. Хотят навсегда запереть тебя в казармах.

Она повернулась к нему спиной, увидела, как уходит к берегу мальчишка, пиная пустую банку.

— Все совсем не так, как тебе кажется, — сказал Рабен, кладя руки ей на плечи.

В этом мире не осталось цвета, подумалось Луизе. А если и остался, то не для нее и не для Йонаса. Они не должны так жить. Можно чем-то пожертвовать, но всему есть предел.

— Я был солдатом с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, — говорил тем временем Рабен, сжимая ее плечи. — Армия — это все, что я видел в жизни. Все, что я умею, — это воевать…

— Мой отец — тоже солдат. Но он хороший человек. Обыкновенный, как все…

— Я не такой, как он. Есть вещи, о которых тебе лучше не знать. — Он постучал пальцами по голове. — Эти вещи хранятся здесь. И когда родился Йонас, мне показалось, что я не заслуживаю иметь ребенка. Он так чистый, такой невинный. А я — нет. Я решил, что если останусь, то испорчу вас обоих…

— Отпусти меня, — сказала Луиза, поскольку Рабен все крепче сжимал ее.

— Я изменился. — Он не отпускал ее. — Все, о чем я теперь мечтаю, — это вернуться домой, жить с вами, научиться быть хорошим отцом и хорошим мужем.

Луиза чувствовала, как в ней закипает ярость. Он больше не обнимал ее, а держал, как будто она принадлежала ему.

— Я не желаю этого слушать, Йенс! Ты повторяешь одно и то же раз за разом, но что у нас впереди? Новый срок в тюрьме? Опять я буду видеть мужа только с разрешения охраны в этой вонючей комнате, но даже там не смогу затащить его в постель? Нет, не хочу, не могу больше…

— Луиза…

Наполовину приказ, наполовину мольба. Его руки сжались вокруг нее еще теснее.

В беседку с криком ворвалась маленькая фигурка. Это Йонас нашел их. Он набросился на Рабена, забарабанил кулачками по его ногам, затопал ножками.

— Отпусти маму! Отпусти мою маму!

Рабен отпрянул от Луизы, встал у решетчатой стенки, сквозь которую проникал свинцовый свет ненастного дня. Потом опустился на корточки и оказался лицом к лицу с сыном — перепуганным до слез и в то же время воинственным.

— Ты так вырос, Йонас, — произнес Рабен как можно мягче. — Это я, твой папа.

Он улыбнулся. Но Йонас не ответил на его улыбку.

Рабен дотянулся рукой до игрушечного солдатика, торчащего из кармана детской куртки, вытащил его, рассмотрел: воин со щитом и поднятым мечом.

— Как его зовут?

— Мама, — сказал Йонас, подкатывая к ней свой самокат, — я хочу домой.

Она взяла мальчика за руку и повела его к выходу. Но там остановилась, огляделась. Летом этот пляж всегда заполнен шумной детворой и родителями: все бегают, смеются, веселятся — живут полной жизнью. Ни Йонас, ни она сама никогда не знали, что это такое. Оказывается, Рабен бежал от них, повинуясь какому-то внутреннему страху, о котором до сих пор не счел нужным ей рассказать. И за это тоже она его теперь ненавидела.

— Не ищи нас больше, — бросила Луиза Рабену. — Я говорю это серьезно!

— Луиза…

Он умел пользоваться своим обаянием, когда было нужно. Так поступает ребенок, пойманный за шалостью. Но Луиза слишком часто видела этот фокус, чтобы поддаться на него.

— Больше никогда! — повторила она зло и вышла под первые капли ледяного дождя, падающие с низкого неба.

Йонас упирался и тянул ее назад, к мужчине, который прятался в тени беседки. В руке Рабена остался солдатик со щитом и мечом наготове.

— Я куплю тебе нового солдатика, — пообещала Луиза сыну и потащила его к машине.

Карине потребовалось много времени и сил, чтобы получить разрешение на посещение Монберга в отдельной палате городской больницы. Когда все формальности были улажены, они вместе с Буком приехали туда прямо из министерства.

Перед палатой они остановились.

— Хотите, можете остаться в коридоре и подождать меня, — предложил Бук. — Если вам неловко.

— А почему мне должно быть неловко? — удивленно спросила она.

— Ну, не знаю… — пожал плечами Бук.

— Пойдемте же, — сказала она, открывая дверь.

Фроде Монберг лежал на кровати у окна. Он был бледен, небрит и измучен. Раньше, будучи рядовым депутатом парламента, Бук как-то мало общался с министрами и толком не разглядел Монберга. Сейчас он видел перед собой красивого мужчину с узким лицом, копной непослушных каштановых волос и живым взглядом.

Бук шагнул вперед и положил на кровать коробку дорогих шоколадных конфет.

— Карина, — с некоторой настороженностью проговорил Монберг, — и мой преемник. Поздравляю, Томас. Надеюсь, вам нравится быть министром.

— Рад вас видеть. Как вы себя чувствуете?

Никаких трубок и проводов, мониторы у кровати отключены. Значит, пациент на пути к выздоровлению. Да и, судя по виду, состояние у него неплохое. И все же за оптимистичным фасадом чувствовалось во Фроде Монберге какое-то уныние, даже отчаяние. Улыбка профессионального политика погасла слишком быстро.

— Я в порядке, — сказал он и окинул грустными карими глазами крупную фигуру Бука. — Как я понимаю, у вас там зреет настоящая буря, пока я тут отлеживаюсь. — Он посмотрел на Карину. — А ты как?

Она молча кивнула.

— Вы молодец, что согласились занять этот пост, — продолжил Монберг, снова поворачиваясь к Буку. — Наверное, удивились, когда премьер-министр предложил. Зато я… — Он похлопал себя по груди. — Смогу теперь лучше позаботиться о своем старом сердце. — Он положил коробку конфет на тумбочку возле кровати. — Не думаю, что смогу скоро угоститься шоколадом. Врачи будут возражать…

Карина сложила руки на груди. Бук вежливо промолчал. Лицо Монберга потемнело.

— Так. Все в курсе.

— Я сменил вас на посту министра, — сказал Бук. — Мне положено знать. Но эта закрытая информация и такой останется, не беспокойтесь.

— Не беспокоиться? — Голос его вдруг стал по-стариковски тонким и ломким. — Вам легко говорить. Я уже давно болел, только никто не замечал. Никому дела не было. Ты сидишь безвылазно в этих четырех стенах день за днем, да и ночами тоже. И постепенно… — он снова посмотрел на Карину и тут же отвел глаза, — отрываешься от действительности. А потом вдруг начинаешь делать такое, о чем раньше и подумать не мог. Я больше не хочу, чтобы моя семья страдала. Вы слышите?

— Конечно, — ответил Бук. — Я вам обещаю. Мы только хотели поговорить об одном старом деле — по военному ведомству. Вы еще делали о нем запрос. До того, как… — Он кивнул на кровать. — Ну, вы понимаете.

— О чем тут говорить? — слишком быстро заговорил Монберг. — Странная история, мне о ней рассказала Анна. Хотела, чтобы я ею занялся, попросила, так сказать, по старой памяти.

— И? — ждал продолжения Бук.

— Мы встретились. Вспомнили прошлое, обменялись новостями. Она как раз оформляла развод. Мне показалось, что Анна немного… зациклилась на том солдатском деле. Когда я уходил, она оставила мне папку с документами. Было похоже, что это много для нее значило. Я так и не понял почему. И конечно же, не успел выполнить ее просьбу.

Бук выслушал тираду Монберга, ни слова не говоря, только тяжело вздохнул, когда бывший министр умолк.

— Почему вы об этом спрашиваете, Томас?

— Вы знали о том деле еще до того, как к вам пришла Анна Драгсхольм. У вас были причины на то, чтобы отправить конверт с полученными от нее документами на несуществующий адрес. Прошу вас, будьте откровенны с нами. Мы знаем, что министр обороны даже созывал совещание ради одного солдата, упомянутого в том деле.

Карина извлекла из сумки бумаги, передала Буку, тот протянул Монбергу.

— Его имя Йенс Петер Рабен.

Монберг взял документы, но лишь на мгновение задержал на них взгляд.

— Боюсь, я еще не полностью оправился.

— Давайте обойдемся без вранья! — Бук повысил голос неожиданно для себя. — Просто расскажите, о чем шла речь на том совещании с Россингом. Это важно.

Монберг пожал плечами, дотянулся до очков, лежащих на тумбочке, нацепил их на нос.

— Это было так давно, — сказал он, пробежав глазами текст.

— Вы скрыли информацию о серьезном расследовании военной прокуратуры! Вы не сообщили о нем ни полиции, ни службе безопасности, ни сотрудникам своего министерства! — Он взял стул, поставил его перед кроватью и сел. — Почему? Что вы с Россингом скрываете?

Монберг обернулся к Карине в надежде на поддержку. Она хранила молчание.

— Зачем понадобилось созывать совещание о Рабене? — давил на него Бук. — Что сказал вам Россинг? Почему не велся протокол совещания?

— Да что происходит, Бук? О чем вы вообще говорите?

— Вы встречались с Россингом. Позже с вами на ту же тему говорила Драгсхольм. Но вы молчали. Молчали, даже когда ее убили. Мне нужно знать…

— Если вы пришли, чтобы обвинить меня в своих ошибках, то можете убираться! — отбивался Монберг.

— Что сказал Россинг на том совещании?

В дверях появилась женщина в темно-синем костюме. Ее сопровождал врач. Жена Монберга, Бук узнал ее по газетным фотографиям.

— У тебя опять посетители, Фроде? — воскликнула она, бросаясь к мужу, целуя его в макушку. Монберг при этом поморщился, как ребенок. — Так дело не пойдет. — Она уставилась на Бука. — Я ценю ваше внимание, но сейчас моего мужа должен осматривать доктор.

Монберг поднял руку с документами. Карина забрала бумаги, отошла к окну и стала перебирать открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления.

— Ему вредно волноваться, — продолжала жена.

— Да, сейчас мне нужен отдых и покой, — согласился Монберг.

Карина легонько подтолкнула Бука, тот обернулся. У нее в руках была открытка с розами. Внутри — стандартное пожелание, напечатанное типографским способом, и приписка от руки: «Очень рад, что тебе лучше, Фроде. Мы братья навсегда».

Бук кивнул.

— Полагаю, министр как раз собирался уходить, — многозначительно произнес Монберг.

— Да, — сказал Бук. — Поправляйтесь поскорее, Фроде. — Он бросил открытку Россинга на одеяло в ногах Монберга. — Все ваши друзья желают вам этого.

В коридоре, среди больничных запахов и писка аппаратов, доносящегося из палат, Бук замедлил шаг, дожидаясь, когда его догонит Карина.

— Все-таки Россинг опередил нас, — мрачно буркнул он, когда она поравнялась с ним.

— Да, он уже знал, о чем вы будете спрашивать. И знал, как нужно отвечать.

— Черт, — пробормотал Бук и внимательно посмотрел на нее. — Карина, расскажите мне о Монберге. Что он за человек?

— Остроумный. Забавный. Обаятельный. — Она еще подумала. — Слабый.

— Надо искать другие пути, — сказал он, даже не представляя себе, в каком направлении вести поиски.

— У меня идея, — сказала Карина, когда они уже снова сидели на заднем сиденье служебного автомобиля и, преодолевая пробки, возвращались в министерство. — Надо опубликовать официальное извинение за эксгумацию того солдата.

Бук проворчал что-то нечленораздельное, глядя на субботнее оживление на торговых улицах. Обычные люди жили обычной жизнью. Как же он им завидовал.

— Томас, — убеждала его Карина. Теперь, когда они были наедине, она стала обращаться к нему по имени, и Буку это нравилось. — Такое извинение помогло бы разрядить обстановку. Краббе опять наседает. Замучил Плоуга просьбами о срочной встрече с вами.

— Пусть Плоуг посоветует Краббе сесть перед дверью премьер-министра и вымаливать у него встречу, если ему так хочется.

— Извинение от имени министерства было бы сейчас весьма кстати.

У Бука в машине, в небольшом баре, где другие обычно хранили алкоголь, было припасено несколько пачек шоколадного печенья. Он распечатал первую попавшуюся упаковку, предложил сначала Карине — та отказалась, потом взял себе парочку.

— Как мне извинятся за то, о чем я даже не знал?

— Вы министр. Ситуация типичная.

— Но это не значит, что она мне нравится. Чья вообще это была идея выкопать несчастного парня?

— Одной женщины из полиции. Ее уволили.

— Оперативно реагируют.

— Она довольно известная личность. Помните дело Бирк-Ларсен пару лет назад?

Бук передернул плечами:

— Да… Ужасное убийство.

— Она раскрыла его. И после этого ее уволили, как сейчас.

На его лице появился интерес.

— По одной из версий в том убийстве были замешаны городские чиновники и политики, — продолжала Карина. — И она не захотела молчать о том, что узнала. Если вы упомянете в своем заявлении, что она уже имела дисциплинарные взыскания… или что-нибудь насчет того, что от всех сотрудников полиции мы ожидаем соответствия высокому уровню и замечательным традициям…

Бук в замешательстве уставился на Карину.

— Да, вы правы, — согласилась Карина. — Это не ваш стиль. Тогда формулировка останется за вами.

— Как ее зовут?

— Сара Лунд.

— Я хочу поговорить с ней.

Карина расхохоталась. Как ни странно, Буку стало теплее на душе оттого, что он сумел рассмешить эту тонкую умную женщину.

— Но вы, наверное, не сможете с ней поговорить. Ее же только что выставили из полиции.

— А я министр юстиции. И могу говорить с кем захочу. Если эта Лунд сумела раскрыть дело Бирк-Ларсен, значит она неглупа. Может, ей что-то известно.

Он еще раз протянул ей пачку печенья. На этот раз она взяла одно.

— Встреча с ней может усложнить ваши отношения с полицией.

— Усложнить? Можно подумать, они мечтают подружиться со мной! Нет. Если Монберг не желает говорить с нами, нам придется пойти другим путем. Найдите мне, пожалуйста, Сару Лунд.

— Томас, — сказала она тоном матери, отчитывающей ребенка. — Если об этом узнают, у вас будут большие проблемы.

— У меня и так проблемы. Если я не раскопаю это дело, моей карьере крышка. Так что не будем переворачивать вопрос с ног на голову. — Он улыбнулся лукаво. — Вы так хорошо управляетесь с телефоном, Карина… Для вас не составит труда найти эту самую Лунд. И тогда мы отправимся к ней прямо сейчас.

Обычная датская свадьба. Гостиничный зал для банкетов полон друзей и родни. Счастливая пара по центру. Негромкая музыка. Чиновник службы регистрации гражданских актов провозглашает тривиальное:

— Объявляю вас мужем и женой. Теперь вы можете поцеловать невесту.

Бьорн, маленький веселый человек, полный юмора и озорства, ухмыльнулся во весь рот, словно порочный эльф, и сделал так, как ему велели.

Лунд порадовалась, видя, что ее торт не причинил серьезного вреда. Бьорн был очень славным, и мать, после стольких лет горького одиночества, наконец-то обрела счастье.

Поэтому сама Лунд, в лучшем из своих нарядов, а именно в платье из фиолетового шелка, аплодировала им обоим и улыбалась Марку, который стоял рядом с ней, высокий и красивый.

Весь мир жил, двигался, менялся со временем. Но только не она. Она оказалась точно на том же месте, что и два года назад, после той черной ночи, когда ранили Майера, и вся ее жизнь словно пошла под откос. Вот почему она чувствовала неловкую, виноватую радость, глядя на лицо матери, которое излучало то безмятежное счастье, какое приходит лишь тогда, когда человек бескорыстно отдает свою жизнь другому, растворяясь без остатка в той общей любви, что расточает свои извечные лживые обещания.

Эту жертву она никогда не смогла бы принести, и те, кто знал ее, понимали это. Марк уже не был тем хмурым подростком, который когда-то выкрикнул ей в лицо: «Тебя интересуют только трупы». Она подозревала, что он по-прежнему так думает, просто больше не говорит этого вслух.

Арендованный в одной из гостиниц Эстербро зал был великолепен. Мраморные стены, удушающий аромат многочисленных букетов. Когда аплодисменты стихли, Бьорн объявил:

— Дорогие гости, прошу всех к столу, будем есть, пить и веселиться! А потом снова пить!

Ее мать была в зеленом шелковом платье, которое сшила сама. Выглядела она бесподобно и была так хороша, что у Лунд навернулись на глазах слезы.

— Сразу видно, что Бьорн раньше служил в армии, — хихикнул Марк рядом с ней.

— Да-да, — закивала она, глядя, как двое мужчин в куртках с полковыми эмблемами обнимают пожилого жениха и хлопают его по спине.

Подошла Вибеке, поцеловала дочь и внука, положила руки им на плечи.

— Мама, эта идея о том, чтобы я сказала тост… — начала Лунд.

— Не о чем говорить, — быстро перебила ее Вибеке. — Всего-то и требуется сказать пару слов на свадьбе матери. Невысока цена за то, чтобы избавиться от меня.

— Я не умею говорить речи.

— Значит, будешь краткой, даже лучше. Нам еще нужно успеть потанцевать. Только не пытайся убедить меня, будто ты и танцевать не умеешь. Уж я-то знаю, что это неправда. — Сияющее лицо Вибеке на мгновение посерьезнело. — Я помню! Когда тебе было столько же лет, как сейчас Марку, ты прекрасно танцевала, Сара.

— Жена! Жена! — Это Бьорн пытался перекричать веселый шум гостей. — Нам пора фотографироваться. На долгую память.

Но Вибеке не пошла к нему. Мать и дочь стояли друг напротив друга. Марк незаметно исчез, словно почувствовал что-то.

— Я не стану заставлять тебя, — тихо произнесла Вибеке. — Много лет я пыталась заставить тебя стать тем, чем ты не являешься. Прости меня. Я только хотела…

Лунд порывисто обняла мать, прикоснулась губами к ее теплой напудренной щеке.

— Ты такая, какая есть, и я люблю тебя за это, — прошептала Вибеке ей на ухо и тут же скрылась в толпе гостей, как будто испугавшись собственной откровенности.

Откуда-то сбоку возник сотрудник гостиницы в белой рубашке с маленьким колокольчиком в руке.

— Позвоните в этот колокольчик, когда нужно будет призвать всех к вниманию, — сказал он, как будто она никогда раньше не была на свадьбах. — Все подарки мы сложили вон на тот стол, вместе с цветами. Да, букет, который прислали вам, тоже там.

— Мне букет? От кого?

— Без понятия. — Он показал на три красные розы в целлофане среди пестрых коробок и пакетов.

— Прошу, прошу, — засуетился фотограф. — Занимайте места, пожалуйста.

Бьорн посередине, по обе стороны от него Вибеке и Лунд. Она вспомнила свою свадьбу и навязчивый вопрос, который изводил ее даже в тот момент, когда она улыбалась в объектив камеры: надолго ли?

Этот союз точно надолго, верила Лунд. Годы мучительного одиночества, прожитые Вибеке, остались позади, словно окончилась длительная, скорбная война и наступил долгожданный мир.

Марк присел на корточки в первом ряду. Лунд не смогла удержаться — опустила руку, провела пальцами по его светлым волосам. Сын не уворачивался, как раньше, а улыбался, и Лунд почувствовала себя счастливой.

Минут через десять расселись за столы. Пока из кухни выносили первое блюдо, гости начали петь. Тексты были заранее разложены рядом с каждым прибором, так что традиционные нелепые куплеты распевали все. Вино подали белое, тепловатое. Лунд, как и планировали новобрачные, сидела рядом с вдовым двоюродным братом Бьорна из Роскилле. По профессии бухгалтер, он не мог говорить ни о чем, кроме системы двойной записи в учете.

Лунд пить не стала — у нее и без алкоголя кружилась голова. Ее сосед оказался достаточно восприимчив для того, чтобы понять: бухгалтерские тонкости ее не интересуют.

— Вы офицер полиции? — спросил он.

— В каком-то смысле…

— Я слышал, они выкопали тело погибшего солдата. В газетах писали.

Лунд вдруг передумала, сделала большой глоток слишком сладкого на ее вкус вина и сказала:

— Да что вы говорите!

Прежде чем бухгалтер успел вымолвить слово, она зазвонила в колокольчик. Вибеке уже начала вставать, но тут к Лунд снова подкрался служащий гостиницы.

— Простите, — тихо проговорил он, — к вам пришли. Она говорит, это очень важно.

Лунд обернулась. У входа в зал стояла светловолосая женщина в деловом костюме. Заметив взгляд Лунд, она кивнула.

— Мне не терпится услышать тост, — провозгласила Вибеке с бокалом в руке. — Итак…

Лунд выскользнула из-за стола и, пригибаясь, пошла к выходу.

Женщина, стоявшая возле двери, представилась как Карина Йоргенсен из Министерства юстиции.

— Тост! — Лунд слышала, как Вибеке за ее спиной пытается импровизировать. — Ваше здоровье!

Они шли через служебные помещения гостиницы.

— Будем считать этот разговор случайным, — предупредила ее блондинка из министерства. — Никаких записей о нем не останется. И вы не сообщите о нем никому из Управления полиции.

Они спустились на первый этаж и оказались в коридоре, отделанном белым кафелем. Судя по запахам и звукам, где-то рядом располагалась кухня. В конце коридора стоял крупный мужчина; в одной руке у него был мобильный телефон, в другой — куриная ножка. Рядом с ним какая-то женщина складывала на тележку скатерти.

Когда Лунд подошла, недоеденная ножка полетела в мусорный бачок, телефон исчез в кармане. Вытерев пальцы о первую попавшуюся салфетку, толстяк пожал ей руку.

— Я Томас Бук. Министр юстиции. По крайней мере пока.

Лунд молча стояла перед ним.

— Карина говорит, что мы тут с вами случайно встретились. — У него было доброе лицо в обрамлении не очень опрятной бороды. — Та еще случайность.

— У моей матери здесь свадьба…

— Я знаю. Дело в том, что мне просто необходимо получить ответы на некоторые вопросы. И мне кажется…

— Послушайте. Если вы насчет эксгумации, то виновата я одна. Ни Брикс, ни Странге тут ни при чем…

Он ждал, когда уйдет официантка со скатертями. Наконец они остались в коридоре без свидетелей.

— Вам известно о том, что один отряд из датского контингента в Гильменде обвинялся в преступлениях против мирных жителей?

— Да, немного.

— Вы сумели обнаружить доказательства того, что наши солдаты убивали афганцев?

— Вам лучше обратиться к Леннарту Бриксу или Рут Хедебю. Они руководят расследованием…

— В этом я не уверен. И не забывайте, что я министр юстиции. Есть предположение, что на самом деле преступления против мирных жителей были совершены одним офицером. Вы об этом знаете? Есть ли свидетельства того, что действия того офицера кто-то старается прикрыть?

Лунд покачала головой:

— Эту историю рассказал солдат с психическим расстройством. Возможно, никакого офицера и не было.

Толстяк сунул кулаки в карманы широких брюк.

— Тогда почему вы решились на эксгумацию, зная, какими проблемами это чревато?

— Потому что сглупила. Я ничего не знаю. И мне надо возвращаться на свадьбу. Извините.

— Что можно сказать о командире отряда Йенсе Петере Рабене?

— Я думала, он что-то знает, но… он болен. Правда, у него была причина, чтобы сбежать из тюрьмы. Ему отказали в освобождении.

— Кто отказал?

— Управление тюрем. Врачи дали положительное заключение, но…

Бук переглянулся со светловолосой женщиной.

— В Херстедвестере его сочли здоровым? — переспросил он. — А Управление тюрем не дало согласия на освобождение?

— Да. Он очень хотел вернуться домой. Его брак трещал по швам. Может, семья уже распалась.

В задумчивости Бук приложил палец к губам.

— Потерпите еще минутку. — Он обернулся к Карине Йоргенсен. — Монберг ведь работал над реформой пенитенциарной системы? Когда он забросил проект?

Карина прищурилась, вспоминая.

— Сразу после того совещания с министром обороны.

— Так я и думал. Мне нужен Плоуг. Позвоните ему, пожалуйста.

Потом Бук с широкой улыбкой обратился к Лунд:

— Благодарю вас. — Он снова протянул ей свою широкую ладонь. — И передайте матери мои поздравления по случаю свадьбы.

— А в чем все-таки дело?

Он опять поднял к губам указательный палец, хитро улыбнулся и подмигнул:

— Хорошего вам дня, Сара Лунд.

Когда она вернулась в зал, речь Бьорна была в самом разгаре.

— Вибеке, — говорил он, поглядывая в свои записи, — ты сделала меня таким счастливым. Рядом с тобой я постоянно хочу петь, танцевать и говорить речи.

Лунд пошла на свое место, всей душой желая, чтобы Бьорн все же занялся чем-то другим. Но потом ее мысли обратились к человеку, с которым она только что говорила. Томас Бук был министром юстиции. И он, как и она сама, пребывал в неведении.

— Иногда, — продолжал Бьорн, — я жалею, что мы не встретились раньше. Но кто знает, может, тогда мы не были бы готовы друг для друга. Поэтому я страшно рад, что в тот майский вторник зашел в комиссионный магазин. И встретился там с женщиной, которая сегодня стала моей женой!

Лунд игнорировала натужные шутки своего соседа по столу. Она смотрела на подарки и на три красные розы.

Никто не посылает цветы одинокой женщине в честь свадьбы ее матери. Даже дешевый букетик.

Гости задвигали стульями — все вставали с бокалами в руках. Бьорн говорил тост:

— За здоровье невесты!

Когда Бьорн наклонился, чтобы поцеловать Вибеке, Лунд встала, прошла через весь зал к столу с подарками и взяла странный букет в руки. Среди листьев и стеблей торчал маленький белый конверт. Как ни старалась она двигаться быстро и незаметно, ее маневры привлекли всеобщее внимание. Она спиной чувствовала удивленные взгляды.

Мимо шел официант с напитками.

— Кто принес эти цветы? — спросила она его.

— Курьер, — равнодушно бросил он.

В конверте была короткая записка, нацарапанная корявым почерком: «Проверьте жетон. Рабен».

Вибеке наблюдала за дочерью — с напряженной улыбкой. Она постучала ножом по бокалу с вином и поднялась.

— Теперь, когда мы все собрались вместе, я бы тоже хотела произнести свою речь. Пока Сара…

Лунд взяла вверенный ей колокольчик.

— Дорогой Бьорн… — начала Вибеке, но замолчала при виде дочери, идущей к ней вокруг стола.

Лунд подошла и встала рядом с ней. Их разделяли многие годы недопонимания и взаимного недовольства, споров и ссор. И вот она собирается огорчить свою мать еще раз, прямо в день свадьбы.

В лице Вибеке что-то дрогнуло. Но она улыбалась. И тогда Лунд поставила колокольчик у ее тарелки, обняла ее, поцеловала в обе щеки и то же самое получила в ответ.

— Что такое? — воскликнул Бьорн. Его недоумение граничило с возмущением. — Неужели ты собираешься уйти сейчас, когда твоя мать говорит речь? И вообще, что это за гость, который уходит со свадьбы, которая еще толком даже не началась?

Лунд поморгала, словно что-то попало ей в глаз.

— Да, Бьорн, Сара уходит, — ответила Вибеке с бунтарскими нотками в голосе. — И это нормально.

— Нормально? — выпучил глаза Бьорн.

Лунд не вмешивалась, продолжая путь к выходу.

— Да! — твердо заявила Вибеке. — Это абсолютно нормально. Женщины в этой семье самостоятельные и занятые. — Она похлопала его по плечу. — Привыкай, Бьорн! И постарайся не отставать.

Закрывая за собой дверь, Лунд слышала смех. Может, не очень уверенный, но все же смех. Да, ее поступок будут обсуждать, но в этом как раз ничего нового нет, о ней всегда говорили и будут говорить.

Последним, что донеслось до нее из зала, был голос матери, сильный и счастливый:

— Итак, мой дорогой Бьорн, на чем я остановилась?

Больше Лунд ничего не слышала. Она спустилась по лестнице, четко зная, куда ей нужно идти.

Ханна Мёллер разбирала вещи в гараже. Застыв над раскрытой коробкой, она печально вглядывалась в фотографию, зажатую в руке.

Вошла Лунд, она была в старой синей куртке поверх нарядного фиолетового платья.

— Я пришла извиниться, — сказала Лунд. — Знаю, официальное извинение от полиции уже было. Но этого недостаточно. Я хотела, чтобы вы услышали это от меня.

Она скосила глаза на фотографию. На ней симпатичный юноша в военном берете улыбался в объектив камеры. Ханна Мёллер убрала снимок обратно в коробку.

— Я понимаю, что загладить свою вину я не смогу, — продолжала Лунд.

— Да, — с горечью сказала женщина, — не сможете.

— Прошу вас только понять. — Лунд приблизилась к Ханне еще на шаг, она твердо решила сказать то, что хотела. — Я должна была убедиться.

— И как, убедились?

Она стала вынимать одежду сына и складывать ее в черный мешок для мусора.

— Я убедилась в том, что он мертв. Простите. Но остались другие вопросы…

— Уходите.

Лунд в растерянности оглянулась вокруг.

— Я прошу вас выслушать меня.

— Почему вы не оставите меня в покое? — Ханна Мёллер почти кричала, в голосе звенели ярость и боль. — Почему вы приходите сюда снова и снова? Вы преследуете меня?

— Потому что происходит что-то странное. Думаю, вы это тоже понимаете.

— О чем вы?

Она держала в руках свитер из темно-синей шерсти. Похожий на военный. Или на школьный. У них так много общего.

— Об армейском жетоне вашего сына. Его дают всем солдатам, это такая металлическая бирка с фамилией, на цепочке…

Лунд дополняла свои слова неуклюжими жестами, но Ханна Мёллер, судя по выражению ее лица, не нуждалась в объяснениях.

— Вы знаете, где он сейчас?

— Почему этот кусок металла так важен?

— Обычно его возвращают ближайшим родственникам. Он у вас?

Женщина покачала головой:

— Я просила, чтобы мне его отдали. Но мне сказали, что жетон не нашли.

— А другие его вещи вам вернули?

Ханна Мёллер показала на коробки.

— Нет. Здесь то, что он оставил дома. От армии мы ничего не получили. Только тело, которое нам не позволили даже увидеть. Почему вы все время задаете странные вопросы?

Лунд не знала, что ответить, но она чувствовала себя в долгу перед Ханной Мёллер за свою катастрофическую ошибку на кладбище.

— Мне кажется, кто-то нашел жетон вашего сына и пользуется им, чтобы скрыть свою личность. И свои преступления.

— Пер был хорошим мальчиком, — проговорила его мать с болью. — Я так не хотела, чтобы он шел служить в армию. Когда он был маленьким, никаких войн не было. Я думала, он станет учителем. Или врачом. Но когда он вырос, мир уже изменился. — Она смотрела на Лунд, и в ее взгляде больше не было ненависти. — И он принял решение. Это случилось так обыденно. Собрался и поехал в какую-то страну, о которой почти ничего не знал, пошел на войну, которая была нам непонятна. Мне никогда в голову не приходило, что я когда-нибудь увижу его в военной форме. Наверное, стране нужны солдаты. Но не Пер. Он был для этого слишком мягок.

Лунд молчала, думая о Марке.

— Родителям кажется, что они могут дать детям хороший старт, направить их в нужную сторону. — Ханна Мёллер говорила быстро и тихо, едва сдерживая слезы. — Но мы не можем предугадать, что их ждет впереди.

— Простите, что причинила вам боль. Это было непростительно с моей стороны. Больше я вас не потревожу.

Лунд повернулась и зашагала к раскрытой двери гаража.

— Подождите! — окликнула ее женщина. — Я покажу вам кое-что.

Она прошла в угол и вытащила еще одну коробку.

— Я думала, это какая-то ошибка. Может, так и есть. Но все равно у меня странное ощущение.

— Что за ощущение?

— Вдруг стало происходить что-то непонятное. Как будто… как будто Пер жив. Вот… — Она протянула Лунд пачку вскрытых конвертов. — Последнее пришло всего с месяц назад. Посмотрите.

Лунд взяла из ее рук пачку писем.

— Когда они только начали приходить, я подумала… я мечтала, что, может, он каким-то чудом выжил, — прошептала Ханна Мёллер. — Но ведь это не так? А потом пришла та женщина. И вы…

По большей части это были квитанции о покупках, сделанных уже после того, как Пер К. Мёллер погиб в Гильменде — от случайного взрыва или покончив с собой.

— Что вы думаете? Это ошибка? — спросила женщина.

— Возможно, — ответила Лунд. — Я могу на время взять это у вас?

Еще не было шести, когда Томас Бук вернулся в больницу с намерением еще раз поговорить с Фроде Монбергом.

На посту в отделении никого не было, поэтому он сразу направился в палату. Монберг в белой пижаме сидел на краю кровати и читал газету.

— Если вам обязательно нужно меня видеть, — сказал он вместо приветствия, — то прошу заранее предупреждать о визите. И приходить желательно в отведенное для посещений время, а не когда вздумается.

Потом он встал с кровати, набросил халат. Бывший министр так и не побрился, отчего его худое лицо казалось еще более осунувшимся и встревоженным.

— Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал вам, Бук.

— А ничего и не нужно говорить. Я и так уже все знаю.

Монберг криво усмехнулся:

— Вот как?

— Все или почти все. Вы готовили реформу тюрем, так как обещали избирателям сократить количество заключенных и пересмотреть ряд дел с целью досрочного освобождения некоторых из них. Об этом прямо говорится в вашей предвыборной программе.

— Ну да, тюрьмы переполнены, люди недовольны. А при чем здесь это?

— И в рамках реформы вы предлагали не держать в тюрьмах психически больных людей.

Худой человек в больничном халате настороженно молчал.

— Вы поручили Управлению тюрем рассмотреть каждое дело заново и тех осужденных, которые не представляют угрозы для общества, выпустить на свободу как минимум условно.

— Да, конечно. Копаться в архивах — работа чиновников, а не министров.

— Одним из заключенных, рекомендованных к освобождению, был Йенс Петер Рабен. Солдат. Человек, который утверждал, будто стал свидетелем преступлений датского военнослужащего против мирных граждан Афганистана.

— Я не помню всех мелочей…

Бук сделал еще шаг к нему.

— Не лгите мне. Россинг настоял на встрече с вами, чтобы обсудить дело того самого Рабена. После чего вы полностью отказались от реформы. Ничего из предложенного вами сделано не было.

Монберг кивнул:

— Это так, но причины совсем другие…

— Хорошо. Я больше не буду досаждать вам, — объявил Бук и направился к двери. — Пусть теперь Плоуг с юристами разбираются…

— Бук! Постойте…

Он обернулся.

— Не спешите так. Идите сюда, — сказал Монберг.

Бук вернулся. Глядя на понурого человека, который только что оправился после попытки самоубийства, он искал в себе чувство вины за то, что причиняет Монбергу такие страдания. Но виноватым он себя не ощущал.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Монберг.

— Это во многом зависит от вас. Я не хочу никого наказывать. Мне просто нужна правда.

— Россинг настоял на том, чтобы Рабена оставили в заключении. Медики утверждали, что он здоров, но Россинг рассматривал его с точки зрения безопасности. По его словам, освобождение Рабена противоречило бы интересам государства. Он должен был оставаться в Херстедвестере.

Бук не верил собственным ушам.

— Интересам государства? — воскликнул он. — Что это за интересы такие? Мы не сажаем под замок даже наших врагов, если для этого нет серьезных оснований. Так почему мы поступаем так с нашими собственными солдатами, которые сражались за свою страну, за нас?

— Россинг не вдавался в детали, а я не спрашивал.

Бук поднял палец, направил его на тощую фигуру собеседника:

— Йенс Петер Рабен узнал, что в Афганистане было совершено какое-то ужасное преступление. Россинг хотел упрятать его за решетку, так как боялся политического скандала в случае огласки. Интересы государства здесь ни при чем.

— Я ничего об этом не знал! Россинг просто попросил меня помочь. Сказал, что нужно сделать.

— А потом Анна Драгсхольм захотела возобновить дело.

Монберг нахмурился, отвернулся от Бука и от его неприятных вопросов. Чтобы чем-то заняться, он стал поправлять простыни на кровати.

— Что сказала Драгсхольм? Что ей стало известно?

— Я не могу об этом говорить… — буркнул Монберг и принялся взбивать подушки.

Бук не выдержал.

— Проклятье! — проревел он. — Или вы думаете, что сможете прятаться здесь всю жизнь? Там… — Его рука взметнулась, указывая за дверь. — Там люди погибают! И вина за их смерти ляжет не на Россинга, а на вас! — Толстый палец Бука теперь был обращен на Монберга. — Вас сделают козлом отпущения и в придачу назовут сумасшедшим и засунут в психушку, как Рабена. Неужели вы этого не понимаете?

Фроде Монберг схватился за спинку кровати, ему не хватало воздуха. И храбрости тоже.

— Я пошел в политику, чтобы делать хорошие дела. Чтобы служить людям…

— Ну так расскажите мне, что вы знаете! — взмолился Бук.

Монберг все еще колебался. Наконец, сделав глубокий вдох, он решился.

— Она сказала, что нашла доказательства того, что солдаты говорили правду. Действительно была резня. И сделал это какой-то датский офицер. Рабена осудили несправедливо.

— Откуда она это узнала? — спросил Бук.

Монберг закрыл глаза, как человек перед решительным прыжком.

— Она нашла его.

— Кого?

— Того, кто это сделал. Анна знала, кто он. Мне она не назвала его имени — слишком боялась, ведь я был в правительстве. Вряд ли она доверяла мне.

Бук не стал говорить то, что и так было очевидно: Драгсхольм верно оценивала его.

— Это все, что я знаю. — Монберг отвернулся от Бука, посмотрел в окно. — И что мне теперь делать? Ситуация с каждым днем все хуже и хуже.

— Говорите правду, Фроде. Этого достаточно. — Он положил ладонь на плечо Монберга и был потрясен, почувствовав, что в этом человеке остались буквально кожа да кости. — Говорите правду, и все будет в порядке. Обещаю вам. Премьер-министр целиком поддерживает меня. Он лично попросил меня во всем разобраться. Мы поможем вам, не волнуйтесь.

Фроде Монберг развернулся и уставился на Бука. В этот момент в дверь постучали.

— Прошу прощения, — сказала Карина, заглядывая в палату. — Мне нужно поговорить с вами, министр. Это важно.

— Я на пару минут, — сказал Бук Монбергу. — А потом мы с вами обсудим план действий.

Худой человек в больничном халате по-прежнему не отрывал от Бука изумленного взгляда.

— Вы дитя, Бук. Россинг не скажет ни слова.

Карина нетерпеливо замахала ему рукой.

— Всего пару минут, — повторил Бук.

— Вы не заставите его говорить, — сказал Монберг, и в его глазах промелькнул страх. — Вы не понимаете. Он не такой, как я. Не такой, как остальные.

В коридоре Карина схватила Бука за руку и потянула прочь от палаты Монберга, а у него впервые за долгое время появилось ощущение, что дело сдвинулось с мертвой точки.

— Томас…

— Мне все-таки удалось его разговорить. И все наши догадки подтвердились. Нужно немедленно прислать сюда людей из службы безопасности.

— Подождите, Томас, выслушайте меня! — Она заметила тихий угол в боковом коридоре, затащила туда Бука. — Сейчас не Монберг ваша главная проблема, а Краббе.

— Чего опять нужно нашему бойскауту? — поморщился Бук.

— Он требует вашей отставки.

— Ерунда какая-то.

Она печально смотрела на него, что было совсем на нее непохоже.

— Краббе выставил премьер-министру ультиматум: или вы уходите, или он откажет администрации в своей поддержке. Если он не получит вашей головы, правительству грозит кризис.

— Нет, нет, нет. — Бук все еще находился под впечатлением от разговора с бывшим министром. — Вот послушайте. Монберг подтвердил, что говорил с Россингом и что по его просьбе держал в Херстедвестере солдата датской армии. Вот что сейчас самое важное.

Карина пристально смотрела на него, сложив руки на груди.

— Нам просто нужно докопаться до истины, и тогда все утрясется, — стоял на своем Бук. — Обычно так всегда и бывает. Пойдемте. — Он повел ее обратно в отделение, где находилась палата Монберга. — Вы все услышите сами.

— Томас, ваше положение очень серьезно, — пыталась она вразумить его на ходу.

— Все очень серьезно. Нужно только решить, что важнее.

Он почти бегом добрался до палаты Монберга, распахнул дверь. Там медсестра меняла постельное белье на кровати. Больше в палате никого не было. Бук так и застыл на пороге с раскрытым ртом.

— Он сказал, что хочет пройтись, — пояснила медсестра.

— И вы отпустили его?

Теперь уже удивилась медсестра:

— Это больница, а не тюрьма!

Бук, чертыхаясь, выскочил обратно в коридор. Должно быть, Монберг повернул налево, иначе они бы встретились.

— Томас… — Карина едва поспевала за ним.

— Не сейчас.

Вообще-то, Томас Бук не считал себя нервным человеком. Переживания и беспокойство были не в его характере.

— Томас! Вы должны позвонить премьер-министру!

— Нет! — рявкнул он и тут же устыдился своего поведения. — Мы должны найти Монберга. Неужели вы не понимаете?

— Почему? Объясните мне! — воскликнула она.

— Я сильно надавил на него, Карина, — произнес Бук негромко, будто говорил сам с собой. — Я очень сильно надавил на него.

Она внимательно посмотрела на него, потом пошла по коридору, заглядывая во все палаты подряд.

— Фроде? — звала она, но никто не откликался.

В доме полковника Ярнвига завершался ремонт подвального этажа. Новая комната Йонаса, выкрашенная с помощью майора Согарда в яркий красный цвет, вместила кровать, маленький желтый стул, торшер и небольшой рабочий стол. Впервые в жизни у Йонаса появилось собственное пространство. Луиза наблюдала за тем, как ее сын помогает дедушке прикреплять над кроватью постер со сказочными воинами.

— А так ровно, Йонас? — спрашивал Ярнвиг, двигая постер по стене.

— Да, дедушка, так хорошо.

Ярнвиг обернулся и подмигнул внуку, потом вынул из кармана кнопки и приколол постер.

— Вот, готово, — сказал он и взъерошил волосы мальчика. — Отличная комната получилась? И она только твоя!

— Теперь тебе придется стучать, когда захочешь войти, — сказал Йонас.

— Есть, сэр! — Ярнвиг отдал честь и щелкнул каблуками.

Йонас ответил ему тем же, и оба рассмеялись. Глядя на них, Луиза улыбалась, но на душе у нее было грустно.

Она вернулась на кухню, чтобы закончить уборку. Через несколько минут к ней заглянул отец.

— Ну, я пойду к себе, — сказал он. — Здесь стало так уютно. Была холостяцкая берлога, а теперь… — Он робко улыбнулся. — Теперь мне кажется, что у меня снова появилась семья.

— Спасибо за помощь, папа.

— Всегда рад. Слушай, Луиза, я вчера лишнего наговорил. Ты уж прости меня. Я ведь тоже переживаю. И не могу… не могу видеть, как ты страдаешь.

Она стянула резиновые перчатки, подошла к отцу и прикоснулась к его щеке.

— Все нормально. Я и сама вела себя как идиотка. Мне казалось, что навсегда значит навсегда. Но вся эта романтика — лишь сказки для детей.

— Может, и так, — согласился отец. — Ты пойдешь сегодня на бал курсантов? Я был бы рад. Будешь моей гостьей.

Она помнила эти балы, которые посещала подростком. Молодые солдаты все до одного мечтали потанцевать с дочерью офицера.

— Для этого я слишком стара и некрасива.

— Глупости. Ты молодая и красивая. К тому же тебе нужно немного отвлечься.

— Лучше я побуду с Йонасом.

— Йонас прекрасно поиграет с няней. Я договорюсь с кем-нибудь. А вот ты меня беспокоишь. Давай сходим…

Она провела тряпкой по краю раковины. Взгляд упал на золотое обручальное кольцо, которое лежало за краном рядом с ее часами. Как обычно, она сняла его перед тем, как мыть посуду.

Навсегда. Все это пустые мечты для восторженных юнцов. Она не бросила Йенса, несмотря на все испытания, выпавшие на их долю. Не каждая женщина способна на такое. И с чем она осталась? Муж, как последний трус, сначала сбежал от нее на войну, когда родился ребенок, а теперь скрывается от всех, как преступник.

— Всего на пару часов, — убеждал ее отец. — Мы уйдем, как только тебе надоест.

А она все не могла оторвать взгляд от обручального кольца. Когда-то оно значило так много, было символом разделенной любви. Теперь это лишь горькое напоминание о том, что она потеряла.

— Ладно, не буду тебя уговаривать, — сдался Ярнвиг. — Я понимаю. Как решишь, так и будет. — Он вдруг рассмеялся. — Но мне всегда так нравилось, как ты танцуешь. Хоть ты и говорила, что у тебя не получается, но ты просто понятия не имеешь, как ты хороша, когда…

Наконец Луиза обернулась к нему:

— Ну и когда мы выходим?

Ярнвиг хлопнул в ладоши, и его лицо расцвело в такой счастливой улыбке, какую в последние годы Луизе не часто приходилось у него видеть.

— Как только ты выберешь платье! А уж сколько на это уйдет времени, никто не знает…

Час спустя. За проволочным забором, ограждающим воинскую часть, стояла машина. Уже второй раз за день Рабену пришлось стать угонщиком, чтобы приехать сюда. Он сидел на водительском месте, сгорбившись и низко опустив капюшон. Дверцу он оставил открытой, чтобы в случае опасности ничто не мешало убежать.

Место для наблюдения оказалось удачным. Весь дом Ярнвига как на ладони. Почти все окна были освещены. В нижнем этаже он даже различил за одним окном игрушки, и тут же защемило сердце при мысли, что семьи больше нет и придется все начинать сначала.

Распахнулась входная дверь. Из дома вышел Торстен Ярнвиг в парадной форме: черный мундир, золотые эполеты, белоснежная сорочка и галстук. У крыльца его ждал длинный лимузин.

Рабен знал, что означает весь этот антураж: бал для курсантов офицерских училищ, получивших назначение в Рюванген. Бал проводился в арендованном зале рядом с крепостью Кастеллет. Простых солдат вроде него туда и близко не подпускали, им оставалось лишь фантазировать, какая музыка там звучит, какие пьяные шуточки там отпускают, как гогочут подвыпившие курсанты, и, стиснув зубы, надеяться, что эти зеленые юнцы не помешают им воевать и выживать, когда доведется оказаться в Гильменде.

Офицеры нужны в армии, но исход сражения всегда решают рядовые солдаты, обычные новобранцы, у которых нет ни престижного образования, ни приличного социального происхождения. И в иссохшую чужую землю льется их кровь, а не офицерская.

Он смотрел, как Ярнвиг подходит к машине, бросает сигарету в урну и оглядывается. За те годы, что он был женат на Луизе, Рабен так и не разобрался в своем отношении к полковнику. Ярнвиг был его командиром и отцом Луизы. Но Рабен никогда не смог бы ответить на вопрос: кто он сам для этого человека? Член его семьи или просто еще один солдат, ждущий его приказаний? Возможно, Ярнвиг тоже не знал ответа.

Дверь снова открылась, и Рабен, тут же забыв обо всем, восторженно смотрел на Луизу. Меховая накидка, алое шелковое платье, красиво уложенные волосы, выразительный макияж. Да, настоящая офицерская дочь, звезда бала, заветная мечта каждого курсанта. И все же она пренебрегла ими и выбрала его.

Луиза медленно спустилась по ступенькам крыльца. Неохотно, как показалось Рабену, словно принимая трудное для себя решение.

Ярнвиг придержал для нее дверцу лимузина. За рулем был солдат в форме. Луиза села в машину, глядя прямо перед собой. Она снова вернулась в привычный ей мир, частью которого он так и не стал.

Лимузин тронулся и плавно покатился к караулу у ворот. На его пути солдаты и офицеры, замирая по стойке смирно, отдавали честь командиру части и его дочери.

Проводив их взглядом, Рабен тоже завел угнанный «пежо», осторожно выехал на дорогу и поехал за лимузином на безопасном расстоянии. Он пока не знал, что будет делать, когда они доберутся до места.

Из дома Ханны Мёллер Лунд ехала на такси. Сидя на заднем сиденье, она набрала номер Странге.

— Судя по звукам, непохоже, что вы на свадьбе, — сказал он.

— Я хочу, чтобы вы кое-что проверили.

— Вы отстранены от дела.

— Я хочу, чтобы вы кое-что проверили, — раздраженно повторила Лунд.

— Я в Хельсингёре.

Значит, в сорока минутах езды на машине к северу от Копенгагена.

— Что вы там делаете?

— Служба безопасности хочет, чтобы мы допросили всех афганцев в Дании. Я сейчас в центре для приема беженцев, с переводчиком. Пустая трата времени, если честно. Минутку, я выйду на улицу…

Она ждала. Такси увязло в вечерних пробках. Такими темпами они доберутся до квартиры Вибеке не раньше чем через полчаса.

— Ну что там у вас? — раздался в телефоне голос Странге.

— Кто-то использовал личность Пера Мёллера. Его именной жетон пропал.

— Лунд, это война, а на войне вещи иногда пропадают.

— Дело не только в жетоне. Последние несколько месяцев кто-то совершает покупки от имени Мёллера. Его матери стали приходить письма с квитанциями об оплате.

— Ого.

— Вы должны снова поговорить со священником. И с Согардом. Пробейте Мёллера по банковской кредитной системе, может, удастся что-нибудь выяснить.

— Я же в Хельсингёре, помните? Беседую с людьми, которые меня ненавидят.

— Вот и прекрасно. Садитесь в машину и возвращайтесь в управление. Если будете жать на газ, то доберетесь минут за тридцать.

— Я работаю! Пробуду здесь еще часа два. — Он помолчал. — А Бриксу вы уже сообщили?

— Еще нет, — призналась она. — Но я позвоню ему. Честное слово.

Снова долгое молчание.

— Пожалуйста, обещайте, что не наделаете глупостей.

— Например?

— Например… ну, не знаю. Не пойдете снова куда-нибудь в одиночку. Это ведь ничем хорошим не кончается?

Да какое тебе дело, думала Лунд. Ты всего лишь очередной полицейский, которого дали мне в напарники. К тому же не слишком хороший. Или, наоборот, слишком хороший для такой работы?

— Я не собираюсь делать глупости, — произнесла она в трубку. Ей не хотелось обижать его, и она добавила: — Но за заботу спасибо.

На этом разговор закончился. За окном моросил дождь. Дорога впереди была забита медленно ползущими машинами.

— Я передумала, — сказала она водителю. — Мне надо в Вестербро. За сколько доедем?

Он засмеялся, пожал плечами:

— Вот уж не знаю. Вам точно туда надо?

— Точно.

При первой возможности таксист съехал на боковую улицу и там, разворачиваясь, задел велосипедиста. Последовал неизбежный в таких случаях спор. Велосипедист, крупный мужчина, изрядно накаченный пивом, сунул руку в такси и стащил ключи из замка зажигания.

Несколько минут Лунд наблюдала за тем, как за стеклом скачут друг перед другом двое разъяренных мужчин. Потом положила свою визитку на приборную доску такси, вышла из машины и сказала водителю, что готова быть свидетелем, если он действительно нуждается в том, чтобы в полиции знали о его неумении водить.

Немного пройдясь в обратном направлении, она оказалась у железнодорожной станции Нёррепорт и одноименной станции метро. Электрички отсюда ехали во всех направлениях. Уже через несколько минут она могла быть в квартире Вибеке и принести извинения за то, что так неожиданно ушла со свадьбы. Или могла отправиться в Вестербро и попытаться найти священника Гуннара Торпе.

При обычных обстоятельствах она бы не раздумывала. Но сейчас ей мешали слова Странге, сказанные на прощание. Бросаться вслед за непонятным — совсем не глупость. Более того, именно этим она всегда и занималась. В этом ее сущность. И вообще… что он может понять? Милый человек и не слишком опытный коп, он пришел в полицию только потому, что ему до смерти надоела армейская жизнь. Служба полицейского никогда не была для Ульрика Странге призванием, а всего лишь работой. Для Лунд все иначе.

Она зашла в привокзальное кафе, купила капучино и сэндвич.

Странге был совсем не похож на Яна Майера. Тот всегда забавлял ее и бесил одновременно. А еще в нем была собранность, редкая преданность делу и чувство долга, изрядно подкрепленное склонностью к самокопанию. Он понимал, что порученное дело ему не по зубам, поэтому не отставал от нее ни на шаг, прислушивался к ее словам, делал все, что она велела, хотя формально они были одного ранга — до тех пор, пока Брикс не вышвырнул ее из полиции.

Она не спеша потягивала кофе, долго расправлялась с сэндвичем. Потом посмотрела на часы: без четверти восемь. Если Странге послушался ее, то сейчас он уже должен быть в управлении и прощупывать версии, подсказанные ею. Можно было бы позвонить ему, но звонок выглядел бы как контроль с ее стороны. Странге мог обидеться, а она не хотела лишний раз задевать его чувства.

Поэтому она допила капучино, зашла в метро, спустилась по эскалатору к платформе. Рельсы по одну сторону вели к дому, по другую — в Вестербро и к Гуннару Торпе.

Не такой уж большой выбор.

Через тридцать минут она вошла в церковь. Казалось, там никого нет. Свечи горели только у алтаря — три золотых канделябра на белой салфетке перед изображением Девы Марии, плачущей над мертвым Иисусом.

Лунд шла по проходу между рядами скамеек и осматривалась. Справа из приоткрытой двери донесся какой-то шум. В узкую щель пробивался тусклый свет.

— Эй! — крикнула она.

Вдруг в ее голове зазвучал голос, такой знакомый, резкий, прокуренный голос Яна Майера: «Опять в одиночку лезете на рожон, Лунд? И опять без оружия?» Бывает, что мозг играет с нами и не в столь безобидные игры.

Она свернула к двери и крикнула в проем:

— Есть кто-нибудь?

Тишина. Она толкнула дверь.

— Эй!

Под высокими сводами церкви каждый звук разлетался гулким эхом. В комнате было темно. Она нащупала выключатель. Когда зажглась лампочка под потолком, Лунд подпрыгнула от ужаса, так как первым, что она увидела, была раковина, забрызганная кровью.

Рука дернулась к карману. Но, кроме телефона, там ничего не было.

— Черт, — шепнула Лунд и сделала то, что казалось самым естественным в такой ситуации: пошла вперед.

Вторая комната. Тут было не так темно благодаря окну, выходящему на улицу. Через стекло цедил желтый свет одинокий фонарь.

В центре знакомый силуэт — и непристойный, и святой одновременно: распятый человек. Вытянутые в стороны руки привязаны к металлической трубе, закрепленной веревками на двух высоких деревянных подсвечниках.

Гуннар Торпе, в армейской походной форме, рот заклеен куском черного скотча.

Лунд подошла, сорвала с окровавленного лица скотч. Изо рта священника хлынула кровь. Голова его безжизненно опустилась на грудь, глаза закрыты. Поддерживая его под мышки, Лунд освободила сначала правую руку, потом левую. Тяжелый мужчина. Она с трудом опустила его грузное тело на бетонный пол.

Он дышал — едва-едва.

Телефон.

Лунд вызвала дежурного.

— Говорит Сара Лунд. Пришлите «скорую помощь» в церковь Святого Симона, Вестербро. Сообщите Бриксу, что я только что нашла священника. Он еще дышит, но…

Что-то блеснуло на полу возле неподвижного тела Торпе. Она присмотрелась. Армейский жетон, обрезанный наполовину. На остром срезе кровь.

— Пусть поторопятся. Скажите…

Звук где-то неподалеку. Шаги в глубине комнаты.

Лунд посмотрела на Торпе. Кровь свежая. Раны — многочисленные.

Кто-то совсем рядом. Силуэт мужчины. Голова под капюшоном низко опущена. Он промелькнул на фоне окна, побежал к выходу.

— Передайте Бриксу, что я преследую преступника, — сказала она и бросилась к двери, оставив истекающего кровью священника.

Целый час они искали его. Целый час потрачен впустую. С ними была администратор больницы, усталая и раздраженная женщина.

— Как вы могли потерять пациента? — возмущался Бук.

— Как вы могли явиться сюда и волновать его без нашего разрешения? — отбивалась женщина. — Это возмутительно. Мне все равно, кто вы такой. Ваш пост не позволяет…

Ее перебил мобильный телефон, зазвонивший у нее в руке.

Они находились на третьем этаже. Отделение интенсивной терапии. Никаких следов Монберга. Никто его здесь не видел.

Бук заметил, что лицо женщины меняется. Теперь он уже хорошо знал, как приходят дурные вести. В последнее время он получил их предостаточно.

— Что? — спросил он, когда она положила телефон в карман.

— Кажется, нужно вызвать полицию.

— Я министр юстиции! — взорвался Бук. — Полиция подчиняется мне.

— Ладно, — недовольно проворчала она и повела их в конец коридора, за которым не было никаких палат, а только складские помещения с коробками и различным оборудованием.

— Пациенты сюда не допускаются, — сказала администратор. — Ни при каких обстоятельствах…

Они оказались возле служебного лифта. Бук с его габаритами и две женщины едва втиснулись в узкую кабину. Администратор нажала кнопку первого этажа и больше не произнесла ни слова.

Когда двери открылись, они увидели, как три человека в зеленых медицинских костюмах стоят, согнувшись, вокруг чего-то на полу. Бук первым вышел из лифта, растолкал санитаров.

Монберг лежал лицом вниз. От его головы растекалась алая лужа. Рядом валялись разбитые вдребезги очки. Белая пижама была заляпана кровью.

— Только что спрыгнул с третьего этажа, — сказал кто-то.

— Пациентам не разрешается… — начала администратор.

Карина с рыданием отвернулась к стене.

— Будет расследование, — добавила женщина.

— Вы уверены, что он спрыгнул? — спросил Бук.

Ему никто не ответил. Тогда он схватил одного из санитаров за плечи.

— Вы уверены, что он спрыгнул? — повторил он.

— Я был здесь, подметал, — ответил ему санитар. — Видел, как он стоял вон там и курил. Потом он заметил меня, забрался на перила… — Он показал на спиральные пролеты лестницы. — Я слышал, как он кричал до самого низа.

— Вы уверены? — снова спросил Бук, но теперь едва слышно.

— Вряд ли я скоро забуду эту картину. Вы бы тоже не забыли.

Десять минут восьмого. Район мясоперерабатывающих заводов понемногу приходил в движение. Зажатый между линиями железной дороги и Вестербро, этот небольшой участок города кормил почти весь Копенгаген: здесь, в низких металлических ангарах, рассыпанных по промзоне, вели свой бизнес оптовые продавцы мяса и рыбы, работали пекарни, бакалейные базы. А вечерами тут начиналась совсем другая жизнь. Все свободное пространство на вторых этажах, а иногда и на первых, отдавалось ночной публике. Бары и крошечные ресторанчики заполнялись утонченными тусовщиками, желающими отужинать в непосредственной близости от подвешенных туш и лотков с освежеванным лососем.

Лунд бежала за человеком в капюшоне от самой церкви Гуннара Торпе. Она увидела, как он метнулся влево под рекламой «Бош» над модным заведением для ценителей органической кухни.

Она продолжала бежать, не снижая темпа, стараясь дышать коротко и ритмично. Со священником пусть разбирается Брикс. Лунд видела только спину подозреваемого, и ничто другое сейчас не имело значения.

Обогнув здание с рекламной вывеской, она быстро оглядела открывшуюся площадь. Склады и торговые точки. Грузовики под погрузкой. Такси, подвозящие женщин в чересчур ярких платьях.

Человек в капюшоне скрылся в здании в дальнем правом углу площади. Лунд помчалась следом, вбежала в полуоткрытые ворота.

Пустая зона погрузки. Вилочные подъемники, оставленные до утра. Из решеток в сером бетонном полу поднимался пар. Металлическая винтовая лестница вела куда-то под деревянные балки потолка.

Вдруг раздался какой-то шум, от неожиданности Лунд вздрогнула. Этажом выше включили мощную стереосистему, и стены начали сотрясаться от громких звуков диско.

Впереди она заметила открытую дверь. Лунд прошла туда и снова оказалась под стылым ночным небом. Двор был завален черными мешками с мусором, рядом сновали вездесущие голуби.

Ни одного человека здесь не было.

Она набрала номер Брикса и услышала, как он вздохнул, отвечая ей.

— Лунд, я занят. Я перезвоню.

— Священник…

— Что с ним?

— Разве вам не передали мое сообщение?

— Я же говорю — я занят.

— Я нашла его в церкви, едва живого. Позвонила дежурному. Велела выслать врачей. И передать вам…

— Чем вы вообще занимаетесь? — закричал он. — Вы должны быть сейчас на свадьбе.

— Кто-то выбежал из церкви, когда я находилась там. Я пытаюсь проследить за ним. Сейчас он в районе мясокомбинатов.

Она оглянулась. Столько зданий. Но между ними довольно широкое пустое пространство. Если ей повезет…

— Он не мог далеко уйти. Пришлите мне подкрепление, сколько сможете. Нужно оцепить район…

— Оставайтесь на месте, — приказал Брикс.

Она слышала, как он щелкнул пальцами, призывая к вниманию подчиненных. Даже отчетливо увидела, как он это делает.

— Мы едем. Вы безоружны, поэтому ни в коем случае не приближайтесь…

— Поговорите со священником. Узнайте имя или приметы. Он видел преступника.

— Лунд! — Он снова кричал. — Сколько раз повторять? Вы отстранены от дела. Чтобы вас там и близко не было.

— Я уже здесь. А вы нет.

Краем глаза она заметила какое-то движение. Из-за пустой погрузочной платформы выскочил все тот же человек в капюшоне и перебежал к зданию напротив.

— Пришлите людей, — торопливо бросила она в трубку и сунула телефон в карман.

Она видела, как человек нырнул в завесу из пластиковых лент, которые часто можно видеть в зонах погрузки. Лунд направилась туда же. Из-за длинных черных полосок на нее пахнуло резким запахом сырого мяса и повеяло холодом.

Она вошла в темное помещение, нащупала выключатели на кирпичной стене. Длинные флуоресцентные трубки под потолком ожили, с треском вспыхивая одна за другой, разливая повсюду мертвенный бело-голубой свет.

Еще одна завеса из пластика. Справа за ней — висящие на крюках окровавленные говяжьи туши, слева — мертвые свиньи, похожие на гигантских розовых младенцев, глаза закрыты, рыльца задраны к потолку.

Бесконечные ряды мертвой плоти вдоль белой кафельной стены. Лунд поймала свое отражение в блестящей металлической двери: старая черная куртка поверх фиолетового шелкового платья. На груди пятна крови Гуннара Торпе.

Она пошла дальше.

Зал разделки мяса. Столы, как в морге, чистые и сияющие. Пилы и электрические ножи. Удушающий запах крови и рассеченной плоти. Лунд двигалась медленно, убирая с дороги тележки для подвоза туши. Смотрела. Прислушивалась.

Впереди еще один зал. Она повернула ручку двери, дошла до следующей пластиковой завесы и тут же увидела, как прямо на нее несется металлическая тележка, нагруженная картоном и мешками с мусором. Прежде чем произошло столкновение, она успела схватиться за раму двумя руками, потеряла равновесие, упала на спину и ударилась плечом о сточный желоб, провонявший дезинфекцией и тухлой кровью. Не думая о боли, она быстро осмотрелась, каждую секунду ожидая нападения.

Кроме нее, здесь никого не было.

Лунд встала на ноги и выбежала в коридор. К счастью, он оказался достаточно длинным, и преследуемый ею человек еще не успел скрыться. Наконец она смогла разглядеть его, хотя бы со спины. Мужчина. Не высокий, но и не слишком маленький. Не толстый, но и не худой. В общем, без особых примет. Так почти всегда и бывает.

Он бежал очень быстро, расшвыривая мусорные баки и перепрыгивая через поддоны. В конце коридора была металлическая складная дверь. Добежав до нее, он с громким стуком захлопнул ее за собой.

Лунд очень торопилась и не думала об осторожности. На мокром полу она поскользнулась и со всего размаху ударилась головой о железный бак. Пошатываясь, поднялась, побежала снова.

Лестница впереди вела к свету, к звукам, к людям.

Ночь среди мясокомбинатов. В это время сюда приходят не для того, чтобы купить говяжью тушу или свежую рыбу. Вокруг царило бурное веселье, и Лунд с трудом протискивалась через толпы танцующих, пытаясь разглядеть среди них знакомый силуэт человека в капюшоне.

Скопище юнцов с их идиотской музыкой. Неумолкающий тупой ритм ударных. Они возмущенно вопили, когда она расплескивала их коктейли по сто крон за порцию, но умолкали, замечая пятна крови на ее одежде и яростный вид, с которым она пробивалась через их дизайнерскую джинсу и вечерние платья.

Далеко впереди она наконец увидела его. Единственный человек в капюшоне среди извивающихся под биение музыки тел.

Лунд бросилась за ним, выскочила из толпы прямо к сверкающему сиреневому шару. От яркого света несколько секунд она ничего не видела, а когда зрение вернулось, беглец уже исчезал за дальней дверью.

Голый узкий коридор. Пустой и тускло освещенный. Вероятно, здесь находились офисные помещения. Наверняка ночью все закрыто.

Лунд надеялась, что он устал. Во всяком случае, она бежала из последних сил.

В конце коридора одна незапертая дверь. Лунд открыла ее, и холодная ночь бросила ей в лицо пригоршню дождя.

Крыша. С одной стороны край, с другой — поднимается на этаж выше бетонная стена. Где-то внизу нарастающий вой сирен.

И больше ничего. Ничего.

Лунд медленно повернулась и увидела молниеносную тень, рассекающую воздух. Почувствовав на шее что-то твердое, она дернулась, упала и скатилась к самому краю кровли, а потом, уже не ощущая под собой опоры, камнем повалилась вниз и ударилась обо что-то, похожее на рифленый пластик.

В голове гудело, но мысль работала четко. Она точно не могла пролететь целый этаж. Это наверняка была часть того же здания, какая-то пристройка. Если бы она ударилась о землю, то вряд ли была способна сейчас рассуждать.

Она лежала, прижимаясь щекой к волнистому кровельному листу; из раны на голове сочилась кровь, заливая глаза. Она не могла пошевелиться, дыхание причиняло боль.

Кто-то спускался по металлической лестнице. Медленно и осторожно. Звук приближался.

— Еще не всё, — прошептана она, приказывая своему телу двигаться.

Странное неуместное воспоминание вспыхнуло в мозгу. Ее мать в свадебном платье, глупые песенки гостей, смеющийся Марк — совсем взрослый, ответственный, заботливый. Совсем не такой, как она.

И она повторила едва слышно, для себя:

— Не сейчас.

Он был рядом, она чувствовала это. Если бы у нее были силы, она бы повернулась и посмотрела ему в лицо.

Раздался еще один звук, очень знакомый. Щелчок полуавтоматического пистолета, с которым патрон досылается в патронник.

Она могла думать только об одном: необходимо во что бы то ни стало увидеть его лицо.

По-прежнему не в силах пошевелиться, она лежала с открытыми глазами и смотрела прямо перед собой, на черное ночное небо и ярко-красную неоновую рекламную вывеску над рестораном на углу.

И ждала.

Кабинет во дворце на острове Слотсхольмен. По телевизору идет вечерний выпуск новостей; маленький резиновый мячик снова и снова отлетает от стены.

Смерть Монберга — главное обсуждаемое событие дня. Ослабив галстук, Плоуг с удрученным видом ходил из угла в угол. Карина сидела с тоскливым лицом, словно винила себя за то, что произошло.

Бук в очередной раз бросил мяч, неверно оценил траекторию обратного полета и успел только увидеть, как мяч закатился за диван.

Он должен объяснить Карине, что она заблуждается. Только он, и никто другой, довел Монберга до самоубийства. Журналисты тоже знали это. В своих репортажах они говорили, что незадолго до гибели Монберг встречался со своим преемником и встреча велась на повышенных тонах.

Карина взяла пульт от телевизора и, нахмурившись, выключила звук.

— Премьер-министр проводит совещание с Краббе и Россингом. Вас не пригласили.

Бук подошел к своему столу, достал новый мячик и бросил его в стену. На экране телевизора возникла фотография Монберга. Снимок сделали еще в ту пору, когда он был министром. Уверенный, обаятельный политик. Полная противоположность своему преемнику. Фроде Монберг любил рассказывать всем, как он обедал в лучших заведениях города: то в легендарной «Номе» на противоположном берегу залива, то в ресторане «Сёрен К.» в здании Королевской библиотеки «Черный бриллиант». Томас Бук всему этому предпочитал парк Еврейского музея и скамейку рядом со статуей Кьеркегора, философа и того самого Сёрена К., в честь которого и был назван модный ресторан. Изысканные блюда не привлекали его. Сэндвичи и хот-доги были его любимой едой. И он был бы просто счастлив, если бы остался рядовым солдатом политики до самой пенсии.

Но в прошлый понедельник ему позвонил Грю-Эриксен, и все в его жизни изменилось.

— Томас! — обратилась к нему Карина. — Хватит заниматься самобичеванием! Если бы вы не надавили на Монберга, он бы ни в чем не признался.

— Если бы я не надавил на него, он был бы сейчас жив.

— Неизвестно. Он ведь уже пытался покончить с собой.

Бук промолчал.

— Что значит — надавил? Как надавил? — вскинулся Плоуг.

— Он сделал то, что было необходимо, — коротко ответила Карина.

— Вас там не было, — возразил Плоуг. — Вы не можете знать, о чем они говорили. Бук, что произошло между вами?

Мяч стукнулся о стену, вернулся в руку. Полный человек с круглым бородатым лицом ничего не говорил.

— Всю эту кашу заварил сам Монберг, — стояла на своем Карина.

Плоуг сорвал с шеи галстук и швырнул его на стол. Для такого человека, как он, это было сродни бунту.

— Вы не понимаете политической подоплеки происходящего. Не понимаете, как одно событие связано с другим.

— Зато я прекрасно понимаю, что нам нужно добиваться встречи с Грю-Эриксеном!

Бук продолжал молча бросать мяч в стену. Эта глупая привычка раздражала его так же, как окружающих, но остановиться он не мог.

Плоугу позвонили, и он отошел, чтобы поговорить.

Карина вернулась к Буку.

— Насколько я могу судить, Краббе и министр обороны займутся антитеррористическим законопроектом без вашего участия. Они хотят окончательно вывести нас из игры. Мы так и не сможем разобраться в этом деле. Вы будете бессильны что-либо сделать. Или вас отправят в отставку. Черт побери, Томас! Скажите хоть что-нибудь!

Недавно ему на мобильный звонила Мария, он даже не ответил на звонок — не знал, что ей сказать.

— Совещание началось, — объявил Плоуг. — Будем ждать результатов и последующих указаний.

Карина сердито сверкнула глазами:

— Надо что-то делать! Премьер-министр даже не догадывается, что Россинг играет в какую-то свою игру.

Бук поймал мяч и включил звук у телевизора, увидев на экране еще одно знакомое лицо. В камеру смотрел Россинг в безупречном костюме и черном галстуке. Перед совещанием с премьер-министром он успел дать интервью.

— Я потрясен гибелью нашего замечательного товарища, — с суровым видом говорил он в камеру. — Фроде являл собой значительную политическую фигуру. Этот человек внес огромный личный вклад в совершенствование нашего государства. Но прежде всего это был мой близкий друг, и я скорблю о нем всем сердцем.

Бук еще прибавил звук, чтобы ссора между Кариной и Плоугом не возобновилась.

— Эта потеря особенно тяжела еще и потому, — продолжал Россинг, — что в настоящее время наша страна столкнулась с серьезными политическими проблемами.

Уловка не помогла. Плоуг снова цеплялся к Карине с упреками.

— Не надо защищать Монберга! — крикнула она в ответ. — Он этого не заслуживает.

— Я хочу знать, что случилось, — перекрикивал ее Плоуг. — И вам тоже следует знать. Учитывая все обстоятельства…

— Вы хотите знать, что случилось? — Она стукнула кулаком по столу. — Случилось то, что этот трус несчастный покончил с собой, потому что боялся последствий своих же собственных поступков! Импичмент, скандал, позор. Не вините меня. Не смейте винить Бука. В своей смерти виновен только сам Монберг. — Она указала на экран телевизора. — И еще Россинг. Его следы повсюду, куда ни глянь. Ради бога, Плоуг, хватит уже. Мне жаль, что я оскорбила ваши пуританские чувства, переспав с этим человеком. Теперь я вдвойне об этом сожалею. Но не надо делать из мухи слона. Для меня наша интрижка ровно ничего не значила, как и для него. Это просто случилось, как случается со всеми живыми, нормальными людьми, в отличие от роботов вроде вас.

Побледневший чиновник потерял дар речи и не смог вымолвить ни слова.

Бук отбросил мяч и выключил телевизор.

— Я хочу, чтобы вы созвали журналистов, — сказал он помощникам. — Немедленно.

— Журналистов? — опешил Плоуг. — Бук, сейчас не время шутить.

— Делайте, что я сказал, — отрезал Бук.

Задернутые шторы ограждали кабинет от ночного города. Премьер-министр, Флемминг Россинг и Эрлинг Краббе совещались втроем, без свидетелей. Протокол никто не вел, на столе не было ни ручек, ни бумаги.

— Скажу откровенно, — начал Краббе. — В парламенте есть куда более приемлемые кандидатуры, чем Бук. Вам вообще не следовало назначать его на такой ответственный пост.

— Он честный, — возразил Грю-Эриксен. — Умный и трудолюбивый. Ему недостает опыта. Но… — Он улыбнулся худому, мрачному человеку напротив. — Опыт приходит в работе.

— Бук не способен выполнять порученное дело, — настаивал Краббе. — А теперь еще эта неприятная шумиха из-за гибели Монберга. Что вообще происходит?

— Монберг тут ни при чем, — решительно сказал Грю-Эриксен. — Бук — мой министр, и оставьте свои нападки.

— Если вам нужна моя поддержка, то вам придется считаться с моим мнением, — заартачился Краббе.

— Мы считаемся, — вставил Россинг. — Я вам уже говорил. Мы согласны внести в антитеррористический проект поправки, на которых настаивает Народная партия. Мы запретим деятельность всех организаций, которые вы находите…

— Бук должен уйти, — уперся Краббе.

— Вы слышите меня или нет? — В голосе Грю-Эриксена звучал металл. — В этом правительстве министров назначаю я. А не вы! Буку пришлось отвечать за ошибки Монберга, о которых он ничего не знал, как, впрочем, и все мы.

— Что за ошибки? — потребовал подробности Краббе.

— Вам это не нужно знать. Теперь, когда его нет в живых…

Флемминг Россинг кашлянул, взглянул на премьер-министра и произнес:

— Надеюсь, вас удовлетворит, если мы сформулируем это так: в последнее время Фроде не вполне владел ситуацией.

Краббе в отчаянии вскинул тощие руки:

— Что ни день, то новый сюрприз. Когда же это кончится? Правительство на грани кризиса… Один из ваших министров покончил жизнь самоубийством… Этот жирный клоун Бук ни на что не годен…

В кабинет тихо вошел чиновник в сером костюме, прошептал что-то на ухо Грю-Эриксену и беззвучно исчез.

— И вдобавок, — ноющий голос Краббе возвысился до фальцета, — поползли слухи о каком-то старом деле военной прокуратуры. Да что же это такое! Опять дело рук исламистов?

Грю-Эриксен поднялся и включил телевизор.

— Давайте вернемся к нашим договоренностям относительно антитеррористического законопроекта, — воззвал Россинг. — Нужно довести процесс до конца, и тогда ваша партия сблизится с правительством. Вы сможете многому научиться. А тем временем все придет в норму, уверяю вас.

Ход программы новостей прервался заставкой «Прямое включение из парламента». На экране появился Томас Бук в синей рубашке с расстегнутым воротом. Вид у него был утомленный, но решительный.

— Все это очень серьезные вопросы, и на них должны быть получены исчерпывающие ответы, — говорил он перед рядами микрофонов. — Я потребую от Министерства обороны полный отчет о деле военной прокуратуры, которое может быть связано с недавними убийствами в Копенгагене.

— Проклятье, — выдохнул Россинг.

— У нас есть основания полагать, — продолжал Бук, — что министр обороны утаил от полиции важную информацию, чтобы скрыть собственную халатность. Мой предшественник Фроде Монберг перед своей смертью подтвердил мои подозрения. Это все, что я могу сообщить на данный момент.

Невидимые на экране люди забросали его вопросами. Грю-Эриксен с каменным лицом смотрел, как неожиданная пресс-конференция завершается хаосом.

— И это, по-вашему, называется «прийти в норму»? — взвизгнул Краббе.

Мадсен был в числе первых, кто прибыл в район мясоперерабатывающих предприятий, и теперь он вводил Брикса в курс дела, пока они вместе проходили через ночной клуб, полный притихших, удивленных людей, и поднимались на крышу.

— Лунд гналась за ним через все склады, потом преследовала в клубе, пока он не вылез сюда, — объяснял он. — У нее даже пистолета не было, вот дура.

Они подошли к металлической лестнице, ведущей на пристройку ниже уровня крыши.

— Скорее всего, он ждал ее за дверью и, когда она вышла туда, вырубил ее.

Брикс посмотрел вниз, на рифленую кровлю пристройки.

— Гуннар Торпе сказал что-нибудь? — спросил он.

— Когда мы приехали, он уже был в отключке. Множественные порезы, как у остальных. Похоже, орудие то же самое. Армейский жетон.

Он смотрел, как из здания постепенно выводят посетителей клуба.

— Он умер в машине «скорой помощи», не приходя в сознание.

Криминалисты обрабатывали ступеньки лестницы, выискивая улики, следы, делали снимки.

— Что сказала Лунд?

— Его лица она не видела. Хочет, чтобы мы нашли жетон, принадлежавший тому солдату, чью могилу она раскопала. Его жетон так и не нашли. — Мадсен пожал плечами. — По-моему, идея бредовая.

— Это как раз нормально. Как она?

— Упирается.

Шеф недоуменно поднял брови:

— Да с нее все как с гуся вода. Хотела пешком идти до больницы. Как будто лечь на носилки — ниже ее достоинства. — Мадсен почесал голову. — Говорит какие-то странные вещи. Как будто тот парень хотел застрелить ее, а потом передумал.

Услышав это, Брикс с интересом посмотрел на него.

— Я лично в это не верю, — продолжал Мадсен. — К тому времени люди в клубе уже заподозрили неладное и начали понемногу выходить. Наверное, он просто испугался и дал деру.

— О пропавшем жетоне Мёллера что-нибудь узнали?

— Да мы и не дергались. — Мадсен явно удивился вопросу. — У нас сегодня новый труп, и вот чуть полицейского не убили.

— Займитесь этим, — приказал Брикс.

На погрузочную площадку с визгом влетела черная машина, мигая синими маячками. Водительская дверца тут же распахнулась, и из нее выскочил Странге.

— Где она? — крикнул он Бриксу.

— Едет из больницы в управление, — ответил Брикс.

— Она цела?

— Да, — кивнул Брикс. — Небольшое сотрясение, но…

Странге не стал слушать дальше, снова прыгнул за руль, развернул машину с места с заносом на мокром бетоне и исчез так же стремительно, как появился.

Брикс кивком отпустил Мадсена выполнять указания, а сам связался по телефону с Рут Хедебю.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

Проведя полчаса в отделении скорой помощи, Лунд прибыла в управление в комнату для допросов. Над правой бровью рана, синяки, чугунная голова. И вопросы. Масса вопросов, но молодому следователю, который расспрашивал ее, не пришло в голову задать ни один из них.

— Вы уверены, что не разглядели его лица?

Она вздохнула:

— Неужели вы думаете, что я не рассказала бы вам?

— В его внешности было что-то особенное? В одежде, например…

— Черная куртка, поднятый капюшон. Это лучшая линия допроса, на которую вы способны?

— Я учился у вас, Лунд! — воскликнул он с обидой в голосе.

Она присмотрелась. Да, несколько лет назад она курировала его, когда он был стажером.

— Вы всегда говорили, что надо задавать вопросы не останавливаясь.

— Верно, — согласилась она. — Так и надо делать. Но иногда бывает просто нечего сказать.

— И еще вы говорили, — тоном прокурора произнес следователь, — что мы должны работать в команде.

Она кивнула:

— Должны.

— Но не вы?

Прежде чем она успела ответить, в комнату влетел Странге, бледный и встревоженный.

— Как вы?

Лунд встала, невольно подняв руку к ране над бровью.

— Нормально.

Странге выразительно посмотрел на молодого полицейского, и тот сразу вышел. Лунд медленно опустилась на стул, морщась от боли во всем теле.

— Понятно, — сказал Ульрик Странге. — Вам нельзя здесь больше находиться. Я отвезу вас домой. Хотите, я позвоню предупрежу?

Она глотнула едва теплый кофе, который ей принесли.

— Нет, домой я не поеду.

— Ради бога, прекратите разыгрывать из себя героиню.

— Я ничего не разыгрываю! У моей матери, как вы помните, сегодня была свадьба. Несколько гостей остановились в ее квартире. Не думаю, что мне следует сейчас появляться там в таком виде. — Она осторожно опустила голову на стол и закрыла глаза. — Посплю здесь в дежурке. Договоритесь насчет постели для меня. Или отправьте в камеру, если будут сложности с местом.

— Сколько с вами всегда хлопот. — Он подошел к ней и осторожно обнял за плечи. — Вставайте, мы уезжаем.

Не поднимая головы, она открыла глаза и посмотрела на него.

— Когда мои дети вели себя так, я брал их на плечо и тащил туда, куда надо, — сказал Странге. — Так что не упрямьтесь. Этот матч вам не выиграть.

— Спать хочется, — прошептала она.

— Мы сейчас же уезжаем отсюда. Даже если мне придется нести вас на руках.

Лунд не шевельнулась. Странге наклонился и прошептал ей на ухо:

— Даже если мне придется нести вас.

Его теплое дыхание пахло лакрицей.

К тому времени, когда Брикс вернулся в управление, Мадсен уже связался с матерью Мёллера и получил от нее подтверждение того, что кто-то воспользовался именем ее сына.

— А еще… — продолжал Мадсен.

По коридору впереди них шла Рут Хедебю. От Брикса не укрылось ее желание избежать с ним встречи.

— Позже, — прервал он Мадсена и пошел за Хедебю.

— Рут, — сказал он, когда они оказались в ее кабинете.

Она обернулась к нему с разгневанным видом:

— Что Лунд делала в той церкви? Если я узнаю, что вы с ней сговорились за моей спиной…

— Я не знал, что она пошла туда. Она звонила Странге, просила его проверить священника. Но он был в Хельсингёре…

— Эта женщина как репей.

Она направилась к своему столу. Брикс остановил ее, взяв за плечи.

— Лунд была права с самого начала, единственная из всех нас. Эти убийства не имеют ничего общего с терроризмом. Мы должны вытрясти из Кёнига все, что ему известно.

Она села. Брикс занял кресло напротив.

— Нужно начать все заново…

— У Кёнига сейчас своих проблем выше головы, — перебила она. — Министр юстиции только что собирал пресс-конференцию. Он выдвигает обвинения против Министерства обороны и требует, чтобы ими занялась служба безопасности. А машина Рабена тем временем стоит перед залом в Эстербро, где сегодня у будущих офицеров Рювангена проходит бал.

— Рут…

— Служба безопасности сама будет решать, чем и кем им заняться. А мы дождемся приказов и потом выполним их. — В ее темных глазах была непреклонность. — Это касается и тебя, и меня. Кстати, и Лунд тоже.

Он поднялся, запер дверь.

— Так больше не может продолжаться.

Она недовольно поморщилась:

— Прошу тебя разделять работу и удовольствие, Леннарт. Мы договорились об этом с самого начала.

— Я имел в виду другое.

— Что же тогда?

— Если ты больше не доверяешь мне… — Он помедлил, чтобы она обдумала каждое его слово. — После всего, что между нами было…

Ее губы дрогнули. Она вдруг показалась такой молодой и беззащитной, что Бриксу стало стыдно за то, что он прибегает к такому низкому приему.

— Тогда какой во всем этом смысл? — добавил он.

— Это нечестно.

— Мне так не кажется. — Он уселся, закинул ноги на ее стол, подавляя зевок. — Я прекрасно могу работать без Кёнига. Мы не должны вести себя как бессловесные тупицы и ждать, когда нам кинут подсказку.

— Послушай…

— Кёниг заставил нас бегать по всей Дании и выискивать иммигрантов, а те понятия не имеют ни о каких убийствах. Спросишь, почему он так решил? Из-за своей некомпетентности? Или у него была причина? Я не прошу от тебя ничего особенного. Но выполнять свой долг ты обязана. Мы обязаны.

Она колебалась. В ее душе боролись противоречивые чувства.

— Я хочу, чтобы Лунд вернулась и чтобы мне не мешали работать, — сказал Брикс.

— Ты подлец.

Он улыбнулся:

— Иногда. Но не сейчас. Нас водят за нос. Я знаю, ты этого не любишь, как и я. Итак…

— Дай мне время все обдумать, — попросила она.

— Рут…

— Достаточно. Тебе пора заняться работой.

Бал будущих офицеров проходил в танцевальном зале недалеко от крепости Кастеллет, рядом с побережьем. Яркие огни, струнный квартет, молодые люди в парадной форме, под руку со своими подругами.

За столом Торстена Ярнвига сидел Ян Арильд, его появление здесь было неожиданностью. Когда-то молодой лейтенант спецназа в Ольберге, теперь он был генералом в Главном штабе армии. Невысокий и плотный, на пару лет старше Ярнвига, он неуловимо напоминал лису, и дело было не столько в рыжих с проседью волосах, красноватой коже и острых чертах лица, сколько в хитром взгляде. Свое прозвище Лис он получил еще в юности, и оно ему очень подходило, по мнению Ярнвига. Они вместе служили, вместе прошли через многие испытания.

Арильд на этом пути вырвался вперед, стал важной шишкой, его форму украсили орденские ленточки. Воинская часть в Рювангене находилась в его подчинении, и с ним надо было поддерживать хорошие отношения. И ни в коем случае нельзя было называть его Лисом.

Поэтому Торстен Ярнвиг терпеливо улыбался и смеялся несмешным анекдотам генерала. Не возражал, когда тот закурил прямо за столом, хотя на них стали поглядывать с осуждением. Никак не выказывал собственного недовольства его дурными манерами: генерал имел привычку свистеть в знак одобрения — по поводу собственных солдафонских шуток или вслед проходящим мимо женщинам. Единственное, что Ярнвиг позволил себе, — это встретиться взглядом с дочерью и поднять бровь. Он хотел, чтобы она знала: ему тоже неприятно. Хотел, чтобы она поняла: быть командиром воинской части нелегко.

— Я мог бы много чего порассказать тебе обо мне и твоем старике, — сказал Арильд и ткнул Луизу локтем в бок, не замечая, что она попыталась отодвинуться. — Где мы только не были, чего только не делали. Вот в Женеве, например…

— Ян, — попытался остановить его Ярнвиг.

— Да, я все еще Ян. — Он наклонился к полковнику. — Но не здесь и не сейчас.

— Генерал… — со вздохом произнес Ярнвиг.

— Вот так и приходится молчать о самом интересном, — сказал Арильд. — Армия, такие уж здесь правила.

Он развернулся, чтобы полюбоваться танцующими парами, и восхищенно присвистнул при виде девушки в красном платье с рискованным вырезом.

— Как я понимаю, весь тот паршивый отряд из «Эгира» перебили, в живых остался только твой зять, — сказал он, все еще пожирая глазами декольте, потом раздавил окурок в своей тарелке с копченым лососем, глянул на Луизу. — Рядовым и офицерам не положено общаться вне службы. Потому что ничего хорошего из этого не получается. А так — они знают свое место, мы знаем свое. Так что говорит полиция?

— Мне почти ничего не известно, — ответил Ярнвиг. — У нас сейчас другие задачи на первом месте. Расскажи, как… как прошел охотничий сезон?

Генерал нахмурился:

— Не до охоты мне. Слушай, если Рабен напал на капеллана, видать, у него совсем крыша поехала? Псих, одно слово.

Луиза пристально посмотрела на него.

— Что? — спросил Арильд. — Я что-то не то сказал?

Она бы ответила ему, но в этот момент к их столу подошел Согард. При виде его генерал встал, заулыбался, протянул руку.

— Майор Кристиан Согард! — воскликнул он. — Вот наше будущее.

— Полагаю, — быстро проговорила Луиза, — майор Согард хочет пригласить меня на танец.

Не дожидаясь ответа, она вскочила с места и буквально потащила Согарда танцевать.

— Решительная дамочка, — хмыкнул Арильд. — Думаешь, она была бы такой, если бы знала о наших совместных проделках в те золотые годы?

— Я выполнял приказы, как и ты.

— Да, как и положено хорошему солдату, — согласился Арильд и закурил новую сигарету. — А хорошему и говорить ничего не надо. Так о чем это я? Ах да. Служба безопасности вот-вот схватит твоего родственничка. Они уже давно за ним следят. — Он погрозил Ярнвигу пальцем. — Только это секретная информация. Не болтай.

— Почему они сразу его не арестовали?

— Да потому что надеются заодно и убийц выследить, вот почему. Коли уж Рабен настолько глуп, что не сумел спрятаться от наших ищеек, то мусульманские фанатики его тоже найдут. Вот тут-то их всех и повяжут.

У Ярнвига зазвонил мобильный телефон. Музыка в зале играла слишком громко, и он вышел в коридор, отыскал пустое помещение. Белые стены, светильники из муранского стекла.

Звонил Биляль, он дежурил здесь же, на улице, перед зданием. Младший офицер сообщил об убийстве Гуннара Торпе и нападении на женщину-полицейского.

Ярнвиг прислонился к белой стене и прикрыл глаза.

— Что вам сказали в полиции?

— Почти ничего, — ответил Биляль.

— Ясно.

Полковник убрал телефон в карман, не представляя себе, что делать дальше. Когда он поднял глаза, то увидел, как из-за длинных портьер выходит Йенс Петер Рабен. Он был грязен, как бомж, в левой руке держал пистолет, направленный дулом в пол.

— Не делайте глупостей и говорите правду, — приказал Рабен. — Это все, о чем я прошу. Тогда вы снова сможете вернуться на бал и продолжать сватать Согарду мою жену.

— Как ты тут оказался?

— Как меня учили. Ваша охрана никуда не годится.

— Мне только что сообщили, что Гуннар Торпе мертв. Его нашли сегодня вечером в его церкви. И еще кто-то напал на ту женщину из полиции, Лунд.

Ярнвиг наблюдал за реакцией Йенса. За долгие годы службы он научился читать по лицам солдат и точно знал, когда они лгут от испуга, а когда просто испуганы.

— Это не я, — сказал Рабен.

— Возможно. Я знаю, что не ты начал все это, но сейчас ты только вредишь себе и Луизе.

— Я пытаюсь выжить, — возразил Рабен. — И я единственный, кому это удалось. Мне нужны личные дела.

— Здесь ничего нет, — развел руками Ярнвиг. — Теперь все архивы хранятся в Хольмене, в отделе кадров.

— Мне нужно…

— Служба безопасности знает, где ты. Они следят за тобой.

— Вранье.

— Это правда, — сказал Ярнвиг. — Они используют тебя как приманку. Надеются, что ты выведешь их на террористов.

— Какие террористы? Вы же не верите…

— Помоги себе и нам, Рабен. Сдайся.

— Мне нужны эти дела.

— Ты слышишь меня? Здесь служба безопасности. Они знают, что ты в здании. Если ты и добрался до меня, то только потому, что тебе позволили. Хоть раз сделай правильный выбор.

Рабен проверил пистолет, магазин.

— Остановись! — закричал Ярнвиг. — Не заходи слишком далеко. Хочешь, я пойду с тобой, поручусь за тебя…

— Поручитесь за меня? — возмущенно повторил Рабен, и пистолет поднялся чуть выше.

— Если ты дашь мне шанс.

— Разве у вас уже не было шанса?

Этот опустившийся человек в замызганной одежде, с грязными нечесаными волосами и неряшливой бородой даже отдаленно не напоминал того подтянутого красавца-солдата, который вел Луизу к алтарю. В тот день, глядя на него, Торстен Ярнвиг испытывал гордость, несмотря на все свои дурные предчувствия.

— Я должен был вернуться домой, — тихо сказал Рабен. — Мне оставалось всего две недели, и я мог снова быть с Луизой и Йонасом. Начать новую жизнь, не в казарме, а в своем доме. Но нет… — Пальцы, сжимавшие пистолет, побелели от напряжения. — Я прожил два года в настоящем аду, и этого тоже мало? Вы давно могли бы помочь мне, если бы узнали про этого Перка…

— Да нет никакого Перка, Йенс! Ты сам все разрушил — и свою жизнь, и счастье Луизы и Йонаса.

— Я рассказал правду! Священник тоже это знал. Ему-то зачем лгать? И другим? Я пытался остановить его.

— Кого?

— Перка! У него на плече была татуировка — эмблема офицерской академии. — Рабен поднес свободную руку к виску. — Я вспомнил.

— Ты же говорил, что Перк — это тот человек, на которого ты напал в Копенгагене.

— Я знаю, что там случилось! Знаю, что я видел собственными глазами. — Он жег Ярнвига взглядом. — Вы мой командир. Вы должны верить мне. Не службе безопасности и не тем людям, которые наговаривают на меня. А, к черту…

Он пошел к выходу.

— Стой.

Рабен уже поворачивал ручку двери.

— Тебя там ждут, Йенс, я же говорил. Иди туда. — Полковник указал на дверь черного хода. — Здесь коридор, из него есть выход в парк. Пригибайся ниже.

Загнанный человек в неопрятной одежде пристально смотрел ему в глаза.

— Просто поверь мне, — попросил Ярнвиг.

Не произнеся ни слова, Рабен выскочил за дверь. Дрожащими руками Ярнвиг вытащил сигарету и закурил, глядя на свое отражение в зеркале.

Не успел он сделать и двух затяжек, как в комнату решительно вошел какой-то человек. Темный костюм, наушник для телефона — служба безопасности, кто же еще. За его спиной маячил Саид Биляль.

— Туалеты в конце коридора, — сказал ему Ярнвиг. — Проводите его, Биляль.

Человек в костюме смерил полковника взглядом с головы до ног, внимательно осмотрел всю комнату, заглянул под шторы на окнах и вышел.

Торстен Ярнвиг докурил сигарету и вернулся в зал. Ян Арильд сидел за столом в полном одиночестве. Его лисье лицо раскраснелось от алкоголя и раздражения.

— Долго же ты болтал, — сказал он при виде Ярнвига. — Что нового?

— Ничего, — ответил полковник. — Семейные дела.

Арильд сложил на животе руки, вздохнул и стал наблюдать за Луизой, по-прежнему танцующей в объятиях Кристиана Согарда.

— А вот это хорошая пара, — заявил он.

Томас Бук уже неплохо ориентировался в хитросплетении коридоров, ведущих из его кабинета в резиденцию премьер-министра. Поэтому, когда его вызвали к главе правительства, он позволил себе нарушить едва устоявшийся обычай — накинул пальто, вышел в холодную сырую ночь и побрел к дворцу Кристиансборг через небольшую площадь, где он раньше любил перекусить сэндвичем на скамейке возле памятника Сёрену Кьеркегору.

По пути он позвонил домой. Они с Марией поженились, когда им было по девятнадцать лет. Бук тогда еще работал на ферме, изучал тонкости семейного бизнеса. Он уже и не помнил того времени, когда они не были вместе, но в эту ночь, под моросящим копенгагенским дождем, жена показалась ему недосягаемо далекой.

Мария ненавидела город, шум, толчею. Он же перестал замечать все это, слишком много появилось других забот. Разговор был тягостным и поверхностным, чего она, конечно, ничем не заслужила. В каком-то смысле он бросил ее, но жизненно важные вопросы, которые после смерти Монберга остались без ответов, не давали Томасу Буку времени, чтобы сожалеть об этом.

Перед внушительным фасадом дворца он попрощался с женой и уже через несколько минут, поднявшись на второй этаж, предстал перед премьер-министром. Грю-Эриксен почти никак не проявлял своего гнева, но это не означало, что он не гневался.

— У меня не было выбора, — сказал Бук, усаживаясь напротив седоволосого человека за огромным, сияющим полировкой столом. — Я хотел предотвратить…

— Помолчите, Томас, и выслушайте меня. — Грю-Эриксен откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы. — У меня не было сомнений, когда я назначал вас на пост министра юстиции. Ни один факт в вашем прошлом не указывал на то, что в порыве чувств вы воткнете нож в спину собственному правительству.

— Разрешите мне объяснить… — начал Бук.

— Вы созвали пресс-конференцию без моего ведома. Обвинили своего же коллегу в преступном поведении. Эти обвинения невозможно будет взять назад…

Бук замотал головой:

— Я и не собираюсь отказываться от них. Факты…

— Я работаю с Россингом с самого начала его политической карьеры. Я знаю его. Доверяю ему.

— Тогда позвольте мне задать ему несколько вопросов в присутствии комитета по безопасности. Это все, о чем я прошу.

— Вы загнали меня в угол.

— Нам всем очень важно докопаться до истины в этом деле!

Премьер-министр покачал головой и тихо выругался.

— А я-то думал, что взял в правительство простого деревенского парня. Вы учитесь быстрее, чем я ожидал, даже слишком быстро. Вы хотя бы понимаете, какую кашу заварили?

— Нет, объясните, — сказал Бук с несчастным видом.

— Это же охота на ведьм, и я вынужден буду вести ее на глазах у всего общества. Если что-то пойдет не так, это станет известно всем и каждому, причем независимо от возможного ущерба.

— Я за открытость.

— Но если у нас не будет ничего, кроме слухов и домыслов, — холодным тоном добавил Грю-Эриксен, — я отправлю вас обратно в Ютландию убирать коровье дерьмо до конца вашей жизни. — Премьер-министр посмотрел на часы. — Можете идти.

Когда он вернулся к себе, Плоуг и Карина обсуждали последние новости из Управления полиции.

— Они нашли тяжело раненного священника в его же церкви в Вестербро, — сказал Плоуг.

Его первый заместитель был без галстука и даже без пиджака.

«А он меняется, — подумал Бук. — Наверное, как и мы все».

— Его имя Гуннар Торпе, — продолжал Плоуг. — Он умер по дороге в больницу. Бывший капеллан, прикрепленный к воинскому контингенту, набираемому из Рювангена. Он был в Гильменде в то же время, что и Рабен. Итого пятеро убитых. Шестеро, если считать с Монбергом.

— Монберг покончил с собой, — поправил его Бук. — Санитар в больнице видел, как он прыгнул. На священнике тоже нашли армейский жетон?

— Да, — сказала Карина.

Она сидела на краешке его стола. На ней были джинсы и рубашка с закатанными рукавами; она казалась уставшей и даже немного растрепанной.

— И говорят, что убийцу спугнула Лунд.

Бук удивленно моргнул:

— Та самая Лунд, с которой мы встречались на свадьбе?

— Та самая. Священник тоже был в составе «Эгира». Он знал первую жертву, Анну Драгсхольм, она приходила к нему в церковь. Возможно, все жертвы знали то, что на самом деле произошло в Афганистане.

Плоуг замотал головой.

— Мы тоже это знаем — ничего там не произошло, — сказал он. — Было расследование военной прокуратуры. Официальное. И в решении черным по белому написано, что утверждения Рабена не имеют под собой оснований. Скорее всего, он просто хотел переложить на кого-то вину за свои ошибки. — Плоуг положил на стол Бука стопку документов. — Вот, читайте сами. Нет никаких свидетельств того, что имело место убийство мирных граждан.

— А разве не бывает так, что факты стараются замять? — спросил Бук. — Допустим, убийство действительно было. Значит, и было что скрывать.

Плоуг нервно теребил ворот сорочки, словно принимал сложное для себя решение.

— В Министерстве обороны наверняка есть люди, имеющие зуб на Россинга. — Он посмотрел на Карину. — Вы не припоминаете, не увольнял он кого-нибудь в последнее время?

Бук широко улыбнулся:

— Вот молодец! Так держать!

— Ничего хорошего в этом нет, — уныло произнес Плоуг. — Это мелко и бесчестно.

— Нам необходимо постоянно иметь связь с полицией, — сказал Бук. — Мы должны выяснить все, что им известно о том офицере.

Карина нахмурилась:

— Это будет непросто. Лунд отстранили от расследования. Теперь делом занимается служба безопасности.

— А от них что слышно?

— Они пока проверяют то, что мы сообщили им о Монберге. Кёниг считает, что его признания как-то повлияют на ход расследования. В службе безопасности уверены… — Она замолчала, как будто ей было неприятно договаривать фразу.

— Что они решат проблему, если посадят за решетку всех мусульман Дании? — подсказал Бук.

— Примерно так.

— Значит, Лунд уволили, и теперь там верховодят эти клоуны?

— Кёниг — опытный работник, — осторожно заметил Плоуг. — У него очень…

— Что?

— У него очень хорошие связи.

— Думаю, нам пора сделать несколько звонков, — сказал Томас Бук, указывая им на телефоны. — Возьмемся-ка за дело.

Через тридцать минут Эрик Кёниг входил в комнату для переговоров в Управлении полиции. Обстановка была довольно формальной, но Брикса это устраивало.

— Вам не кажется странным, что жетон Мёллера так и не нашли? — спросил он.

Кёниг снисходительно улыбнулся:

— Нет, конечно. Мёллера разметало на куски. Вы же не думаете, что удалось собрать их все?

— Эрик, вы заставили нас гоняться за исламистами по всей стране. Но ведь нет ни единого факта, который указывал бы на то, что за убийствами стоят фундаменталисты.

— Только видео и те брошюры, что мы нашли у Кодмани.

— Видео разместил на сайте Единоверец без ведома Кодмани. И мы не знаем, кто он.

— Домыслы…

— Почему в ходе следствия мы не можем касаться военных и контингента «Эгир»? — спросил Брикс. — У них что, особый статус? Какие-то привилегии?

— Довольно, Леннарт. Я не обязан отвечать вам. Служба безопасности не подчиняется полиции.

— Тогда давайте хотя бы допросим Рабена. Если вы знаете, где он, задержите его и привезите сюда.

Эрик Кёниг снял очки, тщательно протер их носовым платком, снова надел.

— Придется подождать. Он скрылся.

— Вы его потеряли? — Брикс утратил свою обычную невозмутимость. — Да если бы вы были одним из моих людей…

— Я не один из ваших людей. Мы ищем его. И найдем. А когда найдем… — Кёниг пытался устроиться поудобнее на жестком стуле, — мы известим вас.

Брикс в отчаянии вскинул руки.

— Леннарт. — Кёниг наклонился к нему и посмотрел прямо в лицо. — Неужели вы действительно думаете, что я бы лгал вам, если бы знал о каких-то скелетах, спрятанных в этих казармах?

Брикс не ответил. Вошла Хедебю.

— Мне только что звонил министр юстиции, — сказала она. — Монберг сказал Буку, что был знаком с первой жертвой, Анной Драгсхольм. Она нашла офицера, о котором говорил Рабен. Того, кто ответственен за убийства в афганском селе. Министр требует провести тщательное расследование. И поручает это дело нам.

Она села рядом с Кёнигом, придвинула стул очень близко и заглянула в его серые невыразительные глаза.

— Нам, полиции, — уточнила она. — И министр особо подчеркнул, чтобы мы сообщили ему, если кто-либо станет чинить нам препятствия.

— Вот как? — пробормотал глава службы безопасности, потом медленно поднялся, надел пальто и вышел в коридор.

Рут Хедебю молча проводила его взглядом. Брикс оценил смелость ее поступка — мало кто осмеливался открыто противостоять службе безопасности.

— Спасибо, — сказал он.

— Благодари не меня, а министерство. Они недовольны службой разведки даже больше, чем нами.

— Остался один вопрос кадровый…

— Лунд не вернется. Наше положение и без нее шатко. Мой ответ: нет.

Ее телефон снова зазвонил. Глянув на дисплей, Хедебю проворчала:

— Они там в министерстве совсем не спят, что ли?

Брикс внимательно следил за выражением ее лица, пока она слушала своего невидимого собеседника.

— Господин министр… — сказала она тихо. — Обычно политики вашего ранга не углубляются в кадровые вопросы до такой степени.

Реакция на том конце провода была такой бурной, что ей пришлось отодвинуть телефон от уха. Когда Бук наконец умолк, она сказала в трубку:

— Я узнаю, что можно сделать.

Брикс молча ждал, пока она заговорит. Когда пауза слишком затянулась, он спросил:

— Так это ты им сообщила, что Лунд отстранили от расследования?

— Нет, — с досадой ответила Хедебю, — они сами узнали. Интересно как? — Она сердито посмотрела на него.

Он взглянул на часы и сказал:

— Без понятия. Я еду домой. Завтра утром у нас много дел.

— Леннарт!

Он остановился у двери.

— Умоляю тебя, присмотри за ней на этот раз. Если сможешь, конечно. Она пугает меня до смерти.

— Я передам ей.

— Нет. — Хедебю поднялась и стала надевать пальто. — Не надо.

Когда Странге повез Лунд к себе домой, она не сопротивлялась. Гораздо хуже было бы сейчас предстать перед толпой счастливых подвыпивших гостей ее матери.

Квартира Странге была обставлена скупо, как и у большинства датских холостяков. Во второй спальне стояли две узкие кровати — для детей, когда они навешали его.

Они сидели бок о бок на низком диване напротив одного из тех гигантских телевизоров, которые она терпеть не могла. Он взял со стола рекламное меню из соседней пиццерии.

— Номер тридцать восемь, — сказала она.

Он уже нажимал на кнопки телефона.

— Номер тридцать восемь, — сказал он в трубку спокойно и вежливо, как всегда.

— Пусть положат побольше сыра, — добавила она.

Он вздохнул:

— С дополнительным сыром. И вторая — тоже тридцать восемь, без сыра.

В больнице ей дали какой-то раствор для раны. Она налила жидкость на кусочек ваты.

— Как голова? — спросил он.

— Я приняла обезболивающее.

Она приложила вату ко лбу, но на рану не попала.

— Давайте-ка я, — сказал Странге и попытался забрать у нее вату.

— Я не инвалид.

— Но вы же не видите, что делаете. Неужели так трудно принять помощь?

И Лунд уступила ему. Он осторожно отвел назад ее волосы, всмотрелся в лицо.

— Все не так плохо. У вас даже не останется шрама.

— Чудесно.

— Вы крепкий орешек.

— Спасибо за комплимент.

Он прикоснулся тампоном к ране. Она охнула.

— Немного пощиплет.

— Зачем вы привезли меня сюда? Я прекрасно переночевала бы в управлении.

— Можно еще в хостеле. — Он обвел глазами комнату. — Но тут ничуть не хуже, согласитесь. Грязное белье по полу не раскидано. Журналы с порнушкой не валяются. А я ведь вас не ждал, так что сделайте поблажку.

На низком столике у дивана стояла старая черно-белая фотография. На снимке был изображен высокий человек в форме.

— Ваш отец служил в армии?

К ее удивлению, он неожиданно помрачнел.

— Форма у нас в роду. Обычно военная, но не всегда. — Странге стал очень серьезен. — Это мой дед, он был полицейским. В те времена носили такую форму. Разве я вам про него не рассказывал?

— Нет.

— Ну так вот. Во время войны он работал в Управлении полиции. — Странге посмотрел на нее. — Дед участвовал в Сопротивлении. Немцы узнали об этом. Кто-то из своих донес. Отец рассказывал, что дед погиб в Минделундене вместе с остальными героями. Наверное, его тоже привязывали к столбу. Даже не знаю, зачем я храню эту фотографию, ведь все было так давно. В мире столько всего произошло с тех пор и сейчас происходит, чтобы еще думать о таком далеком прошлом.

Она отодвинулась от него, взяла в руки другой снимок, сделанный гораздо позже. На нем тоже был портрет мужчины, на этот раз точно в военной форме.

— Ваш отец? Одно лицо.

— Просто мы солдаты. Есть у нас что-то такое в крови. Мы рождены, чтобы служить. — Он рассмеялся, чтобы скрыть боль, которую причиняла ему эта тема. — Я не такой, как вы. Я привык маршировать строем и выполнять чужие приказы. Наверное, это тоже наследственное…

— Что с ним случилось? С вашим отцом?

Странге с удивлением посмотрел на нее:

— Почему вы решили, что с ним что-то случилось?

— Фотография сделана давно. Если бы он был жив, у вас бы хранился более свежий снимок.

— Ну вы даете. Мы же не на работе. Вы когда-нибудь отдыхаете?

— Наверное, нет. Слушайте, если вам неприятно…

— Он ушел из армии, потому что на этом настояла мама. Купил франшизу какого-то дурацкого страхового агентства на свое выходное пособие. Само собой, ничего хорошего из этого получиться не могло. Мы рождены, чтобы служить, помните? Деловая хватка не наш конек.

Что-то в его лице заставило Лунд пожалеть о своем любопытстве.

— Мы не знали, что ему так плохо. Да и вряд ли могли помочь. Мне было всего девятнадцать. В то лето я стажировался в управлении, думал, что полиция — мое призвание.

— Скоро принесут пиццу?

Он нахмурился:

— Вы сами спросили, так что придется дослушать. Хотя бы из вежливости.

— Странге…

— Однажды я пришел домой. А он висит в гараже. Помню, что сначала заметил ботинки.

— Простите. Мне не стоило расспрашивать.

Странге почесал колючий подбородок.

— Иначе это были бы не вы. Тем более вы же не знали, что услышите в ответ. Я долго ненавидел отца за тот поступок. Много лет. Потом, когда уже служил в армии и подумывал уйти оттуда, моя жена стала вести себя так же, как мать. Говорила, мол, я достаточно умен, чтобы начать собственное дело, стать независимым…

Он снова легонько дотронулся ваткой до ее раны.

— Этого хватило, чтобы я продлил контракт. Я все про себя знаю. Мне нравится, когда кто-то говорит мне, что делать. Вы или Брикс. Меня это устраивает. Вы умнее меня, и прекрасно это знаете.

— Я такого не говорила.

— Вам и незачем, — рассмеялся он. — У вас лицо как открытая книга.

— Допустим, сейчас у меня лицо как футбольный мяч.

— И все равно на него очень приятно смотреть.

С ней давно уже никто так не говорил.

— Я не понимаю, — сказала Лунд.

— Чего? — спросил он, вновь занявшись ее синяками и ссадинами.

— Почему он не выстрелил?

Странге опустил руку.

— Сара, ты не знаешь, что там было на самом деле. Не надо об этом думать.

— Знаю. Я слышала, как он взвел курок…

— Ему помешали люди.

— У него было достаточно времени. И он был готов, я это почувствовала.

— Ну ладно. — Странге отложил в сторону вату и флакон с лекарством. — Послушай. Этого больше не повторится. Теперь ты от меня не убежишь…

— Ты был в Хельсингёре! — сказала она, вдруг отметив про себя, что они совершенно незаметно перешли на «ты».

— Могла бы подождать.

— Ну, так получилось.

— В следующий раз я тебя никуда не пущу. Обещаю.

Теперь настал ее черед смеяться.

— Обещаешь? Да кто я тебе? Всего лишь какая-то психопатка, за которой ты потащился в Гедсер по приказу Брикса…

Он положил руку ей на плечо. Потом его пальцы скользнули по ее щеке, пробежали по волосам, на краткий миг коснулись губ.

Лунд не могла понять, как ей себя вести. Голова все еще была тяжелой, ушибы по всему телу ныли.

Он нагнулся к ней. Она отстранилась, но не настолько, чтобы лишить его надежды. Поэтому он сделал вторую попытку, и в результате Лунд получила самый скромный и самый короткий поцелуй в щеку. Впрочем, на большее он и не рассчитывал.

— Не самый удачный момент для ухаживания, — прошептала она.

— А бывает удачный?

Он был так близко, и столько тепла и участия было в его взгляде, что Лунд сама потянулась к нему, пытаясь вспомнить, когда она целовалась в последний раз.

В дверь позвонили.

— Проклятье, — пробормотал Странге. — Быстро приехали.

Он пошел открывать, и Лунд в глубине души испытала облегчение. Вернулся он скоро, угрюмый и без пиццы.

— Это к тебе.

На площадке стояла Рут Хедебю в плотном шерстяном пальто. Она заметно нервничала.

— Лунд, простите, что помешала. Я не отниму у вас много времени.

В руках она держала конверт. Когда она открыла его, Лунд увидела полицейское удостоверение.

— Леннарт… то есть Брикс сообщит вам все подробности. Вероятно, мы поторопились с выводами.

Хедебю вручила Лунд удостоверение, пачку отчетов от службы безопасности и от оперативников из управления.

— В деле появилось много новых фактов, к тому же изменилась точка зрения Министерства юстиции. — Она посмотрела на Странге. — Завтра утром ждем вас обоих на работе.

С этими словами Хедебю направилась к лифту.

— Подождите, — окликнула ее Лунд.

Хедебю остановилась.

— Мне нужны ваши гарантии, что дело до самого раскрытия буду вести я.

— Мои гарантии?

— Да. Это мое дело. Я буду работать со Странге, как раньше. Вдвоем мы справимся. Согласны?

— Ну если вы так сработались…

— И никаких ограничений. Я не хочу, чтобы служба безопасности или кто-либо еще диктовали мне, что делать. Все офицеры, входившие в состав контингента «Эгир», должны быть допрошены. И возможно…

— Что?

— Пока не знаю.

Хедебю вернулась к раскрытой двери и встала перед Лунд.

— Давайте все проясним. Это не мое решение. На вашем возвращении настояло министерство. Не знаю почему, это не мое дело. Теперь мы все будем делать так, как скажете вы. Но всякую ответственность с себя я снимаю.

— Очень хорошо. Наблюдение за Рабеном необходимо прекратить. Я хочу, чтобы его задержали для допроса.

— Служба безопасности потеряла его. Где он сейчас, мы не знаем.

— Потеряла?

— Да, мне очень жаль. Это промах Кёнига, причем уже не первый. Министр в курсе. И наша задача — работать так, чтобы гроза не повернула в нашу сторону.

На этаже остановился лифт. Хедебю шагнула в кабину и уехала.

— Где я могу лечь? — спросила Лунд.

— На любой из детских кроватей. А как же пицца?

— Утром съем.

Вместо оправданий она помахала ему пачкой документов, прошла в гостевую спальню, закрыла за собой дверь и начала читать.

8

Воскресенье, 20 ноября

08:10

На следующий день утреннюю летучку, с разрешения Брикса, проводил Ульрик Странге. Лунд стояла у двери. После удвоенной дозы обезболивающих голова болела уже не так сильно. Рана над глазом отекла, но, в общем, выглядела не слишком ужасно. Лунд держалась в стороне от всех; внимание ее в основном занимали вывешенные на стене сводки, Странге она почти не слушала.

После неожиданного визита Хедебю они едва перемолвились парой слов. Утром Странге сходил за кофе и булочками в кондитерскую напротив, а потом отвез ее в управление.

— Лунд не видела лица того человека, — говорил он группе оперативников. — По нашим предположениям, это один из бывших офицеров контингента «Эгир». Всего их было двадцать восемь. Каждый из них находится под подозрением. Наша задача — найти их всех и допросить. Мне все равно, где они сейчас и чем заняты. Если военные начнут вставлять палки в колеса, дайте мне знать.

Лунд оторвалась от стены и подошла к ним, помешивая остывший кофе в кружке.

— Армейский жетон Мёллера так и не нашли, — сказала она. — У нас есть основания полагать, что кто-то использует его личность. Вот список квитанций… — Она обернулась к столу, взяла бумаги, которые ей отдала Ханна Мёллер. — Тут перечислены все покупки, сделанные от имени Мёллера. После того, как он был похоронен. Нужно проверить каждый пункт. Анна Драгсхольм узнала, кто этот офицер — человек, который называет себя Перком. И поэтому ее убили. — Лунд обвела взглядом полицейских. — Если адвокат смогла вычислить его, то сможем и мы.

Команда разошлась. Брикс махнул ей рукой, подзывая.

— Держите, — сказал он, вручая ей пару листков. — Это отчет службы разведки о том, что происходило вчера на курсантском балу. Они видели, как Рабен входил в здание. Но как он выходил оттуда, никто не видел. Он приехал на украденной машине и бросил ее там же.

Она пробежала глазами документ.

— Вы выглядите лучше, чем я ожидал, — сказал Брикс.

— Тут написано, что на празднике были жена Рабена и ее отец Торстен Ярнвиг. Рабен наверняка говорил с кем-то из них.

— Это нам неизвестно.

— А зачем бы он туда пошел? Как ему удалось ускользнуть-то от них?

Брикс недовольно поджал губы, он не любил, когда ему перечили.

— Кстати, а что с этим скандалом в верхах? — спросила Лунд. — Министры перессорились, с кем из них теперь говорить сначала?

— А при чем тут вообще политики?

— Это все звенья одной цепи, — недоуменно сказала Лунд, не понимая, почему он об этом спрашивает. — Еще нужно…

Дверь открылась, и вошел Кристиан Согард в сопровождении двух полицейских. Заметив Лунд, он бросил на нее испепеляющий взгляд перед тем, как его проводили в комнату для допросов.

— Что нам известно об этом человеке? — спросил Брикс.

— Прирожденный солдат, — сказал Странге. — Крутой парень, по крайней мере так он думает. Всегда готов ввязаться в драку.

— И это еще мягко сказано, — заметила Лунд, не отрываясь от бумаг.

Согард начал ворчать еще до того, как они успели задать первый вопрос.

— Возмутительно, — говорил он, сидя на стуле. — Мы готовим солдат к отправке в зону военных действий. И в такой момент вы отрываете нас от дел своими никчемными расспросами.

— Разве вы не хотите узнать, кто убивает ваших подчиненных? — спросил Странге.

Майор не удостоил его ответом.

— Вчера вы опоздали на бал курсантов, — сказала Лунд. — Что вас задержало? Где вы были между пятью и девятью часами вечера?

Он заморгал белесыми ресницами:

— Вы теперь нас проверяете? Вам что, заняться больше нечем? Пока эти террористы…

— Забудьте о террористах, — сказал ему Странге. — Это была тупиковая версия, больше мы ею не занимаемся. Где вы были?

— Один из моих офицеров хотел поговорить со мной. Он никак не мог решиться, ехать ему в Афганистан или нет. — Кислая улыбка. — Боялся оставить семью.

— Разумеется, вы его убедили, — сказал Странге.

— Это моя работа.

Лунд передала ему свой блокнот.

— Напишите его имя, фамилию и адрес.

Согард что-то быстро записал.

— Вам лучше поторопиться, если хотите его застать. Он отбывает в Гильменд на полгода.

— Поторопимся, — заверил его Странге, — можете не волноваться. Мы проверили данные операторов связи. Вы звонили Торпе незадолго до его смерти. Зачем?

— Я не имею отношения к его гибели.

— Может, вы боялись, что он начнет говорить? — продолжал Странге, словно не слыша последних слов Согарда. — Он ведь все знал.

— Что — все? Рабен напал на него. И Торпе просто боялся, что он вернется. Я успокоил его. Сказал, что за Рабеном следят полицейские. — Он вытянул ноги в тяжелых ботинках. — Видно, не слишком хорошо следили.

Лунд забрала свой блокнот.

— С Торпе связывалась Анна Драгсхольм, расспрашивала о том, что случилось в Гильменде, и о показаниях Рабена. Тех самых, которым не поверила военная прокуратура.

— Ну и что? — пожал плечами Согард.

— Вы приняли это дело близко к сердцу, — сказал Странге. — В протоколах зафиксированы ваши слова о том, что Рабен — трус и обманщик, если способен на такие высказывания об офицерах датской армии.

— Да, я так сказал. Его небылицы нанесли серьезный ущерб всем нам. Ему следовало взять на себя ответственность за свои ошибки, а не винить какого-то мифического Перка.

Лунд сверилась со своими записями.

— Вам нравится его жена, — сказала она. — Какие у вас с ней отношения?

— Какое это имеет отношение…

— Вчера вечером вы провожали ее домой. На балу танцевали с ней. Она вела себя так, будто вы пара. Так что…

— Что?

— Как давно вы с ней знакомы? — спросила Лунд. — Как вы видите ваше будущее? Йонас получит нового папу, а полковник Ярнвиг — нового зятя? И наконец-то настоящего, перспективного офицера, а не какого-то грязного солдата?

Согард отмахнулся от вопросов и уставился на стену. Странге положил перед собой очередной документ.

— В армейских архивах есть информация о том, что пять лет назад во время тренировочных сборов в Ютландии по вашему приказу трех курсантов привязали к дереву. Вы оставили их так на ночь. Зимой, при температуре ниже нуля.

— Вы хорошо поработали, — фыркнул Согард.

— Свой приказ вы объяснили их ненадежностью. Это что, стандартное наказание? Вы часто к нему прибегаете?

— Я учу их выживать на войне! — выкрикнул майор. — Мы там не цветы нюхаем. Там в любой момент можно получить пулю в лоб или наступить на мину у дороги. Мы должны доверять друг другу, иначе погибнем. И если мне придется привязать к дереву парочку пустозвонов, чтобы научить их чему-нибудь, я это сделаю. Они мне потом сами спасибо скажут.

— Не все, — возразила Лунд. — У Рабена такой же боевой опыт, как и у вас. Не в этом ли причина вашего недовольства им и его отрядом? Они не ходили по струнке, как новички. И поэтому подвели вас, посмев обвинить офицера в убийстве гражданских, хотя должны были молчать как рыбы.

Странге подтянул стул поближе к человеку в форме защитного цвета.

— То есть, если подумать, у вас и у ваших коллег-офицеров имеется замечательный мотив, чтобы заткнуть им всем рты. Особенно когда адвокат по правам человека начинает стучать во все двери и заявлять, что знает, кто скрывается под именем Перк. И кто убил всех тех людей.

— Бред, — ответил Согард. — Это только ваши домыслы, ничего больше. Я не желаю участвовать в этой комедии и без военного юриста не скажу больше ни слова.

— Отлично, Согард, тогда вставайте в очередь, — усмехнулся Странге. — Скоро здесь будут двадцать с лишним ваших товарищей по «Эгиру». Если повезет, то вы все попадете в одну камеру, сможете похвастаться боевыми успехами.

Кристиан Согард прикрыл глаза, откинулся на стуле и зевнул.

— Для невиновного человека вы слишком немногословны, — заметила Лунд.

Он презрительно скривил губы и продолжал молчать.

В расположении воинской части в Рювангене царил тот полуорганизованный хаос, который всегда сопровождает передислокацию войск. Повсюду ездила техника, группы людей грузили оружие и боеприпасы. Луиза Рабен в белом сестринском халате занималась комплектацией медикаментов, еле сдерживаясь, чтобы не накричать на молодого полицейского, который изводил ее своими вопросами.

— Я бы все-таки хотел прояснить, — говорил Мадсен, следуя за ней по пятам, пока она ходила с коробками лекарств от лазарета к зеленому военному фургону. — Вы ушли с бала вместе с Согардом. После этого вы были с ним?

— Он просто подвез меня до дома. Вот и все.

— Вам не показалось, что он ведет себя необычно?

Луиза посмотрела на него с недоумением.

— Нет. — Она вручила коробки женщине в военной форме. — Это для бронемашин. Бинты, обезболивающее, морфин. Как обычно…

— А в тот день, когда убили Грюнера?

— Сколько можно повторять одно и то же? Согард подвез нас в часть.

— А после того?

Луиза попросила женщину принести остальные комплекты.

— Я понятия не имею, что он делал потом. Может, повез взрывчатку в Швецию. Или отправился в мечеть помолиться.

Мадсену шутка не понравилась.

— Послушайте, — сказала она, окончательно теряя терпение. — Я все это уже не раз говорила вашим коллегам. Он помог нам с ремонтом, а еще поговорил с моим отцом. Я не знаю, в чем вы его подозреваете, но если честно… — Она склонила голову набок. — Все это просто смешно.

— Так вы не общались со своим мужем во время бала?

— Бог мой! — Ей хотелось кричать. — Конечно нет. О чем вы вообще говорите? Как мог Йенс оказаться там?

— Он был там, — сухо сказал Мадсен, после чего пожал ей руку, как положено полицейским по уставу, и добавил: — Если мы что-то узнаем, я вам сообщу.

Луиза терпеть не могла, когда разговор обрывался вот так, на недосказанной фразе. В ворота въехала машина. Увидев, кто высунулся из нее, бесцеремонно засвистев ей в знак приветствия, Луиза напряглась. Через двор, по направлению к складу, шел ее отец. Она быстро догнала его и сказала:

— Мне нужен ключ от кладовки. Я хочу забрать оттуда вещи Йонаса.

— Сейчас я занят.

— Папа, просто дай мне ключ.

Он нахмурился:

— Я же сказал…

— Ладно. К тебе гости. Этот кретин со вчерашнего бала.

Ярнвиг обернулся. Из черного лимузина выходил жилистый человек в генеральской форме с золотыми эполетами и в фуражке.

— Не могу поверить, что ты дружил с таким недоумком, — добавила Луиза.

— Хватит, Луиза, — оборвал ее Ярнвиг, вынул из нагрудного кармана ключ и отдал ей. — Оставь нас.

Арильд захотел побеседовать в кабинете Ярнвига. Когда они остались вдвоем, он с брезгливостью осмотрел неуютную, голую комнату.

— Если бы ты последовал моему совету тогда, много лет назад, сейчас катался бы как сыр в масле. Торстен, ты слишком привязан к своим людям. А ведь ты мог бы стать генералом, если бы захотел.

— Здесь я счастлив. И мне все нравится.

— Тебе нравится, что в твоей части уже который день рыщет полиция? Мне позвонили из службы безопасности. Управление полиции будет проверять всех офицеров «Эгира». Похоже, террористами они больше не занимаются. Теперь все будут валить на нас.

— Да, мне тоже так показалось, — ответил Ярнвиг.

— Следствие опять поручили той чокнутой дамочке. Как там ее фамилия?

— Лунд.

— Что в ней такого особенного?

— Не знаю, — покачал головой Ярнвиг. — Она кажется решительной, даже… упертой. Вопросы толковые задает. На некоторые я и сам не прочь получить ответы.

— Не говори ерунды! Своими подозрениями она бросает тень на наших лучших офицеров. А они не убийцы и не террористы.

Ярнвиг пока не мог понять, с какой целью прибыл Арильд. Вряд ли ради этого бессмысленного разговора.

— Я дал указание, — сказал он, — чтобы полицейскому расследованию оказывалось всяческое содействие. Это и в наших интересах, чтобы дело раскрыли как можно скорее.

Арильд засмеялся:

— Ты помогаешь только полиции, Торстен?

— В каком смысле?

— Вчера вечером во время бала служба безопасности засекла Рабена. Он был в здании. — Лисьи черты Арильда заострились, хитрый взгляд неотступно следил за лицом Ярнвига. — Ты ведь это уже знаешь?

— Нет. Откуда мне знать? Что он там делал?

— Видно, Рабен тоже интересуется офицерами «Эгира». Ты не находишь это странным? Сбежавший преступник умудряется попасть на бал курсантов. Потом каким-то образом обманывает службу безопасности и незаметно исчезает. Как будто его предупредили.

— Вот как?

— А сегодня рано утром в кадровом отделе армии в Хольмене совершен взлом. Мы уже проверили записи камер видеонаблюдения. Это был Рабен. Он не украл ничего ценного. Только личные дела офицеров, которые были в составе «Эгира», все до единого.

Ярнвиг молчал.

— Проблема в том, — продолжал Арильд, — что мы только три месяца назад перевели архивы из Рювангена в Хольмен. — Он посмотрел на Ярнвига и улыбнулся. — Не могу не задаться одним вопросом. Как, проведя два года взаперти в Херстедвестере, он, черт возьми, узнал, где искать нужные бумаги?

— Йенс Петер Рабен очень умен, — сказал Ярнвиг. — Он всегда этим отличался.

— Но он всего лишь человек. Или как?

Еще одна угнанная машина, на этот раз старенький желтый «фольксваген», который, казалось, мог заглохнуть в любой момент. Рабен постарался как можно быстрее выехать из центра города и припарковался на пустынном восточном берегу острова Амагер. Сунув руку под приборную доску, он выдернул провода, чтобы заглушить двигатель. Бензина оставалось полбака, и он решил не заезжать на заправку, так надежнее, да и денег у него почти не осталось.

Документы из Хольмена лежали в ногах пассажирского сиденья. Рабен осмотрелся, слежки не было. Он поднял с пола одинаковые коричневые конверты с подколотой к каждому фотографией.

Знакомые лица — часть спутанного клубка воспоминаний, который оставил в его голове тот последний боевой поход.

На одном конверте фотографии не было. Это было личное дело капитана Торбена Сконинга. Рабен заглянул внутрь, достал распечатку, стал читать.

Если бы не имя и звание, то Рабен подумал бы, что это его собственное досье. Сконинг был отправлен из Гильменда домой примерно в то же время, что и он. Уволен из вооруженных сил за неконтролируемые приступы ярости и психическую неуравновешенность.

Кто-то, читавший дело до Рабена, выделил разноцветными маркерами наиболее изобличающие моменты дела. Все листы пестрили линиями, овалами, восклицательными знаками.

Рабен прикрыл глаза. До него доносился плеск волн и шум автомобилей с дороги, ведущей к нефтебазе.

Сконинг.

Он никогда не слышал этой фамилии. И как назло, не было фотографии. Но все же он чувствовал, что где-то в глубинах памяти лежит разгадка, похороненная под мучительной болью того последнего дня в Гильменде, когда чудовищный взрыв едва не убил его.

Если бы он увидел этого человека, то сразу узнал бы его. Так говорил Рабен Торстену Ярнвигу, и это была правда.

Он снова нагнулся и подсоединил провода зажигания, старый мотор ожил.

Торбен Сконинг. Человек, так похожий на него самого. Человек, которым движет гнев, ярость и жестокость.

Он вывел проржавевший «фольксваген» на шоссе и поехал обратно в город.

Плоуг собрал всю информацию, которую только смог раздобыть в Министерстве обороны. Карина не вставала из-за стола, делая звонок за звонком. До заседания комитета по безопасности оставалось меньше часа, а Буку пока нечего было докладывать.

— В ходе выполнения боевого задания погибло трое солдат. После этого в министерство поступило заявление от одного афганского военачальника о том, что в селении датские солдаты убили семью местных жителей.

— Этому человеку можно верить? — спросил Бук.

— Трудно сказать, когда речь идет об Афганистане, — пожал плечами Плоуг. — Бойцы Рабена, как один, утверждали, что им поступил призыв о помощи от некоего офицера. Они отправились выручать его и попали в засаду. Тот офицер убил семью афганцев. Военная прокуратура решила, что все это пропагандистский выпад со стороны Талибана. А потом вдруг весь отряд Рабена отказался от своих показаний. Кроме самого Рабена…

— Что заставило их изменить показания?

Плоуг нахмурился:

— Судя по всему, об этом их никто и не просил. А теперь все они мертвы. Кроме Рабена. Кстати, служба безопасности опять потеряла его. Кёниг выставил себя не в лучшем свете…

— Забудьте вы о Кёниге, — остановил его Бук. — Россинг знал, что в этом деле не все чисто. Надо работать дальше.

— Вряд ли Россинг признает это.

Вошла Карина.

— Вас хочет видеть одна журналистка, — сказала она.

Бук вскинул руки:

— У меня нет времени на интервью!

— Разумеется, есть, — улыбнулась она. — Я полночи искала на нее выходы. У нее свои счеты с Флеммингом Россингом. Думаю, вам будет полезно с ней пообщаться.

Плоуг озабоченно наморщил лоб и сделал глубокий вдох, приготовившись возражать.

— Она здесь. — Карина указала на дверь. — Пригласить?

Конни Веммер была высокой привлекательной женщиной около пятидесяти лет. Жемчужное ожерелье, длинные светлые волосы, элегантная блузка, модные синие джинсы — одевалась она слегка не по возрасту. От нее пахло сигаретами и — едва ощутимо — алкоголем.

Бук поднялся, когда она вошла, показал ей на стул и спросил:

— Итак?

Женщина вытянула скрещенные в лодыжках ноги.

— Я работала в пресс-службе Флемминга Россинга, — сказала она. — Но перед этим была настоящим журналистом. Вы можете проверить.

— Обязательно, — пообещал Плоуг.

— Ваша помощница, — она взглянула на Карину, — сказала мне, что вас интересует гильмендское дело двухлетней давности. Тогда я как раз работала в министерстве. Те обвинения пришли при мне, и именно я не допустила их публикации в прессе.

— А надо было публиковать?

— Смотря как вы к этому относитесь. В тот день, когда хоронили солдат и министр выступал с речью на церемонии, пришел факс.

Она поставила на колени сумку, достала оттуда пачку сигарет, взяла одну.

— Из Афганистана. Анонимный. В этом не было ничего необычного. Вы не возражаете, если я закурю?

— Здесь нельзя! — вскинулся Плоуг. — Это запрещено!

— Одну можно, — с улыбкой сказал Бук.

Конни Веммер закурила, благодарно взглянув на него. Карина подала ей блюдце в качестве пепельницы.

— Это было медицинское заключение из полевого госпиталя в лагере «Викинг», — продолжала Веммер. — Это часть лагеря «Бастион», которой мы пользуемся по соглашению с британцами. Туда перевезли тела погибших солдат. Обнаружилось несоответствие конечностей и тел.

— Несоответствие? — удивленно переспросил Бук.

— Одна рука оказалась лишней, — пояснила она. — И она не подходила ни к одному из привезенных тел.

— То есть рука кого-то из гражданских? — спросил Плоуг.

— Это первое, что приходит в голову. Я передала факс заместителю министра, думая, что он займется этим. Ведь документ подтверждал показания солдат. Но…

Она глубоко затянулась и выпустила длинную струю дыма, не замечая, что он поплыл прямо в лицо шокированному Плоугу.

— Ничего не случилось.

Конни Веммер посмотрела на каждого из них.

— Я проверяла. Никто не предпринимал никаких действий в связи с этим факсом. Его даже не оказалось в архиве, и военный прокурор его не увидел.

— Я прошу вас рассказать об этом на заседании комитета по безопасности, — сказал Бук. — Оно начнется через полчаса.

Она невесело рассмеялась:

— Вы серьезно? Я давала подписку о неразглашении государственной тайны. За один только разговор с вами меня могут посадить в тюрьму.

— Я министр юстиции.

— А я журналист без постоянного места работы и едва свожу концы с концами. Извините. Если бы я могла обнародовать эти сведения, разве я пошла бы к вам? Да я бы уже давно написала разгромную статью.

Плоуг взял из ее дрожащих пальцев потухшую сигарету и вместе с блюдцем убрал подальше.

— Если вы пришли сюда, надеясь на сделку… — сказал он.

— Мне не нужна сделка! За кого вы меня принимаете? Я хочу, чтобы то дело пересмотрели. Уж слишком далеко зашло…

— Если вы отказываетесь говорить, я ничего не смогу сделать, — перебил ее Бук. — Мы попробуем поговорить с нашими юристами. Уверен, что закон о неразглашении государственной тайны предполагает исключения. Возможно, при определенных условиях…

— Не думаю, что Флемминг Россинг разделит вашу точку зрения на государственную тайну, — сказала Веммер. — И вообще, насколько я могу судить из газет, он здесь гораздо дольше, чем вы, Бук.

Он только улыбнулся на это замечание. Конни Веммер тем временем опять доставала что-то из сумки.

— Это вам, — сказала она, протягивая ему несколько мятых листов бумаги. — Тот факс. Я сделала ксерокопию, прежде чем отдать заместителю министра. Как будто знала, что когда-нибудь пригодится.

Три страницы. Очень подробное заключение. Бук сразу начал читать.

— Это все, что я могу сделать, — сказала Конни Веммер.

С этими словами она поднялась и вышла, оставив после себя запах сигарет.

— Не нравится мне это, — заныл Плоуг. — Мы понятия не имеем, кто эта женщина. К тому же она журналистка. У меня дурное предчувствие…

Бук продолжал читать.

— Вы все равно не сможете предъявить это комитету по безопасности, — не унимался Плоуг.

— У вас есть вариант получше?

Комитет по безопасности состоял из премьер-министра, Флемминга Россинга, министра иностранных дел Гитты Спалдинг и Кана, честолюбивого министра внутренних дел.

За неимением другого в качестве поддержки Буку пришлось взять с собой Плоуга.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он, с улыбкой входя в кабинет Грю-Эриксена. — Меня задержали дела.

Никто не ответил ему. Бук подтащил себе и Плоугу по стулу, уселся, разложил на колене бумаги и снова улыбнулся. Плоуг сел рядом.

— Мы собрались, — стал говорить в диктофон премьер-министр, — чтобы обсудить обвинения, выдвинутые министром юстиции против министра обороны в связи с давним делом военной прокуратуры. Присутствуют…

Россинг спокойно пил чай.

Как только Грю-Эриксен умолк, Бук тут же заговорил:

— Позвольте мне вернуться к событиям двухлетней давности, когда об инциденте в Афганистане было доложено министру обороны. Для краткости я буду называть тот инцидент гильмендским делом.

— Да вы любитель мелодрам, Томас, — произнес Флемминг Россинг, поднимая чашку.

Но дальше слушал не перебивая.

Отдел убийств стал похож на филиал Рювангена. Повсюду толпились офицеры, вызванные сюда Ульриком Странге по указанию Лунд. Почти все были в полевой форме, и каждый так или иначе выражал недовольство тем, что их геройскую службу пытаются принизить.

Вошел Мадсен.

— Мы тут нашли кое-кого. — Он протянул Лунд папку с личным делом. — Петер Ленкхольм. Пришлось за ним ехать, сам по вызову не явился. Уволен из армии в звании лейтенанта после того, как вернулся с «Эгиром» из Гильменда. Тот еще фрукт.

Петер Ленкхольм уже сидел в комнате для допросов. Выглядел он ужасно: тусклый взгляд, недельная щетина на щеках, грязная истрепанная одежда. Без денег, без жизни, без надежды — в одном шаге от придорожной канавы, подумала Лунд.

— Что вам от меня надо? — проворчал Ленкхольм, когда Лунд начала задавать вопросы. Говорил бывший офицер тягучим ленивым голосом, но она уловила в нем испуг. — Я уже давно не служу.

Странге уселся у дальней стены, Мадсен вышел.

— Вы были в составе группы «Эгир», — сказала Лунд. — Расскажите нам о Согарде. Он вам нравился?

— Надо же, Согард! — Ленкхольм растянул губы в притворной улыбке. — Еще как нравился. Он был моим преподавателем в офицерской академии. Я многому у него научился.

— Вот как? — подал голос Странге.

— Да. Он был отличным офицером. Я попросился в его подразделение, так сильно я уважал его.

Странге сверился с записями.

— Но прослужили вы недолго, — сказал он.

— Я воевал в Афганистане. Это считается?

Лунд подвинула к нему копию характеристики из его личного дела.

— Здесь написано, что вы проявляли враждебность по отношению к командному составу и что у вас были проблемы с дисциплиной. Непохоже, чтобы вы и Согард ладили.

— Я не привык кляузничать.

— Послушай-ка, приятель! — Странге встал, подошел к Ленкхольму и оперся кулаками о стол. — Давай-ка я объясню тебе, как обстоят дела. В твоей вонючей конуре достаточно травки, чтобы упрятать тебя за решетку.

— Все только для себя. Я не дилер.

— Попробуем сначала. Расскажи нам о Согарде.

— Это личное.

— Ладно… — Странге посмотрел на часы. — К двум будешь в суде.

— Нам нужно знать, что за человек майор Согард, — заговорила опять Лунд. — Петер, если вы расскажете нам все, мы дадим вам направление в службу психологической помощи.

— Помощи? — засмеялся Ленкхольм. — Вы в это верите?

— Я верю, что лучше психологи, чем тюрьма… Ну так что?

Он вытер губы рукавом потертой засаленной куртки.

— Только я вам этого не говорил, хорошо?

— Вы нам этого не говорили, — согласилась Лунд.

— Он нормальный командир. — Воспоминания об армии словно заставили Ленкхольма очнуться от тяжелого сна; взгляд его прояснился, он выпрямился, в нем даже стал угадываться бывший офицер. — Нормальный, пока ты следуешь правилам. Его правилам. Делай, как он говорит, и все будет классно. Но…

— Но вы им не следовали? — спросил Странге.

Петер Ленкхольм уставился в стол.

— Там травку раздобыть проще простого. Или что покруче. Я и выкурил-то всего один гребаный косяк. Уж, наверное, от меня вреда было не больше, чем от талибов.

— И за это он выгнал вас? — спросила Лунд.

Ленкхольму было трудно говорить.

— Согард не выгоняет. Каждую твою ошибку он воспринимает как личное оскорбление. И ты должен заплатить за это. Я получил по полной.

— Что получили?

Склонив голову, Ленкхольм молчал.

— Что получили? — рявкнул Странге ему в ухо.

— За тобой приходят ночью, когда ты спишь. Ты не понимаешь, что происходит. На них капюшоны, так что ты не знаешь даже, кто эти люди.

Ленкхольм потянулся к кружке с остывшим кофе, но его рука так дрожала, что не могла ничего удержать.

— Они снимают с тебя одежду, связывают кабельными стяжками и скотчем, потом вытаскивают на улицу, суют в задницу фальшфейер и подвешивают вниз головой на столб.

— Фальшфейер? — переспросила Лунд.

— Да. Ощущения не из приятных, поверьте.

Странге затряс головой, стараясь не прыснуть от смеха. Лунд метнула на него яростный взгляд. Он отошел к окну.

— И вам никто не помог?

— Да вы что? Его тут же повесили бы рядом.

— Вы не стали жаловаться?

— Господи, да как же вам объяснить… Там Согард — царь и бог. Без его разрешения никто не может ни шевельнуться, ни вздохнуть, ни в сортир сходить.

Странге снова подошел к ним, придвинул стул.

— А как Согард относился к Рабену и его команде? — спросила Лунд.

Ленкхольм опять насупился.

— Говори! — прикрикнул на него Странге.

— Ну… не очень хорошо он к ним относился. Группа Рабена занималась чем-то таким, о чем остальным знать не полагалось. Какие-то люди крутились иногда… Не знаю, что они там делали. Да я и не хотел никогда знать.

Его голова снова начала клониться вниз. Лунд нагнулась, пытаясь заглянуть в его мутные глаза.

— Рабен тоже участвовал в этих делах?

— Слухи разные ходили после того, как его ранило. А потом еще выгнали того офицера. Меня-то просто демобилизовали. Но чтобы выгонять…

Лунд тряхнула головой:

— Говорите яснее.

— Такое случается не часто. За курение травки не выгоняют.

Странге подтолкнул к бывшему лейтенанту блокнот и ручку.

— Имя, — сказал он.

Ленкхольм не шевельнулся.

— Петер? Эй? Просыпайся!

— Нам нужно только имя, — сказала Лунд. — Потом вы сможете уйти. На консультацию к психологам, а не в тюрьму.

— Его звали Сконинг.

Она стала перебирать личные дела.

— Что-нибудь еще? — спросил Странге.

— Нет, — промямлил Ленкхольм.

Лунд нашла нужную папку. На личном деле фотография бородатого мужчины в берете. Торбен Сконинг.

— Этот? — спросила она.

Ленкхольм кивнул.

— Отлично. — Странге хлопнул его по плечу. — Тогда мы закончили, приятель.

Он сгреб со стола бумаги, провел пальцем по списку личных дел.

— Сконинг в списке для привода. Может, навестим его сами и допросим вне очереди?

Лунд встала, подошла вслед за Странге к двери, смотрела, как он, не оборачиваясь, идет к винтовой лестнице. Она колебалась. После стольких дней блужданий впотьмах они, кажется, нащупали что-то, похожее на правду. Так было и в конце дела Бирк-Ларсен. И за последствия она платит до сих пор, и не она одна.

Мы учимся только на собственных ошибках, думала она. В ее голове снова звучал голос Яна Майера, его предостережения, которые она пропускала мимо ушей.

Лунд подошла к своему шкафчику, отперла замок, отыскала среди вещей девятимиллиметровый «глок» в кожаной кобуре. Посмотрела на него. Она знала, что ненавидит оружие и будет ненавидеть всегда.

Случайно она взглянула на свое отражение в металлической дверце: порез над глазом, синяки, отек. Но она все еще была жива, хотя и не понимала почему.

Пистолет опустился на дно сумки среди пакетиков жвачки и бумажных платков.

— Ты едешь или нет? — крикнул ей Странге с лестничной площадки этажом ниже.

— Сейчас догоню, — ответила она и пошла к лестнице.

Четкое и внятное выступление Томаса Бука перед комитетом оказалось точно таким, каким он его планировал в уме. Он ничего не изменил и не добавил по ходу речи — попросту потому, что ему нечего было добавить. Он сказал все, что знал.

— Почему парламент не был проинформирован об обвинениях афганцев против датской армии? Почему?..

— Да бросьте, Бук, — прервал его Россинг. — Я не могу бегать в парламент каждый раз, когда талибы подсунут очередную фальшивку, желая раздуть шумиху.

— То есть вы не сочли нужным расследовать предполагаемое убийство гражданских лиц? Нашими собственными офицерами?

Кан, который с самого начала сидел со скучающим видом, вскочил с кресла.

— Министр уже ответил на ваш вопрос. И вообще, на чьей вы стороне?

— Такой вопрос оскорбителен для меня, — сказал Бук.

— А меня оскорбляет то, что я вынужден сидеть здесь и выслушивать ваши сомнения в честности одного из наших старейших министров. Вы сами в правительстве без году неделя, но уже столько всего наворотили… — Он возмущенно помотал головой. — Вы можете хоть чем-нибудь подкрепить свое дикое обвинение?

Бук кивнул Плоугу. Чиновник поднялся и обошел всех собравшихся, раздавая копии факса, принесенного Конни Веммер.

— Это еще что такое? — презрительно фыркнул Россинг.

— Медицинское заключение из полевого госпиталя лагеря «Викинг». Оно было послано вам по факсу в день похорон солдат. В заключении говорится, что среди частей тел, представленных для опознания, была обнаружена одна лишняя рука. Принадлежала она, скорее всего, афганцу.

— Это внутренний документ Министерства обороны, — недовольно сказал Россинг. — Хотел бы я знать, как он у вас оказался.

— Здесь в конце говорится, что необходимо провести расследование предполагаемого убийства мирных граждан. Вы это заключение скрыли…

— Нет, нет и нет. Как раз именно я настоял на проверке военной прокуратуры. Все это есть в отчетах. Тот инцидент был расследован, и, по правде говоря…

— Правда в том, что вы замяли это дело! — воскликнул Бук и неуклюже подскочил со стула. — Вы знали, что там не все чисто, и просто не хотели огласки. Когда Монберг что-то обнаружил, вы заставили его молчать. А когда Анну Драгсхольм убили за ее попытки все проверить и пересмотреть дело, вы палец о палец не ударили!

— Вы перевозбудились, Томас, — лениво заметил Россинг.

— Я не могу быть спокойным! Убито пять человек. — Бук поднял руку, растопырив пальцы. — Пять жизней могли бы быть спасены, если бы вы соизволили выполнить свой долг. Как подумаю об этом…

— Мы поняли вашу мысль, — прервал его Грю-Эриксен. — Присядьте, пожалуйста. И по возможности все же успокойтесь. — Премьер-министр обернулся к Россингу. — У вас есть объяснение?

— Да, разумеется.

Россинг снова взял в руки копию факса, пробежался по тексту глазами.

— Я попросил, чтобы этот факс не приобщали к материалам дела, поскольку была совершена ошибка.

— Чушь, Россинг! — выпалил Бук. — Так легко вы не уйдете от ответа. На факсе указано время, дата и место. Все точно.

— Я не собирался обременять вас столь мрачными подробностями, но, как я понимаю, Бук не оставляет мне выбора. Когда медики в Афганистане изучили останки более внимательно, они выяснили, что рука принадлежала тому самому террористу-смертнику, который взорвал бомбу.

— Нет, этого недостаточно.

— Недостаточно для вас! Однако в материалах дела можно найти новый, исправленный отчет, который был получен позднее. — Россинг посмотрел на Грю-Эриксена. — Я не вижу смысла и дальше тратить ваше время на это нелепое разбирательство. Все желающие могут ознакомиться с отчетом медиков. Если бы Бук, прежде чем делать столь скоропалительные выводы, обратился ко мне, я был бы только рад предоставить этот отчет и ему. Но он у нас большой любитель пороть горячку. Право же… — Россинг провел рукой по лбу. — Смерть бедняги Фроде и так стала тяжким испытанием, а тут еще этот…

Россинг утомленно откинулся на кресле.

— Слишком быстро вы среагировали, — проговорил Бук. — Как вы догадались, что я буду говорить о том факсе?

Флемминг Россинг молчал с высокомерным видом.

— Как вы догадались? — повторил Бук.

— Вы помешаны на теориях заговора! — сказал Россинг. — Вам все равно, что говорят эксперты. Вы натравливаете полицию и службу безопасности на наших солдат. — С каждым словом он говорил все громче и наконец встал, тыча пальцем в сторону Бука. — Это вы явились к Монбергу с неприятными вопросами, хотя знали, что он нездоров. Вы, Бук! И после всего этого вы смеете перекладывать на меня ответственность за последствия вашей глупости и некомпетентности. С меня хватит.

Широкими шагами он направился к двери. Никто его не остановил, более того, за ним последовал сначала Кан, затем Гитта Спалдинг и, наконец, Карстен Плоуг.

Грю-Эриксен сидел за своим столом, глядя в стену.

— Это еще не все, — осторожно заговорил Бук. — Я обещаю…

Седой человек, сидящий перед ним, закрыл глаза и откинул голову назад.

Бук встал и вышел.

Около шести дождь сменился мокрым снегом, который налипал на лобовое стекло. На проезжей части снег моментально превращался в серое месиво. Лунд и Странге колесили по Копенгагену в поисках Торбена Сконинга.

Он жил в старом доме недалеко от Сторе-Конгенсгаде. Его жена не видела его с самого утра. Они проверили все местные пабы — безрезультатно. Как выяснилось, кроме выпивки, у Сконинга был всего один интерес в жизни: Музей датского Сопротивления.

Перед небольшим зданием, расположенным недалеко от гарнизона крепости Кастеллет и дворца Амалиенборг, стоял самодельный танк военных времен. Когда они припарковали машину возле входа, Лунд подошла к ветхой конструкции, чтобы получше ее рассмотреть. Танк больше напоминал детскую игрушку или большой велосипед, обвешанный бронированными листами, а не боевую машину. На передней панели была надпись: «Frit Danmark» — «Свободная Дания».

В окнах музея горел свет, были видны люди с бокалами вина. Очевидно, какой-то прием.

Вслед за Странге она вошла в фойе, попросила его разузнать о Сконинге, а сама отправилась бродить по залам. В первый и последний раз Лунд была здесь вместе с классом на экскурсии и тогда не запомнила почти ничего из того, что им рассказывали. Она снова подумала о том, что в детстве война представлялась ей лишь далеким кошмаром и, уж конечно, касалась только стариков, а не ее лично.

Она быстро обошла экспозицию, проследив смутную, неудобоваримую историю о том, как Дания позволила всемогущему германскому фашизму вторгнуться в страну в сороковом году и только в последующие годы набралась смелости, чтобы сопротивляться оккупантам.

Все это было здесь: первые неумелые диверсионные акции, осуществленные школьниками, объединившимися под названием «Группа Черчилля». Более смелые и серьезные атаки коммунистов, совершенные при помощи британских секретных агентов. С тысяча девятьсот сорок третьего года начался фашистский террор: вывоз евреев, массовые аресты, пытки, заключение в концентрационные лагеря, казни тех, кто подозревался в содействии партизанам.

На террор последовал ответ. Эту часть Лунд рассмотрела более внимательно. Не все датчане сопротивлялись. Не все сохраняли нейтралитет. Кое-кто присоединился к нацистам, стал работать на них, получая выгоду от их покровительства. Но и рискуя при этом жизнью. С началом террора движение Сопротивления сформировало бесстрашные ударные группы и стало издавать подпольные листовки с фамилиями и фотографиями предателей, которых надлежало уничтожить.

В них стреляли на улицах, в их домах, на работе.

Война шла повсюду, в том числе в подвальных камерах Управления полиции, где подозреваемых истязали, перед тем как сослать в концентрационные лагеря в Германии или, еще хуже, отвезти в Минделунден и быстро, жестоко убить.

Предатель. Это слово смотрело на нее почти с каждой музейной витрины, с листков подпольных брошюр, напечатанных на самодельных печатных прессах, с газетных репортажей, со страниц исторических книг.

Информаторы. Доносчики. Датчане, которые не имели права жить.

Казалось, в музее сумели сохранить весь тот период в истории страны. Старое оружие, детские рисунки, вырезки из газет и огромное количество фотографий. Мертвые солдаты на заснеженном поле. Самодельные пистолеты и бомбы. Лица информаторов, заочно приговоренных к смерти. Общие портреты. К примеру, снимок членов датской группы Лорентцена, которую немцы обучали с целью внедрения в партизанские части. Шеренги людей, подгоняемых нацистскими охранниками к входу в лагерь для интернированных в Хорсерёде, что возле Хельсингёра. Это место Лунд хорошо знала, сейчас там находилась открытая тюрьма для правонарушителей, которые не представляли угрозы для общества.

Какой же идиоткой она была, думая, что война навсегда ушла в прошлое, превратившись лишь в исторический факт. На самом деле война мрачным призраком по-прежнему бродила по Управлению полиции, по тюрьмам, которыми ведало государство, в головах совсем молодых людей гораздо младше ее, взрослевших в мире, который уже был гораздо опаснее и тревожнее, чем счастливый мир ее детства.

Она остановилась перед страшным стендом о нападении на группу бойцов Сопротивления, застигнутых врасплох и расстрелянных на месте. За несколько дней до этого они точно так же поступили с одним предателем.

Подошел Странге и встал рядом. На экспонаты он даже не взглянул.

— Сегодня Сконинга здесь не видели. Но…

— Здесь есть фотография твоего деда?

Странге не сразу понял ее вопрос.

— Что?

— Мне всегда казалось, что война осталась где-то далеко. Для меня, во всяком случае. Но она рядом. — Лунд подняла на него глаза. — Так он здесь? Ты искал?

— Я же его никогда не видел, — сказал он обиженно. — Как я мог искать? Отец тоже не часто о нем говорил. И я живу в настоящем. Здесь и сейчас. У меня нет времени на… — Он обвел широким жестом музейный зал. — На все это.

— Вот и я так думала.

— Ты меня пугаешь.

— Почему?

— Мне не нравится, когда ты начинаешь рефлексировать.

— Не волнуйся, со мной это редко случается.

— Уф, успокоила. Давай вернемся в реальный мир. Только что звонила жена Сконинга. Говорит, кто-то еще искал ее мужа.

Лунд отвернулась от старых фотографий и кустарного оружия.

— Кто?

— Он не назвался. Только сказал, что служил вместе с Торбеном. — Странге поманил ее к выходу. — И мобильный телефон Сконинга по-прежнему не отвечает. Жена говорит, что это очень странно.

— А что она сказала тому человеку?

Странге нахмурился:

— То, о чем нам не говорила. По воскресеньям Сконингу дают ключ от местной библиотеки в Нёрребро. Он там учит языки по ночам, а потом сам все закрывает.

Через две минуты они уже сидели в машине. Как только они отъехали от музея, Странге поставил на крышу проблесковый маячок, и дальше они двигались в синих всполохах и под вой сирены.

Желтый «фольксваген» был единственной машиной перед небольшой библиотекой. Рабен провел здесь уже почти час с выключенными фарами. Он сполз на сиденье как можно ниже и не спускал глаз с входа. Ждал. В его кармане лежал пистолет.

Это имя никак не давало ему покоя. Сконинг. Да, он определенно слышал его раньше. Даже мог представить его лицо. Такой же неуравновешенный смутьян, как и он сам. Крепкий и упертый.

Человек, который мог бы отзываться на имя Перк.

В бесплодных землях Гильменда имя и национальность мало что значили. Во всех армиях были такие мужчины, а иногда и женщины, которые кочевали по опасной зоне за линией фронта, говорили на многих языках, носили одежду, которая маскировала их истинное происхождение.

Солдаты спецназа не были единственными, кто умел действовать бесшумно и скрытно. Были при армии еще невидимки вроде Перка, стоящие как бы вне обычной иерархической структуры. Они пользовались правом свободного перемещения, не были обременены правилами ведения боя. Жесткие каноны военной жизни на них не распространялись.

Если бы только голова его нормально работала, он бы увидел этого человека и сразу бы все понял. Если бы…

Сзади показались огни. Рядом остановилась машина. Рабен вжался в спинку сиденья, не сводя глаз с окна.

Бородатый человек с жестким, безжалостным лицом. Военная форма, черный берет.

Рабен почувствовал, как закипает мозг. На мгновение он снова перенесся в тот день в Гильменде, услышал гром взрыва, крики мужчин, женщин, детей. Стрельба и пламя. Страдания и кровь. Картины вспыхивали в голове одна за другой, но он не мог отличить правду от того, что рисовало его воображение.

Человек в берете вышел из автомобиля. Он был высок и мускулист. Дойдя до двери в библиотеку, нажал на кнопку звонка.

— Эй! — крикнул он. — Есть кто-нибудь?

У него был громкий, твердый голос. Голос офицера.

— Привет, Сконинг, — сказал человек, открывший дверь. — Я не знал, придешь ты сегодня или нет. Ну ладно, тогда я пойду домой. Справишься здесь сам, как обычно.

Рабен видел, как Сконинг вошел в библиотеку, а второй человек зашагал прочь по улице. Когда его шаги стихли за углом, Рабен тоже покинул машину.

Перед входом он нащупал в кармане пистолет. Его пальцы почувствовали что-то еще. Он вынул предмет. Это оказалась игрушка Йонаса, которую мальчик вложил в руку Рабена, когда застал их с Луизой в беседке на пляже. Пластмассовый солдатик со свирепым лицом грозно держал меч. Вот и все, что у него осталось.

Рабен толкнул дверь. Она была не заперта. Впереди слышался стук тяжелых армейских ботинок по деревянному полу. Он пошел на звук и оказался в большом читальном зале. Ряды книжных полок, запах сырости, старого дерева и фигура, едва различимая в приглушенном свете ночных ламп. Сконинг направлялся к столам в глубине зала.

В помещении он казался еще мощнее; Рабен видел его широкую спину и сильные руки. Его густые непослушные волосы давно не знали расчески. Под мышкой он нес несколько увесистых томов, в другой руке — бумажный стаканчик.

Пройдя в самый дальний угол, Торбен Сконинг положил свою ношу на стол, включил лампу. Разложил перед собой книги, отхлебнул из стаканчика. Поморщился, потом зевнул. С руками, закинутыми за голову, и резкими, грубыми чертами лица он напоминал горгулью — уродливую, гротескную, злую, с густой рыжей бородой и белыми волчьими зубами.

Когда он открыл глаза, он увидел перед собой Рабена.

Решение вернуться в министерство по улице, минуя опостылевшие лабиринты коридоров, было ошибкой. Информация разлеталась моментально. Перед входом в здание уже толпились репортеры и операторы с телевидения. Бук протискивался через них, не говоря ни слова, глядя прямо перед собой и пытаясь думать о тех сферах его жизни, которые не были связаны с Копенгагеном. О Марии и детях. О фермах и финансах кооперативного хозяйства. Однако это было трудно. Попросту невозможно.

— Бук! — закричал ему один из репортеров. — Министр обороны опровергает все ваши обвинения. Вы готовы принести извинения?

Наконец он добрался до входа, где охранники остановили толпу журналистов, вошел в здание и поднялся к себе.

Там он сел на диван и включил телевизор. Главная тема вечернего выпуска новостей не стала для него сюрпризом.

— Томас Бук провел всего одну неделю на посту министра юстиции, однако после беспрецедентного политического промаха наши обозреватели описывают его будущее как крайне неопределенное. Аналитики ожидают, что Народная партия завтра же выдвинет вотум недоверия Буку, и, если он будет поддержан другими партиями, правительству придется искать новую кандидатуру на пост министра.

Карина снова говорила по телефону, на этот раз шепотом. Он не стал прислушиваться.

— Также предполагается, что Народная партия использует кризис для ужесточения антитеррористического законопроекта…

В кабинет вошел Плоуг, тут же кинулся к Карине:

— Вы связались с этой вашей журналисткой?

— Она не отвечает. Я оставила ей сообщение.

— Великолепно! Вы хоть понимаете, что это была ловушка? Россинг сам подослал ее к нам, а мы с радостью заглотили крючок.

Она не ответила. На экране появился Флемминг Россинг. Бук и двое его помощников не отрывали глаз от телевизора.

Министр обороны, в элегантном сером костюме, белоснежной сорочке с алым галстуком, пребывал в прекрасном настроении и улыбался в объектив кинокамеры.

— Клевета никому не нравится, — заявил он интервьюеру. — Поэтому я с облегчением узнал, что министра юстиции попросили отозвать его безосновательные ужасные обвинения.

Бук в сердцах выключил телевизор.

— Это я виноват. Не хочу, чтобы вы упрекали себя. Россинг правильно сказал. Я надавил на Монберга слишком сильно. Я ни на секунду не задумался о его состоянии. Ни на секунду.

— У вас была серьезная причина задавать ему вопросы!

Как ни странно, это сказал Плоуг, чем очень удивил министра.

— Да, но…

— И насколько нам было известно, Монберг шел на поправку, — продолжал Плоуг. — Он должен был решить ряд серьезных вопросов. Но они так и остались нерешенными.

— Нет. Это уже не так.

— Могу я называть вас Томас? — Плоуг украдкой бросил взгляд на Карину. — Она ведь называет.

— Конечно, если хотите.

Чиновник сделал глубокий вдох:

— Вы совершенно не похожи на министра. Нет у вас этой стати, вальяжности, утонченности, в конце концов. — Плоуг был очень взволнован. — Но, клянусь Богом, вы самый честный, порядочный и открытый человек из всех министров, которых я видел на Слотсхольмене за годы службы здесь. И я не позволю этим… — Его рука взметнулась, указывая на здание парламента и дворец Кристиансборг. — Этим… прохвостам утопить вас. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помешать им.

Бук онемел от удивления. Карина тоже. Плоуга трясло от переполнявших его чувств.

Все трое испытали облегчение, когда в дверь постучали и вошел Эрлинг Краббе, бледный и встревоженный.

— Простите, — пробормотал он, — я, кажется, помешал?

— Да, — сказал Бук.

— И все же я прошу уделить мне минуту.

Бук посмотрел на Плоуга и Карину. Те вышли, все еще потрясенные.

Он подошел к своему столу, тяжело опустился в кресло и приготовился слушать. Краббе сел рядом. Заговорил он не сразу, сначала обвел взглядом ряды портретов на стене. Предшественники Бука за полтора века.

— Если вы пришли позлорадствовать, Краббе, вы выбрали не самый подходящий момент.

— Не возражаете, если я закурю?

— При условии, что вы не станете утомлять меня своими дурацкими поправками к закону. Вы получите все, что хотите. Плюс мою голову на блюде. Только вот поздравлений от меня не ждите.

Краббе вытащил пачку сигарет и закурил.

— Да, я получу все, что хочу, — согласился он. — И я по-прежнему хочу, чтобы вы покинули правительство. Я считаю, что вы не подходите на эту должность, Бук. Вы это доказали.

На лице Бука промелькнула печальная улыбка, но он ничего не сказал.

— Насколько вы уверены в своих обвинениях против Россинга? — спросил Краббе.

— А что? Не все ли вам равно?

— Бук, вы верите в то, что сказали?

— Почему вы спрашиваете?

Краббе был непривычно тих и задумчив.

— Я не идиот. Как и вы, я не люблю, когда меня водят за нос. — Он затянулся сигаретой, выпустил под потолок облако дыма. — Вам не показалось, что Россинг был отлично подготовлен к вашим обвинениям? Даже слишком хорошо подготовлен. Это как-то… странно.

— Разумеется, он был хорошо подготовлен, иначе и быть не могло. Мне предоставили информацию о документе, который изобличал Россинга, но теперь я понимаю, что все это устроил сам Россинг. А я шагнул прямо в ловушку, так что ему оставалось только отсечь мне голову перед Грю-Эриксеном и комитетом по безопасности. Ну что, удовлетворены? Меня перехитрили, Краббе, но не доказали мою неправоту.

— Вы никому не говорили о том факсе?

— Конечно же нет! Вы сами как думаете? Что я позвонил Россингу и предупредил его заранее?

— То есть… — Краббе что-то напряженно обдумывал. — Обо всем знали только ваши сотрудники?

— Краббе! Я вас не понимаю, к чему вы клоните?

— А премьер-министру вы сообщали о том доказательстве, которое собирались предъявить комитету?

— Да, у нас был краткий разговор. Не думаете же вы, что я бы поставил свой танк на лужайку Россинга, не ознакомив Грю-Эриксена с тем, что буду говорить? Он хочет… — Бук запнулся. — Он хочет узнать правду, как и мы.

Краббе, не отвечая, затянулся сигаретой.

— Вы же не предполагаете, будто… — начал Бук.

Дверь открылась, и вошел Плоуг.

— Простите, только что звонил секретарь премьер-министра. Он хотел бы поговорить с вами сегодня, в девять часов.

— Мне пора, — сказал Краббе, вставая на ноги. — Не буду вам больше мешать.

Он подошел к Буку и пожал ему руку.

— Спасибо, что поговорили со мной. Я знаю, что вы не испытываете ко мне симпатии. Это неизбежно, учитывая обстоятельства. Мне жаль. Если…

Он оглянулся, ища, куда бы выбросить окурок. Плоуг протянул ему блюдце.

— Если вы захотите обсудить что-либо, пожалуйста, звоните.

Министр и его заместитель взглядом проводили Краббе. Плоуг стряхнул окурок с блюдца в корзину для бумаг.

— Зачем он приходил?

— Я так и не понял, — признался Бук.

Браки не заканчиваются в одночасье после ссоры или прощального взмаха руки. Распад семьи — как тяжелая утрата, его нужно пережить. Связи между людьми умирают медленно, вокруг полно предметов, которые несут с собой воспоминания, и жизнь не потечет дальше, пока не разрушены эти барьеры.

В кладовке отцовского дома Луиза Рабен разбирала не только вещи. Она разбирала обломки жизни, которую хотела оставить в прошлом.

В одну сторону документы: коробки с медицинскими справками, гарантийными талонами на машину и бытовую технику, страховки, рецепты, счета. Отдельно личные вещи: письма в конвертах со штампами таких уголков мира, где она не побывает никогда; фотографии, от которых щемило сердце; старенькая видеокамера, которой уже давно никто не пользовался.

Рядом с камерой лежала видеокассета. На ярлычке дата: за несколько месяцев до рождения Йонаса.

Прошлое похоронить нельзя. Что прожито, то прожито. Все это останется с ней навсегда, а самое главное свидетельство их любви — сын.

И она не будет прятаться от своего прошлого.

Луиза вставила кассету в камеру, прошла с ней в свою бывшую, теперь уже почти пустую комнату, подключила провод к маленькому телевизору напротив кровати. Потом села и стала смотреть.

Это был жаркий летний день на острове Амагер. Тот же пляж, но только залитый солнцем и так непохожий на то холодное унылое место, где они расстались с Йенсом.

А вот и Йенс. Молодой, чисто выбритый, счастливый и здоровый. Весело улыбается в объектив и говорит: «Вода чудесная. Пойдем! Пойдем же, Луиза, окунись… Ну что, слабо?»

Она моргнула. Камера тогда стояла на штативе, теперь он тоже валялся в кладовке. Йенс любил так снимать, говорил, получается естественнее.

Смазанное изображение выравнивается, и она видит на песке черную тень от штатива, похожую на огромное насекомое.

В кадре появляется она сама — беременная, в ярком цветастом купальнике, который выбирал Йенс. Со смехом машет руками: «Не надо, не снимай меня. Я слишком толстая и некрасивая».

Какой молодой она тогда была. Жизнь впереди казалась безоблачной и счастливой.

Из-за камеры к ней подходит Йенс, шутливо грозит ей пальцем.

«Не говорите глупостей, юная леди, — произносит он своим строгим сержантским голосом. — Вы прекрасны, Луиза Рабен».

Она смеется и поет: «Вы так прекрасны…»[4]

Он целует ее. Она целует его. Гладит руками его лицо, запускает пальцы в светлые волосы.

Чувствуя медленно ползущие по щекам слезы, Луиза смотрела в экран.

Потом она отвернулась к коробке с письмами. Сколько же их. Неожиданно она поняла, что может вспомнить каждое нежное слово из этих выученных наизусть строк, которые он писал ей каждую неделю, как бы далеко ни забрасывала его военная судьба и в какие бы переделки он ни попадал.

Сзади послышался какой-то звук. Она быстро вытерла лицо рукавом. В комнату вошел Кристиан Согард, держа в руках банку с краской. Она сама попросила его об этом. Согард был в походной форме, уверенный, как всегда. Настоящий офицер. Совсем не такой, как Йенс. Никогда таким не будет.

— Простите, что опоздал. Весь день пришлось проторчать в полиции. Кретины.

Она вытерла слезы, но тут же набежали новые. Их слишком много, чтобы скрыть.

— Ладно, — негромко произнес Согард. — Сейчас неудачное время, как я вижу. Зайду попозже.

— Нет. Останьтесь.

Она нажала на паузу, счастливые Луиза и Йенс застыли в объятиях друг друга, но изображение тотчас исказили кривые полосы, словно и сама их любовь больше не была такой чистой и крепкой, как раньше.

Согард на мгновение задержал взгляд на экране и сразу отвернулся. Луиза отключила провода, вынула кассету. Положила ее в коробку с письмами, выключила телевизор. Потом поставила коробку на пол и оттолкнула ее ногой в сторону.

— Йонас дома? — спросил Согард.

— Нет, сегодня он остался в гостях у одного мальчика из сада.

Ей хотелось бы сказать «у друга», но тот мальчик не был другом. Йонас ни с кем по-настоящему не сдружился.

Она все смотрела на отключенный телевизор. Согард опустил наконец банку с краской на пол, сел на край кровати рядом с Луизой, взял ее за руку.

— Луиза, это не ваша вина. Вы продержались даже дольше, чем любая на вашем месте. Вы старались, боролись. Я знаю. Я наблюдал за вами.

— Наблюдали?

— Да. Каждую минуту.

Он собирался уходить, но Луизе не хотелось оставаться одной. Надо было сделать серьезный шаг. Принять важное решение.

— Что вы будете делать вечером? — спросила она.

Он встал, сунул руки в карманы. На лице у него было написано смущение, но в то же время робкая надежда.

— Так, ничего особенного.

Она улыбнулась:

— Никого не ждете?

— Нет. Один, как обычно.

— Я тоже, — сказала она. — Хотите вина?

— С удовольствием.

— И костер?

Он с недоумением посмотрел на нее. Луиза Рабен подняла с пола коробку с письмами, видеокассетой и прочими воспоминаниями.

— Мне нужно кое-что сжечь. И мне не помешал бы свидетель. — Она помолчала. — Я хочу, чтобы это были вы.

Здание библиотеки находилось в глухом темном переулке. Света в окнах почти не было видно. Лунд велела Странге выключить маячок и сирену и остановила машину не у входа, где уже стояли два довольно старых автомобиля, а на некотором отдалении.

Она прошла вперед, посветила фонариком в окна «форда». Ничего интересного. А вот на полу под пассажирским сиденьем желтого «фольксвагена» лежала кипа больших бумажных конвертов. Судя по эмблеме армии и печати отдела кадров, это были личные дела офицеров, украденные в Хольмене.

При ходьбе Лунд постоянно чувствовала пистолет, висящий в кобуре на поясе.

Она позвонила в управление, попросила проверить регистрационные номера «форда». Ответ пришел через минуту.

— Это машина Сконинга, — сказала она Странге. — Пойдем внутрь? Или будем ждать?

Он даже рассмеялся:

— Неужели ты спрашиваешь моего разрешения?

— Теперь — да.

— Ты взяла пистолет?

Лунд хлопнула по куртке и кивнула.

— Тогда держись сзади, а я пойду первым. Дальше посмотрим.

Она по-прежнему колебалась. Та ночь, когда подстрелили Майера, не выходила у нее из головы.

— Может, подождем подкрепления…

— Нет, — сказал Странге, доставая свой «глок», потом проверил его и двинулся к входной двери.

Рабен привязал Сконинга к стулу, сначала сдернув с него рубашку, чтобы увидеть на левом плече татуировку офицерской академии. Он пару раз ударил бородатого мужчину в живот, но, так ничего и не добившись, начинал злиться.

Это некрасивое лицо определенно было ему знакомо: сломанный нос, низкий лоб, грубые крупные черты.

— Господи боже… — выговорил Сконинг окровавленными губами. — Чего ты от меня хочешь?

— Заткнись и слушай! — крикнул Рабен, и эхо его голоса разлетелось по пустым залам. — Ты сказал, что тебя зовут Перк. Ты украл это имя. Ты был с нами в том доме… — Он снова ударил Сконинга в лицо кулаком. — У тебя был тот жетон. Я видел его. Я был там, помнишь? Это был ты.

— Нет, Рабен! Ты не…

Еще удар. Кровь брызнула на синюю татуировку.

— Признай это, черт тебя побери!

Человек на стуле уронил голову на грудь, выплевывая кровь вперемешку с выбитыми зубами на темно-зеленые штаны.

— Я знаю, что это был ты, — рявкнул Рабен. — Мы приехали спасать тебя.

Он согнул ногу в колене и резко ударил им под подбородок Сконинга. Тот завопил:

— Оставь меня, ты, долбаный псих. Я не участвовал в боях в Гильменде. Я там заболел, и меня уволили.

Ладонь Рабена взметнулась и хлестнула его по щекам.

— У меня был нервный срыв!

— Я видел тебя…

— Ну да! — выкрикнул Сконинг тонким от боли голосом. — И я тебя видел! В самолете, когда мы летели домой, вместе с другими ранеными солдатами.

Рабен отступил, почувствовав внезапный укол сомнения. И в следующий миг его пронзило воспоминание.

— С какими солдатами?

— С твоими! Там были бойцы твоего отряда. Грюнер и остальные. Они рассказали мне, что случилось. Сказали, что вы попали в засаду и просидели в каком-то селении двое суток.

— Ты летел на том самолете?

— Со всеми вами! Я помню, как увидел тебя на носилках. Ты был в сознании, но говорить не мог. Они боялись, что не довезут тебя живым. Я пытался поговорить с тобой. Да, все рассказывали то же, что и ты. Про какого-то парня по имени Перк…

Один шаг вперед.

— Нет! — Бородач в ужасе замотал головой. — Не надо!

Рабен опустился на стул. Посмотрел на то, что сделал. Закрыл лицо руками. Ему хотелось плакать.

Чей-то голос со стороны входа заставил его вскочить. Он резко повернулся, машинально потянулся к пистолету.

— Рабен? — окликнула Лунд, шагая по темному холодному залу библиотеки.

В свете единственной неяркой лампы она разглядела силуэты двух человек. Они сидели на стульях, оба с опущенными головами. Один был связан и тяжело дышал. Второй… Она не могла сказать наверняка, но…

— Рабен!

Она направила на него пистолет. В точности так, как их учили в тире.

— Пойдемте с нами. Все будет хорошо.

Странге исчез в тот же миг, как они вошли в здание, словно слился с тенями. Она понятия не имела, где он сейчас.

— Вы так думаете? — спросил Рабен, не двигаясь с места.

— Просто поднимите руки и идите вперед…

Неожиданно он метнулся к деревянной лестнице в конце зала. В его правой руке что-то блеснуло. Конечно, оружие.

— Рабен! — снова крикнула Лунд и побежала за ним вверх по ступеням.

Здание библиотеки было очень старым. Здесь стоял такой же запах, как в церкви. Лестница вела на галерею, идущую по периметру всего зала. За высокими шкафами виднелось круглое витражное окно — на синем фоне бледные фигуры писцов за столом. И под окном еще одна фигура — замызганный, измученный человек стоял спиной к стене и обеими руками прижимал дуло пистолета под подбородок.

Она убрала свое оружие в кобуру, пошла вперед. Он, закрыв глаза, раскачивался из стороны в сторону.

— Не делайте глупостей, — крикнула ему Лунд. — У вас есть жена и ребенок. У вас есть будущее.

Он издал странный звук, очень отдаленно напоминавший ироничный смех.

— Мне нужна ваша помощь. Мы знаем, что Перк существует. Он стоит за всем этим. Мы знаем, что вас подставили.

Но он продолжал монотонно раскачиваться с пистолетом у горла.

— Неужели сейчас вы сдадитесь? — сказала она, делая еще шаг вперед. — В армии вы были крепче.

Ни слова в ответ.

— Опустите пистолет, — приказала она. — Бросьте его на пол и толкните ногой в мою сторону.

Он крепко зажмурился — или сморщился от невыносимой боли.

— Вы единственный, кто еще жив! Подумайте об этом. Если вы умрете, он победит. Если вы умрете, Луиза и Йонас…

Оружие медленно опустилось. Рабен упал на колени, хватая воздух ртом.

— Пойдемте, Рабен. Это просто.

Он поднял на нее невидящие пустые глаза. Это был взгляд человека, стоящего на краю пропасти.

— Положите пистолет, — снова сказала она, и он послушался, потом медленно начал поднимать руки.

Послышался звук тяжелых шагов — внизу кто-то шел через читальный зал. Рабен все еще стоял на коленях, недалеко от своего оружия.

Лунд глянула через перила вниз. К ним приближался Странге. Он шел вдоль стены, держа перед собой «глок» в вытянутых руках.

— Это мой напарник. С нами вы в безопасности. Отодвиньтесь от пистолета.

Шаги Странге становились все громче, его силуэт постепенно проступал из темноты.

Теперь и Рабен мог видеть очертания человека, идущего к ним. Он безотчетно потянулся к своему пистолету, снова взял его в руки.

— Бросьте оружие! — гаркнула Лунд.

Еще три шага, и Странге наконец вышел на освещенное место и остановился прямо под ними. Направив пистолет на Рабена, он приказал:

— Брось пистолет на пол.

Она была очень близко. Что произошло потом, она так и не смогла понять. Рабен встал на ноги, держа пистолет в правой руке, а на его осунувшемся заросшем лице появилось выражение изумления и ужаса.

— Перк… — пробормотал он.

— Брось оружие! — рявкнул Странге. — Делай, что говорят, или буду стрелять. Ну!

Лунд не была уверена, правильно ли она расслышала.

— Делайте, как он говорит, — сказала она. — Пожалуйста…

— Перк, ты, гнида! — заревел Йенс Петер Рабен и бросился к перилам, поднимая пистолет.

Она что-то кричала, когда внизу вдруг полыхнуло яркой вспышкой и раздался хлопок выстрела, разбежавшись эхом от старых кирпичных стен.

Йенса Петера Рабена отшвырнуло назад, к деревянным стеллажам, он рухнул на пол, и на него посыпались книги.

Она подскочила к нему, прижала руку к окровавленной груди, нащупала биение сердца.

Торстен Ярнвиг никак не мог выбросить из головы разговор с Арильдом. Рюванген был его вотчиной. Он отвечал за своих людей и хотел знать, что с ними происходит. А теперь оказывалось, что его держали в неведении. Причем намеренно.

Мобильный телефон майора Согарда был отключен, его нигде не могли найти. Ярнвиг вызвал Саида Биляля.

Вообще лейтенант Биляль был для него загадкой. Держался отчужденно, почти ни с кем не общался, не выпивал, ничем не увлекался. Только работа — и ничего больше.

На столе Ярнвиг разложил бумаги, касающиеся событий двухлетней давности.

— Рабен говорил, что на помощь их позвал офицер по имени Перк. Но за три месяца до этого Согард присутствовал на похоронах Перка. Разве ему не показалось это странным? В его отчете нет ни слова…

— Это не мог быть тот самый Перк, — ответил Биляль. — Почему Согарда это должно было насторожить?

— Потому что он был командиром. — Ярнвиг знал, как он сам провел бы подобное расследование. У него были бы вопросы. Много вопросов. — А что насчет того радиосигнала? Рабен сказал, что получил его от какого-то датского подразделения, попавшего в беду.

— В это время мы не получали никаких сигналов.

— Разве в лагере могли бы засечь сигнал, посланный в район той деревни?

— Сэр, у нас сейчас крайне напряженный график. Мы не могли бы отложить этот разговор…

— Отложить? На сколько? Навсегда?

— Но ведь не было никакого офицера! — Впервые Ярнвиг слышал, чтобы Биляль повысил голос. — В той зоне вообще не было наших войск.

— Верно, — сказал Ярнвиг. — Наших войск не было. Но это не значит, что там не было никого. Перк…

— Перк — это миф. Оправдание.

— Я хочу видеть расшифровку всех радиосигналов. Наших и не наших, датчан и недатчан.

— У нас много работы, сэр… — устало проговорил лейтенант.

— Запросите у штаба, пусть пришлют. Чтобы завтра к утру все лежало на моем столе.

Молодой офицер ничего не сказал и пошел к двери.

— Да, и вот еще что, лейтенант…

Он остановился.

— Все должно остаться между нами, — приказал Ярнвиг. — Никому ни слова.

Рабена везли на каталке по коридору операционного отделения. На лице кислородная маска, в вене игла капельницы. Весь в крови. По дороге в операционную хирург на ходу отдавал указания медсестре.

— Пулевое ранение в плечо. Будем надеяться, что легкое не задето.

Лунд торопилась следом. Она заметила, что раненый приоткрыл глаза.

— Он давно ел? — спросил хирург.

— Мы не знаем. Спал он плохо.

На голове хирурга была зеленая шапочка, марлевую повязку он опустил на подбородок.

— Он потерял много крови. Вы не знаете, есть у него аллергия на лекарства?

— Мы прислали вам его медицинскую карту, — сказала Лунд. — Из его личного дела. — Она помолчала. — Два года назад он был тяжело ранен в Афганистане.

— Сейчас он тоже тяжело ранен, — негромко заметил хирург, потом добавил, уже громче: — Дренаж, срочно!

Двери операционной распахнулись. Одна из сестер остановила Лунд, уперев руку ей в грудь:

— А вы куда собрались? Посторонним нельзя.

Она осталась в коридоре, глядя на закрытые двери, и никак не могла успокоить бешеный вихрь мыслей в голове.

Странге был в нескольких шагах от нее, говорил по телефону.

— Сконинга привезли на допрос, — сказал он Лунд. — Они спрашивают, ждать нас или можно начинать.

Ее запястье было все еще перевязано после событий прошлого вечера, начинала болеть голова. Она никак не могла сосредоточиться и понять, о чем он спрашивает.

— Он выживет? — спросил Странге.

— Не говорят. Состояние тяжелое.

— Мне пришлось выстрелить. Ты ведь все видела? Он размахивал пистолетом, как безумный.

Она попробовала размять пальцы рук. После падения с крыши они так и не перестали болеть.

— И какого черта он не бросил оружие? — продолжал Странге. — Тогда мы бы сейчас здесь не стояли.

— Он как будто испугался. Тебе так не показалось?

Странге моргнул:

— Чего испугался?

— Не знаю. Он ведь сначала положил пистолет. А потом увидел тебя и… — Она не спускала с него внимательного взгляда. — Кажется, он решил, что ты — это Перк.

На мгновение Ульрик Странге словно исчез, и на его месте появился совсем другой человек — злой, непредсказуемый.

— Да что за…

Вдруг в коридоре раздался голос:

— Где он?

Брикс был в мокром от дождя плаще, очень недовольный.

— На операционном столе, — ответила Лунд.

— Что, черт возьми, опять произошло?

Они пошли в сторону комнаты ожидания. Первым шел Странге, молчаливый и раздраженный.

— Он взял Сконинга в заложники, — сказала Лунд. — Избил его. Был вооружен. Отказывался опустить пистолет.

— Кто стрелял?

— Я. — Странге пожал плечами. — Я целился ему в руку, но было темно. Он был наверху. — Взгляд на Лунд. — И она тоже. Я беспокоился.

— Поставьте вооруженную охрану у его палаты. К нему никого не пропускать, только с нашего разрешения. — Он в упор посмотрел на Странге. — Ну?

— Понял.

Он отошел, чтобы передать распоряжения Брикса.

— Он выживет? — спросил Брикс.

— Может быть.

— Почему он не опустил пистолет?

Мимо них в сторону операционной пробежали две медсестры с тележкой, на которой стояло какое-то медицинское оборудование. Странге скрылся в конце коридора. Лунд была этому рада.

— Я не знаю, — сказала она.

У нее так долго не было близости с мужчиной, что она уже почти забыла, каково это: ложиться с ним в постель, чувствовать запах его пота, ощущать в себе его плоть. Кристиан Согард, постанывая, лежал на спине с закрытыми глазами, на лице его расползлась довольная улыбка. Луиза сидела сверху и, изогнув спину, ритмично двигалась, стараясь не торопиться, чтобы все не случилось слишком быстро.

Она хотела доставить ему удовольствие — так же, как раньше хотела доставить удовольствие Йенсу. Ему тоже нравилась эта поза. Нравилось отдавать часть своей власти, пусть на короткое время, чтобы потом жизнь снова вернулась в привычное русло.

Конечно, никакой страсти не было. Скорее, любопытство. Причем по отношению к себе самой.

Другой мужчина, впервые за тринадцать лет.

Что она чувствовала? Возбуждение? Стыд? Или мертвое равнодушие?

Он приближался к финишу, она чувствовала это, слышала. Но в ее теле ничего не происходило, она просто копировала его стоны и выкрики, потому что так положено.

Слишком долго? Слишком быстро? Ей было все равно. С Йенсом все иначе. Не просто физическая близость, между ними была таинственная незримая связь, имя которой — любовь. А Согард… тут ничего, кроме его отчаянного желания обладать ею. И это желание она, как хорошая жена военного, должна была удовлетворить. Привести его в свою одинокую кровать и дать ему то, чего он хочет.

Он застонал. Прогнулся всем телом. Внутри нее растеклось влажное тепло.

Луиза Рабен скатилась на простыню рядом с ним. Она вспотела, у нее кружилась голова. Из всех мыслей осталась только одна: где же удовольствие? И если оно придет, то сможет ли заглушить боль?

Чувства вины Луиза не испытывала. Йенс заслужил это. Но ей было противно, а это оказалось еще хуже.

Кристиан Согард, потный и довольный, лежал на смятой постели с закрытыми глазами, прижимая к себе одной рукой свое новое завоевание.

Для него это просто очередной бой, подумала вдруг Луиза. Очередная победа.

Ни один из них не сказал ни слова. Говорить было не о чем. Неожиданно раздался стук в дверь, громкий и настойчивый, и Луиза отпрянула от Согарда.

Она быстро вскочила с кровати, натянула халат, в котором обычно подходила к Йонасу, когда ему снились страшные сны, и открыла дверь.

На пороге стоял отец. Она не сомневалась, что с этого места ему все видно, но полковнику, похоже, не было никакого дела до мужчины в постели дочери.

— Случилось несчастье, — произнес он взволнованно. — Звонили из полиции. Я…

— Что?

— Тебе надо ехать в больницу.

За ее спиной заскрипела кровать, послышался звук шагов. Луиза прикрыла дверь, чтобы загородить от отца Согарда — крупного мужчину с офицерской татуировкой на плече.

— Зачем? — спросила она слабым голосом.

— Йенс ранен, Луиза. Он посмотрел на высокую фигуру в ее комнате. Луиза не смогла прочитать его взгляд. — Тебе нужно быть там.

Томас Бук проголодался. И ему хотелось выпить. В этот вечер в посольстве Южной Кореи проходил прием — музыка, искусство и еда. Он, кстати, обожал кимчи, несмотря на ужасный запах этой закуски.

От вкусной еды его отделяла лишь встреча с премьер-министром.

Грю-Эриксен сидел за столом и читал какие-то бумаги. Когда вошел Бук с извинениями за опоздание, он не поднял головы.

— Ситуация развивается. Солдат, которого мы ищем, был ранен.

— Знаю. — Грю-Эриксен улыбнулся. — Хотите выпить?

— Нет, спасибо. Я еще должен разыскать Россинга и поговорить с ним.

— О чем?

— Я понял, что был слишком резок в своих высказываниях. Я ведь новичок в правительстве… не все понимаю. В общем, я хочу извиниться перед ним за свое поведение.

Грю-Эриксен снова улыбнулся и покачал головой.

— Надеюсь, что наши с ним рабочие отношения не пострадают, — добавил Бук. — И с Краббе тоже. Просто мы все нервничаем из-за антитеррористического законопроекта. Но я решительно настроен, — он постучал по столу костяшками пальцев, — все исправить.

— Благородное желание.

— Если бы только я смог переговорить с Россингом. Я уверен…

— Томас, вы были министром шесть дней. Богу понадобилось на один день больше, чтобы создать мир. Вам же хватило этих шести, чтобы все разрушить.

Бук покивал:

— Да, я не создан для публичной политики. И никогда не стремился к этому.

— Все эти обвинения навредили только вам, — сказал Грю-Эриксен. — Я прислушивался к вам. Пытался поверить вашим фантастическим теориям. Но будем откровенны: за ними ничего не стоит. Вы подобрали старую сомнительную сплетню и раздули из нее нечто невероятное. — Грю-Эриксен придвинул Буку лист бумаги. — Вам придется подать в отставку. Альтернативы я не вижу.

— Но я пока не готов уходить, — возмутился Бук так, словно находил предложение премьер-министра смешным. — Прежде всего осталось еще слишком много вопросов. Вряд ли кто-нибудь другой станет ими заниматься. Как Россинг узнал, что я буду говорить о факсе?

— О факсе?

Бук засмеялся, но смех не скрыл его растущей злости.

— О том самом факсе, о котором я проинформировал вас перед заседанием! О медицинском заключении и о лишней руке!

— Не кричите на меня.

— Не кричать? — заревел Бук. — А как еще мне заставить вас слушать? Не правда ли, удачно вышло, что Россинг был готов? Я его не предупреждал. Тогда кто же?

Премьер-министра этот выпад скорее позабавил, чем рассердил.

— Вы хотите, чтобы я вызвал сюда Россинга? Станет ли вам легче, если я в последний раз сделаю так, как вы просите?

Бук сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Нет, — проговорил он.

Он опустил глаза на лист, который придвинул ему Грю-Эриксен. Расписание встреч по часам.

— Это список дел для вашего последнего рабочего дня, — сказал премьер-министр. — Завтра мы принимаем антитеррористический законопроект. С поправками Краббе. Затем вы созовете пресс-конференцию и объявите о своей отставке. Скажете, что… — Он небрежно махнул рукой. — Скажете, что хотите проводить больше времени с семьей. Нет нужды оригинальничать.

Бук молча смотрел на него.

— Не беспокойтесь, Томас. Тут у нас короткая память. Через несколько лет сможете вернуться. Не в юстицию, конечно. Не уверен, обладаете ли вы темпераментом…

— Так вы выбрали меня, потому что считали ни на что не годным? — прямо спросил Бук. — Приятным, угодливым — таким, как Монберг, который безропотно делал то, что ему велели?

Премьер-министр рассмеялся:

— Я выбрал вас, потому что вы мне понравились. И по-прежнему нравитесь. Пройдет время, и вы убедитесь в этом. — Он указал на дверь. — Но сейчас вашей карьере конец. Поезжайте домой и подумайте о том, что скажете в своей заключительной речи.

Грю-Эриксен даже встал, чтобы проводить Бука.

Домой. Его дом в Ютландии, а до нее сейчас, казалось, миллионы километров. Зато в кармане Бука лежало приглашение на прием в южнокорейское посольство. Музыка. Искусство. Пиво и рисовое вино. И кимчи.

Плоуг и Карина ждали его на скамье в вестибюле. Судя по их унылым лицам, о судьбе теперь уже бывшего министра они знали.

— Томас, — привстала при виде его Карина.

— Мне нужно побыть одному, — прервал он ее торопливо и без дальнейших объяснений вышел в свежий, пахнущий водой вечер на острове Слотсхольмен.

Бук пытался вспомнить, где он любил проводить время до того, как стал министром. Когда был свободен.

Лунд старалась держаться так близко к операционной, насколько позволял ей медперсонал. Странге уехал в управление, чтобы допросить Торбена Сконинга. Брикс задержался в больнице для разговора с администрацией.

Примерно час спустя Странге позвонил ей.

— Ничего не получается. У Сконинга алиби. В Афганистане с ним случился нервный срыв. Его отправили домой тем же рейсом, что и Рабена и других раненых. Он утверждает, что Рабен видел его в самолете, хоть и не помнит этого.

— Проверь. Я еду.

Она собралась уходить, когда двойные двери в конце коридора распахнулись и вошла Луиза Рабен — бледная и встревоженная.

— Что случилось? — кинулась она к Лунд.

— Его только что прооперировали. Вам лучше поговорить с врачами.

— Я спросила, что случилось!

— Ваш муж захватил в заложники бывшего офицера. У него было оружие. Он хотел убежать, когда мы нашли его. Потом…

Лунд не была готова отвечать на эти вопросы. Она попыталась пройти мимо Луизы, но та перегородила ей дорогу.

— Почему вы в него стреляли?

Лунд и сама хотела бы это понять. Она снова и снова прокручивала в голове события той ночи, но ясная картина так и не выстраивалась.

— Он был вооружен. Было темно. Он вел себя как безумный. Простите…

— Йенс не такой.

— Вас там не было. Он приставил пистолет себе под горло. Мы решили, что он выстрелит в себя. Потом он передумал… — Она пожала плечами. — Не знаю, что случилось. Только он отказывался опустить пистолет. Мы не знали…

— Йенс не мог…

— Но все так и было, — настаивала Лунд.

Она вытащила из кармана пакет с уликами.

— У него с собой были эти вещи. Можете взять, нам ничего из этого не понадобится.

Пара перчаток и игрушечный солдатик с поднятым мечом. Луиза взяла их, глядя на маленькую пластмассовую фигурку.

В конце коридора появился Брикс.

— Извините, мне пора, — сказала Лунд и пошла ему навстречу.

— Какие новости от Странге? — спросил он первым делом.

— Сконинга уже допросили.

— Да, знаю. Его алиби подтвердилось.

— Это должен быть он. Мы проверили всех остальных офицеров «Эгира». Они все чисты.

— Если он из «Эгира»…

— А если нет, то мы в тунике. Что сказал врач?

— Состояние стабильное. Завтра можно будет допросить. — Брикс глубоко вздохнул и оглянулся вокруг. — У нас проблема. Перед тем как наркоз подействовал, Рабен несколько раз повторил, что полицейский, который в него стрелял, — это Перк. То есть Странге.

Лунд молчала.

— Хирург считает, что Рабен бредил, — продолжил Брикс. — Но мы не можем игнорировать такое заявление. Его слова придется приобщить к делу. По поводу выстрела Странге будет расследование, как вам известно.

О да, еще как известно, подумала Лунд.

— Сейчас я хочу все услышать лично от вас, Лунд. Вы все точно указали в рапорте?

— Конечно.

Он пытливо посмотрел на нее. Быстрые односложные ответы всегда вызывали у него подозрение.

— Что сказал хирург? — спросила она.

Брикс ждал. Он все понимал.

— Ладно. Да, что-то здесь не так, — признала она. — Когда Рабен увидел Странге, он назвал его Перком. Я слышала это. Подумала тогда…

— Вы уверены в этом?

— Но он же сумасшедший! За пару минут до того он избил Сконинга до полусмерти и тоже думал, что это Перк. Потом чуть не снес себе башку. Нельзя же верить…

— Все должно быть зафиксировано в деле.

— Да! Да! Я знаю. Но Рабен был на взводе. Он не понимал, что делает… Мне срочно нужно в управление.

Он поймал ее за рукав, когда она уже тронулась с места.

— Дослушайте меня до конца, хорошо? Когда год назад мы принимали Странге на работу, я читал его резюме. Он прослужил в армии довольно долго.

— Да! Я знаю. Он мне рассказывал. Служил рядовым в Вордингборге. Заработал проблемы со спиной, демобилизовался. Вряд ли можно всерьез рассматривать его как подозреваемого.

Брикс нахмурился:

— Он был не только рядовым в Вордингборге. Еще он служил в спецназе. Офицером. К нам попал по программе обмена. Странге — эксперт по стрелковому оружию и… в других вещах, о чем нам, вероятно, не сообщили.

— Нет…

К ним по коридору шел Странге. Приблизившись, он встал рядом с Бриксом, посмотрел на них обоих. Руки в карманах, на унылом лице напряжение.

— Решил заехать за вами, — сказал он. — Никогда раньше ни в кого не стрелял. Как он?

— Жить будет, — сказал Брикс. — Нам нужно поговорить.

Странге сидел на стуле напротив Лунд и Брикса в его кабинете.

— Как долго вы служили в спецназе? — спросил Брикс.

Странге сделал глубокий вдох и по очереди посмотрел на них.

— Вы что, серьезно? Да бросьте…

Брикс недовольно сжал губы:

— А вы думали, мы тут шутки шутим? Вы стреляли в человека. Он назвал вас Перком. Любой инцидент с оружием тщательно расследуется, а уж при таких обстоятельствах… Мы должны все четко для себя прояснить.

— Бред какой-то, — недовольно буркнул Странге. — Я прослужил в армии несколько лет. Потом мне предложили перевестись в спецназ.

— Почему ты мне лгал? — спросила Лунд.

— Потому что нам нельзя об этом рассказывать! Послушайте. Да, я там служил. Потом мне все осточертело. Честно говоря, для этого дерьма я недостаточно крут. Поэтому я ушел из армии и поступил в полицейскую академию.

— Но потом вы вернулись? — уточнил Брикс.

— Да. После событий одиннадцатого сентября ко мне пришли и сказали, что им нужны люди. У меня была нудная работа в отделе по борьбе с наркотиками. Те армейские ребята очень просили. Ну я и решил еще раз попробовать. — Он нахмурился. — Идея была шикарная. Стоила мне брака. Восемнадцать месяцев назад я навсегда распрощался с армией и попал сюда. — Он обвел взглядом комнату. — Здесь мне понравилось гораздо больше. Такая работа мне подходит. Уж не знаю, может, вы и не согласны с этим…

— Ты был в Афганистане? — спросила Лунд.

Он долго молчал, прежде чем ответить.

— Вообще-то, это секретные сведения, — наконец сказал он. — Но… Да. Три раза. Только не в составе спецназа. И в «Эгире» я тоже не состоял. Я демобилизовался за шесть месяцев до того, как они попали в засаду. — Он оперся ладонями о колени и с нажимом спросил: — Теперь вам все ясно? Я не был там, когда это случилось. До сегодняшнего вечера я никогда не видел Йенса Петера Рабена. И вообще… — Он сделал попытку засмеяться. — Неужели вы думаете, что услышали бы от меня хоть слово, если бы это было правдой?

— Ты мог рассказать, — бросила она ему.

— Что? Я ненавидел те последние годы в армии. Они разрушили… многое из того, что мне было дорого. Я просто хотел забыть об этом раз и навсегда!

— Вы должны были сказать, — теперь уже заговорил Брикс.

Странге запрокинул голову, — казалось, он вот-вот взвоет.

— Да у меня вся жизнь пошла наперекосяк, пока я там в солдатиков играл. Я потерял семью, детей. Все потерял. Мне пришлось себя по кусочкам собирать, чтобы начать жить заново. И мне здесь нравилось.

— Очень хорошо, — кивнул Брикс и потянулся к своему блокноту. — Из показаний Сконинга следует, что Рабена интересовала татуировка. Эмблема с надписью «Ingenio et Armis» — «С мудростью и оружием».

— Мы попусту тратим время, — вздохнул Странге. — Давайте лучше еще раз поговорим со Сконингом. Ему есть что рассказать…

— И он не единственный, — перебил его Брикс. — Сконинга мы уже отпустили домой. У него алиби, помните?

— Значит, мы что-то пропустили. Что-то не заметили.

Брикс остановил его взглядом.

— Снимите свитер. Давайте покончим с этим.

Странге покачал головой. Снял черный свитер, закатал рукав белой футболки.

Татуировка у него была. Меч с красной рукояткой, пронзающий крест. И девиз, написанный синими буквами: «Ingenio et Armis».

— Прежде чем надеть на меня наручники, — сказал Странге, — проверьте, сколько офицеров носит такую же татуировку. У Сконинга есть. Готов спорить, что у Согарда тоже. Мы все делали ее. Это было частью курса молодого бойца, частью…

— Сдайте оружие, — приказал Брикс, протягивая руку. — И удостоверение. Сейчас вас допросят, после чего вы сможете пойти домой и оставаться там до выяснения всех обстоятельств.

Через десять минут Странге уже сидел в комнате для допросов. Брикс смотрел на него через стекло, Лунд и Мадсен стояли рядом.

— Ситуация следующая, — обратился Брикс к молодому оперативнику. — Странге я отстраняю, по крайней мере на время, пока все не прояснится. Вы замените его. Подчиняться будете Лунд и мне.

— Нужно связаться с армейским командованием, — сказала Лунд. — Получить список всех офицеров, кто два года назад работал в Афганистане со спецназом.

— Желаю удачи, — хмыкнул Мадсен. — Мой двоюродный брат одно время служил с этими типами. Они ничего не скажут. Эти ребята и между собой-то едва разговаривают. — Мадсен кивнул на стекло. — Если Странге — один из них, вы от него ничего не добьетесь. И даже если что-то скажет, нельзя верить ни единому слову. Так у них принято.

— Затребуйте такой список, — велел Брикс. — Если будут возражать, сообщите мне.

— Если бы это был он, я бы догадалась, — сказала Лунд, наблюдая за тем, как Странге спокойно отвечает на вопросы, невозмутимо сложив руки на груди.

Брикс покачал головой:

— Все эти убийства связаны с армией. Он обязан был посвятить нас в детали своего прошлого. Вы это и сами понимаете.

Все это не так просто, подумала она.

— Мы ведь даже не знали, в каком направлении искать, помните? Сначала отрабатывали версию о террористах.

— Когда он выстрелил в Рабена… неужели у него не было другого выхода?

— Там было темно. Рабен вел себя непредсказуемо. И он был вооружен.

Брикс пристально посмотрел на нее:

— Вы были с ним, когда убили всех этих людей?

— Да. То есть…

Она замолчала, стараясь привести мысли в порядок.

Мюг Поульсен и Грюнер были мертвы к тому времени, как они нашли их. Она не знала, что делал Странге в тот момент, когда бывших солдат убили. А что касается Хельсингёра… Он вполне мог бы добраться до церкви Торпе в Вестербро до того, как там оказалась она, ведь она потратила много времени на дорогу и на борьбу с нерешительностью.

Брикс повернулся к Мадсену и сказал:

— Займитесь этим. Пока не получим доказательства его невиновности, он — подозреваемый. Лунд?

Она все еще пыталась сложить кусочки неправдоподобной головоломки.

— Лунд! — Он тронул ее за руку. — Или Рабен безумен, или Странге лжет. Я бы предпочел первое, но пока мы ничего не знаем, будем действовать по правилам.

Луиза Рабен сидела в больничном коридоре и смотрела на проходящих мимо врачей и медсестер. Перед палатой ее мужа стояли двое вооруженных полицейских. Они были не слишком разговорчивы, и ее это устраивало.

Неприятное, досадное воспоминание застряло в ее голове, как соринка в глазу: мокрый от пота Кристиан Согард на смятых простынях. Стыда она не ощущала, вины тоже. В ее поступке не было ничего, кроме глупости. Не было даже влечения. Лишь скука да инфантильное любопытство подтолкнули ее к тому, чтобы переспать с ним.

Она хотела только Йенса. И сегодня, и все эти дни, месяцы. Годы. Своей идиотской интрижкой с Согардом она просто стремилась наказать его. Бессмысленная, нелепая попытка.

Уже почти час Луиза ни с кем не перемолвилась ни словом. Она даже задремала, когда к ней подошла молодая женщина-врач со стетоскопом на шее и в зеленом хирургическом костюме под пальто, прикоснулась к ее плечу.

— Как он? — тут же очнулась от забытья Луиза.

— Спит. Скорее всего, проспит до завтра. — Она помолчала. — Но мы практически уверены, что он поправится. Он очень крепкий, молодой. И удачливый, — добавила она с улыбкой.

— Нет, удача не любит его.

— Ну, во всяком случае, сегодня ему повезло. Вы можете пойти к нему, если хотите.

Как она могла — после того, что было с Согардом…

— Лучше я приду завтра. За его вещами присмотрят?

— Он может проснуться, — произнесла женщина холодно и твердо. — Важно, чтобы он увидел рядом близкого человека.

У нее были большие внимательные глаза. Как у той женщины из полиции.

— Я провожу вас, — сказала врач тоном, не допускающим возражений.

Через пять минут она осталась наедине с Йенсом в его отдельной палате. В изголовье аппараты, мониторы. Сама будучи медсестрой, Луиза понимала, что означают показания приборов и что написано на табличке, висящей в его ногах. Да, ему действительно повезло. Два года назад, когда его привезли из Гильменда, его состояние было гораздо хуже.

Он лежал под простыней в белой пижаме, раскрытой на груди. Тело было облеплено датчиками и дренажными трубками. В руках иглы от капельниц, на шее — катетер.

Только здесь, на больничной койке, в глубоком сне после наркоза он смог обрести покой. Лицо его разгладилось и помолодело. Его помыли, причесали и, кажется, даже постригли бороду. Он снова стал похож на того человека, который еще жил в ее памяти. В которого она так сильно и безоглядно влюбилась.

Она села на стул рядом с кроватью и произнесла тихо и неуверенно:

— Врач сказала, что нужно говорить с тобой.

Луиза в волнении теребила пальцы. Она нервничала, чувствуя запоздалый стыд.

— А я совсем не знаю, что сказать.

Перед глазами снова и снова всплывало довольное лицо Согарда, она никак не могла избавиться от этого наваждения. Ну и пусть, подумала она. Пусть эта мерзкая картина напоминает ей о том, что хоть и таким способом, но она все-таки смогла понять, что ей по-настоящему дорого.

— Сегодня смотрела наше видео, — сказала Луиза, поглядывая на кривые, которые рисовал монитор, прислушиваясь к писку аппаратов. — Помнишь, когда мы с тобой гуляли на пляже? Почти перед самым рождением Йонаса.

Зачем задавать вопросы спящему человеку? Она и сама не могла объяснить. Видеокассета уже превратилась в расплавленный комок пластмассы и валялась в старом мусорном ящике в саду, вместе с пеплом, что остался от их писем. Эти реликвии прошлого исчезли навсегда. Но в ее памяти…

— Я была толстой и некрасивой, и мы никак не могли придумать ему имя. Ты помнишь, как мы мучились? — Неожиданно для себя она рассмеялась. — Мы составили длиннющий список, и ни одно имя нам не нравилось. — Она говорила очень тихо, почти шепотом. — А потом ты захотел пойти поплавать.

Почти ничего из этого на кассете не было, но она и так прекрасно помнила каждую минуту того чудесного дня, как будто это было вчера.

— Я не хотела, потому что из-за живота была похожа на кита. — Она закрыла глаза, сдерживая подступающие слезы. — Тогда ты поднял меня на руки. Ты нес меня, такую большую и толстую, до самого моря. Ты целовал меня. — Она опять засмеялась. — И потом сказал, что придумал ему имя: Йонас — в честь пророка Ионы, который переплыл море в чреве кита…

Когда она замолчала, все ее лицо было в слезах.

— Какая же я дрянь, — прошептала Луиза Рабен.

Она встала, дотронулась до его пальцев. Они были теплыми. В них была жизнь, надежда. В них все еще была любовь. Он никогда не переставал ее любить, теперь она это точно знала. И никогда не перестал бы.

Она убрала руку. Посмотрела на лицо человека на больничной кровати. Глаза закрыты, слабое дыхание. Сколько же людей причиняли ему боль в этой жизни. Теперь и она в их числе.

Она снова коснулась его руки и вдруг поняла, что не ошиблась. Очень слабо, едва ощутимо, но он ответил ей. Она почувствовала, как дрогнули его пальцы.

— Прости меня, Йенс, — проговорила она срывающимся голосом, наклонилась к нему и поцеловала его колючую щеку, потом положила голову на подушку рядом с ним.

На свете есть только один мужчина, с которым она хотела бы быть. Этот непростой, покореженный жизнью человек, с его болью, с его недостатками и бедами. И никто другой ей не нужен.

Она прижималась щекой к его жесткой бороде, крепко держала его за руку. Где-то за окном завыла сирена. Через стеклянную дверь она видела высокие фигуры полицейских в синей форме.

По крайней мере здесь он был в безопасности.

Карстен Плоуг и Карина Йоргенсен вернулись в Министерство юстиции, так и не найдя Бука. Его мобильный не отвечал. Покинув дворец Кристиансборг, он исчез без следа, даже продавец хот-догов в киоске его не видел.

Телефоны надрывались беспрерывно, журналисты требовали официальных заявлений.

— Никаких комментариев, — повторяла Карина одну и ту же фразу, на этот раз — политическому обозревателю одной ежедневной газеты. — Нам нечего вам сказать. До свидания.

Она положила трубку, посмотрела на Плоуга.

— Водитель тоже его не видел. Его нет уже больше часа. Как он мог так с нами поступить!

Она в десятый раз набрала номер его мобильного.

— Только голосовая почта. Я звонила жене, она тоже ничего не знает.

— Уже пошли слухи! — с тревогой воскликнул Плоуг.

— Да бог с ними, со слухами! Нам нужно найти Бука и услышать все от него лично! Может, он сам нашел эту Конни Веммер и поехал поговорить с ней?

— Может, может, — ворчал Плоуг, связываясь с охраной. — Он все может… Алло? Это Плоуг. Наш министр пропал. Не видели?

— А что, если он пошел на какое-нибудь заседание или встречу? — предположила Карина. — Он не получал никаких приглашений?

Плоуг вдруг поднял палец. Подошел к столу Бука, раскрыл его ежедневник.

Да, в самом низу страницы второпях был нацарапан адрес — посольства Южной Кореи. И еще одно слово, явно написанное с энтузиазмом: «Кимчи!»

Карина набрала номер, поговорила с кем-то.

— Черт, — пробормотала она, заканчивая звонок.

Кимчи.

Этой закуски тут было предостаточно, всех разновидностей. А еще говядина на шпажках. И другие деликатесы, названия которых он не знал. И конечно же, пиво, рисовое вино, виски. Томас Бук скинул пиджак, ослабил узел галстука и сел на пол, похожий на толстого Будду. Обливаясь потом, он едва слышал звуки арфы, которые извлекала из изящного инструмента какая-то женщина в национальном костюме.

Он не знал, понимает ли кто-нибудь из людей, сидящих напротив, хоть слово из того, что он говорил. Китаянка, молодой чернокожий мужчина с добрым удивленным лицом в каком-то африканском наряде, кореец в сером костюме и все остальные гости, которые слушали его с понурым видом.

— Я был так… так сердит, — говорил он, с трудом ворочая языком. — Потому что я думал, что среди останков нашлась лишняя рука. И это стало бы доказательством. Но… — Голос Бука зазвучал громче, будто громкость могла помочь уловить смысл в его словах. — Но, понимаете ли, лишней руки-то не было. Вот так. Она оказалась не лишней, так написали в новом заключении. — Его пальцы шарили в воздухе, пока правая рука не нащупала бокал с крепким пивом. Он с жадностью опрокинул его в рот. — Эта рука оторвалась от террориста-смертника. Вот что случилось… — сказал он, надувая щеки и издавая громкий звук: — Бах! — Он покивал своей невольной аудитории. — Да-да. И все.

Он умолк. В зале, где проходил прием, началась какая-то суета. Высокий, похожий на телохранителя человек с очень серьезным лицом, который прохаживался среди гостей, уже давно приглядывался к Буку. Теперь он посмотрел на него с особым вниманием. Затем среди расступившейся толпы появилась Карина. За ней маячила тощая фигура Карстена Плоуга.

— Привет, привет! — обрадовался Бук. — Идите сюда. Выпейте пива. Попробуйте кимчи!

Двое его помощников подошли ближе.

— Я как раз рассказывал своим новым друзьям о руке. — Его толстые щеки опять надулись. — Ба-бах!

Он обернулся к полукругу притихших людей, сидящих на стульях напротив него.

— Это мои коллеги. Плоуг и Карина. Кимчи!

Плоуг натянуто улыбнулся и поманил министра рукой.

— Что? — спросил тот.

— Пойдемте, Томас, — сказала Карина. — Вам пора домой.

Бук встал с пола, улыбнулся, отряхнул с груди крошки.

— Еще одно пиво и кимчи, — заявил он и направился на нетвердых ногах к буфету.

Карина и Плоуг подошли к нему.

— Мы должны снова встретиться с Конни Веммер, — сказала Карина.

— Кимчи, — ответил Бук, чуть ли не насильно вручая ей маленькое блюдце с пахучей капустой.

— Я не хочу кимчи! — сказала она очень громко. — Россинг подставил вас, вы еще помните об этом?

— Дело не кончено, — вставил Плоуг.

— Делу конец, и мне тоже, — буркнул Бук.

— Томас! — Карина говорила на повышенных тонах. — Рабена задержали. Он ранен, но жив. Мы можем разузнать…

— Нет! — крикнул Бук. — Завтра я подаю в отставку. Умоляю, дайте мне уйти тихо!

Карстен Плоуг отвел его в сторонку, заставил сесть, затем устроился на соседнем стуле. Поправил галстук на его шее. Уставился из-под очков на потное лицо министра.

— Вы сдаетесь? Сдаетесь? — спросил он с издевкой. — Как вам не стыдно? После всего, что мы сделали?

— От нас утаивается что-то очень важное, — добавила Карина. — Вы знаете это.

Плоуг поднял с пола пиджак Бука и вернулся с ним.

— Мы слишком далеко зашли, чтобы разворачиваться, Томас. Нужно сохранять спокойствие. Вести себя осмотрительно…

Бук затряс своей большой головой, вскочил на ноги.

— Хватит, Плоуг! — закричал он с неожиданной яростью. — Признаемся: эта задачка нам не по зубам. Мы не справимся…

— Ничего подобного, — возразил Плоуг. — Вы просто устали, расстроены. Давайте вернемся в кабинет и все обсудим.

— К черту кабинет! — прорычал Бук. — К черту Слотсхольмен!

В зале стало тихо.

— Что мы можем? Посмотрите на себя! Да вы, Плоуг, понятия не имели, что делал Монберг. В его омуте такие черти водились… А вы… — Толстым пальцем он ткнул в сторону Карины. — А вы вообще с ним спали! Черт побери!

Он заморгал, не понимая, как такое сорвалось с его языка.

— Прошу вас, не уходите! — закричал Бук. — Простите меня! Вернитесь… Пожалуйста…

Он снова упал на стул, схватился за бокал. Как ни странно, больше всего сейчас его занимал вопрос, не съесть ли еще кимчи.

К нему подошел тот самый человек, похожий на телохранителя; в руках он держал пальто. Бук понял, что это его пальто.

На улице было холодно. Он не сразу догадался, в каком районе находится.

Потом память немного прояснилась, и он вспомнил, кто жил здесь неподалеку. Эрлинг Краббе.

В ближайшем кафе он выпил две чашки эспрессо и уже примерно к полуночи направился к дому Краббе. Подойдя к крыльцу, он надавил на кнопку звонка.

Ждать пришлось довольно долго, но палец он так и не отпустил.

— Хватит! Хватит уже! — послышался издалека знакомый голос. — Да иду я, иду.

— Эй! — орал Бук, прижимая лицо к глазку в двери. — Открывайте!

Наконец с той стороны на него уставился глаз.

— Боже мой, Бук? Что вы здесь делаете?

— Нам нужно поговорить, Краббе. Честно. И это срочно. — Он помолчал. — И еще… еще мне надо в туалет.

Краббе впустил его, проводил в ванную, затем пригласил в красивую современную кухню. Там он поставил перед министром стакан молока, достал сыр и крекеры.

— Угощайтесь! — сказал он. — Вам, похоже, не помешает подкрепиться.

Бук был слишком пьян, чтобы верно судить о происходящем, но все же отметил для себя, что Эрлинг Краббе не злорадствует, видя его в таком ужасном состоянии.

На дверце холодильника висели фотографии. Очаровательная азиатка с двумя детьми. Похожа на тайку.

Держа в руке стакан молока, Бук разглядывал снимки.

— Мы тоже об этом думали. Мы с женой.

— О чем думали? — спросил Краббе, аккуратно нарезая кофейный пирог.

— Взять няню.

— Это моя жена, — сказал Краббе.

Бук стал жадно пить молоко, проклиная себя за то, что не может рта раскрыть без того, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость. Потом молча сел на стул.

— Могу я поинтересоваться, — сказал Краббе, — что вас привело ко мне?

Бук посмотрел на него и съел кусочек сыра.

— Вы уж извините, если я смутил вас, — добавил Краббе.

Он был в футболке и пижамных штанах, на лице очки в толстой оправе. Очевидно, днем он обычно носил линзы, догадался Бук. Лидер Народной партии был совсем не похож на себя. Здесь, в домашней обстановке, он казался гораздо мягче и человечнее и мало напоминал того жесткого холодного политика, каким все его привыкли видеть.

Краббе захрустел огурцом, налил себе морковного сока. Бук уставился на оранжевую жидкость, как будто это был яд.

— Просто мне стало интересно, зачем вы ко мне приходили, — произнес он. — Вот и все.

— Просто так.

— Непохоже, что просто так.

— Бук, мне очень жаль. Я не имею ничего лично против вас…

— Ну уж нет! Послушайте, Краббе. Я полностью доверял премьер-министру. Потом являетесь вы… — Он погрозил толстым пальцем. — Я требую объяснений. Я все еще министр, пусть и ненадолго…

Краббе отпивал мелкими глотками свой морковный сок.

— После той вашей выходки на пресс-конференции я пришел в ярость. Вся работа, которую мы проводили с Монбергом по антитеррористическому закону, пошла насмарку.

Бук внимательно слушал, не переставая жевать.

— Из-за вас… — Краббе тряхнул головой, словно все еще удивляясь, — мне пришлось созвать исполнительный комитет партии.

— Подумаешь.

— Можно и так сказать. Но когда я шел на заседание, мне позвонил секретарь Грю-Эриксена и сказал, что во всем уже разобрались и что Россинг чист. А вас собираются вышвырнуть, и законопроект завтра будет выдвинут на голосование.

— Подождите, подождите. — Бук пытался понять смысл его слов. — Вы хотите сказать, что этот разговор состоялся еще до того, как я предстал перед комитетом по безопасности?

— Именно. Мне тоже это было непонятно. Но теперь я, кажется, разобрался.

— Может, поделитесь со мной?

— Ну смотрите, — Краббе вздохнул. — Какая разница, даже если премьер-министр был осведомлен заранее? Он знал, что ваши обвинения будут опровергнуты. И просто решил предупредить меня, чтобы я не поднимал лишнего шума. Он вам больше не доверяет.

Бук поднял стакан с молоком, словно в безмолвном тосте.

— Да, Россинг обманул вас. Но это не значит, что Грю-Эриксен как-то участвовал в этом. По-моему, он выше таких грязных игр.

— Краббе, — сказал Бук, чувствуя, что в мозгу наконец начинает проясняться. — Дело вовсе не в политической ссоре на Слотсхольмене. Речь идет об убийствах. О заговоре. Возможно, о преступлениях военных…

— Сегодня вечером я разговаривал с премьер-министром. Меня эти проблемы с армией никак не касаются. Завтра будет голосование, и все останется позади. Простите, Бук, но я рад, что вас уволили. Эта работа вам не по зубам. — Он показал на круглые часы над столом: половина первого ночи. — Вызвать вам такси?

— То есть теперь вы всем довольны? — спросил Бук.

— Я получил, что хотел.

Бук поднялся, еще раз взглянул на фотографии на холодильнике.

— Забавно, — задумчиво произнес он. — Мы совсем другие люди, когда выходим оттуда. Когда отбрасываем от себя все эти жесткие правила и говорим вот так просто, без этого… дерьма.

— Такси? — повторил Краббе.

— Вы довольны? — снова спросил его Томас Бук. — По-настоящему? Положа руку на сердце?

Лунд пришла домой почти в час ночи с коробкой остывающей пиццы в руках. Голова раскалывалась. Рана над глазом отчаянно чесалась.

Пока она поднималась по лестнице к квартире Вибеке, ей пришлось ответить на телефонный звонок. Это был Мадсен с последними новостями по Странге.

— Нам нужно точно знать, когда он уволился из армии, — сказала она, выслушав его оправдания. — Он утверждает, что это было за шесть месяцев до случая с отрядом Рабена.

— Нам не получить этих данных, Лунд. Если дело касается человека, служившего в спецназе…

— Скажите им, что нам необходимо это знать! Мы расследуем убийство!

— Завтра утром к нам явится большая шишка. Генерал Арильд.

— Они могут присылать кого угодно. Нам все равно нужна эта информация. И резюме Странге. Все личные данные, которые нам предоставили при его переводе в полицию. Пришлите мне копию сразу же.

Она положила пиццу на ступеньку и стала искать в сумке ключ от двери.

— Лунд, — послышался негромкий голос из темной тени за лифтом.

От неожиданности она подпрыгнула. Странге возник перед ней без единого звука.

— Как ты здесь оказался?

— Подождал, когда подойдет кто-нибудь с ключом от домофона, и сказал, что иду к твоей матери. Да не взламывал я двери, не волнуйся. Это тебе…

В руках у него была пластиковая папка. Она не взяла ее.

— Тебя не должно быть здесь. Что это?

— Данные о солдатах отряда Рабена, которые погибли при взрыве в Гильменде. Папка лежала у меня в машине. Тебе лучше взять это, раз я больше не занимаюсь делом.

— Спасибо, — сказала она, беря папку.

Он побывал дома и переоделся. Красивое коричневое пальто, свежая рубашка, шарф. Никакой нервозности или волнения в нем не чувствовалось, только обида.

— Ты же сам знаешь, тебе не следовало сюда приходить…

— Мне плевать, что подумает Брикс.

— Перестань, Странге. Мы не можем об этом говорить, тебя отстранили. Идет расследование…

— А что думаешь ты? Меня интересует только это. Кому ты веришь?

Она смотрела на него, мечтая поскорее закончить этот разговор.

— Ты должен был рассказать мне. Я имела право знать.

Он кивнул, словно ждал этих слов.

— Откуда у тебя такое право? Разве ты сама рассказала мне обо всем, что было в твоей жизни? О том шведе, с которым хотела жить? О том копе, которого ранили?

— Это не одно и то же…

Она попробовала обойти его. Он схватил ее за рукав и не отпускал.

— Парни в управлении болтали, что ты свихнулась и поэтому Ян Майер оказался в инвалидном кресле.

— Что?

— Я велел им заткнуться. Я был на твоей стороне, всегда, а ты мне так ничего и не рассказала. Как ты можешь что-то требовать от меня?

Свет на площадке, управляемый таймером, погас как раз в тот миг, когда Ульрик Странге подошел совсем близко. Лунд поспешно дотянулась до выключателя, и снова стало светло.

Он ждал ответа. Потом тихо выругался и пошел вниз по лестнице. Пройдя несколько ступенек, он обернулся.

— Я рассказал о тебе своим детям, — с горечью произнес он. — Они спрашивали, почему я такой веселый в последнее время. Я сказал…

Ей хотелось кричать, заглушить все, что он скажет в следующий миг. Но она не могла.

— Я сказал им, что встретил на работе одну женщину. И что, может быть, скоро познакомлю их с ней.

— Не надо, — прошептала Лунд, так тихо, что он не услышал.

— Может быть, — повторил Странге и бросился бегом вниз.

9

Понедельник, 21 ноября

09:15

С первых минут своего появления в Управлении полиции генерал Арильд вел себя как хозяин положения. Стоя у окна в кабинете для допросов, куда его пригласили, он уверенно смотрел на Брикса, Лунд и Мадсена, с надменным видом выслушивая их вопросы. Он был невысок, но крепкого сложения, с ярко-рыжими густыми волосами, пятидесяти с небольшим лет. Глядя на его высокомерное лицо, Лунд с легкостью могла представить, как он отдает команды на поле боя.

— Сотрудничество? — возмутился Арильд, когда Лунд выразила недовольство реакцией командования армии на запросы полиции. — А до сих пор, по-вашему, мы вам не помогали? Да вы практически захватили Рюванген. Допрашиваете наших офицеров в такое горячее, ответственное время, когда они готовятся к боевому заданию вдали от родины. Честное слово…

— Вы направляли в интересующий нас район специальные войска примерно два — два с половиной года назад? — спросила Лунд.

Брикс стоял у стены, но в разговоре пока не участвовал.

— При нормальных обстоятельствах я бы никогда не ответил на подобный вопрос, — заявил Арильд. — Но коль скоро для вас это так важно, извольте. Да, там действовали наши офицеры.

— В то самое время, когда в Гильменде находился «Эгир»?

— Я ведь только что вам ответил.

— И Ульрик Странге действительно был демобилизован за шесть месяцев до инцидента с отрядом Рабена?

— Это уж слишком, — заметил Арильд. — Вы прекрасно знаете, что конкретные имена я не вправе называть.

— Мне нужен список всех, кто был там! — стояла на своем Лунд.

Он рассмеялся ей в лицо:

— И только-то? Вы хоть понимаете, что это за люди? Какую работу они выполняют?

— В какой-то степени, — сказала Лунд.

Снисходительная улыбка спала с его лица.

— Мы сражаемся с животными, которые готовы обезглавить собственных дочерей, если те станут носить неправильную одежду. Повесят прямо на улице человека за то, что он слушает радио. От Женевы до Гильменда слишком далеко, и они это понимают. Мы тоже.

Не любит женщин, отметила Лунд. За исключением тех, кто знает свое место.

— Мне нужна эта информация, генерал.

— Повторяю: я не вправе раскрывать информацию, касающуюся конкретных лиц. Могу сказать лишь следующее. Ни один офицер из сил специального назначения не был вовлечен в данный инцидент в Гильменде. Он произошел без нашего ведома и без нашего участия.

В дверь постучали. Брикса срочно вызвали по какому-то делу. Он вышел из кабинета.

Арильд сделал шаг по направлению к Лунд.

— Я стараюсь помочь вам, — сказал он. — Наши солдаты никогда не поднимали оружия против мирных граждан. Ни здесь, ни в Афганистане. А теперь… — Он взял со стола свою фуражку. — Прошу извинить — дела.

— Эти люди также были задействованы там, — сказала она, протягивая ему только что полученный список офицеров, присланных в «Эгир» из других частей. — Мне нужны все сведения о них. Они не имеют отношения к спецназу. У вас нет причин возражать…

— Бредни контуженного солдата не стоят и минуты моего времени! — отчеканил Арильд, он больше не улыбался. — Вы лучше объясните мне, как Йенс Петер Рабен смог улизнуть от службы безопасности? Да еще так легко. Я думал, вы держите ситуацию под контролем… Вы даже понятия не имеете, во что влезаете, дамочка. У вас есть еще вопросы?

Ей вдруг захотелось спросить, чем он красит волосы, но она сдержалась. Вместо этого она сложила на груди руки и заявила, глядя на него в упор:

— Если вы будете мне мешать, я обращусь в прессу. Я соберу журналистов и телерепортеров со всей Дании и заставлю их задать вам те же вопросы. Выбирайте.

Он метнул на нее яростный взгляд.

Вернулся Брикс, и Арильд вместе с ним вышел в коридор, отделанный черным мрамором.

— Мы передадим вам всю информацию, какую только возможно, — сказал генерал, демонстративно обращаясь лично к Бриксу и не обращая внимания на Лунд. — После обеда с вами свяжутся по этому поводу.

После этого он удалился.

— С чего он вдруг передумал? — спросил Брикс.

— Женское обаяние.

— Как вы себя чувствуете?

Рана больше не болела, синяки постепенно бледнели.

— Нормально, — сказала Лунд.

— Рабен в сознании, хочет говорить. Адвоката не просит.

Лунд взяла ключи от машины.

— Возьмите с собой Мадсена! — крикнул Брикс ей вслед.

Но Мадсен висел на телефоне, и она поехала в больницу одна.

Этим утром Бук четыре раза почистил зубы, но от вкуса вчерашнего кимчи так и не избавился. Он собрал в зале для приемов сотрудников министерства и встал перед ними в чистом костюме, синем джемпере и белой рубашке, которой не помешала бы глажка. На галстук у него не было душевных сил.

Плоуг и Карина стояли у него за спиной с бунтарским видом.

— Прежде всего простите, что своей неумелостью я поставил всех вас в неловкое положение, — начал Бук. — Вот в газетах пишут, что я простой фермер из Ютландии.

Карина пробормотала что-то невнятное.

— Похоже, — продолжал Бук, — так оно и есть. Лично мне очень жаль, что приходится уходить, потому что работать с вами было легко и приятно. Вы заслуживаете лучшего. Надеюсь, мой преемник, кем бы он или она ни оказались, будет достоин этой должности.

Плоуг зааплодировал. Карина подхватила, и вскоре все хлопали ему, отчего Бук смутился. Похоже, что между ним и этими людьми уже возникла какая-то связь, а он и не заметил.

После этой речи Бук вернулся к себе в кабинет, Плоуг и Карина решительно последовали за ним.

— Ваше расписание на сегодня, — сказала Карина, кладя на его стол лист бумаги. — Надо будет предоставить в аппарат премьер-министра текст вашего заявления о снятии полномочий и организовать соответствующий обмен документами.

Бук опустил в стакан две таблетки от головной боли, залил их водой из графина.

— И что касается Рабена… — добавила она.

— Все, Карина, хватит об этом. — Бук посмотрел на нее, потом на Плоуга. — Пожалуйста, простите меня за вчерашнее поведение. Не знаю, что на меня нашло… Вы не поможете мне составить письмо с извинениями в адрес несчастных корейцев?

Они молчали.

— Вы оба были так добры ко мне, всегда поддерживали. А я только все портил.

— Томас… — опять заговорила Карина.

— Нет, не перебивайте меня. Думаю, моя отставка — правильное решение. Так будет лучше и для правительства, и для министерства.

Он вспомнил натянутый утренний разговор с Марией. Она знала только то, что читала в газетах. По телефону невозможно ничего объяснить.

— Так будет лучше и для меня тоже. Я хочу вернуться домой. Мне нужно домой. Вот…

Он нагнулся и вытащил из-под стола бутылку дорогого арманьяка, которую выбрал для Плоуга.

— Желаю вам всего наилучшего, Карстен. И вам… — Он протянул Карине коробку шоколадных конфет.

У Плоуга зазвонил телефон, и он, извинившись, отошел в сторону.

— Ему не понравился арманьяк? — спросил Бук у Карины.

— Дело не в этом. — Она обернулась и посмотрела на Плоуга, который углубился в разговор. — У него другие заботы сейчас.

— Какие заботы?

Она вздохнула:

— Его вызывал к себе премьер-министр. Кажется, грядет реорганизация аппарата правительства.

Бук залпом выпил воду с таблетками. Он знал, что его карьера кончена, и согласился с этим, но ему и в голову не приходило, что Грю-Эриксен будет вымещать свое недовольство и на других сотрудниках министерства.

— Плоуга хотят назначить на пост консультанта Евросоюза в Скопье. — Она пожала плечами. — Если Плоуг уйдет, мне тоже придется искать другую работу, но я даже рада.

— Все это так неправильно…

— Таков порядок. Звонила Конни Веммер. Она хочет объяснить…

— Нет!

— Она сказала, что должна поговорить с вами лично. Только с вами. Мне кажется, что вам…

Бук попытался улыбнуться, отпил еще воды.

— Мы проиграли, Карина. Все кончено. Я поговорю с Грю-Эриксеном относительно вас и Плоуга. Недопустимо, чтобы вы расплачивались за мою некомпетентность и глупость.

— Не говорите так! — выкрикнула она. — Это неправда.

— Я все исправлю. Если смогу.

Лунд сидела у постели Рабена в больничной палате и слушала его твердый, решительный голос, прерываемый только гудением и попискиванием медицинских аппаратов вдоль стены.

Она включила диктофон, поэтому ничего не записывала. Рабен утверждал, что начинает понемногу вспоминать то, что случилось в Гильменде. Ей предстояло принять решение: кому верить.

— Мы находились в зеленой зоне. В девять тридцать утра поступило сообщение, — говорил Рабен. — Оно пришло на частоте для экстренных вызовов. В нем говорилось, что некое датское подразделение подвергается обстрелу.

На его плече была свежая повязка. Врач сказала, что капельницы и другие реанимационные меры уже не нужны. Рабен был крепким мужчиной, он быстро шел на поправку.

— Мы должны были переправиться через реку, чтобы помочь им. Томсен вам рассказывала, что там случилось?

— Я бы хотела услышать от вас.

— Мост был заминирован. Я оставил ее вместе с ранеными. Мы добрались до деревни. — Он испытующе смотрел на нее. — Никакого датского подразделения там не было. Только один офицер, который забаррикадировался в доме вместе с семьей местных и не высовывался.

— Почему вы решили, что его зовут Перк?

— Так он сказал. И я видел его жетон.

— Вы были с ним знакомы?

— Нет. В лагере «Викинг» его не было, я уверен. Но парни из спецназа приезжали отовсюду, из Кабула или прямо из Европы. Он сказал, что отбился от своего отряда.

— Вы не поверили ему?

Рабен обхватил здоровой рукой раненую.

— Я не знал, что думать. Он сказал, что выполнял задание и о нем пронюхали талибы, стали преследовать его. Он ждал подкрепления.

Лунд старалась не мешать ему вопросами.

— Нам не положено расспрашивать таких людей о том, что они делают, — подумав, сказал Рабен. — Нас это не касается.

— Но, может, вы хотя бы догадывались, какого рода задание могло у него быть?

— Нет. Зато было видно, что он напуган. Да нам всем было страшно. Нас оставалось только пятеро: Мюг, Ведель, Давид, Себастиан и я. И Перк. Долмера достал снайпер, пока мы пробивались к дому, он погиб. Грюнеру в клочья разорвало ногу, ему нужна была помощь, но в деревне засели талибы. Они не решались атаковать нас, но со временем осмелели бы. Свою рацию мы оставили Томсен.

— Но ведь у Перка была рация?

— Он сказал, что ее разнесло на куски после того, как он вызвал нас. Я ее не видел. Я не… — Он мотнул головой из стороны в сторону. — Черт, все как в тумане. Перк был офицером. Как только мы появились, он сразу взял командование на себя. Он решил, что безопаснее переждать, а не прорываться с боем. Их было слишком много. — Рабен в бессильной ярости сжал кулаки. — Надо было все же рискнуть… На следующий день солнце палило еще сильнее. Грюнер кричал от боли, в доме стояла ужасная вонь от дерьма, крови и… — На его лице смешались боль и непонимание. — Я все ждал, когда нам придут на помощь, но никто не появлялся. Перк бесился, ему все это надоело. Потом он решил, что нужно выбираться оттуда любой ценой.

Рабен замолчал.

— Дальше, — попросила Лунд.

— Все застряло где-то здесь! — В сердцах Рабен стукнул себя по лбу.

— Расскажите то, что помните.

— Он сказал… — Рабен говорил очень медленно, словно не был уверен в своих словах. — Сказал мне, что хочет попросить отца семейства помочь нам добыть рацию. Если бы у нас была связь, мы бы вызвали вертолет и подкрепление. Но тот афганец был простым крестьянином. У него не было рации. У него вообще ничего не было. — Он утер лицо рукавом пижамы.

— Перк ему не поверил. Схватил одного из детей. Маленькую девочку. — Он беспокойно заворочался на кровати, его глаза помертвели от стоящей в них боли. — Приложил пистолет к ее голове. Сказал, что отец должен решить, с кем он — с талибами или с нами. — Рабен ухватился побелевшими пальцами за края койки. — Потом он застрелил ее прямо у нас на глазах. Семь лет, от силы восемь. Убил просто так, ни за что.

— Вы это помните? Вы уверены?

— Я помню! — заорал Рабен, переполняемый болью и стыдом. — Я видел, как он схватил мать и застрелил ее тоже. Он сошел с ума. Тот человек прижимал к себе сына. Он плакал, умолял Перка пощадить их. Но Перк не слушал, убил их одного за другим, прямо в комнате. У нас на глазах.

Она ждала, когда он успокоится.

— Оставался еще один ребенок, маленькая девочка, лет четырех, — снова заговорил Рабен. — Я взял ее на руки. Я и подумать не мог, что он выстрелит. Но он просто вырвал ее из моих рук и разнес ей голову.

— Как вели себя остальные?

— Кричали… Себастиан плакал.

Она заглянула в блокнот, лежащий на коленях.

— Себастиан Хольст?

— Да. Самый молодой. Его фотоаппарат был для него дороже, чем автомат. Хотел стать фотокорреспондентом после армии. Я обнял его, успокоил как мог. Когда стемнело, мы услышали звук мотоцикла. Кто-то въехал во двор прямо к дому и взорвал себя. Потом нам сказали, что к тому времени Согард был уже недалеко. Он вошел в деревню, освободил нас. Ничего этого я уже не помню.

— А Перк? Где был он?

Он беспомощно развел руками:

— Меня ранило взрывом, наверное, я был без сознания. Поэтому ничего не знаю о том, что было потом. Перк… Он умен. Думаю, сумел ускользнуть до того, как в доме появился Согард. Или…

— Или что?

— Или кто-то помог ему. Мы же всего лишь рядовые солдаты. Он выше нас по званию, к нему другое отношение.

Она снова сверилась с записями.

— В рапорте Согарда не было ни слова о мирных жителях и о телах убитых тоже…

— Ну да. Что ж… — Лицо Рабена помрачнело. — Может, Перк избавился от них. Или их не слишком тщательно искали… — Он посмотрел ей в глаза. — Я сказал вам правду. Можете сами спросить у Перка. Он один из вас.

— Рабен…

— Это он выстрелил в меня.

Она захлопнула блокнот.

— Почему вы так думаете?

— Я помню его!

— Вы же сами говорили, что ваши воспоминания не очень четкие. Чуть раньше вы Сконинга тоже приняли за Перка. А тот человек, которого вы захватили в заложники два года назад? Он вообще был библиотекарем…

— Теперь я вспомнил точно!

Лунд нахмурилась:

— Точно? Все до последней детали?

На лице Рабена отразилось отчаяние.

— Не все, нет. Но я знаю, что Перк — он. Он убил всех тех людей. Я видел это своими глазами. У него на плече должна быть татуировка. Он…

— У Сконинга тоже есть такая татуировка. И у многих других офицеров.

Она вытащила несколько черно-белых фотографий из архива полиции. Все незнакомые лица, кроме одного. Как только Рабен увидел фотографию Странге, он схватил ее и сунул ей в лицо.

— Он, — сказал Рабен. — Это Перк.

Когда Лунд вернулась из больницы в управление, Брикс и Хедебю разговаривали. Они выслушали все, что Лунд хотела рассказать, но в данный момент Хедебю больше волновал Странге, а не Йенс Петер Рабен.

— То есть теперь вы говорите, будто всех этих людей убил один из наших сотрудников? — воскликнула она. — Вы серьезно так думаете?

— Я не уверена, — призналась Лунд. — У Рабена есть все основания, чтобы представить произошедшее в таком свете, — он сбежал из тюрьмы, ему грозит новый срок. Разумеется, ему удастся отделаться более легким наказанием, если окажется, что он не только преступник, но и жертва.

Хедебю уцепилась за слова Лунд и произнесла с жаром:

— Нам нужно доказать невиновность Странге!

— Пока это невозможно, — сказала Лунд, садясь за стол.

— У Рабена психическое расстройство и потеря памяти, — заметил Брикс. — Это доказанный факт. Он мог запросто перепутать Странге с кем-то еще. С ним это уже случалось. Кроме того… Странге все это время работал с нами, был очень занят. У него не было времени, чтобы придумать всю эту затею с Мусульманской лигой.

Лунд вздохнула.

— У нас нет для него твердого алиби, — сказала она. — Когда мы нашли Мюга Поульсена, он, по его словам, находился дома, где не было свидетелей. Грюнера убила бомба, которая была приведена в действие с мобильного телефона, установленного заранее. То же самое — алиби нет.

— Лунд… — заговорил Брикс.

— В Швеции он ушел на несколько часов, пока я допрашивала Лисбет Томсен. Предлог — поиски Рабена. Мы пользовались его машиной, не моей. А в тот вечер, когда из воинской части украли взрывчатку, он был там.

— Но когда вы обнаружили в церкви священника, Странге выполнял задание в Хельсингёре.

— Да, он был там, — сказала Лунд. — Но никто не знает, когда он оттуда уехал. — Она взялась за свое пальто. — Я поеду к отцу Себастиана Хольста. Рабен сказал, что Хольст постоянно фотографировал. Фотоаппарат нигде не нашли.

— А Странге? — спросила Хедебю. — Что нам с ним теперь делать?

— То же, что и со всеми подозреваемыми, — ответила Лунд, одеваясь. — Допросите еще раз.

Когда она ушла, Хедебю повернулась к Бриксу и сказала то, что он уже ждал.

— Тебе придется объяснять руководству, как ты вообще принял его на работу.

Брикс старался сдерживаться.

— Рут, я его не принимал. Он пришел, когда была реорганизация полиции. Министерство обороны тогда свалило на нас всех, кому не хотело больше платить зарплату.

— Но кто-то же взял его сюда!

Он ткнул пальцем в потолок:

— Вот они и взяли. А теперь, разумеется, ни при чем.

Антитеррористический законопроект поступил на рассмотрение в фолькетинг. Всего три чтения, и закон будет принят. Перед зданием парламента стояли представители телеканалов, газетчики. Бук понял, что люди Грю-Эриксена их уже проинформировали. Пресса надеялась поприсутствовать при его скандальной отставке после принятия комплекса мер, направленных против терроризма.

Во время перерыва в дебатах он вышел в фойе, чтобы глотнуть свежего воздуха. Там, у одной из колонн, стояли Грю-Эриксен и Флемминг Россинг. Бук пренебрег галстуком. Он решил: раз его министерская карьера закончилась, то и соблюдать протокол нет нужды.

Он подошел к ним, прервал их негромкую беседу и попросил Грю-Эриксена уделить ему пару минут.

Общественное место. Они у всех на виду. Премьер-министр — само очарование.

Россинг в дорогом сером костюме никуда не ушел. Время от времени он начинал проверять сообщения на своем телефоне, но было заметно, что он прислушивается.

— Речь о Плоуге, — сказал Бук. — Я слышал, его переводят на другое место. Наверное, это ошибка…

— Никакой ошибки. Министерство работало крайне неудовлетворительно, когда его возглавлял Монберг. Теперь это очевидно. Пришло время обновить коллектив.

— Он хороший человек! — Бук заговорил громче. — Честный, трудолюбивый, настоящий профессионал своего дела. Вы не должны наказывать его за ошибки политиков, будь то Монберг или я…

Россинг не утерпел и вмешался в разговор. Его крупный ястребиный нос выглядел сегодня триумфально.

— Бук, премьер-министр передал мне, что вы принесли извинения. Я рад слышать это и зла на вас не держу.

— Да, да. Значит, что касается Плоуга…

Они посмотрели на него с совершенно одинаковым выражением. Бук вдруг понял, что это одна команда. И так было с самого начала.

— Вы уже видели проект вашей речи на пресс-конференции? — спросил Грю-Эриксен. — Если хотите, добавьте что-нибудь от себя. Но прошу не делать никаких изменений по существу. Ни в коем случае. А теперь…

Бук забормотал что-то, понимая, что проиграл и этот поединок.

— Мне нужно кое с кем переговорить, — сказал Грю-Эриксен и исчез среди депутатов парламента, так же быстро растворился и Россинг.

У него в кармане зазвонил телефон. Плоуг.

— К пресс-конференции все готово, — сказал он. — Можем начинать, как только законопроект будет одобрен.

— Хорошо…

— И еще приехала ваша жена. Сейчас с ней Карина.

— Что? — взорвался Бук. — Мария? А с кем же остались дети? В понедельник ее мать ходит на йогу. Что за дела?

Дождавшись паузы, Плоуг ответил отстраненным тоном:

— Я сказал, что вы встретитесь с ней на улице. Наверное, она лучше меня сможет ответить на ваши вопросы.

Бук выбежал из здания парламента, торопливо пересек тихую центральную часть Слотсхольмена, миновал памятник Кьеркегору и оказался на узкой улице, ведущей к министерству. Для разнообразия серые облака расступились, выглянуло холодное зимнее солнце. В ярком свете сплетенные драконы напротив министерства показались Буку еще более печальными и комичными.

Из большого черного автомобиля, стоящего перед входом, вышла Карина, одетая во все черное, как на похороны. Бук прибавил шаг.

— Где она? — спросил он, тяжело дыша. — Я не понимаю…

Он подошел к машине. Дверь пассажирского сиденья распахнулась, оттуда выглянула Конни Веммер; длинные светлые волосы развевались на ветру, в руке сигарета, изо рта вырывается струйка дыма.

— О господи, — простонал Бук, оборачиваясь к Карине. — Я же сказал — нет.

Но она только улыбнулась ему и скрылась в здании министерства.

— Не будьте таким нахалом, — крикнула ему Веммер из машины. — Вам нужно только выслушать меня. Залезайте, прокатимся. Нам надо поговорить о тех медицинских заключениях.

— Они стоили мне работы. Чего вы еще от меня хотите?

Он развернулся и пошел прочь.

— Бук, постойте! — Она двигалась гораздо быстрее, чем он ожидал, и через секунду оказалась рядом с ним, уцепилась за рукав его пиджака. — Неужели вы решили, что я выполняла поручения этого мерзавца Россинга? Ведь это он меня уволил.

Он старался не слушать и шел вперед. Она висела у него на локте, как назойливая попрошайка.

— Если Россинг узнал об этом факсе заранее, значит кто-то ему сообщил.

Бук начал подниматься по ступеням, ведущим к двери министерства.

— Ладно, забудем это, — сказала Веммер. — Но как же вы не заметили того, что было у вас под носом?

Они оказались у двери. Бук взялся за ручку.

Конни Веммер была в ярости, но отпустила наконец его пиджак.

— Эх вы, борец за справедливость! Почему вы не сравнили даты на этих заключениях? Почему…

Бук захлопнул за собой тяжелую деревянную дверь.

Конни Веммер постояла на залитой солнцем холодной улице, докурила сигарету, бросила окурок на обочину, пробормотав парочку нелестных ругательств в его адрес.

Дверь открылась, и появился Бук.

— Какие даты? — спросил он.

Отец Себастиана Хольста жил в наполовину отделанной квартире недалеко от дворца Амалиенборг. На стенах и на полу — картины современных художников. Повсюду строительные материалы, чемоданы с вещами. В старом здании шел ремонт, и, судя по неоштукатуренным стенам и некрашеным потолкам, до окончания было еще далеко.

Он приготовил Лунд кофе и сел рядом с ней за стол у окна.

— Я знаю, что Себастиан всегда носил с собой фотоаппарат, — начала она.

Это был крупный мужчина немногим старше ее самой. Ярко-голубая рубашка, длинные, растрепанные волосы.

Художник, предположила она. Или архитектор. Он не упомянул род своих занятий.

— Да, он постоянно фотографировал. У нас это в роду. Нам даны глаза, чтобы видеть мир, так почему не запечатлеть то, что мы видим?

— Все?

— Все, что можно. Во всяком случае, так считал Себастиан. Он много снимал в Афганистане. Правда, все снимки остались у военных. Они сказали, что это имущество армии. — Хольст нахмурился. — Значит, вы их не видели?

— Армейское руководство объяснило вам, почему его камера потерялась?

— Кто вам такое сказал? Он прислал ее домой за пару недель до гибели. Там что-то сломалось. Наверное, уронил. Себастиан всегда был неуклюжим. Я обещал, что отнесу ее в ремонт или куплю ему новую. — Хольст вздохнул.

Он поднялся, подошел к коробкам рядом со сложенными на полу слишком яркими картинами, вытащил старую фотокамеру.

— Он признавал только пленку, — сказал Хольст. — В некоторых вещах он был очень щепетилен.

— Сохранились еще какие-то снимки?

— Нет. Только те, что остались у них, насколько я знаю. Через почту ведь такое не пропускают.

И без того слабая надежда что-нибудь узнать начинала гаснуть.

— Да, пожалуй. Извините за беспокойство, — сказала Лунд, берясь за свою сумку.

— Я слышал, вы нашли их командира. Рабена. Значит, снова начнут раскручивать всю эту историю?

— Какую историю?

Хольст усмехнулся. Он был неглуп.

— Не надо делать удивленные глаза, — сказал он. — Я никогда не верил во всю эту дребедень о безумном офицере. Рабен все выдумал, чтобы скрыть свою вину. Он же все равно хотел ехать в ту деревню. Это из-за него погиб и Себастиан, и остальные.

Он вертел в руках старую «Лейку». Дорогая камера, отметила Лунд, хоть и потертая и видавшая виды. Неожиданно спокойное лицо Хольста исказилось от гнева.

— У Себастиана было дурное предчувствие, он говорил мне.

Нетвердой походкой он вернулся к столу, и только теперь Лунд увидела, что вся его сдержанность лишь маска, попытка обмануть самого себя. Перед ней был несчастный, сломленный человек.

— Я отдал обоих сыновей войне, которую не понимаю, — прошептал он, тяжело опускаясь на стул. — Один вернулся домой в гробу. Второй стал другим человеком. — Он потер глаза. — Что мы сделали плохого? Чем заслужили такое?

В комнате было тихо, только за окном слышался приглушенный шум проезжающих машин. Лунд смотрела на Хольста и думала, что он никогда не сможет смириться с этой потерей, и далекая, странная война, отнявшая у него самое дорогое, всегда будет стоять у него за спиной.

Он нежно гладил поцарапанный корпус «Лейки», а мысли были где-то далеко.

— Я хочу узнать правду, — сказала Лунд.

Хольст вздрогнул и посмотрел на нее печальными темными глазами.

— Правду, — повторила она. — А это непросто.

— До сих пор никто не задавал мне вопросов. Просто пришли сюда и рассказали. Что делать, что говорить, что чувствовать…

— Я очень стараюсь, Хольст. Но люди не любят раскрывать свои тайны…

Она видела, что он чего-то боится.

— Если есть что-то, о чем вы умолчали…

— При одном условии, — выпалил он. — Никого не обвиняйте — ни Себастиана, ни Фредерика.

— Кто такой Фредерик?

Он перевел глаза на две фотографии, стоящие рядом на складном столике. Двое молодых людей в военной форме.

— Согласна, — сказала Лунд.

Хольст встал, шаркающей походкой снова подошел к коробкам, нашел крошечную карманную видеокамеру.

— Это тоже было у него с собой. Он вел видеодневник в армии. Прятался где-нибудь и записывал. А потом выслал мне, вместе с «Лейкой».

Он нажал несколько кнопок. Ничего не произошло. Нервы Лунд были на пределе, Хольст снова порылся в коробках, нашел батарейки, вставил в аппарат. Щелкнул еще одной кнопкой. На миниатюрном экране возникло лицо.

Просмотр не занял много времени. Когда запись окончилась, Лунд набрала номер Мадсена.

— Рабен в состоянии явиться на допрос? — спросила она.

— Он же в больнице, — удивился Мадсен.

— Я спрашиваю, — терпеливо сказала она, — позволяет ли его состояние привезти его на допрос в управление?

— Подождите минутку.

Она ждала. Вскоре он перезвонил.

— Врачи говорят, мы можем привезти его на час или два. Потом надо вернуть его в палату. Сейчас к нему едет жена. Думаю, мы можем позвать ее к нам.

— Нет, пусть сначала встретятся, чтобы не отнимать у нас время от допроса. Брикс тоже должен присутствовать.

— Вот он обрадуется.

Она посмотрела на маленький дисплей видеокамеры.

— Сомневаюсь.

Рабена привели в небольшое изолированное помещение и оставили там вместе с охранником. Луиза очень боялась этой встречи, да еще позвонили из полиции, так что настроение у нее было неважное. Когда она вошла, Рабен стоял посреди комнаты, раненая рука висела на перевязи. Выглядел он довольно сносно.

Она стояла у двери, не зная, что сказать.

— Мы можем побыть немного наедине? — спросил Рабен у охранника.

— Извините, — ответил тот, — но я должен остаться.

— Умоляю… — сказал он.

Офицер только посмотрел на него и не двинулся с места.

— Давай присядем, Йенс, — сказала она, и они прошли к двум стульям в дальнем конце комнаты.

Вблизи он тоже казался вполне здоровым. Все-таки была в этом человеке какая-то упрямая сила. Чем больше его прессовали, тем яростнее он сопротивлялся.

Он взял ее руку в свои. Она не ответила на пожатие, замерзшие пальцы не гнулись после долгого ожидания на улице.

— Это просто… — Он смотрел на нее таким знакомым неотступным взглядом, который словно говорил: прости все. — Я не знаю, почему так получилось… На меня что-то нашло…

Он сжал ее руку сильнее. От Луизы привычно пахло больничным мылом и лекарствами.

— Этого не повторится, — сказал он.

Она молчала.

— Я знаю, что уже обещал тебе. Но теперь…

— Давай сейчас не будем об этом говорить.

Его умоляющие глаза смотрели на нее.

— Я подвел тебя. Тебя и Йонаса. Я понимаю это. Я был дрянным мужем, дрянным отцом. Если бы можно было все вернуть назад!

А перед ней опять стояла та же картина: голый Согард на ее кровати. Просто секс, ничего больше.

Он заговорил громче, в его голосе зазвучала надежда:

— Знаешь, а ведь наши дела идут к лучшему. Они стали прислушиваться к тому, что я говорю. Поняли, что все это правда. Вы с Йонасом…

— Два года… — прошептала она. — Два года постоянно одна. Даже когда я приходила навещать тебя, ты почти не прикасался ко мне. Ты говорил и думал только о себе и о своей чертовой армии. О том, что с тобой случилось…

— Мы сможем начать все сначала.

Она должна ему сказать! Это невозможно больше носить в себе.

Подняв на него глаза, она с трудом выговорила:

— Нет, не сможем. Я переспала с Согардом.

Ужас на его лице заставил ее сердце сжаться от боли. Он был похож на ребенка, который впервые в жизни увидел что-то по-настоящему страшное.

Он не сказал ни слова. Выпустил ее руку.

— Прости. Это ничего для меня не значит. Просто… мне было так одиноко. Я скучала по тебе каждый день. Каждый час. Я знала, что ты не вернешься. После всего этого… Я больше не могла оставаться одна. — Она не плакала, слез не было. — Видишь? Все бесполезно. У нас больше ничего не получится.

Рабен смотрел в пол.

— Из-за тебя, Йенс.

Открылась дверь, в комнату вошел полицейский, которого она уже знала.

— Прошу извинить, — сказал он, — но ваше время истекло.

— Мы разговариваем, — резко бросил Рабен.

К ним подошел охранник и встал рядом.

— Это срочно, — настаивал Мадсен. — Я пришел за вами.

Лунд скачала видео Хольста на свой ноутбук. Она сидела рядом с Бриксом, Рабен — напротив них.

— Вы хотите, чтобы мы пригласили для вас адвоката? — спросила она, нажимая клавиши на компьютере, чтобы открыть нужный файл.

— Нет, — угрюмо сказал он. — Я хочу, чтобы вы пригласили мою жену.

— Незадолго до своей гибели Себастиан Хольст переслал отцу свой видеодневник. Вам что-нибудь известно об этом?

Рабен мотнул головой:

— Он не должен был этого делать. Такие посылки запрещены.

— Много что запрещено, — заметила Лунд, разворачивая ноутбук монитором к Рабену. — Но он все-таки отослал ее.

На экране молодой человек с бородой и курчавыми волосами, в белой футболке; вид усталый и испуганный. На заднем плане грубо оштукатуренная стена и туристический плакат с видом Копенгагена.

— …Ты только не волнуйся, папа, — произнес Себастиан Хольст печально. — Но в нашем отряде не очень-то все хорошо…

Рабен вглядывался в лицо мертвого человека на экране.

— Зачем мне это смотреть? Да, это мой сослуживец…

— …и всему виной Рабен.

Голос Хольста звучал ясно и отчетливо, несмотря на дребезжание динамика. Он тряхнул головой, моргнул, испуганно оглянулся.

— Он сходит с ума. Ему повсюду мерещатся талибы. Только и думает, кого бы убить. Как будто за каждым углом притаился враг с оружием, и наша задача — пристрелить его раньше, чем он нас. Господи…

Рабен, уже в синей тюремной робе, напряженно слушал.

— …Он постоянно идет на неоправданный риск. Заставляет нас делать то, что никто не приказывал. Иногда… — Голос Хольста дрогнул. — Иногда он выдумывает какие-то липовые сообщения по рации, лишь бы был предлог устроить очередную вылазку с перестрелками. Сегодня утром… — на лице Хольста сменяли друг друга стыд и страх, — мы уже в третий раз пересекли реку, чтобы проверить одну деревню. Рабен вбил себе в голову, что там логово боевиков. — Хольст потер ладонью лоб. — А они там то ли крестьяне, то ли пекари, кто их знает. Может, травкой торгуют. Может, людей за выкуп крадут. Там все этим промышляют. Но мы все равно устроили там настоящий погром. Рабен орал на того парня, называл его информатором. Приставил пистолет к его голове. Я думал, он пристрелит его.

— Выключите, — сказал Рабен и потянулся к ноутбуку.

— Нет, — отчеканил Брикс и прижал его руку к столу. — Вы должны дослушать.

— …Дети кричали, — продолжал Хольст. — Мать и старухи плакали. Они думали, что мы убьем их всех. Папа, Рабен совсем с катушек съехал. Завтра хочет снова туда пойти. Он, наверное, думает, что здесь Дикий Запад. Я тут поговорил с остальными ребятами. Они говорят, что все будет нормально и через пару недель нас отправят домой.

Хольст отвернулся от объектива камеры.

— Они не хотят ему перечить. Боятся. Я тоже. Но, вообще-то… — Он кивнул. — По-моему, он знает, что делает. И он командир. Да и положиться на него можно, это точно. Просто кто-то дал ему это задание. А мы… — Он улыбнулся. Постарался принять бодрый вид, чтобы не пугать домашних. — Ну вот, опять я жалуюсь. Рабен тоже говорит, что я нытик. Скорее бы вернуться домой, в Копенгаген. Как же я соскучился по тебе, папа! — Он снова покачал головой. — А сюда я больше не вернусь, обещаю. Ну, целую тебя. До встречи! Я передам брату привет от тебя, когда увижу его. Пока!

Мертвый человек в белой футболке потянулся и выключил камеру. Лунд закрыла крышку ноутбука.

— Это правда?

В дверь постучали, Брикса вызывали к телефону. Он вышел.

— Это правда? — повторила Лунд.

— Себастиан поехал туда вслед за старшим братом. Между ними шло какое-то соревнование. Но служба не для него.

— Он сказал, что вы нарушали приказы. Угрожали мирным жителям.

— Это война, а не игра! И дело не в Себастиане, а в Перке.

— Та семья, которую он упоминал, — это те самые люди, которых, по вашим словам, убил Перк?

— Да, он убил их.

— То есть вы и ваш отряд бывали в том доме раньше?

— Этот афганец, глава семейства, — продажная тварь. Сообщал о наших передвижениях талибам. Торговал наркотиками. Мразь…

— И вы собирались приезжать в его дом, пока не докажете это?

Рабен устало вздохнул:

— Вы не слушаете меня. Это все не имеет никакого значения. Мы получили тот сигнал по рации. Должно быть, Перк…

— Рабен, нет никаких доказательств, что вы получали по рации сообщение с просьбой прибыть в тот дом. И офицера с именем Перк тоже нет.

Он выругался, и на его лице появилось странное выражение, которое она никак не могла определить. Безразличие?

— Все, что я сказал вам, чистая правда. Я не могу…

Лунд все-таки взорвалась. Она достала из папки фотографии с мест преступления и по результатам вскрытия.

— Посмотрите на это, — наклонилась она к нему, раскладывая снимки на столе. — Пять человек мертвы.

Анна Драгсхольм, Мюг Поульсен, Грюнер, Лисбет Томсен. Священник. Все жестоко убиты. Страшные кадры, запечатленные камерой. Пять истерзанных трупов.

— Я сделала все, чтобы найти того офицера, — сказала она. — Если вы мне лжете и его не существует… — Ее голос срывался от едва сдерживаемых эмоций. — Заклинаю вас, скажите сразу, и тогда я смогу заняться поисками настоящего убийцы! Я все сделаю, чтобы помочь вам. Даю вам слово, и это больше, чем вы заслуживаете.

Рабен казался спокойным. Спокойнее, чем она.

— Это было мое решение идти в деревню. Все остальные не хотели. — Он взглянул на нее. — Они были правы. Мне надо было послушать их.

— Я просила…

— Но офицер был, и звали его Перк. И сообщение по рации тоже было. — Он помолчал, не сводя с нее глаз, и медленно произнес: — Человек, который пытался убить меня вчера, и есть Перк. Я узнал его.

Открылась дверь, и вошел Брикс.

— Мы только что получили из штаба армии документы, — сказал он, садясь за стол, где были разложены фотографии, и машинально перемешивая их. — Там говорится, что офицер полиции, в котором вы вчера опознали Перка, не был в Афганистане в интересующее нас время. То есть он не Перк. Не может им быть.

Рабен снова выругался и затряс головой.

— Вы были знакомы со старшим братом Себастиана? — спросила Лунд.

— Не особенно. Видел пару раз, — ответил он упавшим голосом. — Он был врачом, работал в лагере «Викинг».

— Фредерик был военным хирургом?

— Зачем вы меня спрашиваете? — вдруг закричал Рабен и ударил себя кулаком по голове. — Я же псих, ничего не помню! — Потом стукнул по стопке снимков на столе. — Но ведь кто-то же убил их всех! Не я же это сделал.

— Нужно поговорить с Фредериком Хольстом, — сказал Брикс. — Найдите его.

Дебаты по антитеррористическому законопроекту затянулись до вечера. Депутаты парламента, поддерживающие Биргитту Аггер, делали все, что только могли, чтобы провалить его. Бук целый час катался по Копенгагену вместе с Конни Веммер, вдыхая сигаретный дым и слушая ее рассказ.

Когда он решительным шагом ворвался в свой кабинет, там его ждали Карина и Плоуг. В соседнем помещении был установлен длинный стол с микрофонами — к пресс-конференции все было готово.

— Простите, что обманула вас, — сказала Карина, когда Бук быстро направился к своему столу. — Но вы должны были поговорить с ней.

Бук уселся в кресло и понял, что он привык в нем сидеть, здесь ему комфортно и… так и должно быть.

— Понятно, что всего вы не можете сказать, — присоединился Плоуг. — Но если сочтете, что какая-то часть…

В желтой папке, которую он принес с собой, лежали собранные скрепкой документы. Он снова перечитал первую страницу, все еще находясь под впечатлением от беседы с Веммер.

— Томас, я решила, что даже если вы не предпримете никаких действий, — добавила Карина, — вы заслужили право узнать как можно больше.

Бук по-прежнему не говорил ни слова.

— А меня переводят в Скопье, — сказал Плоуг, чтобы нарушить молчание. — Оказывается, это где-то в Македонии.

Бук посмотрел на микрофоны, видные в раскрытую дверь.

— Томас, — тихо проговорила Карина. — Если вы собираетесь что-то делать, вам нужно поторопиться.

— Когда начнется голосование?

— Скоро.

— А Краббе там?

— Конечно.

Он схватил со стола желтую папку и встал.

— Но ведь Краббе здесь совсем ни при чем! — закричала Карина, едва успев отскочить, когда он ринулся к двери.

— Он порядочный человек, — крикнул Бук в ответ. — Да, он мне не нравится, но… — Он помахал папкой. — Краббе — это все, что у меня есть.

Фолькетинг перед началом голосования напоминал театр во время антракта между актами. Мужчины и женщины в деловых костюмах медленно прохаживались в вестибюле, тихо переговаривались в прилегающих коридорах, собираясь в небольшие группы.

Бук успел увидеть, что Краббе разговаривает с одним из помощников Грю-Эриксена в дальнем конце вестибюля. Через минуту он прошел в сторону туалетов.

Возле писсуаров никого не было, поэтому Бук направился к кабинкам за белыми дверями.

— Краббе? — тихо позвал он. — Вы здесь? Я знаю, вы здесь. Я видел, как вы сюда заходили. Краббе!

Он прошел вдоль всех кабинок, выискивая красный флажок на замке и ноги под дверью. Только одна оказалась занятой. Не выпуская из руки желтую папку, Бук подтянул на коленях брюки, опустился на пол и прижался бородой к холодному кафелю, пытаясь заглянуть внутрь.

— Краббе, это вы?

Ему были видны только пара черных брючин вокруг тощих лодыжек, блестящие ботинки и очень пестрые трусы.

— Черт бы вас побрал, Бук, — раздался наконец возмущенный голос. — Это уже чересчур. Если хотите поговорить со мной, позвоните моему секретарю. А сейчас, если позволите, я бы хотел остаться один.

— Заключение врачей, в котором говорится о лишней руке, было отправлено по факсу в августе, — сказал Бук, все еще стоя на четвереньках и заглядывая под дверь. — А исправленный отчет прибыл только в октябре!

— В октябре? — переспросил Краббе.

Бук положил желтую папку в щель под дверью.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он, просовывая документы невидимому Краббе. — Вот, первым идет отчет, где предполагается убийство мирных граждан.

К полу протянулась рука и забрала наверх папку.

— Что, никак не хотите смириться с мыслью об отставке?

Бук встал на ноги, оглядывая дверь и прикидывая, насколько крепок замок, если вдруг понадобится открывать ее силой.

— Ничего подобного. Просто я хочу знать правду, и вы тоже. Понимаете, о чем я? Несмотря на первое заключение, никто палец о палец не ударил целых два месяца. Два месяца!

Он стукнул кулаком в дверь. Ему самому было тошно от своего поведения, но он уже не мог сдерживаться.

— Значит, не было никакой срочности, — отозвался Краббе. — Это рука смертника.

Прежде чем Бук успел ответить, дверь кабинки распахнулась, Краббе вышел и направился к раковинам.

— Почему никто ничего не сказал за все это время? — возмущенно спросил Бук.

Он двинулся вслед за Краббе и встал рядом, наблюдая, как тот тщательно намыливает руки и долго моет их под горячей водой.

— Когда пришло первое заключение, Грю-Эриксен предлагал увеличить финансирование армии, чтобы отправить в Афганистан еще больше наших военных. — Бук ткнул пальцем в бумаги, которые Краббе положил на край раковины. — Вот здесь и здесь, посмотрите сами. И средства были выделены без лишних споров в октябре, когда парламент вернулся с каникул.

Краббе скосил взгляд на документы.

— Вы и ваша партия голосовали за это, — продолжал Бук. — И я тоже. Как вы думаете, наш энтузиазм бы поубавился, если бы мы узнали о бесчинствах наших солдат?

— Нет никаких доказательств. Это только домыслы. — Краббе вернул ему папку. — Я не верю, что Грю-Эриксен манипулирует всеми нами…

— Как раз это он и делает, черт возьми! Сами посмотрите!

Краббе поднес ладони к сушильному аппарату.

— Идите, голосуйте за еще более жесткие меры, раз вам так хочется. Но в результате пострадают невинные люди. Те несчастные иммигранты не убивали наших людей. Это кто-то…

— Кто? — спросил Краббе.

— Не знаю. Кто-то из своих. Я прошу у вас помощи. Думаю…

— Мы столько работали ради этого…

— Краббе! — твердо сказал Бук. — Давайте говорить начистоту. Почти все, за что вы выступаете, я ненавижу. Уверен, по отношению к моим убеждениям вы испытываете то же самое. Но я знаю одно… — Он помахал толстым пальцем перед носом Краббе. — Вам не нравится, когда вам лгут. И вам не нравится, когда вас используют. — Он поднял руку с желтой папкой. — Вот видите, — сказал он. — У нас есть кое-что общее. И теперь вопрос только в том…

Краббе внимательно слушал.

— Что нам с этим делать?

Торжественная церемония в честь отправки нового подразделения завершилась, и Торстен Ярнвиг стоял перед актовым залом и смотрел, как бойцы прощаются с семьями. Согард тоже был здесь.

— Кажется, они уезжают с хорошим настроем, — сказал он, подойдя к полковнику.

— Вы не говорили мне, что за пять дней до вылазки Рабена у нас были радиопереговоры. — Ярнвиг швырнул документы на капот джипа Согарда. — Мне пришлось самому проверять все записи, час за часом.

Он был в ярости, и недоумение на лице майора его не успокоило.

— Что непонятного? — рявкнул он и стукнул кулаком по бумагам на капоте. — Два года назад в августе нам поступило сообщение. Я тогда был в Кабуле.

Согард взял с машины записи.

— За пять дней до инцидента.

— Да, я понял, — пробормотал майор и стал переворачивать страницы.

— Оно было от отряда спецназа. В сообщении ни номера подразделения, ни имен.

Согард потряс головой:

— Ничего не понимаю. На что вы намекаете?

— Намекаю? — вспыхнул полковник. — Да тут черным по белому все написано. Всего в тридцати километрах от той деревни, где застрял Рабен, действовало подразделение спецназа.

— Я никогда не видел этого сообщения.

Он положил бумаги обратно на капот.

— Вы оставались старшим офицером на время моего отъезда. Все радиосигналы фиксируются в штабе командования…

— Говорю же вам, я впервые вижу это.

Вновь кулак Ярнвига грохнул по капоту.

— Все записано, Согард! Даже если вы спали на посту, в чем я сомневаюсь, и пропустили этот конкретный сигнал в момент его получения, потом вам пришлось разбираться с рапортом Рабена. Он утверждал, что рядом с нами действует кто-то из спецназа. Мы не поверили ему, потому что вы… — Ярнвиг ткнул пальцем в его сторону, — вы сказали, что там никого не было.

Согард молчал.

— Вы сказали, что им мерещатся призраки.

— Да. Но это не доказывает, что он не врал.

— Это доказывает, что он мог быть прав! А вы скрыли от меня эту информацию. — Ярнвиг приблизился почти вплотную к высокому офицеру с безупречной выправкой. — Почему вы так поступили? Выкладывайте. Ну? Я жду.

— Я никогда не видел этого сообщения и ничего не знал о действиях спецназа в том районе. Все это для меня полная неожиданность.

— Но ведь здесь написано! — заорал Ярнвиг и сунул под нос Согарду расшифровки радиопереговоров.

— Если вы собираетесь подавать официальную жалобу на мои действия, прошу предоставить мне детали. А также я хотел бы, чтобы штаб армии был введен в курс дела, так как в расследовании принимала участие и команда генерала Арильда.

Ярнвиг пристально смотрел на него.

— Послушайте, — сказал Согард. — У меня сейчас нет на это времени. Мне пора ехать в аэропорт, мы вылетаем через пять часов.

— Вы никуда не летите. На текущий момент я отстраняю вас от службы. Ваше место в самолете займет другой человек. Вы не должны покидать расположение части, пока я не пойму, что здесь, черт побери, творится!

— Я должен быть в Гильменде! — закричал Согард.

— Не в этот раз, — сказал Ярнвиг. — Вы остаетесь здесь.

Через сорок минут, поужинав с молчаливой Луизой и усталым Йонасом, Ярнвиг вернулся к себе в кабинет. Там его ждал Ян Арильд.

Ярнвиг попытался улыбнуться ему. Он сразу понял, что произошло: Согард уже звонил генералу.

— Рад, что ты пришел, — сказал он, садясь напротив Арильда. — Как раз собирался тебе звонить.

— С тобой, Торстен, весь день невозможно было связаться, — сказал Арильд, развалясь в кресле и закидывая руки за голову.

— Да, охотничье снаряжение проверял, — солгал Ярнвиг. — Что-то совсем мы забросили охоту, надо хотя бы иногда отвлекаться от службы.

— Я ведь уже говорил тебе, — сказал Арильд, нахмурившись, — у меня больше нет на это времени.

— Жаль.

— Да нечего жалеть. Те дни давно миновали. Жизнь не стоит на месте. Я к чему-то стремился, чего-то достиг, а вот ты, Торстен… — Он окинул взглядом маленький кабинет. — Ты просто служил.

— Возможно, Рабен был прав, — сказал Ярнвиг, игнорируя колкость. — За пять дней до того, как его отряд атаковали, с нами связывалось датское подразделение спецназа.

Арильд слушал его со скучающим видом.

— Мы должны сообщить полиции, — сказал Ярнвиг.

— Да полиция и без того нам житья не дает. Зачем вешать на себя еще одну головную боль?

— Потому что Рабен мог говорить правду!

— Да парень просто свихнулся, — заявил Арильд. — Жаль, конечно. Он, кажется, был неплохим солдатом, как мне говорили. Но здесь армия. Нечего всяким штатским указывать нам, что делать. И вообще я не понимаю, почему это тебя так волнует.

— У меня есть основания считать, что Согард утаил важную информацию с целью скрыть происходящее. В тот момент я был в Кабуле, и он оставался командиром лагеря. Он утверждает, что не видел радиосообщений, а этого не может быть: все расшифровки ложатся на стол командира ежедневно.

— Это очень серьезное обвинение.

— Знаю.

— И ты, конечно, прав, — согласился Арильд. — Дело нечисто. — Он пристально посмотрел на Ярнвига. — Но Согард тут ни при чем?

Торстен Ярнвиг смотрел на улыбающееся лицо Арильда и понимал, что разговор становится опасным.

— Знаешь, ты ужасный врун, — сказал генерал, хохотнув. — Всегда таким был. И я докажу это. Смотри мне в глаза и отвечай: это ты помог Рабену сбежать на балу от службы безопасности?

— О чем ты?

— Вопрос-то простой. Такой простой, что я уже знаю ответ. Я сообщил тебе, конфиденциально, о том, что за Рабеном следят, но тем не менее ему удалось как-то выскользнуть из здания незамеченным. Ты отлучался из-за стола, чтобы позвонить. Видели, как ты уходил в одну из боковых комнат. Рабен был там?

— Ян, важно то, что случилось в Гильменде. Нам нужно разобраться в этом.

— Не надо называть меня по имени, полковник. Двадцать лет назад это еще могло бы помочь, но не сейчас. — Арильд взял фуражку со стола. — Ты маленький человек, с ограниченными идеями и без капли честолюбия. Черт побери! — Он вдруг рассвирепел. — Да ты даже солгать толком не можешь! Хотя на карте стоит твоя собственная шкура!

— Может, оставим личные вопросы на время…

— Брось! — рявкнул Арильд. — Одно слово: «да» или «нет»? Смотри мне в глаза и скажи: ты видел Рабена или не видел?

Торстен Ярнвиг снял очки и молчал. Арильд запрокинул голову и захохотал. Через несколько секунд он опять стал серьезным.

— Я уже вызвал военную полицию. Там тобой займутся. И не поднимай много шума.

— Это… — Ярнвиг показал на расшифровки из штаба армии, — это никуда не исчезнет.

Арильд улыбнулся:

— Исчезнет. Вместе с тобой. — Он обвел глазами убогий кабинет, который Ярнвиг занимал почти десять лет. — А твое место займет Согард. Надо будет сказать ему, чтобы перекрасил стены.

Почти целый час Лунд выясняла местонахождение Фредерика Хольста. Дело казалось безнадежным. В кабинет вошел Брикс, неся что-то в руке.

Лунд закончила звонок, поблагодарив старшего Хольста, который, конечно же, ничего не знал.

— Никто не хочет говорить о Фредерике Хольсте, — сказала она Бриксу. — Даже родные.

— Может, у них есть на то причины. Я связался кое с кем в штабе армии. Мы чуть-чуть опоздали. Хольст только что вернулся в Афганистан после месячной побывки в Копенгагене. Вроде бы он снимал квартиру где-то недалеко от того места, где погиб Грюнер. Не факт, что он сообщал кому-то о своем приезде.

— Зачем ему скрывать это?

Брикс показал ей пластиковый пакет, с которым пришел. Там лежала фотография.

— Мы нашли это в мусоре, который остался после отъезда Хольста в той съемной квартире.

Армейская фотография — солдаты в момент редкого и краткого отдыха. Весь отряд Рабена на фоне датского флага, у каждого по банке пива, все пьяные и счастливые. Впереди Себастиан Хольст, кричит что-то, вытянув руку вверх. За ним остальные: Мюг Поульсен, Лисбет Томсен, Грюнер, другие. Все в походной форме. Стол перед ними заставлен едой и выпивкой.

Кто-то поставил черным фломастером крест на всех лицах, кроме одного: Йенса Петера Рабена.

Лунд прошла к своему столу, проверила автоответчик, разворошила бумаги. В голове четко работала мысль.

— Мы можем успеть на самолет с солдатами, который вылетает сегодня вечером. — Она еще подумала. — Если мне понадобится паспорт, то я сначала должна заехать домой. — Лунд посмотрела на Брикса. — Или паспорт не нужен? Ведь эта территория находится под датской юрисдикцией?

Брикс был так поражен, что даже рассмеялся:

— Что вы несете?

— Мы ходим по кругу, теряя время. — Лунд собирала в стопку папки, которые могли ей понадобиться. — Фредерик Хольст видел запись своего брата. Это он отослал фотоаппарат со спрятанной микрокамерой в Данию, отец подтверждает это.

— Лунд…

— Фредерик находился в госпитале, когда туда привезли тело его брата. Будь он здесь сейчас, мы бы вызвали его на допрос. Нельзя же упускать эту возможность только потому, что он в Гильменде…

— Мне придется поговорить с Хедебю. Это непросто. Согласования, разрешения…

Теперь настала ее очередь смеяться.

— Да бросьте. На всю эту бумажную волокиту уйдут дни, если не недели. Мы не можем ждать.

— Но ведь есть правила.

— Не вешайте мне лапшу, Брикс. — Она смотрела на него в упор. — Вы добыли из штаба информацию о Хольсте в два счета, а я тут битый час в лепешку расшибалась. Вы знаете, с кем нужно поговорить.

Она собрала отложенные папки, попросила одного из полицейских проверить кое-какие медицинские отчеты.

— На этот рейс даже я не смогу вас устроить, — сказал ей Брикс. — Слишком поздно.

— Других вариантов нет.

— Там идет война!

— Вы многое можете. Ведь не одна Рут Хедебю здесь главная. — Ей пришлось сказать это, у нее не было выхода. — А иначе я бы уже давно вернулась в Гедсер.

Видно было, что он почти сдался.

— Но вы не можете поехать туда одна.

— Знаю.

— И кого?.. — Брикс умолк, так как догадался о намерениях Лунд. — Думаете, это хорошая идея?

— Договоритесь о местах в самолете и организуйте документы на вылет. С остальным я разберусь.

Брикс уже доставал из кармана телефон. Лунд почти не сомневалась, что все получится, и она сможет проникнуть в далекий, замкнутый мир Гильменда. А потом вернется домой с ответами на все вопросы.

Последний раз печать в ее паспорт ставили два года назад, когда она летала в отпуск на Майорку вместе с Марком. Сын почти все время был угрюм и безразличен, так что от поездки у нее не осталось приятных воспоминаний.

Пройдя по коридору из черного мрамора несколько десятков метров, она нашла нужную комнату, выгнала оттуда полицейского, приставленного смотреть за Странге, и села на скамью рядом с ним. В джинсах и футболке, из-под которой виднелась татуировка на руке, Странге производил впечатление человека, который в любой момент мог отправиться хоть на край света.

Увидев ее, он вздохнул и отвернулся.

— Мой бывший партнер… Ян Майер… — начала Лунд. — Мы с ним отправились к тому складу.

Странге перестал разглядывать пол и поднял голову.

— Было темно. Я пошла внутрь. Я думала, там никого нет. — Лунд никак не могла найти места своим рукам; каждое слово давалось с трудом. — Потом за мной пошел Майер. Он уже знал, что в здании кто-то есть.

Он смотрел прямо на нее.

— Конечно, во всем виновата я. Нельзя было идти туда в одиночку. Того человека, который стрелял в Майера, мы потом нашли. — Она зачем-то поправила волосы, одернула рукава черно-белого вязаного свитера. — Но что это меняет? Все равно он на всю жизнь прикован к инвалидному креслу. — Она замолчала, не зная, говорить дальше или нет. — Мне кажется, что он предпочел бы погибнуть. Когда я приходила к нему в больницу, у него было такое лицо… Но…

— Люди иногда меняются. Или приспосабливаются, — сказал Странге.

— Да, бывает, — согласилась Лунд. — Но иногда они остаются теми, кем были. И это навсегда. — Снова пауза. — Как я, например.

В его взгляде она снова заметила тот необычный спокойный интерес, который уже видела раньше.

— Я спряталась от всех и от себя в Гедсере. — Она заговорила ровнее. — Если ничего не чувствуешь, тебя ведь ничто и не ранит. Так что Гедсер меня устраивал.

Странге, изогнув одну бровь, только хмыкнул.

— Я хотела остаться там до конца жизни. И осталась бы, если бы не приехал ты. — Она едва заметно придвинулась к Странге, заглянула ему в глаза. — У меня не было бы там счастья. Не было бы боли. Ничего бы не было.

Его лицо смягчилось, даже промелькнула тень улыбки.

— Прости меня, — сказала она, глядя в его серо-голубые глаза. — Трудно доверять людям, если даже себе порой не веришь. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она испытующе смотрела на него, с тревогой ожидая ответа.

Неожиданно он рассмеялся. Она вдруг поняла, что ужасно соскучилась по его негромкому, ироничному смеху.

— Да, — сказал Странге. — И почему мне нравятся непростые девушки? Ладно. Что теперь?

Близость. Лунд всегда этого боялась.

— Нам пора ехать.

— Куда? — Странге оглядел свои джинсы и футболку. — Мне не дали даже куртку взять, когда потащили сюда.

Она хлопнула его по колену, встала.

— Захватим одежду по пути. И твой паспорт заодно.

Ульрик Странге сидел на скамье с разинутым ртом.

— Так ты едешь? — спросила она. — Уже скоро вылет.

Через час они были в аэропорту Каструп. Бриксу пришлось договариваться, чтобы отправку задержали на пятнадцать минут, иначе они не успели бы. Он сам проводил их на посадку и, уже прощаясь, вручил им папку.

— Тут личное дело Фредерика Хольста и ордер на его арест. Еще несколько полезных телефонов в Афганистане. И вот… — Брикс извлек из портфеля спутниковый телефон и инструкцию к нему. — Должен работать отовсюду. Если военные будут чинить препятствия, звоните мне. Странге?

Он был в куртке, спокойный и уверенный, как всегда.

— Да?

— В вашем деле указано, что вы владеете пушту.

Странге усмехнулся:

— Не стреляйте, где туалет и где тут можно купить пива — этого достаточно?

Брикс был не в настроении шутить.

— У вас есть опыт нахождения в зоне боевых действий. У Лунд нет. Я хочу, чтобы на месте вы приняли на себя руководство. — Шеф взглянул на Лунд. — Вы слышите? Делайте то, что скажет он.

Странге опять усмехнулся и покачал головой.

— До Стамбула три часа, — продолжал Брикс. — Визы и разрешения высланы по факсу. Когда доберетесь до Турции, армия уже будет в курсе, вас встретят и посадят на их самолет до лагеря «Бастион». Пять часов. То есть будете там утром по нашему времени, в полдень по местному. Постарайтесь поспать в полете.

— Вы никогда не летали на военном самолете, — заметил Странге.

Люк открылся, бортпроводник жестом пригласил их заходить.

— На все время поездки вы подчиняетесь армии, — добавил Брикс. — Никуда не лезьте. У вас только один день. Возвращаться будете точно так же, места для вас выделены. Через тридцать шесть часов вы должны быть в Каструпе. Вопросы?

Они молчали.

Брикс вздохнул.

— Умоляю, будьте осторожны, — сказал он.

Двое полицейских скрылись в салоне самолета.

Вернувшись в управление, Брикс не стал отвечать на полученные за время его отсутствия сообщения из штаба армии, из Рювангена и прочих, более отдаленных подразделений. Вместо этого он собрал команду оперативников и приказал найти все, что можно, на Фредерика Хольста. Данные от телефонного оператора, сведения об операциях по банковской карте во время отпуска. Ему нужна была полная картина.

— Установите все его передвижения с той минуты, как он вышел из самолета, и до того, как он снова прибыл в аэропорт. Выясните, где он был во время совершения каждого убийства. Еще раз поговорите с отцом.

В дальнем конце общей комнаты, где проходил инструктаж, он увидел Хедебю. Она стояла возле небольшого коридорчика, ведущего к ее кабинету. Все, что она думает, он сразу понял по ее лицу.

Брикс стал читать записи Мадсена о его разговорах с соседями Хольста по съемной квартире в районе Исландс-Брюгге. В записях не было ничего интересного, но он все равно прочитал их внимательно. Потом подошел к Хедебю, и они вместе прошли в ее кабинет.

Она была в ярости. С тех пор как Лунд вернулась в управление, это случалось все чаще. Когда-то Рут Хедебю была неплохим полицейским, но карьерный рост превратил ее в чиновника, и теперь ее больше занимали вопросы снабжения и финансирования, хотя она и не признавалась в этом даже себе.

— Звонили из министерства, требовали объяснений, — сказала она.

— Понятное дело, — кивнул Брикс.

— Военные тоже звонят, все кому не лень. — Она стояла у окна и смотрела сверху вниз на сидящего перед ней Брикса.

Он пожал плечами:

— Все произошло слишком быстро. Когда стало ясно, что Странге чист, Лунд обнаружила эту зацепку…

Хедебю шагнула к металлическому сейфу и стукнула по нему кулаком. Брикс попытался сдержать улыбку.

— Мне плевать на Странге и Лунд! Что вы тут устроили?

— У нас новый подозреваемый. Он только что улетел в Гильменд. Его брат служил в отряде Рабена и погиб при взрыве в той деревне.

— И мне никто ничего не сказал?

— Его имя Фредерик Хольст. Он разыскивал всех бойцов Рабена. — Брикс протянул ей несколько документов из тех, что получил от Мадсена. — Он служит военным врачом в одном из полевых госпиталей в Лашкаргахе.[5]

Она вырвала бумаги у него из рук, просмотрела их.

— У Хольста есть мотив. Он находился в Копенгагене, когда были совершены убийства, то есть возможность у него тоже была. Мы не могли бездействовать…

— Черт возьми, Леннарт! — крикнула она. — Ты же знаешь, что должен был сначала прийти с этим ко мне!

Брикс откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову и обдумал свой ответ.

— Рут, ты сказала бы нет. Какой смысл спрашивать?

От неожиданности она онемела.

— Ты бы стала перекладывать на столе бумажки, позвонила бы в министерство кому-то, кого нет на месте. Дотянула бы до утра.

Она по-прежнему молчала, только смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Я ненавижу ждать, — продолжал Брикс. — А еще не люблю, когда мне лгут. Мы почти уверены, что Хольст — тот, кто нам нужен. Мы не могли упустить возможность добраться до него. Самолет улетал сегодня вечером, и у меня были считаные минуты, чтобы организовать визы и разрешения…

— Поверить не могу, что ты поступил так со мной. После всего…

— Самолет в небе, они на борту. Дело сделано, — сказал он почти равнодушно. — Не о чем говорить.

Брикс поднялся и пошел к двери, где чуть не столкнулся с Мадсеном, который принес телефон.

— Это из Министерства юстиции, — сказал он, глядя на Хедебю. — Хотят узнать новости.

Брикс вернулся в комнату для допросов, где молодой следователь все еще пытался выудить что-нибудь из Рабена. Когда Брикс вошел, Рабен посмотрел на него так, словно спрашивал: где вы взяли этого недоумка?

— Расскажите мне о Фредерике Хольсте, — сказал полицейский.

Рабен зевнул.

— Какие у вас были отношения?

— Не было у нас отношений. Он врач. С солдатами без необходимости не общался.

Брикс сел, спросил у полицейского:

— Как дела?

— Никак. Все время талдычит свою дурацкую сказочку.

— Может, все дело в том, что это не сказочка, а правда? — устало произнес Рабен.

— Хватит умничать! — вспылил следователь. — Или вы начнете говорить, или проведете здесь всю ночь!

— Я никуда не тороплюсь, — ответил Рабен.

— Оставьте нас, — сказал Брикс следователю.

Когда они остались вдвоем, Рабен почти сразу утратил свою самоуверенность.

Брикс разложил свои бумаги, посмотрел на него через стол.

— Я разговаривал с руководством Херстедвестера. Выяснилось, что Фредерик Хольст хотел навестить вас там. Звонил пять раз, и каждый раз вы отказывались его видеть.

— Я хочу видеть свою жену.

— В квартире Хольста мы нашли несколько писем, адресованных вам. — Брикс подтолкнул Рабену прозрачный пакет с конвертами. — Он отправлял их в тюрьму, но вы отсылали их обратно.

— Зачем вы говорите мне о том, что я и так знаю?

— Хольст ненавидит вас. Он смотрел ту видеозапись и винит вас в смерти брата.

— Обсуждайте это с Хольстом, а не со мной.

— Да, нам тоже пришла в голову такая мысль. Лунд сейчас как раз летит в Гильменд.

Рабен вздрогнул и посмотрел на него.

— Мы не остановимся, пока не выясним все до конца, Рабен. Пока не узнаем, что там случилось. В ваших интересах помочь нам.

Здоровой рукой Рабен стукнул по столу.

— Я уже помог вам! Я рассказал вам правду! — яростно выкрикнул он, твердо глядя на Брикса. — Ту семью убил офицер. И он навел на нас талибов.

— Вы заявили, что тем офицером был один из наших людей. Мы сделали запрос. В то время он даже не был в Гильменде. Как мы можем верить вам после этого?

— Я хочу поговорить с женой, — сказал Рабен, глядя в стол.

— Вы должны пересмотреть свои показания, в которых вы обвиняете Ульрика Странге. После этого будем обсуждать наши следующие шаги. Я еще раз вам повторяю: это не он.

Рабен начинал терять самообладание:

— Поговорите с полковником Ярнвигом! Он мне верит. В архивах есть вся информация, просто нужно как следует искать, а не слушать их вранье!

— Чье вранье? — удивился Брикс.

— Этих людей из спецгрупп! — крикнул в отчаянии Рабен. — Этих невидимок, которые приходят и уходят, — он махнул рукой в сторону двери, — и никто даже не знает их имен. Вот чье. Спросите у Ярнвига.

— Ярнвиг арестован. Его сейчас допрашивает военная полиция. Он обвиняется в том, что помог вам скрыться из-под наблюдения службы безопасности.

Он молчал.

— Завтра утром предварительное слушание по вашему делу. Еще не поздно что-то сделать для себя.

— Для вас, вы хотите сказать.

— Нам нужна от вас история, в которую мы могли бы поверить. — Брикс посмотрел на измученного человека напротив. — У вас есть какие-нибудь пожелания? Может, нужны лекарства? Врач?

— Я уже говорил. Я хочу видеть жену.

Брикс поднялся из-за стола.

— Я звонил ей перед тем, как прийти сюда. Дело в том… — Он вздохнул. — Сейчас вы не единственная ее забота.

В доме Ярнвига Согард вместе с Саидом Билялем просматривал документы полковника, разложив их на столе в кабинете.

— Давай-ка уточним, — произнес он, глядя на младшего офицера, который неловко сидел на стуле напротив. — Ярнвиг запросил у тебя сведения обо всех радиопереговорах двухлетней давности?

— Так точно, — сказал Биляль.

— Почему ты не сообщил мне?

Биляль моргнул:

— Он сказал, что больше никто не должен знать.

— Вот как? — спросил Согард. — Зачем же ему понадобилась такая секретность?

— Я не знаю! Полковник был сам не свой. Он… он задавал такие вопросы…

В прихожей раздался какой-то шум. Они обернулись и увидели Луизу Рабен. Она была в джинсах и в куртке.

— Ни слова, — вполголоса сказал Согард Билялю и вышел ей навстречу с широкой улыбкой.

— Привет! — сказал он натянуто. — Как дела? Ходила куда-то?

— Где мой отец? Я обыскала всю часть. Он еще не возвращался?

Согард сел в кресло. Это был дом Ярнвига, но скоро хозяином здесь станет он, и дом перейдет к нему со всем содержимым.

— Твоего отца вызвали на допрос в военную полицию.

Она с изумлением смотрела на него.

— Он встречался с Йенсом на кадетском балу. И помог ему скрыться от службы безопасности.

— Что за бред, — заявила она, не раздумывая. — Я была с ним. Ты ведь тоже там был?

— Он уходил на время, когда мы танцевали. И его видели.

— Кто?

— Не знаю, — сказал Согард. — Во всяком случае, об этом стало известно генералу Арильду. Твой отец немедленно во всем сознался. Такой уж он человек. Он бы не стал…

Он умолк на полуслове.

— Не стал бы лгать? Не стал бы ничего скрывать?

— Да, — согласился Согард. — Мне жаль, но… дело серьезное. Полковник вообще вел себя очень странно с тех пор, как начались убийства. — Он покачал головой. — Сегодня он даже начал обвинять меня…

— В чем?

— Он просто зациклился на этих убийствах.

— В чем он тебя обвинял? — повторила она.

Сзади раздался шорох, Согард обернулся и зыркнул взглядом на Биляля, который сидел возле стола и не знал, куда деваться.

— Он сказал, будто я скрыл от расследования информацию о радиосигналах. Это смешно. Как будто он поверил во всю эту дребедень, что рассказывал Йенс.

Она запахнула на груди черную куртку, оглядела гостиную, стены, увешанные фотографиями, почетными грамотами, памятными знаками. Все, что осталось от военной карьеры Торстена Ярнвига.

— Я попытаюсь помочь ему, сделаю все, что в моих силах, — произнес Согард, подходя к ней. — Обвинения серьезные, но, надеюсь, они учтут его моральное состояние. К тому же его заслуги перед армией должны…

— Значит, он все-таки поверил Йенсу? После всего, что произошло?

Согард пожал плечами:

— Мне так показалось. Это, конечно, безумие… — Он не умел вести подобные разговоры и чувствовал себя не в своей тарелке. — А как ты? Как Йонас? Может, принести вам еды или еще чего-нибудь?

— Мы сами справимся, спасибо. Сейчас я хочу видеть отца.

— Тебе не разрешат. По крайней мере пока не закончится следствие.

— Согард, он отдал армии всю жизнь! Как они смеют так с ним обращаться?

— Твой отец говорил с Йенсом, помог ему сбежать. Чего ты ожидала?

— Ты должен сказать мне, если что-нибудь узнаешь. Хотя бы на это я могу рассчитывать?

— Конечно. — Он попытался взять ее руку, но она отпрянула, сердито взглянув на него. — Если тебе или Йонасу…

— Я же сказала — нам ничего не нужно.

Она пошла к выходу. Согард протянул руку, чтобы остановить ее.

— Луиза, ты же не думаешь, что я в этом как-то замешан?

— Нет, — ответила она слишком быстро, — с чего ты взял?

Согард проводил ее до двери и снова подошел к столу полковника.

— Ты обязан был доложить лично мне, — сказал он Билялю. — Мне плевать на то, что велел тебе Ярнвиг. Я больше не желаю узнавать все от генерала Арильда, ясно тебе? — Он придвинул кулак к смуглому лицу Биляля. — Ты должен отчитываться только передо мной, запомни это раз и навсегда.

Он взглянул на разложенные на столе карты, схемы дислокации, записи радиопереговоров и вдруг одним резким движением сбросил все на пол. Биляль стоял навытяжку и молча смотрел перед собой.

— Собрать все немедленно, — приказал Согард и сел за стол.

Примерно в то самое время, когда самолет с Лунд и Странге на борту поднялся с взлетной полосы Каструпа в небо, Томас Бук с удивлением наблюдал за тем, как процесс принятия антитеррористического законопроекта парламентом замер на полпути.

Неожиданное требование Краббе предоставить дополнительную информацию вынудило Грю-Эриксена отложить голосование. После этого премьер-министр вызвал Бука для краткой и неприятной беседы, во время которой министр юстиции сообщил главе правительства о том, что в Гильменд отправилась полицейская группа для расследования предполагаемого военного преступления. Присутствовавший там же Флемминг Россинг накричал на него за то, что подобные действия предпринимаются без ведома Министерства обороны, и пригрозил исключить Бука из парламентской группы. Грю-Эриксен по большей части слушал, говорил мало. Правительство стояло на пороге жесточайшего кризиса, какого Томас Бук никогда прежде не видел. И виной этому был не кто иной, как он сам.

Когда он вернулся к себе, Плоуг встретил его оценивающим взглядом.

— Вы ведь в карты не играете? — спросил он.

— Конечно нет. А что?

— За карточным столом про вас сказали бы: обремизился.[6] Мы ведь знаем только о том, что полиция отправила в Гильменд своих людей. Но мы понятия не имеем, смогут ли они…

— Они надеются узнать у этого врача про лишнюю руку?

— Да нет же! — воскликнул Плоуг. — Когда вы наконец научитесь советоваться со мной, прежде чем делать такие серьезные заявления? Этот врач теперь главный подозреваемый во всех убийствах…

— К завтрашнему дню я должен быть во всеоружии. Грю-Эриксен не станет больше ждать. — Он обернулся к Карине. — Попробуйте раздобыть любые сведения о переговорах между военными и Министерством обороны по поводу поездки в Гильменд.

— К завтрашнему дню? — переспросила она, округлив глаза.

— Разве у нас нет права доступа к такой информации?

— Только до определенной степени. Обычно на такой запрос уходит около недели…

— Нет у нас этой недели! Сколько можно повторять…

Утирая пот со лба, он плюхнулся в кресло, беспомощно глядя на растущую гору бумаг на столе. Карина подкатила стул и села рядом.

— Что? — спросил он устало.

— У меня идея. Мы перестаем кричать на людей, а вместо этого пробуем убедить их в том, что рассказать нам правду в их же интересах.

Бук рывком открыл ящик стола, вытащил шоколадный батончик, впился в него зубами.

— Не понимаю, о чем вы, — проговорил он, жуя.

— Единственный человек, который мог бы разоблачить Грю-Эриксена, — это Флемминг Россинг.

Плоуг застонал:

— Карина, даже если Грю-Эриксена действительно есть в чем разоблачать, с какой стати Россинг станет говорить с нами?

— Чтобы спасти свою шкуру? — предположил Бук. — Допустим, мы заставим Россинга поверить, что, держась Грю-Эриксена, он потеряет больше, чем если выложит нам все как есть… — Он почесал бороду. — Если Россинг поймет, что в конце концов все так или иначе выплывет наружу, он наверняка захочет обелить себя. Когда у нас будут первые известия от Лунд?

— Они еще в самолете, — сказал Плоуг. — Приземлятся только утром. В их распоряжении будет всего один день. Даже не представляю, что можно сделать за такое короткое…

У Бука зазвонил мобильник. Он нажал кнопку вызова сразу, не взглянув на дисплей. Звонила Мария, она с первых же слов стала обвинять его в том, что он пропал, жаловалась на детей.

Она сердилась. Он тоже. Наконец сдерживаемые эмоции хлынули наружу. Все, что злило, подавляло, огорчало Томаса Бука, обрушилось разом на любимого человека, которого он ни в чем не винил, которого меньше всего хотел обидеть. Он кричал на жену, обзывал ее, выкрикивал слова, которые ему никогда не нравились.

Потом он швырнул телефон на стол и уставился на аппарат так, будто все случилось из-за него. Смущенные Карина и Плоуг молчали.

— Все, больше не принимаю никаких звонков из дома, — несчастным голосом распорядился Бук.

Время близилось к полуночи. Он посчитал, сколько сейчас в Афганистане, и попытался представить себе в этой далекой враждебной стране ту странную женщину из полиции, которую видел лишь однажды в служебном помещении ресторана в разгар свадебного банкета.

10

Вторник, 22 ноября

Почти весь полет до Стамбула Лунд спала. Заснула она и потом, когда они пересели на неудобный военно-транспортный самолет, который должен был доставить их из аэропорта имени Ататюрка в лагерь «Бастион». Где-то на полпути она проснулась, открыла глаза и обнаружила, что ее голова лежит на плече Странге. Он не знал, что она смотрит на него. Его худощавое лицо было спокойно, взгляд направлен прямо перед собой.

Воспоминания, догадалась Лунд. Вероятно, армейские годы так и не отпустили его.

Говорить не хотелось, поэтому она подняла голову с его плеча, откинулась на спинку жесткого кресла и попыталась снова заснуть, чтобы не думать о том, что ее ждет в этой совершенно непонятной для нее стране, которую она даже смутно не могла себе представить.

С летного поля «Бастиона» их отвезли в лагерь «Викинг», в расположение датского контингента. Этот городок из времянок и палаток больше напоминал какие-нибудь трущобы. По узким улицам разъезжала военная техника, нагруженная людьми и оружием.

Их документы проверял немногословный офицер со скучающим видом. Он же прикрепил к ним солдата с машиной и молча указал на снаряжение, которому был отведен целый угол в пропускном пункте. Странге помог ей надеть большую тяжелую каску, обтянутую тканью защитного цвета, и бронежилет, настолько неудобный, что Лунд возненавидела его с первой секунды.

— Зачем мне это? — недовольно спросила она. — Мы же всего-навсего собираемся допросить врача!

Странге и офицер уставились на нее с недоумением.

— Нам что, придется пересекать линию фронта? — Она стала скидывать с себя бронежилет.

— Это Гильменд, — сказал офицер. — Здесь нет линии фронта. Наденьте сейчас же или возвращайтесь обратно в Копенгаген.

Странге осторожно надел на нее снаряжение.

— Это называется «личная броня», — говорил он. — Тяжеловато, конечно, но может защитить от автоматной очереди. Да и от взрыва тоже? Или от ножа…

— А если они в голову стрелять будут? Или при взрыве ноги оторвет. Тоже поможет?

— Прекрати, Лунд. В полиции такие же бронежилеты. Мы обязаны их надевать при задержании вооруженного преступника. Ты что, никогда ими не пользовалась?

Она не стала ему отвечать, что пистолет тоже редко брала с собой.

— У нас в Гедсере таких не носят, — сказала она, позволив ему застегнуть на ней бронежилет, и потом поерзала внутри этого панциря, чтобы найти положение, в котором он не так сильно давил на плечи.

— Вам очень идет, — сказал офицер. — Ваш самолет вылетает в семь вечера. Вы должны быть в нем. Даже если мне придется запихнуть вас туда силой.

«Лендровер» вез их по тряской каменистой дороге, местность вокруг была сухая и голая, воздух холодный и пыльный. Они ехали уже двадцать минут, а пейзаж за окном почти не менялся: ни селений, ни встречных машин. По обе стороны горизонта виднелись вдали горы с заснеженными вершинами. Водитель — парень лет двадцати пяти в темных очках и с тощей бородкой — хорошо знал маршрут. Лунд никогда особо не любила путешествовать, и Гильменд не заставил ее сердце биться сильнее.

— Сейчас не лучшее время для визитов, — сказал солдат. — Сегодня утром подорвались два смертника. Несколько недель было тихо, и вот снова зашевелились, сволочи.

Они сидели бок о бок на заднем сиденье: Странге чувствовал себя как рыба в воде в бронежилете и каске, Лунд никак не могла найти более-менее удобную позу.

— В госпитале сейчас сумасшедший дом, — добавил водитель. — Застегните каску, пожалуйста. И жилет. Иначе от них никакого толка.

Странге вздохнул, повернулся к Лунд и двумя ловкими движениями затянул застежки, она даже не успела ничего возразить. Водитель хмурился: присутствие во вверенном ему автомобиле женщины явно не радовало его.

— Вы не хотите… освежиться, когда мы прибудем на базу? — спросил он.

— Нет. Везите нас прямо в госпиталь, — отрезала она. — Мы хотим видеть Фредерика Хольста.

Через полчаса показался первый встречный транспорт — грузовичок с открытым кузовом, набитый местными жителями. Похоже, крестьянами. Проезжая мимо них, афганцы все как один повернули головы в сторону «лендровера». Лунд отметила, что при их приближении молодой боец за рулем напрягся. Вскоре на дороге стало оживленнее: такие же старенькие грузовики, несколько потрепанных легковых машин, но в основном армейские джипы, бронемашины, фургоны с солдатами.

По истечении часа они въехали в небольшой городок. Вокруг немногочисленных овощных ларьков прохаживались женщины и девушки, прячущие лица под яркими бурками. На обочине мужчины распивали чай из стаканов и наблюдали за всем, в том числе и за «лендровером», быстрыми темными глазами.

На контрольно-пропускном пункте солдаты в форме с датским флагом и винтовками в руках проверили документы и пропустили их в госпиталь.

Госпиталь был больше похож на захудалый крытый рынок, чем на лечебное учреждение. Он располагался в неказистом одноэтажном здании, и догадаться о том, что внутри, можно было только по красному кресту, намалеванному на облупившейся штукатурке стены. Лунд вспомнила сияющие чистотой коридоры столичных больниц. Копенгаген остался в другом мире. Здесь она была чужестранкой, и ей не рады были ни солдаты, ни местное население.

Лунд выбралась из машины. Прямо перед госпиталем на деревянном столе мужчина в тюрбане рубил овечью тушу и поглядывал на то, как Лунд собирает с сиденья автомобиля свои папки.

— Они все такие, — сказал Странге. — Простые люди, на вид совершенно невинные. — Его спокойные умные глаза оглядывали территорию, — конечно, этот навык остался у него с тех пор, когда он служил здесь. — Заранее и не скажешь, кто из них враг, а потом уже поздно.

Перед входом висела табличка: «Вход с оружием запрещен». Водитель оставил свой автомат охране. А у столичных полицейских оружие и так отсутствовало.

Внутри было темно и едко пахло лекарствами и гниением. В углу на корточках, спиной к стене, сидели местные жители — старик и девушка. Девушка выла, у старика был остановившийся взгляд.

— Вы не могли бы подождать? — спросил охранник. — Нам привезли раненых — наших и с их стороны.

— Нет, — сказала Лунд. — Ждать мы не можем.

Она пошла вперед, заглядывая в палаты по правую и левую стороны от прохода, слушая стоны раненых на древних медицинских каталках, глядя на людей, проходящих мимо на костылях. Чуть дальше терпеливо сидели на скамье трое афганцев в одежде, заляпанной кровью, с повязками на головах.

Кто-то толкнул Лунд в спину, грубо приказал убираться с дороги. Она обернулась. На носилках несли человека, у которого вместо ног было кровавое месиво из плоти и костей. На лице солдата застыло выражение муки и удивления. Медсестра прямо на ходу ставила ему капельницу с обезболивающим.

Лунд сразу вспомнила Майера, машину «скорой помощи», его тело, дергающееся от разрядов дефибриллятора.

Она ненавидела любые больницы, но страшнее этого госпиталя ничего в жизни ей не встречалось.

— Через неделю я поеду домой, — прохрипел человек на носилках по-датски. — Домой… Вы слышите меня?

Солдат с усилием поднял голову, пытаясь посмотреть на себя. На месте ног торчали два ужасных обрубка. Он не заплакал, только сжал губы и, откинувшись снова на затертую подушку, уставился в потолок.

Странге стоял рядом с ней и молча смотрел на солдата.

— Давай поскорее закончим, — сказала она.

Операционная находилась в общем помещении и была просто отгорожена занавесками. Под потолком одна яркая лампа, две медсестры в белых костюмах, хирург в зеленом. На столе человек, на его лице маска, глаза закрыты, он без сознания, в теле зияющая рана. Краска на стенах облупилась, и ее уже трудно было назвать белой. На окне рваная тряпка; сквозь дыры пробивался белый свет зимнего солнца.

— Хольст? — окликнула Лунд человека в зеленом, когда он отошел от операционного стола и дал указания медсестрам. — Мы…

— Я знаю, кто вы. Подождите снаружи, минут пятнадцать. Потом мы сможем поговорить.

Они дожидались его в полутемной маленькой комнатке со сводчатым потолком. Странге разрешил ей снять каску. Бронежилет остался на месте. Прошло целых тридцать минут, прежде чем Хольст появился. Он сорвал с шеи маску, швырнул ее в урну в углу, стал мыть руки в раковине.

— Мы хотим знать, что вы делали в Копенгагене, — сказала Лунд, разглядывая его.

— Ездил в отпуск. Недели на три. Или на месяц, что-то около того.

Хольст сел. Крупный, неулыбчивый человек с лицом угрюмого подростка, он лишь отдаленно напоминал своего погибшего брата. Война наложила на него отпечаток жесткости, грубости и заметной усталости. И уж во всяком случае, он был больше похож на солдата, чем Себастиан.

— Чем обязан? — спросил он, вынул из ящика стола пачку сигарет и закурил, выдувая дым в сторону окна.

— Где вы были? — спросил Странге.

— Вам-то что за дело?

— У нас есть ордер на ваш арест. Советую вам отвечать на вопросы, в противном случае сегодня вечером вы полетите с нами.

Он явно удивился.

— Мне просто нужно было побыть одному, вот и все.

— Вы не разговаривали со своим отцом? — спросила Лунд.

— Практически нет. Я же сказал. — Он отодвинул к центру стола лежащие там бинты, лекарства, стетоскоп. — Может, хотя бы скажете, кого я, по-вашему, убил? Просто из вежливости.

Она достала из сумки снимки: Анна Драгсхольм, Мюг Поульсен, Давид Грюнер, Лисбет Томсен, Гуннар Торпе.

Хольст взял в руки фотографию Драгсхольм.

— Остальных я вроде узнаю. А это кто?

— Где вы были? — повторила свой вопрос Лунд. — Что делали?

— Я хирург. И занимаюсь тем, что спасаю людей, а не убиваю их. Могли бы позвонить, незачем было лететь в такую даль.

Лунд забрала у него фотографию и положила обратно на стол.

— Эта женщина хотела доказать, что солдаты Рабена невиновны. Два года назад вы пытались спасти своего брата. Мы видели его запись на видеокассете, где он говорил о Рабене. — Она вынула еще один снимок — тот, на котором лица бойцов отряда были перечеркнуты крестами. — Вот это мы нашли в мусоре, который вы выбросили, когда съезжали со съемной квартиры на Исландс-Брюгге.

Он посмотрел на лица и на кресты.

— Вы думаете, что в смерти Себастиана виновен Рабен? Анна Драгсхольм хотела добиться пересмотра приговора.

— Я даже не знаю, кто эта женщина…

Хольст раздавил окурок. В комнату зашел кто-то из персонала, но он лишь молча махнул рукой.

— Нам известно, что вы пытались встретиться с Рабеном, — продолжил Странге. — Он отсылал ваши письма обратно.

— Вот как?

— Начинайте говорить, — сказала Лунд. — Мы проделали большой путь и не собираемся возвращаться с пустыми руками, уж поверьте.

— Вы напрасно теряете время. Я никого не убивал. Почему…

Странге, чертыхнувшись, грохнул кулаком по столу. Эта вспышка была так внезапна, что Лунд вздрогнула.

— Хватит чушь молоть! У вас была их фотография, и вы вычеркивали их одного за другим.

— Просто игра такая, — спокойно ответил Хольст, пожимая плечами. — Чтобы время скоротать.

— Вы были на дежурстве, когда сюда привезли вашего брата, — сказала Лунд, обводя рукой убогое помещение.

Он отвел глаза.

— Смотреть на раненых и убитых тяжело, даже если это чужие люди. Но когда среди них видишь родного брата…

— Да, да! Я понял вашу мысль!

— Затем вы узнали, что в гибели Себастиана винят Рабена и остальных. Они остались живы, а Себастиан в могиле.

Хольст направил на нее длинный бледный палец.

— Мой вам совет: держитесь подальше от героев, — произнес он тихим, полным муки голосом. — Вокруг них гибнут люди.

— То есть смерть вашего брата на совести Рабена?

— Да! — выкрикнул он. — И надеюсь, что этот мерзавец будет гореть в аду. Но…

Они ждали. Хольст долго молчал.

— Ладно, слушайте, — начал он. — Рабен был командиром. Не существует закона, который наказал бы его за то, что он загнал мальчишку вроде Себастиана в то гадючье гнездо. Он был вправе сделать то, что сделал. И что мне оставалось? — Хольст мрачно усмехнулся. — Только устроить всем небольшой сюрприз. Среди тел и фрагментов, которые в тот день привезли из деревни, была лишняя часть. Рука.

Его глаза смотрели вдаль — в прошлое.

— Я подумал, что если об этой руке узнают там, в Копенгагене, то возникнут вопросы, и гибелью наших парней займутся всерьез. Тут ходило много слухов. Как убили целую семью местных.

— Вы думаете, это сделали бойцы Рабена? — спросил Странге.

— Кто же еще? Никто не поверил той сказочке об офицере-невидимке. Я думал… — Он потянулся за сигаретами, снова закурил. — Думал, что армия во всем разберется, проверит все, раскопает правду. Мы ведь не скрываем ничего, что здесь происходит. Во всяком случае, не такое. Но… — Он изогнул губы в кривой усмешке. — Но тут я сильно ошибался. Военный прокурор не стал даже слушать о том, что мирные жители могли быть убиты датскими солдатами. И они остались безнаказанными! Это потом уже Рабена заперли в психушку, за другие дела.

Лунд сверилась с документами.

— Та рука принадлежала террористу-смертнику, — сказала она.

— Я не знаю, кому она принадлежала. Просто рука, и все.

— Вы были расстроены. И составили ложное медицинское заключение.

— Руку привезли из деревни! Кто-то ведь должен был разобраться, что там все-таки произошло!

— У вас проблемы, Хольст, — сказала Лунд.

Он опять усмехнулся:

— Неужели? Как страшно. — Он наклонился к ней. — Себастиан умер здесь, в паре шагов от этой комнаты. У него было пробито легкое, только и всего. Случись это в Копенгагене, он был бы сейчас жив. Для современной медицины такая операция — пустяк. Но здесь… — Он зажмурился. — Здесь я не смог его спасти. Мне пришлось наблюдать, как он умирает. А психопат Рабен, который потащил их в ту деревню, раздобыл себе ловкого адвоката и вышел сухим из воды. Ему чуть медаль не вручили. И вы спрашиваете, не был ли я расстроен?

Гнев вырвался наружу. Хольст вцепился в стол обеими руками, сильными руками хирурга.

— Да! — заорал Фредерик Хольст в лицо полицейским. — Да, я был расстроен!

Лунд ждала, что последует дальше.

Через несколько секунд он справился с эмоциями и заговорил тем же ровным, скучным гоном, что и раньше:

— Но мои чувства ничего не меняют. Себастиана не вернуть. Поэтому все, что я могу, — это пытаться снова и снова спасти его, день за днем, на этом чертовом операционном столе. — Хольст шмыгнул носом, загасил недокуренную сигарету. — Это все, — сказал он и отшвырнул от себя фотоснимок с крестами на лицах бойцов. — Извините, что не оправдал ваших ожиданий.

Больше они ничего не смогли добиться от Фредерика Хольста. Ему надо было возвращаться к работе. Его ждал очередной пациент — талиб, тяжело раненный и орущий на медсестер.

Лунд достала спутниковый телефон, чтобы связаться с Копенгагеном.

— Хольст не может сказать, где он был во время убийств, или не хочет, — сообщила она Бриксу.

— Это неважно. Убийца — он?

Невзирая на тысячи километров, разделяющие их, и помехи спутниковой связи, Лунд отчетливо услышала в его голосе беспокойство.

— Не думаю.

— Господи, Лунд. То есть все усилия коту под хвост?

— Еще не знаю.

Они снова стояли в приемном покое госпиталя. Вокруг солдата без ног, которого она видела ранее, собрались врачи и медсестры.

— Рабен ничего нового не сказал?

— Повторяет одно и то же.

— Здесь постоянно всплывает имя Согарда, — солгала она. — Он оставался в лагере за главного, когда это случилось. Все должно было идти через него.

— Давайте-ка пакуйте свой крем для загара и возвращайтесь. Согарда мы вызывали еще раз и не добились от него ничего.

Лунд не отвечала, и поэтому Брикс окликнул ее:

— Лунд, вы там? Лунд?

Она не могла не смотреть. Постояв вокруг носилок, все разошлись, за исключением одной медсестры — девушки с печальными влажными глазами. Она медленно натягивала зеленую простыню поверх тела датского солдата, все выше и выше, и наконец закрыла его с головой. А он так хотел выжить, чтобы вернуться домой. Ему оставалась всего одна неделя в аду.

Перед ней возник Странге, закрыл собой душераздирающую сцену.

— Что говорит Брикс? — спросил он.

— Говорит, что нам пора лететь домой.

Странге надел на голову Лунд каску, аккуратно застегнул ремешки, посмотрел ей в глаза.

— Брикс прав.

Поговорив по телефону, он встретился взглядом с Рут Хедебю, которая наблюдала за ним из другого конца коридора. Они хорошо знали друг друга, к тому же она была умна и прочитать выражение его лица могла с любого расстояния.

— Леннарт, только не говори мне, что эта безумная авантюра не принесла результата. Мы что, действительно стреляли вслепую?

Брикс подошел к ней. Он не хотел, чтобы их слышали.

— Но ведь у нас самого начала были только догадки.

— Этого недостаточно. Мне каждую минуту трезвонят то из министерства, то из парламента, то из службы безопасности. Всем нужны новости.

Брикс кивнул.

— Они все надеются, что в деле наметился прорыв, — добавила Хедебю.

Он улыбнулся.

— Это так, Леннарт?

— Я уверен, что министр юстиции поймет…

— Бук висит на волоске. Не сегодня завтра он покинет министерское кресло.

Она протянула Бриксу газету, которую держала в руке. На первой полосе разъяренное лицо Томаса Бука, снятое в тот момент, когда он бросал свои бездоказательные обвинения.

— Не стоит на него рассчитывать.

— Пока я не могу сказать ничего определенного, — произнес Брикс.

— Этого тоже недостаточно. Мы сейчас как под микроскопом. Они следят за каждым нашим шагом.

— Нашла чем удивить. Что еще?

— А вот что, — сказала она, ткнув пальцем в его пиджак. — Ты не должен делать ничего без моего согласия. С этого момента больше никаких сюрпризов. Иначе я отстраню тебя от дела.

Брикс смотрел, как она уходит к себе, потом повернулся к Мадсену и спросил, есть ли новости.

Увы, новостей не было. Допрос офицеров ничего не дал.

— Если это не Хольст, — сказал Мадсен, — то у нас остается только Рабен.

— Как Рабен мог все это совершить? — раздраженно воскликнул Брикс. — Он сидел в камере.

К ним подошел оперативник с новым отчетом.

— Мы проверили покупки, сделанные от имени Пера К. Мёллера. Он не пользовался кредитной картой. Платил только наличными и покупал только у частных лиц. Нам еще повезло, что несколько человек оказались порядочными и прислали его матери квитанции об оплате, иначе следов было бы не найти.

— Что он покупал? — спросил Брикс.

— Пока нам известно о видеокамере, — сказал оперативник, читая список, — ноутбуке и «Справочнике анархиста» с инструкцией о том, как самому сделать бомбу. Все покупки были отправлены на один и тот же адрес — почтовый ящик, который арендовал Кодмани по просьбе Единоверца.

Брикс взял у подчиненного лист со списком.

— Он не пользовался именем Мёллера, чтобы снять жилье? Или арендовать место для хранения, например?

— Пока ничего такого мы не нашли. Но есть еще кое-что. — Он извлек из папки другой лист. — Мы выяснили, что тот мобильный телефон, которым привели в действие бомбу, был украден. А недавно с этого номера опять звонили.

— Откуда? — спросил Мадсен.

— Из района Рювангена.

— Из воинской части? — уточнил Брикс.

— Точно неизвестно, шеф, — ответил оперативник. — Сигнал был довольно слабый.

Брикс чувствовал, как не хватает ему присутствия Лунд.

— Как-то не сходится. Зачем преступнику звонить с этого телефона, если он понимает, что номер наверняка отслеживается?

— Все совершают ошибки, — предположил Мадсен.

Брикс подумал немного и распорядился готовить группу на выезд. И про себя решил, что Рут Хедебю знать об этом не обязательно.

— У них сегодня прощальная церемония, — напомнил Мадсен. — По тем убитым солдатам. Они будут недовольны.

Брикс глянул на часы, соображая, сколько сейчас в Гильменде. У Лунд оставалось в запасе совсем немного.

— Это я как-нибудь переживу, — сказал он.

«Лендровер» вновь ехал среди угрюмых скалистых холмов, разделявших госпиталь и лагерь «Викинг». Водитель получил приказ отвезти гостей из Копенгагена прямо в аэропорт при лагере «Бастион», откуда отправлялся самолет в Стамбул.

— Может, нам стоит задержаться ненадолго в «Викинге» и порасспрашивать там о Согарде? — предложил Странге, когда они тряслись на заднем сиденье. — Времени достаточно.

Лунд не восприняла эту идею всерьез. Армия четко обозначила границы дозволенного. Вряд ли их водитель и по совместительству охранник разрешит им остановиться в зоне военных действий.

— Расскажи мне, что происходит, когда вы получаете боевое задание, — попросила она Странге. — Я имею в виду спецназ. — Она посмотрела на него. — Что именно вы там делаете?

— В каком смысле? — спросил Странге. Как она и ожидала, желания общаться на эту тему он не испытывал.

— Как вы действуете? Как связываетесь между собой?

Он вздохнул:

— Я мало в чем участвовал. Честно.

— Просто расскажи!

— У нас это всегда была группа из пяти бойцов. Мы ездили в такие места, куда здравомыслящий человек не сунулся бы. В основном с целью разведки, не для боев. Это слишком рискованно.

— Вы поддерживали связь с другими соединениями — датскими, британскими? С американцами?

Он засмеялся:

— Откуда здесь американцы? И ответ: нет. Мы действовали в условиях секретности. В случае чего стали бы стрелять во все, что движется, и надеяться на лучшее. — Он указал на голый, безжизненный пейзаж. — Это ничья земля. Тут не останавливаешься, чтобы поболтать с каждым встречным о погоде. Но мы всегда выезжали только впятером. Командой. И, кроме того… ведь Арильд сказал, что в той зоне не было никаких частей спецназа.

Каска не причиняла почти никаких неудобств, а вот бронежилет продолжал раздражать ее. Лунд постучала пальцем по плечу водителя:

— Остановите машину, пожалуйста.

— До аэродрома потерпите уж, — бросил он ей, не оборачиваясь.

— Нет!

Он выругался, прижался к обочине и затормозил.

Лунд выбралась на каменистую почву и стала оглядываться. Вскоре к ней присоединился Странге.

— Что случилось? — спросил он.

— Далеко отсюда до той деревни, где попал в засаду Рабен?

Первой реакций Странге был смех:

— Нашла время шутить.

— Я хочу посмотреть ее.

— Мы же не туристы!

— Понимаю, — сказала она и обратилась к водителю: — Вы можете нас туда отвезти? Сколько времени туда ехать?

Солдат мотнул головой:

— У вас нет разрешения.

— Что значит нет разрешения? — вспылила Лунд. — Вы думаете, нас прислали сюда из Копенгагена, чтобы каждый водитель указывал нам, что делать? У нас есть ордера на арест и визы. Мы можем находиться…

— Вы не можете покидать зону нашего влияния, — ответил ей солдат. — И это не обсуждается.

Она сунула голову внутрь джипа.

— Министерство юстиции уполномочило нас действовать по нашему усмотрению. Вот… — Она вытащила спутниковый телефон. Брикс был прав: аппарат принимал сигнал даже здесь. — Раз вы не понимаете, мне придется звонить в Копенгаген. Придется отвлекать министра от дел и жаловаться ему на то, что какой-то сопляк в военной форме смеет мешать нам, когда…

— Лунд! — воскликнул Странге.

Взглядом она заставила его замолчать и стала нажимать на кнопки телефона.

— Как ваша фамилия? — спросила она и, не дожидаясь ответа, посмотрела на нашивку у него на куртке. — Сиглер. Понятно.

Солдат открыл бардачок и достал документы на поездку. Лунд не нажала кнопку вызова.

— Ну что, написано там, что в деревню везти нас нельзя? — спросила она.

Ответа не последовало.

— Написано или нет?

Водитель направил хмурый взгляд на окрестные холмы, привычно ища движущиеся объекты.

— В любом случае в «Бастион» мы должны прибыть вовремя, — буркнул он.

— Договорились, — сказала Лунд. — И свяжитесь с шефом местной полиции. Он был упомянут в заключении военного прокурора. С ним я тоже хочу поговорить.

Полиция предоставила Рабену адвоката — молодую женщину с унылым лицом. Тоскливое выражение словно говорило: как же мне не повезло, что из всех заключенных мне достался именно этот.

— Вам предъявят обвинения во взломе, угоне автомобиля, незаконном хранении оружия, удержании против воли, насилии и угрозах в расправе.

Она сидела за столом в комнате для допросов и листала дело Рабена.

— Это только начало. Что вы ответите на обвинения?

Его рука была по-прежнему на перевязи, но боль стихла настолько, что не мешала движениям.

— Признаете вину по всем пунктам? — спросила адвокат.

— Моя жена связывалась с вами?

Она покачала головой.

— А от тех полицейских, что полетели в Гильменд, были новости?

— Не стоит рассчитывать на чудо. Эта история о несуществующем офицере только навредит вам.

— Но это правда.

Она указала на бумаги, лежащие перед ней.

— Ваше положение и без того незавидное. Незачем ухудшать его подобными провокациями.

Он даже рассмеялся от удивления:

— Это я провокатор?

— Да. Вам грозит более жесткий приговор, чем в прошлый раз. Если суд решит, что ваша психика слишком неустойчива, речь может идти о бессрочном заключении под стражу. — Она дала ему время осознать услышанное. — Вы понимаете, о чем я говорю? Судья может сказать, что вас не следует выпускать на свободу.

— Вы не знаете, Луиза пыталась навестить меня?

— Не пыталась. — Адвокат сложила все бумаги обратно в портфель. — Вас хочет видеть кое-кто другой, полиция разрешила свидание. Выбора у них не было, разумеется. Он ждет вас…

Она поднялась, прошла к двери, побарабанила пальцами, чтобы охрана выпустила ее.

— Помогите мне, Рабен. Дайте хоть какую-нибудь зацепку, на чем я могла бы строить защиту.

Когда она ушла, в комнату почти сразу же вошел невысокий энергичный человек в синем мундире с орденскими ленточками на груди. У него были рыжие волосы, блестящие цепкие глаза и невыносимо фальшивая улыбка.

— Честь не отдавайте, — сказал Арильд, входя в комнату. — Вы ведь больше не служите в армии, я правильно понимаю?

Опираясь о подоконник, Рабен с тоской смотрел на серый свободный мир за окном.

— Забавно, знаете ли. Я столько слышал о вас, читал ваше дело. Да, потрясающе. Надеюсь, небольшая беседа со мной вас не затруднит. — Арильд протянул руку. — Генерал Арильд, штаб армии. С официальным визитом.

Рабен не шелохнулся.

— Что ж, — пробормотал Арильд, опуская руку. Он сел на стул, где только что сидел адвокат, устроился поудобнее. — Обижаться — ваше право. Я понимаю, вы считаете, будто мы бросили вас, и мне искренне жаль, если у вас сложилось такое впечатление.

— Неужели?

Арильд положил перед собой принесенные документы.

— Вы были хорошим солдатом: преданным, способным… — Заглянул в бумагу. — Неординарным. Если вы будете настаивать на своей нелепой версии, то навредите и себе, и армии. Уверен, вы этого не хотите.

Он придвинул к краю стола ручку и лист бумаги, на котором под текстом было оставлено место, словно для подписи.

— В ваших силах решить проблему. Сядьте, Рабен!

Рабен против своей воли сел — Арильд все же не зря получил звание генерала, командовать людьми он, несомненно, умел.

— Мы в состоянии помочь друг другу, — предложил он. — Бессмысленная вражда ни к чему хорошему…

— Если вы надеетесь, что я откажусь от своих показаний, можете не стараться.

Напускное добродушие Арильда сменилось холодностью. Генерал положил ладонь на предлагаемый Рабену документ.

— От имени армии я бы хотел предложить вам компенсацию. У нас есть возможность увеличить сумму страховых выплат по вашему контракту. По нашему усмотрению…

— Проваливайте!

Арильд на пару секунд возвел глаза к потолку, потом снова посмотрел на сидящего перед ним человека.

— Это не для вас, а для вашей жены и вашего сына. Если бы вас убили в бою, ей полагалась бы пенсия. Достаточно, чтобы обе стороны проявили немного доброй воли, и тогда условия вашей страховки можно будет изменить. — Он поднял бумаги, потряс ими. — Так, чтобы пенсия полагалась и в случае долговременной болезни. — С холодной усмешкой он подытожил свое предложение: — Вы можете сильно облегчить жизнь Луизы и Йонаса. Уверен, вы оцените мое предложение. — Арильд взмахнул ручкой с золотым пером. — Все, что я прошу взамен… — Он пожал плечами. — Да вы и сами знаете. Так что решайте. — Он опять взялся за бумаги, протянул их Рабену. — Все зависит только от вас. Луиза — привлекательная молодая женщина. Она с легкостью найдет другого мужа. Вероятно, офицера. Если у нее не будет никакой материальной поддержки… — Арильд обвел комнату взглядом. — Кто станет винить ее за это?

Луиза Рабен один раз позвонила в Управление полиции, чтобы справиться о состоянии своего мужа, и пять раз в военную прокуратуру, пытаясь добиться разрешения поговорить с отцом.

В девять тридцать она предприняла очередную попытку договориться с военной полицией: вышла из лазарета на улицу, накинув пальто и шарф, дозвонилась до дежурного, стала умолять его выслушать ее.

Наконец ее соединили с человеком, с которым она говорила этим утром уже дважды.

— Это опять вы? — жизнерадостно воскликнул он.

— Послушайте. Мой отец у вас со вчерашнего вечера. Я бы хотела увидеться с ним.

— Его допрашивают.

— Да что же это такое! Если бы он был уголовником, меня давно допустили бы к нему.

— Да-да, слышал: вы в этом разбираетесь, — со смехом заметил ее собеседник. — Поверю опытному человеку…

— Это мой отец. Он хороший офицер. Разве вы…

— Я не имею права обсуждать конкретные дела. И уж точно не по телефону. Когда ему разрешат принимать посетителей, мы вас известим. — Пауза. — Неужели я не сказал вам это в прошлый раз? Да нет же, точно говорил. А вы снова звоните и отрываете меня от дел.

Она чуть не взвыла от отчаяния. Но вспомнила мужа, который имел привычку впадать в ярость и тем только усложнял ситуацию.

— Простите, что накричала на вас, — сказала Луиза. — У нас очень тяжелый день. Сегодня прощание с солдатами.

Он промолчал, и она почему-то представила, как он гримасничает там, на другом конце провода.

— Могу я попросить вас о маленьком одолжении? — взмолилась Луиза. — Передайте ему сообщение от меня. Скажите, что…

— Никаких сообщений. И это я вам тоже говорил.

— Ну что ж, хорошо. Спасибо и на этом. Вы…

В трубке раздались короткие гудки. Она выругалась и вдруг услышала вой полицейской сирены. В ворота части, сверкая синими мигалками, въехала черная машина, за ней еще три. Замыкал процессию белый фургон, из которого сразу после остановки стали выпрыгивать люди в форме.

К человеку, вышедшему из первой машины, тут же подбежал Согард. Майор был в парадной форме, подтянут и безукоризнен, как всегда. Луиза узнала этого высокого немногословного полицейского, она уже встречалась с ним в управлении. Громким, отрывистым голосом он начал отдавать команды своим подчиненным, собравшимся вокруг них.

— Что здесь происходит, черт возьми? — кричал Согард. — Нас не предупреждали…

— Об обысках не предупреждают. — Полицейский вытащил удостоверение, махнул им перед лицом Согарда. — Леннарт Брикс, начальник отдела убийств. Помните меня?

— У нас сегодня церемония прощания.

— Мы постараемся не мешать, — сказал Брикс и извлек из кармана темно-синего пальто лист бумаги. — Вот ордер на обыск. У нас есть основания считать, что на территории вашей части укрывают важные улики.

— Если вы объясните, что именно вы ищете…

Брикс с откровенной насмешкой посмотрел на майора с высоты своего роста.

— Как я вижу, вы здесь теперь за главного, Согард. Какое быстрое продвижение.

Его замечание осталось без ответа.

— Если не хотите такого же быстрого понижения, не мешайте нам, — добавил Брикс. — Мне нужен человек с ключами от всех дверей. Никто не должен покидать расположение части вплоть до моих распоряжений.

Он сунул ордер в руку притихшему Согарду и пошел к своим людям, направив очередную группу обыскивать склады.

Луиза подошла ближе, с удивлением заметив, что Согард испуган. Никогда еще она не видела у него такого лица.

К майору подошел Саид Биляль. Он тоже был в парадной форме, на голове черный берет. Как всегда, без улыбки.

— Что случилось? — спросил он.

— Свяжитесь с генералом Арильдом, — приказал Согард.

Биляль наблюдал за полицейскими.

— Что им опять нужно?

— Выполняйте приказ! — заорал на него Согард. — Живо!

Она смотрела на его перекошенный от гнева рот.

— Займитесь тем, что вам велено, Биляль, — сказал Согард уже тише, не встречаясь с ней глазами.

На Слотсхольмене наступил штиль. Карина постоянно висела на телефоне, Бук в отчаянии ждал новостей из Афганистана.

— На Краббе давят его же сторонники, — доложила Карина после очередного телефонного разговора. — Членам партии не нравится вызванная его поступком шумиха.

Бук ходил по кабинету и чистил зубы щеткой, которую она отыскала для него. В коридоре уже сидели присланные администрацией грузчики, готовые начать переноску его вещей. Повсюду громоздились коробки.

— Я поговорю с ним. Краббе не меньше моего хочет докопаться до истины.

Она поморщилась.

— В чем дело? — тут же спросил Бук.

— Томас, так или иначе, но он наверняка хочет получить какую-то политическую выгоду для себя.

— Это не важно. — Он схватил стакан воды, прополоскал рот, сплюнул воду обратно в стакан. — Неужели полицейские и правда вернутся из Гильменда ни с чем?

— Плоуг должен знать больше об этом.

— Тогда где он, черт возьми? Почему он всегда исчезает в тот момент, когда нужен мне?

Она не слушала его негодующих воплей, разговаривая с нетерпеливым грузчиком, который вошел в кабинет и ждал указаний. Пришлось вручить ему две коробки с папками.

— Пресса поставила на вас крест. Трое депутатов парламента обвиняют вас в государственной измене.

— Что? — Лицо Бука вспыхнуло яростью, он провел пальцами по волосам. — В измене? Да в каком веке они живут, эти болваны?

В дверях появился Плоуг: в сером костюме и галстуке. Идеальный чиновник.

— Нам необходимы доказательства того, что премьер-министр не дал хода тому первому медицинскому заключению, — тут же заговорил Бук. — И где вас черти носили?

Плоуг встал перед ним, держа руки в карманах, — в его арсенале это было самое дерзкое проявление неповиновения. Потом молча сделал выразительный жест в сторону бороды Томаса, в которой белели остатки зубной пасты. Карина тут же достала салфетку и протянула Буку.

— Пока все доказательства, которые мы видели, — начал Плоуг, — указывают на то, что врача удовлетворило пересмотренное заключение. Ничто не указывает на убийство гражданских лиц. И ваши обвинения против премьер-министра…

Бук перестал слушать его со второй секунды, он думал о своем.

— Томас! — воззвал к нему Плоуг. — Давайте не будем биться головой о стену и обратимся к тому, где есть хотя бы маленькая надежда на победу. Нам следует сосредоточиться на Россинге. Мы знаем, что он замешан. Мы знаем, что он скрывал информацию.

— Россинг никогда бы не провернул ничего подобного в одиночку. Ему не хватило бы духу. Кстати, где он сейчас?

Карина с ближайшего компьютера уточнила правительственное расписание на день.

— На мемориальной церемонии в Рювангене. В память об убитых солдатах.

Бук сходил за своим пиджаком, прихватил и галстук. Потом, словно опомнившись, стянул вчерашнюю рубашку и надел чистую.

— Вызовите мне машину, — крикнул он из кабинета.

Цветы и четыре гроба, накрытые датскими флагами и поставленные в ряд перед черной каменной купелью. Звуки одинокой трубы в маленькой холодной церкви Рювангена. Флемминг Россинг зябко ежился, глядя на венки и полковые фуражки, лежащие на крышках гробов.

Церемония откладывалась. В казармах шел обыск, и весь личный состав вынужден был оставаться в расположении части до его окончания. Кроме Россинга и трубача, в церкви был только представитель похоронного бюро в черном костюме и белой рубашке. Родственников на время собрали в актовом зале части. Если обыск затянется, то придется проводить церемонию без участия солдат и офицеров.

Открылась дверь, и между рядами зашагал крупный, полный человек. Россинг обернулся, узнал его и тяжело вздохнул.

Бук сел на скамью за спиной у Россинга.

— Что, снова пришли развлекать меня своими выдумками? Что вы здесь делаете? Вас тоже пригласили?

— Я знаю, вы не доверяете мне, — заговорил Бук низким хриплым голосом. — Но у нас больше общего, чем вы думаете.

Россинг смотрел вперед, на красно-белые флаги.

— Искренне надеюсь, что это не так, — сказал он, не оборачиваясь. — Слышал, ваши полицейские возвращаются из Афганистана ни с чем. Какой сюрприз. Неудивительно, что вы находитесь в расстроенных чувствах.

— Не трудитесь разыгрывать из себя надутого осла, — прошипел Бук. — Вы считаете, что служили высоким целям.

— Да, служил.

Перед носом Россинга появилась пухлая рука.

— Думаете, они бы с вами согласились? — спросил Бук, показывая на гробы.

— Именно они заставляют меня делать то, что я делаю. Каждый гроб напоминает мне о том, что мы должны продолжать борьбу, чтобы ни одна смерть не оказалась напрасной.

— Все это политическое словоблудие, и вы знаете это. До войны вам никакого дела, как и Грю-Эриксену. Вас интересует только власть, деньги и голоса на выборах.

Россинг обернулся и смерил Бука презрительным взглядом. Тогда Бук поднялся, вышел из прохода и встал перед министром обороны.

— Россинг, я знаю, что вы действовали не по собственной воле. Вам отдали приказ, и вы его выполнили. Эти люди… — Его голос звучал громче, чем обычно, а бородатое лицо исказилось от гнева. — Они погибли из-за того, что произошло вследствие ваших поступков.

— Это неизвестно наверняка…

— Тогда докажете обратное! — заревел Бук. — Вы причастны к их гибели. Сделайте хоть что-нибудь. У Монберга, по крайней мере, оставалась совесть.

— И это убило его…

Бук в ярости протянул вперед руки:

— А кто убил этих людей?

К нему приблизился похоронный распорядитель:

— Я настоятельно прошу вас покинуть церковь. Ваше поведение неуместно.

— Неуместно… — Бук посмотрел на Россинга, затряс головой. — Вот хорошее слово.

— Вы должны уйти, или мне придется вызвать охрану! — решительно произнес человек в черном костюме.

— Он свалит всю вину на вас! — крикнул Бук, идя к выходу. — Поступит с вами так же, как с Монбергом. И со мной.

Россинг сидел с неподвижным мрачным лицом, словно изваяние.

— Мы нужны друг другу! — добавил Бук. — Если в вас осталась хоть капля самоуважения, вы знаете, где меня найти.

Обыск продолжался уже сорок минут. Брикс вместе с Мадсеном шли через казармы офицерского состава, следя за тем, как члены команды осматривают столы, шкафы и тумбочки.

Пока ничего найти не удалось.

— Попробуйте позвонить еще раз, — велел Брикс Мадсену.

— Все время звоним, — ответил Мадсен. — Может, аккумулятор разряжен.

— В подвале уже смотрели?

Сделав круг, они оказались в просторном холле.

— Да, места тут у них хватает, — заметил Мадсен, с восхищением оглядывая изящные своды потолка и винтовую лестницу. — Тут работы на пару дней, не меньше.

— Обыскать каждый угол. Не важно, сколько времени понадобится. Здесь что-то есть. Должно быть…

Он обернулся. По лестнице спускался человек в синей форме. С трудом сдерживая ярость, генерал Арильд с кем-то тихо говорил по мобильному телефону.

— Подождите! — властно сказал Арильд.

— Я знаю, что вы хотите сказать, — первым заговорил Брикс. — Не утруждайте себя. Мы ведем официальное полицейское расследование и будем находиться здесь столько, сколько потребуется. Смиритесь с этим.

Светлые глаза Арильда были непроницаемы. Он протянул телефон:

— Это вас.

Брикс выхватил телефон из его руки, зная уже, кого услышит на другом конце линии.

— Брикс, что ты себе позволяешь? — зазвучал в динамике пронзительный голос Рут Хедебю.

— Обсудим это в более удобное время.

— Собирай свои вещи и убирайся оттуда немедленно! Это приказ. Как ты посмел…

Вошел Согард и встал рядом с генералом. Они стояли бок о бок — суровые солдаты со спокойными уверенными лицами.

— Я беру всю ответственность на себя, — сказал Брикс в трубку. — После обыска я с тобой свяжусь.

— Нет, Брикс, у тебя нет полномочий на обыск. Я говорила с военным комиссаром. Вы не имеете права там находиться. Сейчас же возвращайтесь.

Он отнял телефон от уха, еще успев услышать, как она окликает его по имени:

— Леннарт?..

Арильд забрал у него аппарат.

— У вас есть пять минут на сборы, — сказал он.

С ледяной улыбкой генерал кивком попрощался с полицейскими, развернулся и ушел в сопровождении Согарда, почтительно следующего в шаге от него.

Брикс стоял в холодном холле, не в силах собраться с мыслями. Ему доводилось отстранять подчиненных от службы, и всегда это было непросто. Из ступора Брикса вывел звонок его мобильника.

— Да?

— В подвале кое-что обнаружено. Ждем вас здесь.

Спустившись двумя этажами ниже, Брикс оказался среди труб центрального отопления, низко висящих ламп, пыли и зябкой сырости. Они с Мадсеном надели резиновые перчатки и подошли к группе оперативников, сгрудившихся в конце коридора. Там находилась комната для хранения личных вещей. Все дверцы деревянных шкафчиков были открыты. Женщина-криминалист светила фонариком внутрь одного, пока ее коллега снимал со средней полки телефон с мигающим зеленым индикатором.

— Это тот самый номер, — сказал криминалист. — С этой сим-карты была активирована бомба, убившая Грюнера.

На нижней полке лежала длинная плоская металлическая коробка, запертая на маленький навесной замок.

Брикс указал на нее:

— Открывайте.

Женщина с помощью ручного болтореза сняла замок. Брикс вышел вперед, поднял крышку коробки. Кто-то из-за плеча подсвечивал ему фонарем.

Он осторожно вынул цепочку с висящими на ней обрезанными армейскими жетонами. Один из них был измазан засохшей кровью.

Брикс выпрямился, закрыл дверцу шкафчика. Посмотрел на табличку с именем. Согард.

Набрал номер Хедебю.

— Выслушай меня сначала, — сказал он, едва она начала возмущаться.

Деревней это можно было назвать с большой натяжкой, просто горстка жалких лачуг за низкой полуразрушенной стеной. Бомбы и снаряды не пощадили даже те несколько домов, что были выстроены из глины и кирпича.

Перед проломом в стене, на месте которого когда-то были ворота, мальчик лет десяти пас маленькое стадо коз. При виде подъезжающего «лендровера» он тут же исчез.

Лунд и Странге вышли из машины. Водитель прихватил свою винтовку и присоединился к ним. Селение располагалось в длинной узкой долине, окруженной голыми холмами. У одного из домов стоял сгоревший пикап. Судя по черным рваным дырам в кузове, он подорвался на мине.

Чуть дальше они увидели белый фургон с синим маячком на крыше. Прислонившись к его борту, стоял полноватый мужчина в полицейской форме и курил сигарету. В кузове сидели двое афганцев, в длинных халатах и с тюрбанами на головах, каждый с автоматом на плече.

— Салам-алейкум, — поздоровался водитель «лендровера», подойдя к ним.

Полицейский бросил сигарету на землю, затоптал ее и, заглянув в глаза каждому из датчан, обменялся со всеми рукопожатием, с Лунд в последнюю очередь.

Он не сказал ни слова, просто подхватил свое оружие из кузова фургона и повел их вглубь деревни. Двое его спутников замыкали небольшую процессию.

У Странге были с собой материалы дела, однако казенный текст с трудом сопоставлялся с тем, что они увидели в реальности. Фасад полуснесенного строения, к которому подвел их начальник местной полиции, почернел от взрыва бомбы. Окна были выбиты, и внутренние помещения насквозь продувались порывами ветра. Мебели в комнатах практически не осталось, лишь несколько поломанных стульев да крошечный стол в общей комнате.

Странге пошел по лестнице на второй этаж.

— Как удалось установить, отряд Рабена с семьей забаррикадировался здесь.

Три комнаты, из которых две по размеру скорее походили на кладовки. И тут вся обстановка сводилась к обломкам мебели и грязной кастрюле. На полу самой большой комнаты — разбитое стекло и стреляные гильзы. Лунд подняла одну из них. Странге присмотрелся:

— Калибр пять пятьдесят шесть. Такие пули использовали датские солдаты в своих штурмовых винтовках. Это точно здесь.

Она прошла в соседнюю клетушку. Пинком ноги раскрыла старинный чемодан, попыталась найти хоть что-нибудь на пыльных полках, в сломанных ящиках. Дом выглядел так, будто тут пронесся безжалостный ураган.

Спустившись снова на первый этаж, она встала перед большим очагом, закопченным и сырым. Рядом стоял колченогий кухонный стол.

— Бойцы Рабена спали вот здесь, по очереди, — сказал Странге, поглядывая в привезенные бумаги.

Тощий матрас в углу. Она подняла его, рассмотрела. Следов крови не было.

Затем они вернулись в прихожую, к сорванной с петель входной двери.

— Здесь убили семью? — спросила Лунд.

— Если верить Рабену, то да, — подтвердил Странге. — Он говорил, что тела сложили в одну комнату.

Он вынул фонарик, открыл еще одну хлипкую дверь, за которой открылось еще одно пустое помещение.

— Значит, наружу они не высовывались?

Странге качнул головой:

— Они не могли. Это было невозможно, если вокруг засели талибы.

— Но здесь никаких следов! Только несколько гильз. Ни крови, ни упаковок от армейских пайков. Кажется, что… — У нее было ощущение, что вокруг все фальшиво. — Кажется, что здесь вообще никто не жил. — Она отодвинула потрепанную, засаленную занавеску и посмотрела на бесцветный пейзаж за окном. — И никто здесь не погиб.

Водитель начинал беспокоиться.

— Мы можем ехать? — спросил он.

— У нас полно времени, — сказала Лунд. — Я хочу поговорить с полицейским. Вы переведете?

Они вернулись все вместе в самую большую комнату в доме. Полицейский был там — сидел на стуле, а двое его спутников стояли над ним, как охрана. Все они курили. Лицо человека в синей форме выражало скуку и недовольство.

— Кто здесь жил? — спросила Лунд и дождалась, пока присматривающий за ними солдат переведет сначала вопрос, а потом ответ.

— Семья из пяти человек. Ходили слухи, что глава семейства приторговывал наркотиками и поддерживал Талибан деньгами, — услышала она в конце концов.

— Он считает, что семью убили датские солдаты?

Начальник полиции зевнул, поднялся, отряхнул пыль с фуражки, поднял с пола винтовку. Сказал что-то медленно.

— Нет, — перевел водитель. — Он говорит, что здесь не было никаких следов того семейства.

Лунд впилась взглядом в афганца.

— То есть они просто исчезли?

— Так бывает, — сказал водитель и посоветовал от себя: — Не перегните палку с вопросами.

На полу что-то валялось, похожее на большую деревянную лопату с длинной ручкой. Лунд подняла странный предмет.

— Что это?

Полицейский сказал что-то.

— Это для хлеба, — перевел водитель. — Семья держала пекарню.

— Помимо торговли наркотиками для поддержки талибов? — уточнила Лунд.

— И так бывает.

— Где печь?

Последовала долгая тирада на пушту.

— Он говорит, что все было разрушено.

— В таком случае пусть покажет мне место, где была печь.

— Лунд, — прошептал Странге.

— Что?

— Мы здесь непрошеные гости. Нужно возвращаться.

За домом виднелся задний дворик, а в нем — несколько низеньких строений.

— Я еще не закончила, — сказала она.

Бук сидел за своим столом и смотрел, как из кабинета выносят коробку за коробкой. Плоуг стоял рядом и тоскливым голосом выговаривал ему за сцену в церкви Рювангена.

— Томас… — говорил Плоуг. Теперь они обращались друг к другу только по имени. — На что вы вообще рассчитывали, когда шли к Россингу?

— Россинг не дурак, — сказал Бук. — Он знает, что Грю-Эриксен запросто может взяться и за него. Я дал ему шанс. Он им не воспользовался. А еще я позвонил частным адвокатам, чтобы посоветоваться насчет нашей ситуации. Я бы хотел, чтобы ты пообщался с ними…

— У нас есть куда более важные дела! — вскричал Плоуг.

— Например?

— Расследование Лунд в Афганистане.

— А что мы можем сейчас сделать? — ответил Бук, разводя руками. — Она там, а мы здесь…

— Она без разрешения покинула зону, контролируемую датскими войсками.

— Ну так организуйте ей такое разрешение.

— Вы, очевидно, не представляете, как работает система. Действия в Афганистане — операция НАТО. Существуют правила, которым должны следовать все страны. Мы нарушили их. Армейское начальство рвет и мечет. Британцы недовольны…

— Они постоянно чем-нибудь недовольны.

Дверь распахнулась, и появилась Карина в джинсах и красной блузке.

— Пришел министр обороны, — сказала она с удивлением в голосе. — Он хочет поговорить с вами с глазу на глаз. Мне пригласить…

Бук хлопнул в ладони, порывисто вскочил с кресла. Но Россинг опередил его, входя в кабинет без дальнейших церемоний. Они подождали, пока Карина и Плоуг оставят их вдвоем.

— Надеюсь, вы пришли не из-за того, что в Гильменде возникли какие-то бюрократические проволочки! Мне сейчас не до этого, — сказал Бук вместо приветствия.

— Нет, — ответил Россинг, скривив рот в усмешке. — Я уже не пытаюсь предсказать, каков будет ваш следующий шаг.

— Тогда чем могу быть полезен?

Россинг сел у окна. В его внешности что-то переменилось — больше он не выглядел победителем, не так гордо нес голову с орлиным профилем.

— Я всегда был предан Грю-Эриксену, — произнес он.

— С чем вас и поздравляю.

Россинг смотрел на Бука тяжелым взглядом из-под полуопущенных век.

— Иногда это означало, что мне приходилось идти на компромисс с собственными убеждениями. Тут ничего не поделаешь, это политика.

— А я бы сказал, что это просто компромисс.

— Всего неделю в кресле министра, и вы уже читаете мне нотации?

Бук заметил, что это было сказано скорее с горечью, чем с возмущением, и удивился.

— Все это не так просто, — продолжал Россинг. — Когда мы услышали о возможной расправе над мирными жителями… — Он посмотрел в окно. — Столько всего происходило. В то время нам требовалось больше денег, больше солдат. — Казалось, что с каждой минутой на него все сильнее давит некая внутренняя усталость. — Одно решение всегда будет влиять на другое. Это как принцип домино: упадет один элемент — обрушится весь ряд. Мы с премьер-министром договорились отсрочить расследование того, откуда взялась лишняя рука. Я и представить не мог, к чему это приведет.

Россинг повернулся и посмотрел Буку в глаза.

— Если бы я знал… Бедняга Монберг. И все эти убийства…

Бук сел рядом с ним на стул, напряженно ожидая продолжения.

— Наверное, мне следовало прислушаться к тревожным сигналам, — проговорил Россинг. — Я не испытываю гордости…

— О каких сигналах вы говорите?

— Врачи, которые осматривали тела и нашли руку, обратили внимание на некоторые несоответствия. Мы долго колебались, но потом военная разведка доложила, что ни один из убитых не был гражданским лицом.

— Россинг, вы же не человек с улицы, вы министр обороны! Кто, как не вы, мог бы получить достоверные сведения…

Несмотря на всю серьезность разговора, Россинг запрокинул голову и рассмеялся от всего сердца.

— О боже. Какой вы все-таки ребенок. Неужели вы думаете, что мне известно все? Неужели вы думаете, будто мне докладывают о каждой мелочи? Или будто я хочу или могу вникать во все детали? Это же война. Это правительство…

— Что за несоответствия?

Россинг снова отвернулся к окну, словно не хотел, чтобы кто-то видел его лицо в этот трудный момент. Он сунул руку во внутренний карман пальто и достал свернутые трубкой бумаги.

— На руке была татуировка, сделанная хной, — сказал он, передавая бумаги Буку.

На верхнем листе была фотография оторванной руки, на ладони отчетливо виднелась коричневая круглая татуировка.

— Мы проконсультировались с экспертами, — продолжал Россинг. — Они сказали, что такая форма татуировки типична для хазарейцев.[7] Эта народность проживает в основном в Афганистане. Они ненавидят Талибан и боятся его по ряду причин. И вот еще… — Он указал на бледную полоску металла на одном из пальцев кисти. — Это золотое кольцо. Талибы не носят золото. Вывод: это женская кисть и не может принадлежать террористу-смертнику.

В голове Томаса Бука образовалась звенящая пустота. Потом он наконец задал главный вопрос:

— Премьер-министр знал об этом?

Флемминг Россинг закрыл глаза.

— Официально нет.

— Но ему сообщили?

Короткий смех.

— Вы разве сами еще не поняли? Герт знает то, что ему никогда не говорили. Ему оказывают услуги, о которых он никогда не просил. Вот почему он премьер-министр. Человек, облеченный высшей властью. Тот, кому подчиняемся мы все.

Он встал.

— Почему вы решили рассказать мне об этом? — спросил Бук.

— Вы же этого от меня и добивались.

— Да, но почему? Почему теперь?

— Бедный мой Бук, — произнес Россинг, тряхнув головой. — Разве вы не чувствуете, что все кончено? — Он кивнул на бумаги. — Это вам, поступайте с ними, как сочтете нужным.

После ухода Россинга Бук еще минут пять обдумывал услышанное. Затем он попросил грузчиков ненадолго прерваться, позвал Плоуга и Карину и усадил их за стол.

— Что случилось? — насторожился Плоуг.

— Мы изменяем стратегию, — сказал Бук, кладя перед ними полученные от Россинга бумаги.

— Россинг вышел от вас с таким мрачным видом, что ничего хорошего ждать не приходится, — проворчал чиновник. — Вы хотите сказать, что вы с ним объединяетесь против Грю-Эриксена?

— Прочитайте, что он мне принес, — потребовал Бук.

Они оба рассмотрели снимок кисти с татуировкой и прочитали приложенный к нему отчет экспертов.

— Вы думаете, Россингу можно доверять? — спросила Карина. — Он вас столько раз обманывал, подставлял. Вряд ли ему известно, что такое угрызения совести.

— Совесть тут вообще ни при чем, — ответил Бук. — Просто он напуган. И использует меня, чтобы ослабить Грю-Эриксена. Ну ладно, сейчас мне первым делом надо поговорить с Краббе. Узнайте, что там нового у Лунд. Запросите еще раз службу безопасности, полицию…

Плоуг заерзал на сиденье.

— Что? — спросил Бук.

— Эрика Кёнига отстранили от должности. По распоряжению премьер-министра.

— Пока я еще министр юстиции! Только я могу уволить Кёнига!

— А Грю-Эриксен — премьер-министр. Дело сделано, Кёниг вышел из игры. — Плоуг озадаченно наморщил нос. — Я спрашивал у него, в чем причина, но он не сказал. О том, кто его заменит, станет известно только завтра. Ох, не нравится мне все это…

Допрашивать Согарда Брикс поручил Мадсену. Майор был без мундира, в форменной рубашке, берет лежал рядом на столе. Испуганным он больше не выглядел.

— Это смешно, — возмущался Согард. — Я уже сто раз вам сказал: шкафчик мой, но я не пользовался им несколько месяцев. Табличка с именем ничего не значит.

— Ничего не значит?

— Вот именно.

— А телефон? — Мадсен стоял у окна и смотрел на сидящего майора сверху вниз. — В шкафу был обнаружен телефон, с помощью которого убили Грюнера.

Согард пожал плечами:

— Ну так что? Телефон не мой.

Бриксу наскучило это препирательство. Он раскрыл отчет, только что принесенный криминалистами. В нем были фотографии обрезанных жетонов, найденных в шкафчике Согарда.

— Взгляните на эти снимки и попробуйте сказать, что они тоже ничего не значат, — сказал Брикс. — Наши эксперты проверили каждый обрезок.

Согард взглянул на фотографии и тут же отвел глаза.

— Они в точности совпадают с теми, что были найдены рядом с жертвами, — продолжал Брикс, раскладывая на столе пять фотографий: окровавленные кусочки металла на цепочке. — Вам придется начать отвечать на наши вопросы, Согард, вы по шею увязли в этом деле.

— Каким образом? — спросил Согард, едва повернув голову. — Я никогда раньше не видел этих жетонов и не знаю, как они там оказались.

Брикс положил на стол пластиковый пакет и спросил:

— Что это?

Согард ослабил узел галстука, взял пакет, посмотрел на содержимое и отбросил обратно.

— Ключ. Первый раз вижу.

— Я предъявляю вам обвинение во всех пяти убийствах.

— И совершаете большую ошибку.

— Вы утверждали, что не встречались с Анной Драгсхольм. Это ложь. Вы были в курсе того, что она добивается пересмотра дела.

— Господи, как мне все это надоело…

— Вам будут предъявлены обвинения, — повторил Брикс, — а пока вас поместят в одиночную камеру до завершения следствия. Мы позволим вам увидеться с представителями командования, только когда сочтем это возможным.

Он стал собирать материалы в аккуратную стопку.

— Уведите его, — велел он Мадсену.

— Подождите. — Согард немного сбавил тон. — Ну да, встречался я с этой адвокатшей. Она позвонила мне в Рюванген и настояла на встрече. Отвязаться от этой горластой дуры было невозможно, поэтому я согласился. Я сказал ей, что считаю историю Рабена полной чушью. Она мне не поверила, тогда я послал ее ко всем чертям. — Он взял со стола берет. — Это все.

— Вы солгали нам, — напомнил Мадсен.

— Я не хотел, чтобы меня связывали с этими убийствами. Зачем мне вообще убивать своих?

Брикс перебирал фотографии и внимательно слушал.

— И даже если бы это был я, — с горячностью продолжал Согард, — неужели я настолько туп, что оставил бы этот телефон в шкафчике с моим именем, да еще включенный?

— Пусть решает суд, — сказал Брикс.

— Нет! — Страх снова проступил наружу. — Вы ошибаетесь. Нам было плевать на эту Драгсхольм, мы знали, что Рабен все выдумал!

— Кто это мы? — переспросил Брикс. — Вы и Ярнвиг?

— Нет. Полковник иногда сует нос не в свои дела, себе же во вред. Я не собирался рассказывать ему обо всех деталях.

— Тогда кто?

— Саид Биляль. Он был моим заместителем, когда Ярнвиг уехал в Кабул. Именно он проверял все радиопереговоры, когда расследовали инцидент в Гильменде. — Согард побарабанил пальцами по столу. — Он может подтвердить мои слова.

Брикс вынул из кармана ручку, написал несколько слов.

— Как отреагировал Биляль на заявления Драгсхольм?

— Пришел в ярость. Может показаться, что это дело касалось его лично, ведь Биляль мусульманин. Но в первую очередь он датчанин и ненавидит этих фанатиков даже больше, чем другие. Он отличный солдат, и в штабе о нем хорошего мнения, особенно Арильд. Это ведь Биляль заметил, что Ярнвиг встречался на балу с Рабеном, и сообщил об этом генералу — Согард криво усмехнулся. — В наше время смуглое лицо хорошо подходит для рекламных плакатов армии.

— У Биляля есть доступ к тем шкафчикам в подвале?

— Не смешите меня. Он не способен самостоятельно мыслить.

— Я спрашиваю: есть ли у него доступ?

Согард, задумавшись, почесал голову:

— С неделю назад он говорил что-то насчет этого подвала. Будто потолки там ненадежные и могут обрушиться в любой момент. И что нам не следует больше использовать это помещение.

— Никто не упомянул об этом, когда мы спускались туда для обыска, — сказал Мадсен.

Согард нервно сжимал в руках берет.

— Я никого не убивал, — сказал он. — Если вы хотите повесить это на меня, вы напрасно теряете время.

Адвокат нашла Рабена, когда его вели через управление на выход, чтобы везти обратно в больницу. По ее виду было понятно, что она уже переговорила с Арильдом.

— Итак, — сказала она, — все решено? Вы заберете свои показания об офицере и убитых мирных жителях?

С ними было трое дюжих полицейских. Один из них подтолкнул Рабена в спину, сочтя, видимо, что тот двигается недостаточно быстро. Рабен, с рукой на перевязи, прихрамывающий, от неожиданности споткнулся. Адвокат возмущенно прикрикнула на охранника:

— Вчера в этого человека стреляли ваши люди! Не смейте его толкать!

— Ничего, не рассыплется, — ответил коп. — Сейчас отвезем его в больницу, а потом в тюрьму, как только доктора скажут, что он здоров.

Они проходили через основное помещение, одна стена которого была увешана фотографиями: окровавленные трупы, оружие, армейские жетоны. Рабен задержал взгляд на снимках, потом обернулся на охранников. Эти сонные амбалы наверняка считали, что все дело в силе.

У стены столпилось несколько оперативников. Адвокат, как уже понял Рабен, была из тех, кто никогда не упускал ни одной возможности. Она попросила его подождать и подошла к полицейским.

Рабен взглянул на своих охранников и улыбнулся.

— Не везет мне, парни, — сказал он, поглаживая перевязанную руку. — Второй раз за два года напоролся на пулю.

— Разговорчики, — буркнул толкавший его коп.

Рабен только хмыкнул. Вернулась адвокат, вид у нее был довольный.

— Завтрашнее слушание отменили. — Она обвела взглядом трех человек вокруг него. — Я буду просить, чтобы в больнице его палату охраняли. До тех пор, пока мы не окажемся в суде…

— Почему задержка? — спросил Рабен.

— Полиция считает, что они нашли преступника. Задержан майор Согард, ему вот-вот будут предъявлены обвинения. Среди его вещей найдены улики…

— Что за чушь! — оторопел Рабен. — Согард? Вы это серьезно?

Она разозлилась:

— Вам трудно угодить, Рабен. Разве не вы постоянно твердили, что здесь замешаны военные?

— Но не Согард же! Он не мог быть Перком. Он не мог…

Здоровяк-охранник перебил его лениво:

— Ну, пойдем, что ли? — И толкнул Рабена к выходу.

Путь через управление к выходу был долгим. Наконец, пройдя бесконечные коридоры, они вышли к разделенной на марши лестнице, которая вела в вестибюль.

— Я сейчас не смогу поехать с вами в больницу, — сказала адвокат, глядя на копов. — Но в мое отсутствие полиция не имеет права допрашивать его. Это понятно?

Ей никто не ответил. Хромота Рабена стала заметнее, особенно когда он спускался по лестнице.

— Может, Согард что и скрывает, но он не убийца, — вновь заговорил Рабен.

— Хватит уже! Шагай молча, — гаркнул на него охранник. — Надоел.

— Он же ранен! — вспылила адвокат. — Что вы себе позволяете?

— Ранен… Да он кусок дерьма, который водит нас за нос…

— Согард тут ни при чем!

— Да неужели! — Охранник сложил руки на груди, остановился посреди пролета. — В его личном шкафчике мы нашли обрезки жетонов. Как ты это объяснишь, умник? Шевелись!

Он снова ткнул Рабена в спину, несильно, но тот бы наверняка упал, если бы второй конвоир не поддержал его под руку.

Наконец они одолели этот пролет, оставался всего один.

— Мои жена и сын живут в казарме, — не выдержал Рабен. — Я должен думать о них…

— Достал ты меня уже…

Рабен сорвался на крик, второй полицейский велел ему замолчать и тоже ударил его в спину. Адвокат снова возмутилась, и вдруг они увидели, как человек в синей тюремной робе покачнулся, неловко взмахнул здоровой рукой и в следующую секунду кубарем покатился по ступеням вниз.

— Черт, — выругался охранник, когда добрался до лежащего без движения Рабена и попытался нащупать у него пульс. — Теперь ему действительно нужно в больницу.

Наступила ночь. Последний отряд, сформированный для отправки в Гильменд, покинул расположение части, и теперь там было тихо и пустынно. Почти весь вечер Луиза Рабен безуспешно пыталась добиться встречи с отцом. Потом исчез и Согард. Казармы Рювангена внезапно оказались без управления.

Она шла через пустые кабинеты, ища, с кем бы поговорить, на кого излить свою тревогу. Наконец на оружейном складе она увидела Саида Биляля, который чистил винтовку.

Он не улыбнулся, когда она приблизилась. Даже головы не поднял, не отрывая глаз от винтовки.

— Биляль, — сказала она, — что тут вообще происходит? Мне никто не говорит, когда выпустят отца.

Он будто не слышал ее и продолжал разбирать затвор.

— А что здесь делает полиция? — не отступалась Луиза.

— Не знаю, — наконец проговорил Биляль, пожимая плечами. — Уже все ушли. И забрали с собой Согарда.

Она присела на корточки рядом с ним, пытаясь заглянуть в его замкнутое хмурое лицо.

— Мой отец узнал, что кто-то скрыл радиограммы, полученные во время выезда Йенса в ту деревню. Поэтому военный прокурор ничего о них не узнал.

Биляль отсоединил магазин, стал проверять его в свете тусклой лампы.

— Кто мог это сделать? — спросила она. — Это наверняка кто-то из наших солдат.

Он поднялся, по-прежнему глядя в сторону.

— Неужели вам все равно, Биляль? Разве вы не понимаете, как это важно? Ведь получается, что Йенс говорил правду. А его пытаются обвинить…

— Это война! — вдруг сказал он с неожиданной силой, и она даже вздрогнула — такой яростью полыхнули его темные глаза. — Вы там не были. Вы не знаете, что это такое.

— Не говорите так, — тихо проговорила Луиза Рабен. — Я видела, что делает война. Моего мужа подставили…

— Не было никаких радиосигналов, и никто ничего не скрывает. Рабен просто бандит, и самое ужасное то, что по его вине погибли люди. — Он метнул на нее свирепый взгляд. — А сам остался жив.

Она не сдавалась:

— Но ведь мой отец думает иначе, вы же знаете. Он нашел доказательства. Может, это тот человек, который подложил в шкафчик Согарда те вещи…

Биляль выругался. Первый раз на ее памяти. Потом встал и двинулся к ящикам со снаряжением у стены.

— Раз вещи нашли в шкафу Согарда, значит он их туда и положил, — сказал лейтенант. — Кто же еще? А он идиот. Я всем говорил, что потолки там ненадежные и что лучше в подвал не ходить.

— Биляль, кто занимался радиосигналами два года назад?

В его руках теперь была другая винтовка. Он держал ее так же, как все остальные мужчины в части, — как будто оружие было продолжением его самого.

— Вы медсестра. Вот и занимайтесь тем, за что вам платят.

— Я жена Рабена! И дочь полковника! Двое самых дорогих мне людей за решеткой из-за ваших грязных…

— Все есть в компьютере! — выкрикнул он. — Это просто список сигналов, только и всего!

Она не собиралась уходить ни с чем.

— Допустим, кто-то узнал, как можно удалить записи из этого списка. Мне кажется, что Согард вполне мог знать это, он же был оставлен за главного. А кто еще?

Он вынул магазин из второй винтовки, осмотрел его, провел пальцем по металлу, с щелчком вставил на место.

— Я отказываюсь говорить на эту тему, — сказал Биляль. — Это внутреннее дело армии, вас оно не касается.

— Позвоните этому мерзавцу Арильду! Узнайте, кто донес на отца после кадетского бала.

Он уставился на нее:

— Что?

— Господи, что непонятного? Как только мой отец начал вникать в это дело, его тут же арестовали. Почему? Да потому, что он мог докопаться до правды. Если узнать, кто…

Он оставил оружие и повернулся к ней, его смуглое лицо было непроницаемо.

— Позвоните, — требовала она. — И полиции тоже скажите. Они должны знать. — Она решительно тряхнула волосами. — Если вы не хотите, я сама…

Биляль медленно достал из кармана мобильный телефон. Она наблюдала, как он водит пальцами по клавишам, не нажимая на них.

— Я жду… — сказала она.

Он обвел взглядом пустой склад, убрал телефон обратно. Потом протянул руку, схватил ее за горло и сжал пальцы.

Водитель с тревогой следил за тем, как Лунд с грохотом переворачивает шаткую мебель в бывшей пекарне, которая на самом деле была всего лишь пристройкой во дворе. С каждой минутой он нервничал все сильнее.

— Я говорил с базой, — сказал он. — Мы должны немедленно ехать обратно.

Лунд исцарапала руки, насажала себе заноз, но так ничего и не нашла. Ничего.

Прислонившись к дверному косяку, Странге молча ждал.

— Я хочу увидеть печь, — сказала Лунд. — Где она?

Афганский полицейский повел ее в дом. Он нашел еще один очаг, черный от копоти и заваленный обгоревшими дровами.

Лунд осмотрела ее.

— Это не печь, — сказала она и повторила громко, глядя в глаза полицейскому: — Печь!

— Так понятнее, — хмыкнул Странге.

В его кармане запиликал телефон, и он вышел на улицу, чтобы ответить на звонок.

Афганец вскинул в отчаянии руки. Сказал что-то непонятное ей, однако интонации были вполне красноречивы.

Лунд направилась в другую комнату. Там у дальней стены была навалена груда досок, фанеры, обломков мебели. Она стала разбирать этот завал, пока один из местных полицейских светил ей сзади фонариком.

В щель между досками она увидела, что у самой стены сложены горкой камни и кирпичи, как будто под ними что-то спрятано.

— Так, — сказала она, оборачиваясь к стоявшим за ее спиной афганцу и водителю. — Нужно убрать весь этот хлам и посмотреть, что лежит у стены.

Шеф полиции что-то горячо заговорил на своем языке, водитель неохотно отвечал ему. Наконец афганец в сердцах покрутил пальцем у виска.

— Он думает, что вы сумасшедшая, — перевел солдат. — В общем-то, я с ним согласен.

— Здесь произошло убийство! — закричала она. — Погибла целая семья!

— Мы не знаем этого, Лунд, — сказал Странге, входя в дом.

— Знаем! — воскликнула она.

Ее палец нацелился в лицо начальнику местной полиции, и тому это очень не понравилось.

— Расскажите мне все, что вам известно! Здесь жила целая семья! Мать, отец, трое детей.

Солдат снова стал переводить. Полицейский со скучающим видом слушал.

— Я должна узнать, что с ними стало! — орала Лунд.

К ее удивлению, пухлый бородатый афганец засмеялся, потом что-то сказал водителю.

— Здесь, к вашему сведению, семьи умирают каждый день, — перевел тот. — С каких это пор вы стали так беспокоиться по этому поводу?

Афганец с вызовом посмотрел на нее и зажег сигарету.

Лунд, обозленная, ничего не понимающая, мотнула головой.

— Да что он этим хочет сказать, черт его побери? Эй, вы!

Она шагнула вперед, потянула полицейского за руку. Это была неудачная идея, он тут же схватился за оружие. Но ей уже было все равно.

— Стойте, как вас там! Когда людей убивают — это не пустяк! Даже здесь, даже во время войны. Да что с вами такое? Нежели вам все равно? — Лунд метнула яростный взгляд на солдата. — Переводите же!

Он что-то заговорил, но она сомневалась в том, что перевод был дословным.

— Расскажите мне, что случилось, — сказала Лунд и притронулась к его груди. — Или эта форма нужна вам только для рисовки? Что стало с трупами? Вы здесь представляете закон, вы должны были что-то услышать, что-то заметить.

Он стоял неподвижно и молча смотрел на нее неприятным, тяжелым взглядом.

— Кто-то похоронил их? Кремировал? Перевез куда-то еще?

Наконец афганец что-то пробурчал, но солдат переводить не стал.

— Вам все равно? — разъяренно орала Лунд. — Вам плевать! Понятно, почему они мертвы…

И тут он бросился на нее с кулаками, опрокинул на пол, навалился толстым животом. Однако Лунд не испугалась, а еще сильнее разозлилась.

Первым к ним подлетел Странге, всунул между ними руку, оттолкнул от нее афганца. Он сказал что-то полицейскому на пушту, затем обратился к ней на датском:

— Спокойней, Лунд. Это их страна, их порядки.

— Странге, мы приехали сюда! Если эту семью убили датчане, то мы несем ответственность…

— Мы здесь все проверили. Печи здесь нет, трупов тоже. Вообще ничего.

— Но ведь это случилось…

Странге протянул ей телефон:

— Это тебя. Брикс. Он говорит, что они, кажется, нашли убийцу.

Лунд взяла телефон, вышла наружу, оставив Странге и водителя успокаивать взбешенного афганца.

— Немедленно садитесь на самолет и возвращайтесь, — сказал ей Брикс. — Министр обороны рвет и мечет, все военные против нас.

— Какие новости?

— Похоже, это Саид Биляль.

Лунд слушала его и смотрела на заброшенный двор, на полуразвалившийся дом. Думала о семье, которая погибла здесь. Теперь она это точно знала, их предсмертные крики звучали в ее голове.

— Биляль знал, что Драгсхольм возобновляет это дело, — продолжал Брикс. — Мы нашли в казармах вторые половинки жетонов. Он пытался подставить Согарда.

— В казармах? Зачем Билялю что-нибудь прятать там? Да и потом… Он не Перк.

— Биляль исчез. Возможно, с ним Луиза Рабен. Хватит разговоров, живо на самолет и сюда.

Связь прервалась. Лунд вспомнила лицо молодого лейтенанта. Он показался ей таким… послушным. Исполнитель, но никак не лидер.

Водитель окликнул ее:

— Мы уезжаем! Теперь уже точно…

Бук потребовал экстренного заседания кабинета министров. Он ожидал отказа, но ему быстро назначили время. Когда он явился, Герт Грю-Эриксен сидел во главе стола в комнате для совещаний, слева от него устроился министр внутренних дел Кан. Бук занял место напротив. Затем пришел Россинг и сел рядом с ним. Премьер-министр не сводил с министра обороны тяжелого взгляда.

— Нам надо многое обсудить, — без приглашения начал Бук.

Он облачился в свой лучший костюм, надел чистую рубашку, повязал темный галстук. Его волосы были причесаны, борода подстрижена. Все эти героические усилия он совершил по настоянию Карины.

— Как вам, вероятно, известно, поездка в Афганистан пока не принесла значительных результатов. Но это ничего не меняет. Обнаруженные мною факты доказывают: наша партия, а значит, и правительство запятнали себя, и это настоящий скандал…

— Мы это уже слышали, — перебил его Кан. — И ради этого вы нас позвали? Чтобы сообщить, что полиция ничего не нашла?

— Пока не нашла. Но если вы позволите, я продолжу…

— Своими речами вы оскорбляете премьер-министра, вы сомневаетесь в его честности! — не давал ему говорить Кан. — Я не собираюсь больше выслушивать ваши бессмысленные тирады.

— Вы правы, Кан, — с улыбкой ответил Бук, он обещал себе быть хладнокровным. — Мы собрались здесь, чтобы изучить факты…

Грю-Эриксен покачал головой и сказал:

— Нет, Томас, у нас появился более серьезный повод для встречи. Прошу всех быть предельно внимательными. Мне трудно об этом говорить, но я только что получил информацию…

Он подвинул папку из коричневой кожи Кану, и тот с готовностью, словно только этого и ждал, начал раздавать присутствующим копии одного и того же документа.

— …из которой следует, что министр обороны сознательно вводил правительство в заблуждение, — продолжил Грю-Эриксен.

Флемминг Россинг сидел с таким видом, будто заранее догадывался о каждом слове премьер-министра.

— Он утаил некое экспертное заключение.

На столе перед каждым лежал лист с фотографией оторванной руки с коричневой татуировкой. Россинг посмотрел на снимок, потом встретился взглядом с Буком.

— Из этого заключения следует, что рука, найденная в Афганистане и перевезенная впоследствии в Данию, не принадлежит талибу-смертнику. Эта информация была скрыта, чтобы избежать вопросов об убийстве мирного населения.

— Это неправда, — не выдержал Россинг.

— Хотел бы я в это поверить, — заметил Грю-Эриксен. Он помолчал, глядя на Россинга через стол. — Но не могу. Вы уволены с поста министра обороны, непосредственно с этой минуты. Ваши действия будут расследованы службой безопасности на предмет наличия в них состава уголовного преступления…

— Скажите же, Россинг! — воскликнул Бук. — Скажите Кану. Это же премьер-министр приказал вам скрыть эти документы. — Его палец был направлен через стол. — Этот кровавый скандальный след ведет прямо к нему…

— Что касается министра юстиции, — невозмутимо говорил Грю-Эриксен, — то его положение столь же серьезно.

— Ох, да что же это такое, — прорычал Бук.

Премьер-министр скорбно покачал седой головой, и в его хорошо поставленном голосе опытного политика было больше печали, чем гнева.

— Томас, вы могли бы применить ваши таланты на благо нашей страны. Но вместо этого вы использовали высокий пост, чтобы выдвигать против меня беспочвенные подозрения и порочить мое имя.

Бук пытался поймать взгляд Кана за стеклами модных очков.

— Послушайте меня, — внушал он. — Это сам премьер-министр приказал Россингу скрыть заключение врачей. У него были на это свои причины…

— В своей клеветнической кампании против меня, — продолжал Грю-Эриксен как ни в чем не бывало, — министр юстиции проявил преступную небрежность в обращении с конфиденциальной информацией. Он передавал секретные документы людям, которые не были уполномочены их видеть. Налицо серьезное нарушение закона о неразглашении государственной тайны, и новый глава службы безопасности будет расследовать его наряду с действиями Россинга…

— Ха! Значит, вы прогнали Кёнига, чтобы посадить своего человека на его место. Теперь все понятно. Неужели даже Кёниг отказался плясать под вашу дудку? И к чему мы пришли, Герт? Назад в Средневековье? Осталось только вывести меня на площадь и обезглавить.

По сигналу премьер-министра сидевший в уголке клерк поднялся и открыл дверь. Там стояли полицейские в форме и несколько человек в гражданской одежде. Россинг поднялся и застегнул пиджак, полностью готовый к происходящему. Бук продолжал выкрикивать угрозы в адрес невысокого, собранного человека напротив.

— Вам это с рук не сойдет! — кричал он, когда его грубо ухватили за руки.

— Вы оба покинете здание немедленно и будете препровождены в полицию. Вам запрещено что-либо брать с собой.

Двое полицейских повисли по бокам крупной фигуры Бука. Он с воплями стал высвобождаться из их рук.

— Уйдите с достоинством, Томас! — выкрикнул Грю-Эриксен, впервые за все время повысив голос.

Бук мощным рывком сбросил с себя полицейских, да так, что они отлетели в разные стороны, и решительно направился к двери.

— Я сам могу идти, — проревел он, но они тут же подбежали снова и вытолкали его в коридор, прямо в толпу журналистов.

Он мог бы догадаться, что их предупредят. Собрались все: телевидение, радио, газеты.

Россинг молча шел вперед, высоко подняв голову. Потный, растрепанный Бук, тяжело дыша, следовал за ним. Им в лицо совали микрофоны, выкрикивали один и тот же идиотский вопрос:

— Вы виновны? Бук! Россинг! Вы виновны?

Мария увидит это в новостях. И как назло, их последний разговор был натянутым. Томас Бук собрался с силами, освободился от хватки копов, снова повисших у него на локтях, и произнес одно-единственное слово, глядя в ближайший объектив камеры:

— Нет.

К тому времени, когда «лендровер» снова оказался на дороге, Лунд чувствовала себя как выжатый лимон, в голове роился клубок вопросов. Бронежилет и каска до смерти надоели ей, но Странге был начеку и пресекал ее попытки незаметно ослабить застежки.

В небе висела яркая луна. В ее свете местность преобразилась, и пейзаж с далекими снежными вершинами стал почти красивым.

— Почему так случилось? — спросила она.

Он не ответил.

— Почему? Если бы не было жертв среди населения, Драгсхольм не стала бы поднимать старое дело. Так зачем было убивать тех людей?

— Господи, Сара. Невозможно узнать все. Завтра мы будем в Копенгагене и тогда спросим Брикса. — Он вздохнул. — Напрасно ты накричала на афганца. Они этого не любят.

— Да с него как с гуся вода.

— Может, у него свои проблемы, о которых ты не догадываешься. Это же Гильменд, а не Вестербро.

— Зачем Билялю забирать с собой Луизу Рабен? Ты же не думаешь, что они как-то связаны?

Странге засмеялся:

— На эту птичку посматривал Согард. Ты разве не заметила?

— Нет, — проговорила она. — Мне вообще кажется, что с тех пор, как ты вытащил меня из Гедсера, я стала плохо видеть.

— Не огорчайся, — великодушно улыбнулся он. — Сейчас главная задача — доставить тебя домой. И тогда… — Он протянул руку вперед, к залитому лунным светом горизонту. — Заместитель комиссара полиции Лунд раскроет все загадки. Плохие парни получат по заслугам. И мир снова будет спасен…

— Тоже мне, юморист, — фыркнула она со смехом.

Он улыбнулся:

— Нет. Я серьезно. Ты видишь то, чего не видят другие. То, что скрыто. Ты знаешь, что у человека в голове, когда он и сам в этом не уверен. Знаешь, из чего он сделан, чем живет, что его ранит. И, кроме того, ты самая упрямая, самая противная, самая невыносимая…

Это произошло само собой. Она потянулась к нему, сжала его руку. Посмотрела ему в глаза. Потом снова выпрямилась на своем сиденье.

— В том доме что-то не так, — сказала она. — Говорю тебе…

— Вот черт! — закричал солдат и вдавил тормоз в пол с такой силой, что их швырнуло вперед, в узкое пространство за передними креслами. — Похоже, мы попали.

Лунд вытянула шею и посмотрела вперед. Узкую пыльную дорогу между двумя скалами перегородил белый пикап. К армейскому джипу шагали пятеро мужчин в длинных национальных одеждах, с автоматами наперевес.

Один из них рывком распахнул дверцу «лендровера», еще двое держали сидящих внутри датчан под прицелом. Луч фонарика обшарил внутренности салона. Звучали непонятные ей слова, судя по интонации — приказы.

— Они хотят вас двоих. — Водитель поднял руки кверху, он был до смерти напуган. — Лучше делать так, как они говорят.

Минут пятнадцать их везли по такой ухабистой дороге, что Лунд боялась, как бы машина не опрокинулась. Потом впереди показались огни. Это у дороги стоял еще один пикап с включенными фарами.

Постепенно глаза Лунд привыкли к темноте. Она поняла, что их привезли обратно в селение, к тому же полуразрушенному дому.

— Идите внутрь, — приказал один из афганцев. Он держал в руках древний масляный фонарь и спички.

В неверном свете лампады Лунд увидела, что на единственном уцелевшем стуле сидит толстый начальник местной полиции и лучится улыбкой.

— Что? — спросил он по-английски с сильным акцентом. — Получился сюрприз, сердитая женщина?

Лунд хранила молчание.

— Тут много сюрпризов. — Он ухмыльнулся, потом сказал что-то на родном языке своим соотечественникам, и все загоготали. — Есть сюрпризы нехорошие.

Он встал, подошел к ней вплотную, так что она почувствовала его сладковатое дыхание.

— Я не хотел, чтобы ты уезжала с пустыми руками. Поэтому я сделаю тебе маленький подарок. Иди! Иди!

Один из его спутников подтолкнул ее в спину, и они все вместе прошли через дом во внутренний двор. Странге пошел вслед за всеми.

Там было еще двое местных, они разбирали тот завал из хлама, в глубине которого Лунд чуть ранее заподозрила тайник. Они уже вынимали кирпичи и камни, закрывавшие какую-то нишу в стене. Два масляных фонаря на полу изливали желтоватый свет. Вскоре стало понятно, что это не ниша, а почерневший от сажи очаг.

Шеф полиции шагнул вперед, и другие мужчины без слов расступились перед ним. Он нагнулся, опустил руки в глубину, а потом обернулся к Лунд, держа что-то в руках.

Лунд стало холодно, страшно и очень одиноко в этом безмерно далеком от дома месте, когда он вручил ей с медлительной церемонностью свою находку. Это был череп ребенка. Обугленный в пламени огня. С рваным отверстием от пули в височной косточке.

— Теперь ты довольна? — спросил коп на едва понятном английском.

Лунд взяла одну из ламп, подошла к печи, заглянула внутрь.

Там была груда костей — ребра, берцовые кости. И что-то металлическое, припорошенное пеплом и пылью.

Она не потянулась за предметом рукой, а вытащила его с помощью карандаша — старые привычки живучи. Это был армейский идентификационный жетон. Под черной сажей проглядывало выбитое имя: «Пер К. Мёллер». И номер: 369045–9611.

Полицейский сунул ей в руку плетеную сумку, немного потертую, но с красивым узором на боку.

— Бери домой что захочешь, — сказал он. — Теперь это твое.

От Управления полиции до больницы они ехали минут десять. Рабен сидел на заднем сиденье. Он едва мог приоткрыть глаза, то и дело стонал, его дыхание было слабым и неровным. С ним остались только копы. Они сильно нервничали.

Когда машина, сверкая синими огнями, въехала на парковку, полицейские тут же выскочили, помчались в приемный покой звать на помощь. Они требовали врачей, носилки, лекарства. Что угодно, лишь бы спасти его — и себя.

Он дождался, пока они не скрылись из вида, затем выкарабкался из машины через дверцу, невидимую со стороны больницы, и, сильно прихрамывая, быстро заковылял в сырую ночь, стараясь держаться все время в тени.

Из-за деревьев он услышал их крики, на миг оглянулся. Увидел сестер с каталкой, врачей в зеленых костюмах, озадаченных копов, проклинающих его и собственную глупость.

Он не стал ждать, что будет дальше. У него были срочные дела.

11

Среда, 23 ноября

11:04

Рейс из Стамбула доставил их прямо в оживленный аэропорт Каструп. Вокруг снова был привычный мир. Странге схватил газету, как только они ступили на датскую землю. Все заголовки кричали о правительственном кризисе. Министр обороны Россинг был уволен за сокрытие убийства мирных граждан в Афганистане. Бука арестовали по обвинению в нарушении закона о неразглашении государственной тайны.

Лунд только глянула на передовицы, но ничего не сказала. На ее правом плече висела потертая плетеная сумка с коллекцией обгорелых костей, детским черепом и солдатским жетоном.

Весь путь до зала прибытия Странге говорил по телефону. Ее это устраивало как нельзя лучше.

— Биляль взял армейский «лендровер», — сообщил он, закончив переговоры с управлением. — Сейчас его ищут, объявлен розыск. Пограничные посты тоже предупреждены.

— Он думает, что в нем больше датского, чем в нас. Биляль не станет уезжать из страны. Что с Луизой?

Странге в задумчивости свел брови. Он не выглядел усталым. И в нем не было ни тени огорчения или удивления тем, что им удалось найти.

— Похоже, он похитил ее из части. Да, Рабен опять сбежал.

— О господи…

Она же чувствовала себя ужасно после долгого, трудного путешествия. Голова гудела от разных мыслей.

Странге только пожал плечами.

— Рабен скрылся, когда наши парни перевозили его в больницу, — сказал он. — Но теперь это не так опасно. Он слаб и в таком состоянии не будет нам помехой…

— Он прошел курс обучения в спецназе и способен на многое. Он считает себя бессмертным.

Говоря это, она невольно посмотрела на Странге.

— Я так никогда не думал, — простодушно сказал он. — Видно, мы с ним из разного теста. Тем не менее он ходит с дырой в плече, и это сделал я. Скоро мы его найдем.

Они вышли в зал прибытия. Сумка с каждым шагом становилась все тяжелее.

— В личном шкафчике Согарда нашли ключ, — продолжал делиться новостями Странге. — Он от мастерской, которую Биляль снял в районе Вестербро, там он и спланировал все пять убийств. В ней нашли станок для штамповки поддельных жетонов. И многое другое…

— Где Брикс?

— Мне-то откуда знать?

В его ответе слышался вызов, что было очень необычно для него.

— Мне нужно в туалет, — сказала Лунд.

На самом деле ей хотелось побыть одной. Но когда она пошла по направлению к туалетам, Странге последовал за ней.

— Сара? — позвал он ее. — Что с тобой? Ты за весь полет не сказала мне и трех слов.

Она остановилась, посмотрела на него, не зная, что ответить.

— Я устала… Долгая дорога…

— Дело только в этом?

Неожиданно рядом прозвучал такой знакомый, такой неуместный здесь голос:

— Привет, моя дорогая!

У Лунд чуть земля не ушла из-под ног: к ним шагали, взявшись за руки и лучась счастливыми улыбками, ее мать и Бьорн.

— Как мило, что ты приехала нас встретить! — воскликнула Вибеке и поцеловала ее в щеку.

От ее матери пахло духами. Лунд подозревала, что от нее самой пахло совсем иначе.

— Куда вы ездили? — спросила она, пытаясь перестроиться.

— В Прагу! Я же говорила тебе.

— Живем на полную катушку! — добавил Бьорн и изобразил правой рукой, как он опрокидывает в рот стаканчик.

Вибеке обняла дочь, прижала к себе, зашептала на ухо:

— Как твои дела, Сара? В гостинице мне приснился такой страшный сон. Как будто ты лежишь где-то далеко, совсем одна и не дышишь. Я пыталась оживить тебя, но ничего не помогало.

— Мама…

— Я плакала! И Марк плакал! Я видела все это так ярко, как в жизни.

Странге сказал, что пойдет за машиной.

— Я рада, что ты больше не занимаешься этой ужасной работой, — говорила Вибеке, не отпуская ее от себя. — Оставь это дело мужчинам. Мы с Бьорном решили навестить тебя в Гедсере. Там наверняка много интересных мест в округе.

Лунд сказала Странге, что она поедет вместе с матерью и Бьорном на такси. Он все не уходил.

— Ты уверена?

Она пожала плечами:

— А в чем проблема? Ты поезжай на своей машине.

— О! — восторженно вскрикнула Вибеке. — Какая миленькая сумочка! Откуда она у тебя?

Она уже щупала ткань, пыталась заглянуть внутрь.

— Да ничего особенного… не помню… — забормотала Лунд, пряча сумку за спину. — Честно, не помню. Поехали?

Лунд устроила их обоих сзади, а сама, сидя рядом с водителем, набрала номер Брикса и постаралась говорить как можно тише. Брикс явно торопился, но голос у него был довольным.

— Почему твой друг уехал без тебя? — спросила Вибеке, просовывая голову между передними креслами.

Лунд пальцем показала на телефон, прижатый к уху.

— Мне он нравится, — заявила мать. — Он кажется таким славным.

Лунд отвернулась к окну, чтобы закончить разговор с Бриксом.

— Мы нашли останки двух взрослых и троих детей.

— Это точно? Никаких ошибок?

Плетеная сумка с узором стояла на полу такси между ее кроссовками.

— Точно. Трупы сожгли в печи, а потом завалили печь мусором.

— Отличная работа. — На Брикса находка произвела впечатление.

— В черепе ребенка пробитое пулей отверстие. Выглядит как казнь, а не случайная смерть.

— Вы нашли что-нибудь на Биляля?

— Нет. Зато мы нашли жетон Мёллера. Рабен говорил правду. Мы получили от армии список людей из спецназа, действовавших в той зоне два года назад?

— Это больше не имеет значения. — В его тоне снова зазвучало привычное нетерпение. — Я же сказал вам: теперь мы ищем Биляля. А все убийства в Гильменде будут расследовать военные.

Ее мать на заднем сиденье напряженно прислушивалась, держась обеими руками за спинку кресла Лунд. Не было никакой возможности скрыть от нее разговор.

— Нельзя так все оставлять. Биляль не мог изображать Перка, он ведь был на базе, занимался радиопереговорами. Возможно, он как-то участвовал в сокрытии фактов, но ту семью он не убивал.

— Военные…

— Там тоже было что-то похожее на ритуальное убийство — как и здесь!

— Биляль…

— Биляль не убийца. Это кто-то другой. — Она помолчала, собираясь с духом, прежде чем сказать то, что должна была сказать. — Нам нужно еще раз подумать насчет Странге. Там, в Гильменде, он вел себя так… — Да, вот что не давало ей уснуть в самолете, бесполезно скрывать это от себя и от других. — Так уверенно. Как будто там его дом.

Теперь Брикс уже злился:

— Арильд однозначно заверил нас, что Странге не мог быть в Афганистане, когда это случилось.

— Вы думаете, ему можно доверять?

Долгое молчание на линии.

— Я собираюсь забыть вашу последнюю фразу.

Он назвал ей адрес в Вестербро и велел как можно скорее приехать туда.

— Брикс! Брикс!

Но он уже дал отбой. Такси сворачивало на улицу, где жила Вибеке.

— Нужно показать водителю, где остановиться, — сказал Бьорн, беззаботно развалясь на заднем сиденье.

Вибеке была бледна и больше не улыбалась.

— Мама, — проговорила Лунд и приложила руку к ее щеке. — Тебе просто приснился дурной сон. Все в порядке. Это моя работа. Это то, что я делаю.

— Я не знаю, что ты делаешь, Сара. И не хочу знать.

Она быстро приняла душ, переоделась и уже через несколько минут примчалась на такси к дому, стоящему рядом с Новым театром недалеко от Вестерброгаде. У входа ее ждал Брикс.

— Биляль оставил ключ в шкафчике Согарда вместе с мобильником, — сказал он, ведя ее через убогий вестибюль в небольшую мастерскую. — И еще половинки пяти армейских жетонов.

Полупустая комната с белыми кафельными стенами, повсюду желтые метки криминалистов. В высокие окна лился бледный холодный свет.

— Это здание предназначено для людей, начинающих частное дело, — сказал Мадсен, топая по комнате в голубых бахилах. — Остальные мастерские пока никто не арендовал, так что ему никто не мешал.

На столе стоял включенный ноутбук, с экрана на них смотрело искаженное ужасом окровавленное лицо Анны Драгсхольм.

— Может, дождемся Странге? — спросил Брикс.

— Давайте начинать без него.

Она не выпускала из рук плетеную сумку, привезенную с собой.

— Мы нашли видеокамеру, которой он пользовался, — сказал Мадсен, указывая на длинный верстак под окном. — И еще остатки взрывчатки, и компьютер. На жестком диске записаны личные дела солдат Рювангена.

— Все полностью сходится с уликами, найденными на местах преступления, — добавил Брикс.

На полках книги о Талибане и исламистском экстремизме, о терроризме и силах особого назначения.

— Ножи. — Мадсен поднял полиэтиленовый пакет с двумя лезвиями внутри.

Все улики были аккуратно выложены в ряд.

— Биляль — мусульманин, — продолжал Брикс. — Но все говорят, что исламистов он ненавидит.

Лунд взглянула на изогнутые острые лезвия с пятнами засохшей крови.

— Почему… — начала она.

— Потому что для него бойцы Рабена были изменниками, — не дослушав вопроса, ответил Брикс. — Биляль считает себя преданным гражданином Дании. Рассказы Рабена о том, что офицер расстрелял мирных афганцев, по его мнению, могли повредить репутации армии.

Стоя на месте, она оборачивалась вокруг себя, медленно впитывая каждую деталь, каждую мелочь. Пять криминалистов в белых костюмах занимались своей обычной работой.

— И все это он совершил один? Самостоятельно?

Брикс указал на стену, где висели распечатки с сайта Кодмани.

— Он придумал Мусульманскую лигу. Он представлялся Единоверцем. В почтовой программе сохранилась его переписка. Он хотел подставить Кодмани. — Брикс смотрел на нее с высоты своего роста. — И подставил бы, если бы не вы.

Это неожиданное признание ее заслуг не доставило ей удовольствия.

К той же стене, где висели распечатки с сайта, были прикреплены фотографии — старые, черно-белые, но некоторые из них были ей знакомы. Лунд видела их в Музее Сопротивления, когда они искали Сконинга. На них были запечатлены казни предателей во время войны: их преследовали, выслеживали, а потом на брусчатых мостовых долго лежали их окровавленные тела.

— Похоже, историю он изучил хорошо, — сказал Брикс, заметив, как внимательно она рассматривает фотографии. — Вот почему он отвел Драгсхольм в Минделунден.

Лунд терпеть не могла ложную логику.

— В Минделундене не убивали предателей! Там казнили героев. И это серьезная нестыковка.

Он недовольно поджал губы:

— Драгсхольм была его первой жертвой. Она хотела добиться пересмотра дела. Встретились они несколько месяцев назад.

Еще снимки: три столба в парке Минделунден на стрельбище; труп где-то в Южной Африке, сожженный с шиной на шее; молодой человек и девушка с невыразительными лицами неподвижно стоят, пока нацистский офицер накидывает на них петлю под деревянной виселицей. Затем портреты из армейских личных дел: один за другим бойцы отряда Рабена. И сделанный, очевидно, тайком снимок Драгсхольм, шагающей по городской улице.

— Вскоре после их встречи Биляль снял эту мастерскую.

— Вы знаете это наверняка? — спросила Лунд. — Вы можете доказать его присутствие здесь? У вас есть отпечатки пальцев? Анализ ДНК? Документы?

— Дайте нам время, бога ради, — устало вздохнул он. — Этот человек сбежал из Рювангена. Взял в заложники дочь Ярнвига. У нас достаточно свидетельств…

Ей становилось дурно от долгого разглядывания фотоснимков. Тут работал целеустремленный, одержимый, очень умный человек. Она просто не была уверена, кто этот человек.

— Его здесь кто-нибудь видел?

— Здание пустует. Кто его мог видеть?

Она подошла и встала перед начальником отдела убийств.

— То есть единственное доказательство того, что помещение арендовал Биляль, — это ключ из шкафа Согарда?

— Лунд! — Она умела быстро приводить его в раздражение. — Сначала он добивается отстранения полковника, потому что тот начал копаться в старых радиосигналах. Затем захватывает Луизу Рабен и уезжает неизвестно куда. Разве все это похоже на действия невинного человека?

— Он напуган. А Ярнвигу удалось разобраться с теми радиосигналами?

Он сложил руки на груди:

— То есть вы хотите сказать, что Биляль здесь ни при чем? И никто этого не понимает, кроме вас, естественно?

— Он связан с убийствами, — признала она. — И он мог бы помочь нам найти того офицера. Но это не делает его убийцей. Зачем Билялю прятать ключ и телефон в казарме? И кто подсказал вам проводить обыск именно там?

— Вы были в Афганистане…

— Драгсхольм говорила, что ей удалось найти офицера. Того, кто выдавал себя за Перка. Вот с чего все началось. Биляль же был на базе, когда Рабен отправился в селение, он следил за радиосигналами. Он не мог быть тем офицером. — Лунд обвела рукой мрачную выставку на стене. — Это ничего не доказывает. Рабен говорил правду с самого начала. Нужно было прислушаться к нему. Он обвинил Странге…

— Мы проверили и перепроверили Странге! — взорвался Брикс. — Он был демобилизован задолго до инцидента. Его не было в тот момент в Афганистане. Он тоже не мог быть тем офицером. Да что с вами такое?

Она подняла сумку и вывалила ее содержимое на стол: и маленький почерневший череп с пулевым отверстием, и кисть руки, и остальные сухие, законченные кости.

— Вот что со мной такое.

Криминалисты, заметила она, неловко потупились, хотя перед этим они с интересом следили за их спором, и искоса поглядывали на дверь. Лунд обреченно закрыла глаза, уже зная, кто там стоит.

Ульрик Странге. Свежая одежда, волосы вымыты, подбородок и щеки гладко выбриты, взгляд внимательный и невинный. Опять готов к работе.

Она же чувствовала себя усталой, грязной, несмотря на душ, и немного виноватой.

Брикс ничего не говорил. Странге тоже не сказал ни слова, молча повернулся и ушел.

Был яркий холодный день, не сильно отличавшийся от вчерашнего в Афганистане. В конце концов, солнце-то везде одно и то же. Странге стоял, прислонившись к своему черному «форду». Она стянула голубые бахилы и перчатки, подошла к нему, тоже оперлась о капот.

Странге наблюдал за ней. Выражение его лица трудно было понять. Сожаление? Неприязнь? Злость? Он казался абсолютно невозмутимым, надежно пряча внутри себя любое чувство, каким сильным оно ни было бы.

— Что с тобой? — спросил он негромко. — Почему ты так себя ведешь?

Она откашлялась, пожала плечами:

— Мало спала. Смена часового пояса. Не знаю.

Он проследил за тем, как один из полицейских понес в здание какое-то оборудование, поднырнув под натянутую заградительную ленту.

— Ты ведешь себя так, словно весь мир виновен, пока ты не докажешь обратное. Лично ты. — Он поймал ее взгляд. — Любой другой не считается.

А вот это довольно верное наблюдение, подумала Лунд. Или неплохая догадка.

— Иногда, — продолжал Странге, — мне кажется, что я тебе даже в чем-то нравлюсь.

— Да, нравишься!

— Тогда у тебя чертовски необычный способ выражать симпатию.

— Верно.

Она ждала, что он скажет дальше, но он молчал.

— Ну хорошо, — сказала Лунд и потерла замерзшие руки. — Теперь, когда мы все прояснили…

— Лунд! — закричал Странге так громко, что один из копов, охранявших здание, обернулся к ним.

— Прости меня. Так пойдет?

— Простить тебя? Это все, что ты можешь сказать?

Лунд нахмурилась:

— Чего ты еще хочешь? Я извинилась. Я была не права. Моя голова сейчас занята другим.

Молчание.

— Теперь все? — спросила она.

По-прежнему ничего.

— Ну чего еще тебе надо? Чтобы я пошла к Бриксу и спросила, когда отходит следующий автобус до Гедсера?

— Дождешься от тебя, как же, — сказал он с коротким смешком, который она не сумела расшифровать. — Что теперь будем делать?

— Разве непонятно? Нужно найти Биляля.

Говоря со Странге, Лунд оглядывала окрестности, пытаясь вообразить проходящего по улице солдата. Возможно, не в форме.

— И еще расспросить Согарда подробнее о радиосообщениях.

Она пересекла улицу, чтобы рассмотреть постеры в иммигрантской книжной лавке напротив.

— Биляль, похоже, действительно ненавидит экстремистов, — сказал Странге, следуя за ней. — Он выложил свое видео в самом конце Рамадана.

— Это важно? — спросила она без интереса.

— Не знаю. Может, он сам экстремист, только с положительным знаком.

Лунд указала на стены. Там висели плакаты, на датском и арабском рекламирующие какого-то подстрекателя-проповедника.

— Если это был Биляль, то ему не пришлось далеко ходить за вдохновением.

В витрине лавки были выставлены старые книги. Взгляд Лунд упал на заголовок одной из них: «Мусульманская лига».

— Эй! — окликнул их Брикс. Он выходил из здания в сопровождении Мадсена и других. — Биляль взял в части военный джип. Его видели на выезде из города, он движется на восток. Поехали!

Она не могла оторваться от книги за пыльным стеклом.

— Лунд! — крикнул шеф. — К вам это тоже относится. Вы едете?

— Еду, — сказала она и пошла за Странге к машине.

Военная прокуратура выпустила Торстена Ярнвига на свободу в полдень. Он сразу поехал в Рюванген. Там было полно полиции, но теперь уже никто не жаловался.

— У вас есть предположения, где сейчас может быть ваша дочь? — спросил Ярнвига молодой оперативник.

Для беседы они прошли в кабинет полковника. Там уже начал хозяйничать Согард — переставил кое-что, принес свой компьютер.

— Нет. Она пыталась разузнать что-нибудь, потому что верила Рабену, всегда верила. Может, и мне следовало…

Фотография Луизы, как и прежде, стояла на его столе. По-видимому, Согард планировал оставить ее.

Ярнвиг был в обычной солдатской форме, без знаков отличия. Может, они больше никогда не понадобятся ему, но в этот момент Ярнвиг не считал это существенной потерей.

— Нам нужно осмотреть все места, где Биляль хранил свои вещи.

— К черту все это! — выкрикнул Ярнвиг. — Пропала моя дочь. Что вы делаете, чтобы найти ее?

Полицейский пропустил его вопрос мимо ушей.

— Вы думаете, что Биляль знал больше, чем мы предполагали?

— Спросите в штабе! — гаркнул Ярнвиг. — Спросите генерала Арильда. Биляль был его любимчиком.

Оперативник нахмурился:

— Ваши крики нам не помогут. У вас есть предположения, куда он мог направиться?

Ярнвиг вперил в него яростный взгляд:

— Вас что, специально учат задавать тупые вопросы? Если бы у меня были предположения, я бы не торчал здесь с вами, а проверял бы их.

В дверь еле слышно постучали. На пороге стоял Йонас в зимней куртке и шарфе. Выглядел он потерянным.

— Я могу идти? — спросил Ярнвиг оперативника.

— Вы знали, что Биляль ненавидит исламистов?

Ярнвиг закатил глаза:

— А по-вашему, он их любить должен? Биляль трижды ездил в Гильменд сражаться с талибами. Он не понаслышке осведомлен о том, что делают эти люди. Как еще он может к ним относиться?

— Я спрашивал не об этом.

— Ну, думаю… — Вопрос-то был правильным, хотя Ярнвиг и не хотел признавать этого. — Я думаю, он всегда вел себя как идеальный солдат. Старательный, преданный, исполнительный. — Пауза. — Иногда даже слишком. Он никогда не поднялся бы выше лейтенанта. Он не умеет мыслить самостоятельно.

В кабинет заглянул другой полицейский, который обыскивал квартиру Биляля.

— Вот, посмотрите. Я вскрыл его тумбочку. Нашел кое-что интересное.

Вырезки из газет. Все, что касалось пяти убийств, с фотографиями, аккуратно приклеенными на картон. Десятки статей.

— Идеальный солдат! — повторил оперативник слова Ярнвига и расхохотался. — Ладно, пока все. Не забудьте связаться с нами, если что-нибудь узнаете о Биляле. Или о Рабене. Этот фокусник тоже должен ответить за свои выходки.

Когда они ушли, Йонас промаршировал через кабинет к деду, размахивая руками, как маленький солдат.

— Ты уже оделся, — сказал Ярнвиг, нагибаясь и застегивая верхние пуговицы на куртке мальчика. — Ходил играть на улицу? Один?

Йонас, как часто бывало в последнее время, не ответил, только смотрел на дедушку большими немигающими глазами.

— Сейчас за тобой придут Йоаким с родителями, и вы пойдете все вместе в кино. Здорово, правда?

— Где мама?

Ярнвиг улыбнулся. Улыбка всегда кажется необходимой, когда лжешь ребенку.

— Думаю, когда ты вернешься из кино, она уже будет дома.

Еще одна фальшивая ухмылка, и вдруг Ярнвиг осознал, что зря старается: улыбки на внука не действовали.

— Папа тоже так сказал, — тихо выговорил Йонас.

Мальчик потянулся к Ярнвигу, зашептал ему в ухо, все время оглядываясь, не идет ли кто-нибудь:

— Это секрет, дедушка. Он ждет тебя у забора за казармами. Там, где вышка. — Два огромных блестящих глаза заглядывали в самую душу. — Ты ведь никому не расскажешь?

Ярнвиг обнял мальчика.

— Я никому не расскажу, Йонас. Обещаю тебе.

Он ждал в кустах неподалеку от пожарного выхода и сторожевой вышки, редко используемой в последние годы. Ярнвиг отомкнул замок на воротах, сделал несколько шагов, и тут же перед ним как из-под земли вырос Рабен.

— Полиция делает что-нибудь? Они знают, где она?

— Ничего они не знают.

Рабен был в потрепанной синей куртке, которую, скорее всего, вытащил из мусорного контейнера. Одну руку он неловко прижимал к себе.

— Ты не должен был убегать, Йенс. Ты болен.

— В больнице от меня не было бы никакого толку. Куда он мог поехать?

— Мы проверили все военные базы в округе. — Пауза. — Обычно у тебя бывают неплохие идеи. Что ты думаешь?

Рабен покачал головой. Ярнвиг положил руку ему на плечо.

— Когда ты рядом, погибают люди. Я не хочу, чтобы это случилось с Луизой. Держись от нас подальше.

— Теперь мы на равных. Мы должны помогать друг другу.

— Все это случилось из-за тебя! — закричал Ярнвиг и добавил уже спокойнее: — Луиза хотела тебе помочь, задавала вопросы, совала нос туда, куда не следовало…

— Я с самого начала говорил вам правду. Почему вы не верили мне?

Ярнвиг на секунду закрыл глаза.

— Потому что не хотел. Ну вот, теперь ты доволен? Мы можем наконец забыть об этом и подумать о Луизе?

Рабена удовлетворили его слова.

— Биляль иногда ездил прогуляться на один старый военный объект возле Хиллерёда. Можно начать оттуда…

— Ты должен остаться здесь.

— Вы хотите, чтобы я положился на вас и этих идиотов из полиции?

Ярнвиг сдался, пошел обратно к своему «мерседесу» защитного цвета. Когда раздался звонок, он так торопился ответить, что чуть не выронил телефон.

— Алло? Алло?

Тихий голос с едва уловимым акцентом, далекий и отстраненный:

— Мы должны вместе бороться с врагом.

Ярнвиг попытался понять, откуда он звонит. Шума машин не слышно, только птичье чириканье. Должно быть, где-то за городом.

— Я вам не враг, — говорил Саид Биляль своим ровным, монотонным голосом. — И никогда не был…

— Где ты? — спросил Ярнвиг. — Я требую ответа.

— Вы мне больше не командир. Вас лишили звания. — В его интонации слышалась странная смесь страха и восторга.

— Где ты? — снова задал свой вопрос Ярнвиг.

Краем глаза он видел, что Рабен уже стоит возле него с горящими глазами и нетерпением на лице.

— Я исполнял свой долг. Это все. Я делал то, что мне приказывали. Как и следует солдату.

— Где Луиза? Она никак не связана с этим.

Какое-то время он молчал, потом заговорил снова:

— Я отказываюсь брать на себя вину. Ни за что…

Он опять замолчал.

— Биляль! Говори!

— Вы предали меня. После всего того, что я сделал. Я был верен, был честен. И все равно для вас я был недостаточно хорош, просто потому что я не такой…

— Никто тебя не предавал! Полиция нашла улики…

— Я не клал туда все эти вещи. Кто-то сделал это специально, чтобы свалить вину на меня. Как вы не понимаете?

Откуда-то вырвался ветер и заметался по этому заброшенному углу воинской части. Солнце пряталось за облаками, надвигалась непогода.

— С тобой моя дочь. Отпусти ее. Мы все обсудим. Я обещаю, что…

— Вы ничего не можете сделать, — перебил его Биляль. — Вам тоже конец. Свяжитесь с генералом Арильдом. Пусть он вытащит меня из этой истории. Если бы не…

— О чем ты говоришь? При чем тут…

Потерявший терпение Рабен здоровой рукой выхватил у Ярнвига телефон.

— Дай мне поговорить с Луизой, — с нажимом произнес он.

— Я говорю с Ярнвигом, а не с тобой!

— Мы ничего не будем делать, пока не услышим Луизу, Биляль. Ничего…

Саид Биляль пересек широкую поляну, подошел к угнанному «лендроверу», открыл заднюю дверь.

Она была там, куда он бросил ее вечером. Рот залеплен скотчем, глаза завязаны носком из армейского обмундирования. Биляль рывком сорвал полосу скотча, не обращая внимания на крик боли, вырвавшийся у нее. Дочь полковника. Она относилась к нему точно так же, как все остальные.

Он приставил телефон к ее уху.

— Луиза? Луиза? — звучал из динамика настойчивый голос Рабена.

Она тут же заговорила:

— Мы ехали часа полтора, где-то под землей…

Биляль убрал телефон и с размаха ударил ее в лицо. И еще раз, для верности. Ее стоны не произвели на него никакого впечатления. Когда она затихла, он поднес телефон теперь уже к своему уху.

— Не смей прикасаться к ней! — прорычал Рабен.

— Поздно. — Биляль оглянулся. Это место было ему знакомо, и здесь его не найдут, несмотря на болтовню Луизы. — Я позвоню вечером. Найдите Арильда. Одно слово полиции, и я убью ее.

Он снял заднюю крышку телефона, вытащил аккумулятор и бросил его на землю.

У Луизы из разбитого носа потекла кровь. Узкая красная полоса быстро достигла губ, по уголку рта стекла на подбородок.

— Биляль, отпусти меня, — хрипло проговорила она. — Что с тобой? Я не сделала тебе ничего плохого.

Молодой офицер захлопнул дверцу, как будто Луизы не существовало. Он опять посмотрел вокруг. Во все стороны простиралась покрытая пожухлой травой пустошь. Он забрался в машину и завел двигатель.

Бука продержали в полиции всю ночь. Его допрашивали по очереди несколько следователей службы безопасности — все как один хмурые, резкие, не слышащие ни слова из того, что он говорил. Около шести утра ему разрешили позвонить жене. Этот разговор оказался почти таким же тягостным, как и допросы.

Теперь время перевалило за полдень, на смену заступила новая команда следователей, таких же неприветливых, в одинаковых темных костюмах. Ни один из них толком даже не присаживался, они, очевидно, тянули время — и крали драгоценные часы у него. Бук не имел юридического образования, но он ни на миг не сомневался, что ничего преступного в его действиях не было.

— Расскажите нам еще раз свою версию событий, — вместо приветствия произнес очередной скучающий представитель службы безопасности. С ним был второй, более молодой сотрудник.

Бук утер рукой потное лицо.

— Это политическое дело, а не уголовное, во всяком случае пока. Премьер-министр понимал, что в моем распоряжении оказались свидетельства нарушений с его стороны. Министр обороны был готов поддержать меня. Каким-то образом премьер-министр обо всем узнал и попытался представить дело так, будто виноваты мы. — Бук улыбнулся следователю. — С вашей помощью. Вам нравится, когда вас так используют?

— Проблема в том, — сказал следователь, — что показания Россинга расходятся с вашими. Его, кстати, выпустили без предъявления обвинений.

— Это потому, что Грю-Эриксен договорился с ним! Предложил сделку, скорее всего. Но факты от этого никуда не делись…

— Откуда премьер-министр мог узнать о ваших будущих шагах? — спросил его более молодой следователь.

— Кто-то рассказал ему! Разве это не очевидно? Вы держите меня здесь без всяких оснований!

— По вашему, государственная безопасность — это не основание?

— Я ничем не навредил государственной безопасности. Наоборот, я защищаю ее.

На столике у окна лежала папка. Оба следователя отошли туда, взяли по несколько страниц.

— Давайте посмотрим, — сказал старший из них. — Во-первых, секретное письмо службы безопасности оказалось достоянием общественности.

— Я здесь ни при чем! — замахал указательным пальцем Бук.

— Вы встречались с сотрудником полиции, отстраненным от службы. Ее имя Сара Лунд. Зачем?

— Министр юстиции имеет право встречаться даже с уволенными полицейскими. К тому же, как я понимаю, ее снова восстановили в должности. Не вижу, в чем проблема.

Они не стали задерживаться на этом пункте.

— Вы навещали своего предшественника Монберга, и вскоре после этого он покончил с собой.

— Объясните мне, в чем я нарушил закон, навещая его?

— Ваш сотрудник получил доступ к секретной информации без соответствующих полномочий.

— Мой сотрудник! Не я!

— Вы препятствовали расследованию, проводимому службой безопасности. Вы защищали исламистские организации и их права. Вы инициировали встречу с журналисткой, которая снабдила вас сведениями, незаконно полученными ею во время работы в Министерстве обороны…

Бук не выдержал и уронил голову на сложенные на столе руки. Он не спал всю ночь, и у него не было сил выслушивать всю эту чушь.

— Ради бога, — взмолился он. — Неужели меня продержали здесь всю ночь только из-за того, что вам и вашему новому начальнику не нравится моя манера одеваться?

— Наша страна находится в состоянии войны! — провозгласил следователь помоложе и наконец-то сел за стол. — Есть слово, обозначающее деятельность, направленную на подрыв государства и демократии. Это слово — «измена». И не важно, что там или здесь убиты какие-то афганцы. Измена остается изменой. Это предательство интересов собственной страны.

Бук устало застонал, закрыл глаза и зевнул.

— Вы продолжаете настаивать на своих обвинениях против премьер-министра?

— Нет. — Бук поднял голову и посмотрел на следователей. — Вы это хотели услышать?

— Это хорошее начало, — сказал молодой следователь и подмигнул старшему товарищу.

— Отлично, — кивнул Бук. — Потому что я намерен уточнить их. Теперь я утверждаю, что Грю-Эриксен — изменник, и если бы вы не были такими безропотными слабаками, вы сейчас допрашивали бы его и ему светили бы в глаза лампой, ему не давали бы спать всю ночь, в надежде сломать и выжать признание. Он изменник, а вы его марионетки…

В дверь постучали, и дежурный сообщил, что прибыл адвокат. Вслед за этим появился высокий бесцветный человек и негромко переговорил с обоими следователями. Бук не услышал ни слова из их разговора.

— Эй! Что происходит? — Он стукнул тяжелым кулаком по столу. — Или я вдруг стал невидимкой?

Он подумал, что с марионетками, пожалуй, перегнул палку. За это ему лучше будет извиниться.

Но затем к нему обернулся сотрудник службы безопасности и сказал:

— К вам пришли. Ожидают внизу.

— Мне разрешены свидания?

— Конечно. Более того, вы свободны.

В круглом вестибюле управления у парадной лестницы его ждали Карина и Карстен Плоуг.

— Должен сказать, — произнес Плоуг, когда Бук спустился к ним, — что я впервые встречаю министра из тюрьмы.

— Все когда-то бывает в первый раз, — заметил Бук. — И, кроме того, я уже не министр.

— Да, и я уже не первый заместитель, — сник Плоуг.

— Главное, что вы свободны, — сказала Карина.

— Да, — согласился Бук. — Но почему?

— Лунд все-таки нашла кое-что в Афганистане. — У нее с собой была папка, полная фотоснимков. — Взгляните.

Маленький череп с дырочкой в виске. Армейский жетон, закопченный дымом.

— Вот что она искала, когда покинула контролируемую нами зону, — сообщил Плоуг. — Теперь полиция ищет датского военнослужащего. Они считают, что это он совершил все убийства, чтобы не допустить пересмотра гильмендского дела.

— А кто убил ту семью в Афганистане?

— Военные говорят, что теперь это их забота, — сказала Карина без особого энтузиазма. — Но если они даже тела убитых афганцев не сумели найти… — Она посмотрела на него. — Невозможно выиграть все битвы, Томас.

Эти двое не бросили его, несмотря ни на что. Теперь их карьеры, возможно, безнадежно испорчены, и все это из-за такой малости, как природное чувство справедливости.

— Спасибо, — искренне произнес Бук. — Могу я после всего, что вы для меня сделали, попросить вас созвать совещание парламентских партий? Только без Грю-Эриксена.

— Попробуем, — ответил Плоуг неуверенно.

Осторожность никогда не покидала его. Она была его частью.

— Просто скажи, что тебя беспокоит!

— У тебя ничего нет на Грю-Эриксена, — поделился своими сомнениями Плоуг. — Я уже тебе говорил. Тебе надо направить внимание на Россинга. Мы знаем, что он лгал. Мы можем это доказать.

Бук только засмеялся:

— А, старая песня…

— Кстати, тебя выпустили по приказу Грю-Эриксена, — добавил Плоуг.

— Если по его приказу меня задержали, это вполне естественно, ты не находишь? Ну так что насчет совещания?

Плоуг не трогался с места.

— Я не хочу, чтобы ты проиграл битву, находясь в шаге от победы. Обдумай все еще раз…

— Обязательно, — пообещал Бук. — А теперь давайте уйдем отсюда наконец.

К тому моменту, когда Бук прибыл на Слотсхольмен, новость уже облетела представителей прессы. Целая стая репортеров и телеоператоров заблокировала вход в здание министерства.

— Вы снова в правительстве?

— Вы поддерживаете премьер-министра?

— Вам предъявлены какие-либо обвинения?

— У вас есть доказательства вины премьер-министра?

Теперь он знал, как поступать в таких ситуациях: надо молчать, улыбаться и идти своей дорогой. Ночь допросов изменила его. Возможно, сделала наконец политиком.

В его бывшем кабинете, по-прежнему пустующем в ожидании большой реорганизации в правительстве, прохаживался министр внутренних дел Кан.

— А где все? — спросил Бук.

— Меня попросили поговорить с вами пока один на один, — сказал Кан. — Было бы неразумно поднимать сейчас большой шум.

Бук вдруг вспомнил, что он со вчерашнего дня не чистил зубы. Поэтому он прошел к своему бывшему столу, вынул щетку и маленький тюбик запасной пасты, которые держал там на всякий случай, налил в стакан воды. Плоуг и Карина держались в стороне, у книжных шкафов.

— Вчера мы поспешили, — промямлил Кан. — Мы не знали всех фактов. Нам нужно было защищать интересы партии.

— Любой ценой? В ущерб правде и справедливости?

— Хорошо, хорошо. У вас есть все основания упрекать меня. Но вы должны признать: поверить вашей истории на слово было трудно. Мы все приносим вам свои извинения…

— Принимаю, — кивнул Бук. — Теперь, когда мы вместе, нужно действовать быстро. У нас есть только два варианта.

Кан глянул на храпящих молчание Плоуга и Карину.

— Или Грю-Эриксен сам подает в отставку, — заявил Бук, — или мы заставляем его сделать это. Сначала предлагаю побеседовать с ним частным порядком. Посмотрим, поступит ли он как порядочный человек.

— После этого будут выборы. И мы их проиграем, — мрачно заметил Кан.

— И это причина не поступать так, как надо? — воскликнул Бук.

— Послушайте, Томас, — воззвал к нему Кан. — Премьер-министр хочет видеть вас. Он назначает сейчас новых министров. У вас есть хороший шанс получить повышение.

Бук отвернулся к окну, за которым извивались драконы, постоял, потом шагнул к двери и ткнул в ее сторону зубной щеткой.

— Убирайтесь!

— Вам нравится быть министром! — крикнул Кан.

— Вон!

Кан с кислым лицом двинулся к выходу.

— Краббе и премьер-министр одинаково смотрят на ситуацию. Россинг не поможет вам. Так что самое время расстаться с юношескими идеалами, Бук.

— А с Краббе я еще поговорю, раскрою ему глаза на кое-какие вещи. Спасибо! Большое спасибо! Прощайте! Живо, живо!

Бук с силой захлопнул за ним дверь. Карина и Плоуг смотрели на своего начальника, широко раскрыв глаза и не произнося ни слова.

— Что? — спросил Бук. — А что мне было делать? Краббе! — Он поднял пухлый палец. — Давайте найдем его.

Карстен Плоуг приложил ладонь к глазам, покачал головой и медленно побрел из кабинета.

Согард по-прежнему находился в полиции. Так решил Брикс. Ему не нравился этот человек, и выпускать его на свободу он не спешил.

Майор был в синей тюремной робе, ему грозило обвинение в пособничестве. Лунд и Странге сидели в комнате для допросов и смотрели, как он нервно ходит вдоль окна. Наконец на его лице проступил страх.

— Расскажите нам, с кем общался Биляль, — начала Лунд. — Были ли у него друзья? Семья?

Согард подтащил стул, сел у стола и с вызовом ответил:

— Я был его командиром, а не доверенным лицом. Почему меня здесь держат?

Она постучала пальцем по папке с материалами следствия:

— У нас есть несомненные доказательства того, что записи о некоторых радиосообщениях были удалены. Вам было поручено проверить это. Почему вы ничего не выяснили о корректировках в журнале учета радиосигналов?

Он молчал, разглядывая распечатки. Лунд кивнула:

— Разумеется, лично вы это не проверяли. Такие мелочи недостойны вашего внимания. Поэтому вы перепоручили задание. Позвольте мне угадать…

— Да, я попросил Биляля проверить! Тем более что это его зона ответственности.

Странге вскинул руки и засмеялся.

— И вы велели ему проверить самого себя? — сказал он. — Какое грамотное решение.

Она показала Согарду новые фотографии, полученные от криминалистов. Снимки черепов и костей, которые они привезли из Гильменда.

— Мы доподлинно знаем, что та афганская семья была расстреляна. Нет смысла отрицать это. Там действительно был офицер. Рабен говорил правду.

— Рабен бредит, он псих…

— Он говорил правду! Биляль скрыл подтверждающие это радиопереговоры. Ваши солдаты были свидетелями расправы над мирными жителями. Я ни на мгновение не поверю, будто вы не понимали, что там произошло нечто ужасное.

— Нет. — Он продолжал смотреть в записи журнала радиосигналов. — Меня заверили, что ничего не было. Я ничего не знал об этих сообщениях. Мы ничего не нашли в том доме.

— Это потому, что вы не искали, — бросила ему Лунд. — И подобные проколы никак не помогут вашему продвижению по службе…

Ее прервал стук в дверь. Странге пошел узнать, в чем дело.

— Я не могу отвечать за Биляля. — Согард устало откинулся на спинку стула. — Спросите его.

— Вы должны были знать о сообщении, полученном за пять дней до инцидента. То, в котором говорилось о передвижении подразделения спецназа в район той деревни. Что это было за подразделение?

Он сжал голову руками:

— Я никогда не видел того сообщения!

Она встала из-за стола, подошла к окну и стала смотреть на дождь, заливающий окна.

— Получается, что вы как командир ничего не стоили? — спросила Лунд, не оборачиваясь.

— Вы ничего в этом не понимаете…

— Слушайте, Согард. Ваше будущее в армии сейчас висит на волоске. Все зависит от того, как вы будете отвечать на мои вопросы. Человек, который расстрелял семью в Гильменде, пользовался именем Пера Кристиана Мёллера. Биляль мог знать Мёллера?

На этот раз Согард довольно долго молчал.

— Не уверен. Вряд ли.

— Биляль был рядом, когда погиб настоящий Мёллер?

— Кажется, нет.

— Тогда не было ли там, рядом с Мёллером, или в лагере кого-то из спецназа?

— Нет. Он был один, когда произошел взрыв. И после этого его отправили прямо в ближайший полевой госпиталь в Лашкаргах.

Лунд ухватилась за это:

— При Мёллере был его идентификационный жетон?

— Наверное. Где ему еще быть?

Она взяла фотографии, показала ему снимок обгоревшего жетона, который они нашли в заваленном очаге. Целый, не перерезанный.

— Объясните мне это.

— Даже пытаться не стану.

Лунд не сводила с него глаз.

— Если бы к вам пришел офицер спецназа и сказал, что ему нужен новый жетон для тайной операции…

— Этого никогда не было, Лунд! Не надо ничего выдумывать!

— Я сказала — если. Тогда вам достаточно было бы взглянуть на списки недавно погибших бойцов, выбрать имя и заказать новый жетон. — Она в волнении провела рукой по длинным темным волосам. — Или же Мёллер потерял свой жетон. Или кто-то забрал жетон у него. Но все равно, для тайной операции спецназовцу выдали бы новый жетон в любом случае, это же как поддельный паспорт.

Согард замер на стуле напротив нее.

— Но вы не в том звании, чтобы отдавать подобные распоряжения. Как и Ярнвиг, вероятно. Это должен быть кто-то повыше, то есть кто-то из штаба, здесь, в Копенгагене.

— Я в жизни не делал ничего подобного. Меня никогда о таком не просили.

— А если бы попросили?

И опять она вынуждена была отвлечься — вернулся Странге.

— Джип Биляля нашли возле Хиллерёда. Ни его самого, ни женщины там нет. Он наверняка угнал другую машину.

Лунд стала собирать документы.

— Эй, стойте! — закричал Кристиан Согард, когда она направилась к двери. — А что со мной?

— Ждите, — коротко ответила Лунд.

За дверью в основном помещении отдела убийств царила суета — Брикс собирал команду. Телефон Ярнвига прослушивался, поэтому его разговор с Билялем был записан.

— Что он сказал? — спросила Лунд. — И это все равно не доказывает…

— Он утверждает, что его подставили. Он хочет, чтобы ему помог Арильд.

Лунд села за ближайший компьютер, где работала сотрудница отдела, без спроса взялась за мышку, стала искать в Интернете карты местности.

— Биляль всегда был солдатом, и никем другим. Он захочет спрятаться на каком-нибудь военном объекте. Надо проверить место, где он бросил джип…

— Там во всей округе нет никаких военных объектов, — сказал Брикс. — Уже проверили.

— Сейчас нет, — сказал Странге. — А во время холодной войны у нас там было много баз. Мы думали, что вот-вот нагрянут русские, помните?

Лунд щелкала мышкой и водила пальцем по экрану, не обращая внимания на разозленную такой бесцеремонностью хозяйку компьютера.

— Что за базы?

— Самые разные, — ответил Странге. — Подземные казармы. — Его обычно спокойное лицо напряглось. — Планировалось, что мы спрячемся там и будем ждать. Во время вторжения нацистов погибло всего шестнадцать датских солдат. С русскими мы бы так легко не отделались.

— Пожалуй, — рассеянно проговорила Лунд, потому что не слушала Странге, а думала. — Эти заброшенные объекты тоже проверяли?

Она оторвалась от компьютера, встала, подошла к стене, где висели распечатки из материалов дела. Теперь рядом со снимками окровавленного тела Анны Драгсхольм и четырех солдат датского контингента в Афганистане появились фотографии обгоревших костей из Гильменда.

— Найдите Фредерика Хольста, — сказала она ближайшему оперативнику. — Он работает хирургом в военном госпитале в Лашкаргахе.

Она смотрела на изображение закопченного куска металла, который она вытащила из очага заброшенного афганского дома.

— Свяжитесь с ним и спросите, что случилось с именным жетоном Пера Кристиана Мёллера.

В отделе оживленно взметнулись голоса.

— Лунд! — крикнул Странге уже у выхода. — Мы поехали. Одевайся.

— Спросите его еще, не было ли в госпитале в то время каких-нибудь офицеров спецназа, — добавила она. — Уточните по возможности имена. Все понятно?

— Да, — закивал оперативник. — Все сделаем.

Она достала из шкафа куртку. Посмотрела на пистолет, лежащий там же, и после короткого раздумья сунула его в карман. Странге был прав: на второй полке лежал бронежилет. Она вспомнила, что он был там с первого же дня, как она вернулась из Гедсера. Никто не упоминал о нем. Никто не объяснил ей, как им пользоваться. Не то чтобы ее это волновало. Ведь она уже научилась.

Леса к северу от Хиллерёда были темными и густыми. Зеленый военный джип полз по извилистой узкой дороге. За рулем сидел Ярнвиг.

— Это бессмысленно, — раздраженно говорил он. — Мы ничего не найдем.

— Биляль раньше приезжал сюда, — убеждал его Рабен. — Это подземное убежище времен холодной войны. Он говорил мне о нем.

Он показал вперед, где виднелось ограждение из колючей проволоки, разорванной во многих местах. За ним лежала плоская зеленая равнина, в отдалении продолжался лес. Ни зданий, ни указателей.

— Нужно позвонить в полицию, — сказал Ярнвиг.

Они подъезжали к небольшому придорожному магазинчику.

— Едем, едем, — нетерпеливо отозвался Рабен.

— Теперь ты мне приказываешь? Нам лучше связаться с Арильдом. Биляль преклоняется перед ним. Если он и станет слушать кого-нибудь, то только генерала…

Магазин обслуживал туристов: фрукты и овощи, баллончики с газом, походная одежда, кое-какое снаряжение.

— Давайте зайдем сюда, спросим, — сказал Рабен.

Ярнвиг без возражений остановил машину. Они вошли в обветшалое здание. За прилавком стоял приземистый бородач.

— Здравствуйте! У нас сегодня свежий картофель…

— Мы из армии, — сказал Ярнвиг. — Ищем дезертира. Вероятно, он в форме. Может быть, слегка напуган. Он…

— Он болен, — закончил за него Рабен.

— В каком смысле болен? — спросил торговец, потянувшись к чему-то под прилавком.

— В прямом. Он молод, двадцать восемь лет. Темные волосы, смуглая кожа. Иммигрант. Он мог зайти купить еды или…

Продавец вытащил двуствольную винтовку, небрежно держа ее наперевес.

— В это время года у нас не много посетителей. А те, которые заглядывают… порой ведут себя странновато. — Он прищурился. — Так насколько он болен?

— Мы справимся сами, — сказал Рабен.

Мужчина кивнул на Ярнвига:

— За сегодня вы уже второй человек в форме с оружием на поясе. Если бы я стал разгуливать в таком виде, меня бы уже арестовали.

— Куда он пошел? — спросил Рабен.

Продавец засмеялся:

— Вы пришли в магазин, значит должны купить что-нибудь. А то невежливо получается. Все это знают.

Ярнвиг пробормотал что-то, кивком указал на сигаретную стойку и бросил на прилавок пятьдесят крон.

— Дайте мне пачку «Принца».

— «Принц» у нас стоит сотню, господин хороший, — заявил бородач, ухмыляясь во весь рот. — Транспортные расходы, понимаете ли.

Рабен готов был наброситься на него с кулаками, но Ярнвиг лишь молча положил еще одну банкноту.

— Куда он?.. — снова начал Рабен.

— Езжайте налево. Через пару сотен метров он съехал на старую грунтовку. Я уж и не помню, чтобы ею пользовались. Думаю, вы легко найдете его по следам от шин.

— С ним была женщина? — спросил Ярнвиг.

— Я не заметил. Хотите еще чего-нибудь купить?

Рабен уже бежал обратно к «мерседесу».

Джип с бешеной скоростью мчался по заброшенной тряской дороге, Торстен Ярнвиг сидел на пассажирском сиденье, вжавшись в спинку кресла и подпрыгивая на ухабах. Отпечатки протекторов действительно были видны, но Рабен прекрасно обошелся бы и без них. Его вела спецназовская закалка, как и Арильда много лет назад — в Персидском заливе, на Балканах и в других местах, о которых они никогда не рассказывали. Словно гончие псы, полагаясь лишь на собственное чутье, они не преследовали жертву — они загоняли ее.

Лес был хвойный, деревья стояли плотно, темно-зеленые и непроницаемые даже зимой. Судя по состоянию грунтовки, за сезон здесь вряд ли проезжал хоть кто-нибудь, кроме них самих и Биляля.

Перекресток. Рабен с ходу бросил «мерседес» круто влево и свернул на такой скорости, что джип едва не перевернулся. Ярнвиг уцепился за дверную ручку и молчал. Говорить что-либо было бессмысленно.

Дорога еще больше сузилась. Впереди, среди мохнатых еловых веток показался просвет. На скорости пятьдесят километров в час они въехали на небольшую забетонированную площадку, где был старый черный «лендровер». Справа стояла невысокая ржавая сторожевая вышка.

Рабен нажал на педаль тормоза так резко, что сработала антиблокировочная система.

В салоне «лендровера» никого не было. Вдоль окраины леса тянулся старый забор с кольцами колючей проволоки наверху. На воротах висел покосившийся желтый указатель: «Военный объект. Проход запрещен».

Рабен вытянул руку. Сколько времени думал Торстен Ярнвиг, прежде чем принять решение? Не дольше, чем в иракской пустыне, где он был вместе с Яном Арильдом и почти не надеялся выжить. Он вынул из кобуры на поясе пистолет и передал Рабену.

— Звоните в полицию, — сказал Рабен.

— Хочешь, я прикрою тебя?

В ответ он увидел тот же взгляд, которым его когда-то одаривал Арильд. Взгляд словно говорил: «Это шутка?»

— Там внизу места достаточно для пары тысяч солдат, — сказал Рабен. — Полицейские рации в убежище не работают. Меня будет трудно найти. — На мгновение он стал похож на обиженного ребенка. — Мне не хотелось бы снова получить пулю. Передайте это полицейским.

Затем он повернулся и полез через забор.

Потребовалось не больше минуты, чтобы найти вход. Убежище построили во времена холодной войны для защиты от ядерных бомбардировок. К тому году, когда Рабен начал служить в армии, оно уже покрылось пылью и паутиной. Но поговаривали, что бомбоубежища пока так и не списали. Чья-то умная голова сообразила, что окончание конфликта, даже если это было полувековое противостояние двух величайших держав, еще не означало вечный мир на земле. В будущем могло случиться все, что угодно…

Рабен постарался припомнить все, что слышал об убежищах, когда входил в незапертую тяжелую металлическую дверь, почти полностью скрытую зарослями терновника и бузины. С собой был фонарик, но он не понадобился. Укрытие было освещено не хуже городской площади под Рождество. Два ряда светильников под беленым потолком уводили вниз по каменной лестнице, которая казалась бесконечной. Значит, убежище все еще снабжалось электроэнергией. Оно по-прежнему дышало, по-прежнему жило.

Его ладонь привычно сжимала пистолет, взятый у Ярнвига. Он спускался медленно, ступень за ступенью, все глубже уходя в промозглое, сырое подземелье, где негде спрятаться. Ни ему, ни Саиду Билялю.

Бук нашел Эрлинга Краббе на главной лестнице здания парламента.

— Я оставил вам четыре сообщения…

Глава Народной партии вел себя еще более уклончиво, чем обычно.

— Да, я собирался перезвонить, но у меня встреча… Послушайте…

Депутаты парламента и чиновники, идущие вверх и вниз по лестнице, обходили их, бросая любопытные взгляды. Краббе дошел до ближайшей площадки и скрылся в полумраке коридора. Бук не отставал.

— Ответьте мне только на один вопрос, — говорил он, тяжело дыша. — Вы поддержите оппозицию, чтобы сместить Грю-Эриксена?

Эрлинг Краббе поджал бескровные губы, ничего не сказав.

— Проклятье! — рявкнул Бук. — Вы ведь знаете, что он не имеет права оставаться премьер-министром. Он нарушил все мыслимые и немыслимые законы. В Гильменде действительно была расстреляна мирная семья, полиция нашла доказательства!

— У вас нет ничего, кроме слова Россинга, а он решил взять всю вину на себя…

— Россинг — козел отпущения! Причем добровольный. Через восемнадцать месяцев он снова будет в правительстве. Вы же сами все понимаете.

Краббе глянул на часы, но так быстро, что не успел бы разглядеть стрелки на циферблате. Потом попытался уйти, но Бук огромной ладонью схватил его за плечо.

— Что вы задумали? — прошипел он. — Я имею право знать.

Краббе сбросил со своего пиджака руку Бука.

— Я не собираюсь ложиться в постель с Биргиттой Аггер, не взвесив все «за» и «против». Вы же не станете утверждать, что ею движут исключительно соображения справедливости?

— Политика тут ни при чем. Просто мы должны различать хорошее и плохое…

Эрлинг Краббе с искренним удивлением смотрел на раскрасневшегося Бука, как будто увидел его впервые.

— Для вас действительно есть только черное и белое? — Он даже засмеялся. — Пожалуй, когда-то я тоже был таким. Но есть и другие цвета, и это нужно понимать.

Он вернулся на лестницу, сделал несколько шагов вниз.

— Значит, это вы разболтали? — воскликнул у него за спиной Бук, да так громко, что все обернулись к ним. — Когда я рассказал вам о признании Россинга, вы тут же, как послушная собачонка, побежали к Грю-Эриксену и все выболтали?

Краббе развернулся, на лице его было изумление и, как показалось Буку, обида.

— Что вы хотите сказать?

— Я говорил о Россинге только вам!

Эрлинг Краббе поднял бровь, ни слова не говоря.

— И еще… своим сотрудникам, — уже тише добавил Бук. — Разумеется, только тем, кому полностью доверяю.

Краббе засмеялся:

— Томас, вы опять меня удивляете. Неужели неделя в кресле министра ничему вас не научила? Здесь нельзя доверять никому.

Его лицо смягчилось, и он почти дружелюбно протянул Буку ладонь.

— Я позвоню, когда приму решение, — сказал он на прощание.

Бук молча пожал его сухую холодную руку и больше не пытался остановить. Возвращаясь по бесконечным коридорам к себе в Министерство юстиции, он напряженно думал.

В кабинете была только Карина, сидела перед компьютером.

— Звонили от премьер-министра, просили о встрече, — сказала она, когда он вошел. — Я отказала. Надеюсь, это было правильно.

— Наверное. — Бук направился к своему столу. — Кто готовил документы к вчерашнему совещанию? После прихода Россинга?

— Плоуг, — ответила Карина. — Я хотела сама это сделать, но он настоял…

— А кто печатал? Кто-то из секретарей?

Она на секунду задумалась.

— Плоуг сам печатал. Он сказал, что все секретари заняты.

— А мог кто-нибудь увидеть готовые документы и потом предупредить премьера?

— Нет. Когда повестка дня и приложения были готовы, он все распечатал и отдал мне. Потом ему надо было сходить к премьер-министру…

Бук смотрел на нее.

— Томас, вы что! Его вызвали, чтобы обсудить альтернативы его назначению в Скопье. Вы же сами обращались к Грю-Эриксену с такой просьбой, помните?

— Его действительно вызвали? Или он сам просил о встрече?

— Я не помню. Лучше спросить у него, когда он вернется.

— И где он?

— Не знаю. Ну а теперь мы можем…

Он стал торопливо перебирать бумаги на столе, разбрасывая их повсюду.

— А кто предупредил Биргитту Аггер о том письме? Мы смогли это выяснить?

Она сложила руки на груди и неохотно сказала:

— Этим занимался Плоуг. Он не нашел никаких концов.

Бук передвинулся к горе документов на тумбочке и в спешке обрушил ее на пол.

— Да где же она? Та папка с личными делами «Эгира»?

— Томас! — Карина была не на шутку встревожена его словами и действиями. — Что происходит?

На тумбочке ничего. Бук собрал в охапку все, что уронил, бросил на диван и стал оглядываться, думая, где еще можно поискать.

— Успокойтесь! — велела ему Карина. — Я не буду говорить с вами, пока вы в таком состоянии. Мне придется уйти…

Он пнул стопку папок, сложенную на полу, побрел к столу. Разумеется, нужный документ нашелся там, лежал почти на самом видном месте. Список солдат в отряде Йенса Петера Рабена. С фотографиями и кратким досье на каждого.

Карина подошла к нему, надеясь воззвать к его рассудку:

— Послушайте, Томас. Я знаю, что Плоуг был зол на Россинга и никогда не любил его. Но он пытался отговорить вас идти против премьер-министра только потому, что не верил в вашу победу.

Бук перелистывал страницу за страницей. Мюг Поульсен, Рабен, Лисбет Томсен. Небольшая фотография, послужной список и краткая характеристика в несколько строк. Наконец он увидел лицо, на которое раньше едва бросал взгляд. До этого момента не было причин в него вглядываться.

— У Плоуга есть сын?

Она вздохнула:

— Был. Он погиб в прошлом году. Для Плоуга это стало тяжелым ударом.

— Это была авария?

Она кивнула.

— Плоуг, кажется, живет в Нёрребро. На какой улице?

— На Баггесенгаде. Зачем вам это?

— Если у меня еще есть водитель с машиной, — сказал Бук уже на пути к выходу, — пусть ждет меня внизу.

— А если нет?

Бук проверил свои карманы, раскрыл бумажник.

— Да… Карина, вы не могли бы одолжить мне денег на такси?

Карина Йоргенсен вручила ему двести крон и подошла к столу, на котором лежала папка с солдатскими досье. Она была раскрыта на странице с тем бойцом, о котором раньше никто не задумывался.

Ханс Кристиан П. Ведель. Погиб в автокатастрофе на Эресуннском мосту. Как установила полиция, это было самоубийство.

С фотографии смотрел серьезный молодой человек, ничем не примечательный, если не считать грусти во взгляде. Домашним адресом значилась улица Баггесенгаде.

— Томас… — начала она, но его уже не было.

Лунд и Странге были в первой машине, которую встретил Ярнвиг перед входом в подземное бомбоубежище.

Толстая железная дверь была открыта, вниз вела ярко освещенная длинная лестница.

— Биляль и Луиза там. Рабен пошел за ними, — сказал Ярнвиг.

— Он вооружен? — спросил Странге.

Полковник кивнул.

Лунд достала пистолет, Странге тоже. Подъезжали остальные машины, к ним уже бежали двое полицейских.

— Тут наверняка есть другой выход, — сказал им Странге. — Попытайтесь найти план или что-то в этом роде. Скажите Бриксу, что никто не должен спускаться, пока мы не проверим все сами.

Один из двух оперативников смотрел на него с сомнением.

— Через минуту он будет здесь, скажете ему сами…

— Там моя дочь! — крикнул Ярнвиг.

Лунд, держа пистолет наготове и прислушиваясь, уже спускалась по лестнице. В убежище пахло как в гигантском склепе — гнилью и сыростью, было трудно дышать. Вскоре ее догнал Странге. Первый, самый длинный пролет они преодолели почти бегом. Дальше вид подземелья менялся. Пол растрескался и потемнел от скопившейся влаги, стены казались высеченными прямо в скальном грунте. Через равные промежутки по обе стороны каменного коридора тянулись двери, которые, вероятно, вели в подземные канцелярии, хранилища, казармы.

— Это убежище очень большое? — спросила она Странге, когда он пошел вперед.

— Кто знает, — пробормотал он, поглядывая то направо, то налево.

Вдалеке послышался громкий звук шагов. Кто-то шел очень быстро, но в гулком пространстве было трудно определить точное направление.

Странге огляделся, прислушался, махнул вправо, и они побежали.

Рабен забрался в самую глубину подземной базы, проверяя по пути каждую дверь. Все были не заперты, пока наконец не попалась одна, которая не открывалась. Выкрашенная красной краской, с номером сорок четыре.

Он прижался к ней здоровым плечом, почувствовал, как треснул старый металл, затем ударил в дверь всем весом.

В следующую секунду он уже стоял, пригнувшись и держа перед собой пистолет. Отсюда начиналась другая часть тайного убежища, выстроенного в ожидании русских, которые так и не пришли.

Впереди раздался шум.

Вдруг он услышал родной голос. Ее крик, полный боли и страха…

Рабен вжался в сырую стену, которая здесь была выложена кирпичом. Затем медленно, беззвучно двинулся вперед, добрался до поворота, увидел яркие огни в просторном помещении справа.

Разведка длиной в один миг. Он быстро высунул голову из-за угла и сразу нырнул обратно. За эту долю секунды он увидел все. Луиза на коленях, руки связаны. Биляль с пистолетом у ее виска. Здесь размещалась генераторная подстанция, вдоль одной стены стояли огромные устаревшие механизмы. За ними можно укрыться. Но в этом уже не было необходимости. Биляль тоже хороший солдат, он заметил движение Рабена и понял, что обнаружен. Через некоторое время раздался его нервный голос:

— Выходи, чтобы я мог тебя видеть!

Рабен не шелохнулся.

— Вылезай оттуда, или я разнесу ей голову.

Он тут же вышел, опустив руки по бокам и направив дуло пистолета вниз.

Луиза смотрела на него измученными глазами. У нее был разбит нос. Пальцы Биляля вцепились в ее волосы, пистолет давил в висок.

Саид Биляль не проявлял признаков страха. Он по-прежнему казался образцовым солдатом — короткая стрижка, мальчишеское лицо, опрятная форма.

— Брось оружие! — велел он. — Живо!

И опять Рабен послушно опустился на корточки, положил черный пистолет на каменные плиты, затем толкнул его через пол, достаточно сильно, чтобы он остановился у самых ног Луизы.

— Где Арильд? — спросил Биляль. — Я же сказал вам не искать меня.

— Иногда не все получается, как хочешь, — спокойно ответил Рабен. — Отпусти ее. Теперь у тебя есть я. Не знаю, что у тебя за проблемы, но возьми меня, не Луизу…

Оружие отодвинулось от ее головы и нацелилось в лицо Рабену.

— Заткнись! Сколько можно болтать! Если бы ты держал свой большой рот на замке, ничего бы не случилось.

— Но это случилось. Я видел.

— Те люди не были мирными жителями. Они помогали талибам, снабжали этих бандитов информацией и деньгами.

— Дети этого не делали…

— Не смей читать мне лекции о детях! Не…

Сердце Рабена замерло. Палец Биляля на курке был тверд…

В следующую секунду в коридоре послышались торопливые шаги.

Лунд вошла первой. Встала рядом с Рабеном, глядя, как пистолет Биляля переместился на нее.

— Прекратите это, — сказала она со всем спокойствием, на которое была в этот момент способна. — Положите пистолет. Отпустите ее. Вы не должны…

Его пальцы только сильнее стиснули взмокшие волосы на затылке Луизы. Пистолет вернулся к ее виску. Она взвизгнула от боли и ужаса.

— Нет! — крикнула Лунд, делая шаг вперед и поднимая «глок» на вытянутых руках. — Выходите отсюда. Мы обо всем поговорим. Я хочу услышать…

— Мне не о чем говорить со штатскими, — процедил Биляль.

— Что вам нужно от Луизы? — воскликнула Лунд. — Оставьте ее…

— Вам не понять! Я выполнял свой долг. Делал то, что приказывали.

Еще на шаг ближе. Оружие вроде бы не дрожит. Но стрелок из нее неважный. Может, он догадывается?

— Я верю вам, Биляль, и я могу помочь. Но сначала вы должны отпустить Луизу.

Снова шаг вперед. Рабен за ее спиной тоже незаметно придвигался к Билялю.

Неожиданно дверь в другом конце помещения распахнулась, и вошел Странге, с пистолетом в руке и жестким, решительным выражением лица.

Биляль посмотрел налево, потом направо, зачем-то глянул наверх и потом остановил взгляд на Лунд. Его пальцы в волосах Луизы Рабен разжались, и он подтолкнул ее вперед.

— Иди, — приказал он.

Лунд не смотрела, как Луиза, едва не падая на затекших ногах, то ли ползком, то ли бегом, добралась до мужа и упала в его объятия. Лунд кожей чувствовала, что происходит что-то неладное.

— Уводите ее отсюда, Рабен, — сказала она. — Идите наверх и…

Лицо Биляля покрылось испариной. Капли пота перемешивались со слезами. Странге встал перед ним, контролируя каждое его движение, не сводя с него словно окаменевшего в руке пистолета. Пятясь и не отводя глаз, он медленно передвинулся к Лунд.

— Я только выполнял свой долг, — повторил молодой офицер, стоя навытяжку рядом с допотопным генератором.

— Расскажите, что вы сделали, — спросила Лунд.

— Вы не поймете, — сказал он снова, уже не так уверенно.

Пистолет он держал в опущенной руке. Лунд подошла ближе.

— Биляль, вы не совершили ничего ужасного. Удалили несколько записей из журнала радиосигналов. Вам кто-то приказал это сделать. Кто был этот офицер? И о чем говорилось в этих сообщениях?

Хотя его никто не просил, Биляль наклонился и положил пистолет на пол. Затем снова выпрямился, как на параде.

— Хорошо…

Он больше не слушал ее, глядя застывшим взглядом прямо перед собой.

— Лунд, — сказал Странге, — мне это не нравится. Что-то здесь не так.

— Что? Нет, все нормально, — убеждала она его, сама не веря в то, что говорит. — Отлично, Биляль, давайте уйдем отсюда. Мы поедем к нам в управление. Там вы будете в безопасности. Я найду для вас адвоката. Мы поговорим…

Он стал расстегивать куртку, и она почувствовала, как от ужаса холодеет сердце.

Широкий пояс был весь увешан связками с торчащими проводами. Розовые палочки взрывчатки напоминали праздничные хлопушки. Рядом висела граната в форме ананаса.

В ту же секунду Странге рванулся прочь от Биляля, на бегу схватил Лунд за куртку и потащил ее за собой к выходу.

Сзади раздался голос — громкий, твердый и отчетливый. И слова, такие знакомые многим поколениям солдат:

— За Бога, короля и родину!

Красная дверь была уже недалеко. Лунд могла даже различить цифры на ней: сорок четыре. Они мчались к ней сломя голову.

Громыхнул взрыв. Мир окрасился в цвет пламени. Мощная сила оторвала ее и Странге от земли, выбросила их в коридор и несла по воздуху до тех пор, пока гравитация не притянула их вниз и они со всего размаху не ударились о сырые каменные плитки пола.

Когда Лунд очнулась, она поняла, что Странге лежит на ней, укрывая ее собой, словно броней, и прижимая ладонью ее голову к полу.

Вокруг разлетались искры. Пахло кордитом и взрывчаткой, и чуть погодя Лунд почувствовала во рту солоноватый привкус крови.

Дом Плоуга был так же неприметен, как и сам хозяин: обычный коттедж, стоящий в конце длинной подъездной дороги, почти невидимый со стороны улицы. Уже подойдя к крыльцу, Томас Бук вдруг понял, что совершенно не представляет себе, что увидит внутри. Он не мог вообразить, как живет Плоуг, этот тихий, очень закрытый и одинокий человек.

В окнах первого этажа горел свет. Входная дверь была приоткрыта. Бук постучал и вошел внутрь.

Стол в кухне был заставлен картонками из-под готовой еды, в раковине громоздилась гора немытой посуды. В гостиной рядом повсюду были расставлены упаковочные коробки, заполненные наполовину. На стене висели книжные полки и большая карта мира.

На письменном столе стояли две плоские коробочки, обе раскрытые. Внутри — медали за военные заслуга в Афганистане.

Тут же сложены снятые со стен фотографии в рамках. Почти на всех одно и то же лицо — мальчика, юноши, молодого мужчины. В отличие от хмурого портрета в армейском личном деле, на этих снимках он улыбался.

Да, сходство определенно есть, подумал Бук, беря в руки ближайшую фотографию. Если бы Плоуг умел улыбаться искренне, он был бы очень похож на сына. Возможно, раньше он и умел. До того, как в его жизнь вошли Фроде Монберг, Флемминг Россинг и — надо быть честным — Томас Бук.

Ему не хотелось выпускать фотографию из рук. Бук невольно вспомнил о своих дочерях, задумался, не захочет ли какая-нибудь из них пойти в армию. Военная карьера означала надежный заработок, который в нынешние времена найти стало непросто. А еще это хороший способ расплатиться с кредитом на высшее образование, то есть своего рода страховка.

Бук услышал за спиной знакомые шаги и обернулся.

— Простите за вторжение, — сказал он Карстену Плоугу и положил рамку с фотографией на стол. — Я стучал, но никто не ответил. Дверь была открыта.

Плоуг был в рубашке в сине-зеленую клетку и в джинсах, и от этого казался совсем другим человеком.

— Ханс Кристиан Плоуг Ведель. Ведель — девичья фамилия моей жены. В армии его все звали просто Ведель. — Он подошел и посмотрел на снимок. — Из всего отряда Ханс единственный вернулся целым и невредимым. Это было настоящее чудо. По крайней мере так я думал.

Доброе лицо Плоуга пересекли горестные морщины. Он стал собирать лежащие на столе книги, складывая их в аккуратную стопку.

— Ханс говорил нам, что в деревне что-то произошло. Мол, был какой-то офицер, и погибли мирные жители. Потом было расследование военной прокуратуры, и его объявили лжецом. Сумасшедшим, вроде того парня Рабена. — На его губах мелькнула язвительная усмешка, которой Бук никогда раньше у него не замечал. — Да разве возможно, чтобы датский солдат совершил такое?

Он стал носить в коробку книги с полок. Бук смотрел на него и понимал, что Плоуг делает все механически и мысли его далеки.

— Он изменил свои показания, когда армия надавила на него. Но мне кажется, от этого стало только хуже. Понимаете… — Плоуг постучал пальцем по лбу. — С головой-то у него было все в порядке, и он знал это. Он был уверен в том, что видел. Но армия сказала другое, а армия никогда не лжет. Поэтому я тоже поверил армии, а Хансу становилось все хуже и хуже.

У окна стояло пианино. Он снял с подставки ноты, бросил их тоже в коробку.

— Примерно год назад он выехал на встречную полосу на Эресуннском мосту. Вот и все. — Плоуг перебрал фотографии одну за другой, покачал головой, словно решив, что еще не время их убирать. — После этого наш брак развалился. У нас вообще как-то не ладилось с тех пор, как Ханс вернулся из Гильменда. — Мимолетная горькая улыбка. — Но я же состоял на государственной службе, был обязан поддерживать влиятельных людей. Поэтому, когда все это случилось, я просто ушел с головой в работу. А потом… — В его голосе вдруг зазвучала злость. — Однажды явилась эта Анна Драгсхольм и потребовала встречи с Монбергом. С моим министром. — Он с вызовом посмотрел на Бука. — Да, с моим министром. Она знала, что Ханс ничего не придумывал, как и Рабен, потому что она сумела сделать то, чего не смогли все генералы штаба армии. Она нашла того офицера. — Опустив в коробку целую охапку книг, Плоуг осторожно закрыл ее. — Я никогда не забуду тот день. Я сидел на скамейке в парке, ел свой сэндвич, пил воду из бутылки. И думал о том, что я самый омерзительный, самый презренный человек на земле. Потому что мой сын нуждался во мне, а я считал его психом и вруном. Хотя он не говорил ничего, кроме правды.

Он поднял коробку и поставил на пол. Подтащил новую, пустую. Снял с ближайшей полки несколько книг.

— Я преданный и доверчивый человек. Поэтому я поверил Монбергу, когда он сказал, что займется этим. Но вскоре убили Драгсхольм, а он так ничего и не сделал. — Холодный смех, который так не шел ему. — Вместо этого он, как трус и глупец, попытался свести счеты со своей жалкой жизнью.

— А потом появился я, недоумок с фермы, который только и ждал, чтобы его одурачили, — сказал Бук, сам удивляясь тому, сколько ехидства в его словах.

Плоуг обиделся.

— А что еще мне было делать? Я обратился к Монбергу, но он подвел меня. Мне нужно было как-то подтолкнуть вас к этому делу, поэтому я подсунул то письмо службы безопасности Биргитте Аггер. Да, я! Тихий как мышь Карстен Плоуг, самый ответственный и надежный чиновник на Слотсхольмене. И это я сделал так, чтобы Карина нашла личный дневник Монберга. Это я проложил целый маршрут из крошек для моего толстого воробья, и вы, Бук, подобрали их все, одну за одной. И с большим энтузиазмом, чем я мог надеяться.

— Господи, Плоуг! Зачем? Вы могли сразу обратиться в полицию!

Он снова засмеялся этим странным горьким смехом:

— За восемь дней в кресле министра вы так ничему и не научились. В полицию мне нельзя было идти, так как Россинг держал Эрика Кёнига на крючке уже долгие годы. На самом деле Кёниг скорее подчинялся Министерству обороны, а не нам.

— Значит, полиция…

— В тот же миг передала бы дело службе безопасности. Уж поверьте мне, я знаю эту систему. Я же был среди тех, кто ее создавал. — О книгах он забыл. — Беда в том, что у меня не было доказательств. Не было вплоть до вчерашнего дня. И как только они у меня появились, я… — Он широко улыбнулся. — Я отдал их премьер-министру.

Он посмотрел на Бука, продолжая улыбаться.

— Со стороны Грю-Эриксена не было ни малейших колебаний. Он не мялся в нерешительности, как вы.

Бук со стоном закрыл глаза.

— Ну разумеется, он не колебался. Ему нужно было спасать собственную шкуру.

— Нет. Я понял все, когда Монберг рассказал мне о своем совещании с Россингом. Когда он вернулся с той встречи, дело тут же было закрыто. В один миг.

Бук заметил на столе книжку в мягком переплете с ковбоем на обложке. Название было смутно знакомым.

— Спасибо за книгу, — сказал Плоуг, — но, к сожалению, она не в моем вкусе.

— Вам надо было кому-нибудь рассказать.

— И кто бы мне поверил? — Стекла его очков сердито блеснули. — Вы сами, например, поверили бы? Во всяком случае, не в начале. Томас… мне искренне жаль, что так получилось. Но вы с Кариной все исправите.

Взгляд Бука натолкнулся еще на один заголовок. Путеводитель по Манхэттену.

— Когда мы разговаривали с премьер-министром, он спросил, хочу ли я поехать в Скопье, или есть другое место, где я предпочел бы работать. И тогда я сказал…

Плоуг просмотрел стопку фотографий в рамках, выбрал одну и показал Буку.

— Нью-Йорк!

Еще молодой Карстен Плоуг, с темными волосами. Рядом красивая женщина со счастливой улыбкой, держит его под руку. С ними сын — высокий мальчик лет двенадцати, тоже улыбается. Снимок сделан на обзорной площадке Всемирного торгового центра. Одежда на всех троих из другого времени. Как и вся та жизнь.

— Это был наш самый дорогостоящий отпуск, — сказал Плоуг. — Мне хотелось, чтобы он был особенным и мы все помнили его долго.

Не отрываясь, он смотрел на фотографию, вглядываясь в потерянные навсегда лица.

— Ведь нет ничего дурного в том, чтобы мечтать? Теперь вы наследник престола, Томас, а Карина станет вашей правой рукой…

— Вы столько лет провели на этой службе, Плоуг, отдали ей всю жизнь и так ничего и не поняли? Монберг обманывал вас! Что еще вы скрываете?

Плоуг посмотрел на него вороватым взглядом, что тоже никак не вязалось с его привычным образом.

Бук обошел стол, положил ему руку на плечо.

— Говорите же, черт побери, или загремите вместе с остальными!

— Я прошу вас покинуть мой дом.

Его чопорность вновь вернулась, скрыв все неожиданные глубины, которые обнажились перед Буком на несколько минут.

— Господи! — Бук едва не сорвался на крик. — Вы сделали ровно то, чего от вас ждали. Вы помогали не тому человеку. Вы выслуживались перед мерзавцем, который был истинной причиной гибели вашего сына…

Все случилось внезапно и быстро, Бук ожидал чего угодно, но только не пощечины. Это напоминало вызов на дуэль. Или плевок между рассорившимися детьми. Он прикоснулся к щеке. Боли почти не было, но крайней мере физической.

— Наказание понесли те люди, которые были виновны. — Плоуг вытянул вперед руку. — Будет лучше, если вы уйдете. Я настаиваю.

За стеклами очков в консервативной роговой оправе блестели слезы.

Томас Бук взял со стола ковбойский роман, не понимая, зачем он вообще давал Плоугу такую книгу, когда даже сам уже много лет не увлекался подобной литературой. Слишком много героев и злодеев. Слишком много черного и белого без всякого намека на полутона.

— Доброй ночи, — сказал он и вышел на темную холодную улицу.

Рабен снова сидел в комнате для допросов напротив той же женщины-адвоката. По ее лицу нельзя было понять, сердится она на него за побег от полицейских в больнице или довольна тем, что он оказался прав. Так или иначе, но ему было все равно. Теперь рядом с ним Луиза. А на столе соглашение, более выгодное, чем первое, хотя и предполагающее ряд условий.

— Думаю, на этот раз никто не будет сомневаться в вашем рассказе, — говорила адвокат. — Но остается еще один очень важный вопрос. Вы должны отказаться от своих показаний против офицера полиции.

Его рука была заново перебинтована. Луизе смыли кровь с лица и обработали ссадины от удара.

Рабен молчал.

— Теперь очевидно, что все ваши утверждения были правдивыми. А это значит, что вы провели два года под арестом за то, чего не совершали. Я надеюсь, что мне удастся зачесть этот срок в счет наказания, которое определит суд за ваши недавние правонарушения.

— Вы хотите сказать, что я свободен? — спросил он. — И я могу пойти домой? Увидеть сына?

— Разумеется, вы можете увидеть сына, но до судебного слушания вам придется находиться под стражей. Это продлится не более одной-двух недель.

Он сверкнул на нее глазами.

— Вы ведь так долго этого ждали, Рабен! — воскликнула адвокат. — Ради бога, наберитесь терпения. Я уговорила полицию, чтобы вас поместили в Хорсерёд. Это открытая тюрьма. Место довольно приятное, насколько это возможно для мест заключения. — Она взглянула на Луизу. — Вам предоставят семейный номер в гостинице при тюрьме, и вы сможете часто видеться в эти несколько дней. Как я говорила, это неделя или две, максимум три. После чего я добьюсь вашего освобождения, поначалу под залог. Думаю, полиция не станет возражать.

— Йонас… — прошептал он.

— Кроме того, я советую вам подать иск на возмещение морального вреда. Суд будет на вашей стороне, и вы сможете рассчитывать на довольно приличную сумму.

Она положила на стол лист бумаги. Рабен взглянул: его показания о том, что Странге и был тем офицером из Гильменда.

— Но самое главное… Вам необходимо подписать официальный отказ от обвинений в адрес полицейского. До тех пор, пока с этим не покончено…

Он посмотрел на Луизу.

— Вы не могли бы оставить нас вдвоем ненадолго?

— Конечно, — кивнула адвокат и вышла.

Рабен повернулся к уставшей, измученной женщине, сидящей рядом, не замечая ни ее испачканной одежды, ни разбитого лица.

— Если мы хотим… — начал он.

Она положила голову ему на плечо, взяла его за руку.

— Я сделаю все, что они просят, — прошептал он, целуя ее темные волосы. — Все, что…

— Главное, чтобы ты вернулся домой, а остальное…

Его грубые пальцы солдата прикоснулись к ее щеке. Они были слишком жесткими для нее, слишком шершавыми, слишком грязными от той работы, которую он выполнял. Но Луиза никогда не тяготилась этим. Она подняла к нему заплаканное лицо, приблизилась губами к его рту, замерла.

Поцелуй был кратким и неуклюжим. По-другому он целовать не умел. Все, что было между ними хорошего, всегда исходило только от нее, а она даже не догадывалась об этом. Рабен мог дать только себя, свою любовь, свою преданность. И однажды вдруг все пошло не так.

Теперь все будет по-другому, думал он, сжимая ее в объятиях и чувствуя запах мокрой земли, которым пропитались ее волосы после тех страшных часов в заброшенном бомбоубежище.

Рабен еще раз поцеловал жену, потом встал, морщась от боли, дотянулся до листка со своими показаниями и разорвал его, бросив обрывки на пол.

Ярнвиг занял свое прежнее место в Рювангене. Штаб восстановил его и в звании, и в должности. Согарда отправили во внеочередной отпуск перед началом расследования его действий в отношении подчиненных. Его место занял новый майор — веселый добродушный южанин.

У них даже не было времени толком поговорить. Ярнвиг не отходил от телефона, вел долгие переговоры с лагерем «Викинг» в Гильменде и с различными инстанциями в Дании, добиваясь немедленного пересмотра дела по инциденту с отрядом Рабена.

— Немедленно организуйте выезд представителей военной полиции в ту деревню. Осмотрите каждый камень. Расспросите того афганского полицейского, с которым общалась Лунд. Не могу поверить, что она за один день узнала больше, чем вся армия за три месяца.

— Меня тогда здесь не было, сэр, — сухо ответил ему далекий голос.

— А теперь вы там, так что выполняйте приказ. И постоянно держите меня в курсе.

Он положил трубку. Новый заместитель стоял рядом. В нем не было ни жесткости, ни чопорности Согарда. Он, скорее, напоминал обычного штатского человека, зачем-то надевшего на себя военную форму.

— Есть известия от генерала Арильда? — спросил Ярнвиг. — Мне нужно с ним поговорить.

— Пока нет. Сегодня вечером прибывает группа новобранцев. Если хотите, я мог бы сам их встретить.

— Нет-нет, — ответил Ярнвиг, глядя на гору бумаг на столе, почти все касались дела Рабена. — Спасибо, я справлюсь.

— Я подумал… Вернулась ваша дочь. Она хочет видеть вас. У нее… — Он сочувственно сдвинул брови. — У нее усталый вид. Правда. Если я вам понадоблюсь…

— Тогда я сообщу вам. Пригласите ее ко мне.

Майор кивнул за окно.

— Она сейчас у вас дома. Собирает вещи. Насколько мне известно, она вызвала такси в Хорсерёд.

Ярнвиг снял очки для чтения.

— В Хорсерёд?

Две большие сумки уже были набиты одеждой. Рядом стоял Йонас и пытался засунуть во вторую пластмассовый меч.

Рюванген всегда был для нее крепостью, защищая ее, но и одновременно удерживая в своих стенах. Как семья. Компромисс между безопасностью и свободой. Луиза чуть было не заключила сделку, за которую пришлось бы заплатить слишком высокую цену. Она снова вспомнила тот день, когда они с Согардом…

Дело было совсем не в нем, и даже не в Йенсе. Просто настало время, когда она больше не хотела быть частью системы, выполняя привычную роль солдатской жены и матери. Настало время вырваться из удобной и надежной западни, чтобы понять, кто для нее по-настоящему дорог. Настало время уйти.

Забыв о сборах, Луиза задумчиво стояла посреди комнаты, глядя на неубранную постель.

Вошел отец. Она улыбнулась ему, понимая, что он уже знает.

— Нам пора ехать, папа.

— Могу я спросить куда?

— В Хорсерёд. Чтобы быть рядом с Йенсом. Нам дадут семейное жилье.

Она взяла с вешалки шарф, свернула его, положила в пакет с рубашками Йонаса.

— Это не очень далеко отсюда. Я смогу приезжать на работу в лазарет, и не придется увольняться.

Она долго простояла под горячим душем, смывая грязь и память о том месте, куда ее привез Биляль. Ссадины заживали. Впереди забрезжил свет, пусть пока тусклый и зыбкий, но она видела его. И впервые за долгое время она снова думала о будущем.

— Мы должны уехать из Рювангена.

— И жить в гостинице при тюрьме?

— Это ненадолго. Адвокат обещала, что Йенса выпустят недели через две, самое большее — через три. — Она погладила Йонаса по голове. — Мы потерпим. Правда, сынок?

Йонас не прислушивался к разговору взрослых, он все еще пытался вместить в сумку как можно больше игрушек — драконов, мечей и солдатиков.

Она подошла к отцу, вынула из сумочки ключи и передала ему. Он стоял с видом человека, которого предали. Лишили чего-то, что всегда принадлежало ему, и только ему.

Ах, солдаты, подумала она. Вы такие хорошие, такие честные, вы так цепляетесь за то, что вам дорого, чтобы оставаться сильными и уверенными в себе.

— Папа… — Она положила руки ему на плечи, поцеловала его обветренную щеку. — Мы увидимся завтра. И послезавтра. И на следующей неделе. — Она прикоснулась к его лицу, заглянула в глаза, полные боли. — Мы уходим не от тебя. Мы просто уезжаем отсюда.

— Хорошо, — прошептал он.

Мужчинам всегда недостает слов, чтобы выразить свои чувства.

Подбежал Йонас и молча вложил в руку Ярнвига игрушечного воина с мечом и щитом. Полковник крепко сжал в ладони подарок внука.

— Скоро приедет такси, — сказала Луиза, быстро целуя его в щеку. — Я позвоню. Пойдем, Йонас.

Они ушли не оглядываясь. Ярнвиг смотрел им вслед, по-прежнему сжимая в руке игрушечного солдатика.

Потом он долго сидел за обеденным столом, пытаясь представить себе этот дом без них, без энергии и тепла Луизы, без звонкого голоса Йонаса.

Дом будет мертвым. Просто еще одна кирпичная коробка за высокой стеной.

Зазвонил телефон.

— Вы просили, чтобы я нашел генерала Арильда, — сказал его новый заместитель.

— Да.

— Он здесь.

Арильд ждал его в кабинете. Он просматривал документы на столе, затягиваясь сигаретой. Ярнвиг не знал, как себя вести, поэтому только натянуто улыбнулся.

— О, да брось, Торстен, — сказал Арильд. — Ты же не собираешься разыгрывать передо мной невинно обиженного? Как девочка, ей-богу!

Ярнвиг занял свое место, Арильд подтянул стул и сел напротив.

— Я не понимаю, о чем ты.

Арильд обвел рукой кабинет:

— Ты опять здесь. Опять командуешь Рювангеном. Звание тебе вернули. Луиза жива и здорова. Все прекрасно. А ведь я мог бы отправить тебя под суд, если бы захотел.

— Рабен был прав.

Арильд насмешливо прищурился:

— Ну и что из того? Он был преступником, сбежавшим из тюрьмы, а ты помог ему скрыться от службы безопасности. Но не будем мелочиться! Что было, то прошло.

Ярнвиг молча кивнул.

— Вот так дела! — продолжал Арильд, широко ухмыляясь, словно все это его очень веселило. — Ну и наворотил наш Биляль, и все только для того, чтобы мы никогда не узнали, что на самом деле случилось в Гильменде.

— Но ведь ты знал?

— Я? — Арильд запрокинул голову и захохотал.

Иногда с трудом верилось, что он старше Ярнвига. Арильд сохранил отличную форму и мог бы хоть завтра отправиться в действующую армию, если бы захотел. Может, он и хотел.

— Откуда? Я всего лишь штабная крыса, перекладываю бумажки. Моя жизнь даже скучнее твоей.

Ярнвиг смотрел на него, все больше убеждаясь в том, что генерал обо всем знал.

— Ты веришь мне? — спросил Арильд.

— Нет, — твердо ответил Ярнвиг. — Я знаю, как организуется засылка спецназа в тыл, я ведь работал с тобой однажды…

— Это было давно. Сейчас другие времена.

— Никаких документов, никаких намеков, которые могли бы указать на человека, никаких следов…

— Все это твои фантазии, — отмахнулся Арильд.

— Если тебе есть что рассказать, скажи сейчас. Скрывать бессмысленно. Делом занимается полиция. Если ты признаешься, я постараюсь сделать все, чтобы не допустить огласки. Я не хочу, чтобы пострадала армия…

— Каким же самодовольным кретином ты стал, — заявил Арильд и выпустил струю дыма в потолок. — Ты не видишь дальше своего носа, весь твой мир заключен в этих жалких стенах. Ты даже понятия не имеешь, как изменилась жизнь вокруг, как все усложнилось.

— Офицер датской армии убивает невинных людей. Что тут сложного?

— Много чего, — ответил Арильд. — Мы должны защищать своих. — Он стукнул кулаком по столу. — Это наши люди! Никто другой не станет их защищать. Политики сидят у себя на Слотсхольмене и думают только о том, как бы отхватить кусок власти побольше. Пресса из кожи вон лезет, чтобы обвинить нас во всех грехах. Каждый год мы посылаем все больше и больше людей на смерть, а ради чего? Об этом все давно забыли, если вообще знали.

— Ты лгал полиции?

— Даже если и лгал, что из этого?

— Я не верю своим ушам…

— Поверь, Торстен, или мне все-таки придется натравить на тебя прокурора. Да, полиция приходила ко мне. Они спрашивали об одном офицере спецназа. О человеке, который служил родине храбро и преданно.

Ярнвиг слушал, сложив руки на груди.

— Он был под подозрением, — продолжал Арильд. — Я сказал им, что мы сделали запрос в архив и выяснили, что он был демобилизован за шесть месяцев до тех событий. — Он побарабанил пальцами по столу. — И что он даже не был в Афганистане в то время. — Пристальный взгляд на Ярнвига. — Это не было правдой в полном смысле слова. Он был там. Но ни в архиве, ни где-либо еще никаких доказательств этого никто не найдет.

— Тот район контролировался нашей частью! — воскликнул Ярнвиг. — Нам должны были сообщить.

— К вам он не имел никакого отношения! — рявкнул Арильд. — Этот офицер — высококлассный боец спецназа. А не сумасшедший с пистолетом и не военный преступник.

Ярнвиг схватил ручку и бумагу, начал писать.

— Не утруждай себя понапрасну. — Арильд откинулся на спинку стула.

— Я буду настаивать на расследовании.

— Оно ни к чему не приведет, как и предыдущее. Эта погибшая семья не была такой уж мирной или невинной. Отец финансировал талибов, занимаясь продажей наркотиков. К тому же был информатором, предателем и убийцей.

— Будет расследование, — повторил Ярнвиг.

Арильд выругался, замотал головой и рассмеялся еще громче, чем в первый раз.

— Ты никчемный идиот, — выговорил он, утирая глаза. — Ты так ничего и не понял. По-твоему, хороший солдат — тот, кто умеет слушать и выполнять приказы.

— Уходи, — сказал Ярнвиг, глядя на генерала.

— Для большинства это, может, и так, — продолжал Арильд, словно не слыша его. — Но в том сволочном мире все по-другому. Талибан никогда не играет по правилам, и тем хуже для нас, если мы этого не поймем.

— Убирайся!

Арильд не отреагировал.

— Знаешь, почему я перестал ходить с тобой на охоту? — спросил он.

Полковник молчал.

— Потому что в охоте ты тоже ни черта не смыслишь. Ты ждешь, чтобы добыча вышла к тебе. Ты думаешь, что достаточно спрятаться где-то и надеяться, что она сама тебя найдет.

Арильд наконец поднялся: крепкий, энергичный человек в ладном генеральском мундире, с пистолетом на ремне.

— Но к охоте это не имеет никакого отношения, — сказал он, снимая с вешалки шинель. — Настоящий охотник выслеживает свою добычу, преследует ее, изучает. А потом…

Он протянул вперед руку, согнув указательный палец, как на спусковом крючке, и направив его прямо в голову Ярнвига.

— Бум!

— Чтобы я тебя здесь больше не видел. Не смей приближаться ни ко мне, ни к моим людям!

Арильд сунул руки в карманы и улыбнулся.

— Я ясно выразился? — возвысил голос Ярнвиг.

— Ты перенервничал. Понимаю, тебе пришлось нелегко. Возьми-ка недельку отпуска. Это приказ. Когда вернешься, сразу приступай к подготовке следующей команды. Она должна быть такой же крепкой и надежной, как и предыдущие. Я буду заглядывать с проверками…

— Нет…

— Торстен, не заставляй меня повторять по буквам. Или ты настолько туп, что не понимаешь намеков?

Арильд похлопал ладонью по кобуре, застегнул пуговицы шинели, натянул кожаные перчатки, холодно посмотрел на человека за столом.

— Тронешь меня, и я выпущу из тебя кишки, — сказал он просто. — А все твое жалкое семейство пожалеет, что появилось на свет.

В его кармане пискнул мобильный. Арильд прочитал сообщение, убрал телефон обратно.

— Ну что ж, — сказал он. — Прошу меня извинить — меня ждет более интересная компания.

Она терпеть не могла посиделок с выпивкой на работе. Для спиртного существуют специальные заведения, и Управление полиции к ним не относилось.

Сидя за столом, который они делили вместе со Странге, Лунд поглядывала на коллег. Странге с банкой колы в руке ходил от одного к другому; все были веселы и расслаблены. Брикс, еще раз доказавший, что он не зря занимает кресло начальника отдела убийств, сидел с бокалом виски. Рут Хедебю ловила каждое его слово, несмотря на то что ее пожилой муж был тут же, стоял с унылым видом в противоположном углу рядом с одним из стажеров, слишком застенчивым, чтобы участвовать в общем веселье.

Лунд отметила, как захихикала Хедебю после анекдота, рассказанного Бриксом. Она прихлебывала вино, и ее блестящие глаза не отрывались от его лица. Было совершенно очевидно, что между ними что-то есть.

Странге поймал ее взгляд, ухмыльнулся. Его еще недавно напряженное, полное боли лицо теперь было счастливым и безмятежным.

— Пойдем, — одними губами произнес он и поманил ее рукой.

Она улыбнулась, кивнула:

— Через пару минут.

Потом отпила пива из бутылки, которую буквально навязал ей Брикс десять минут назад, и повернулась ко всем спиной.

На стене по-прежнему висели фотографии мертвецов. Анна Драгсхольм и Лисбет Томсен, Мюг Поульсен, Давид Грюнер и Гуннар Торпе.

Не было здесь только Саида Биляля, его разорвало на куски в подземном убежище за Хиллерёдом. Не было на стене и портретов афганской семьи, расстрелянной в собственном доме два года назад. Эту сомнительную привилегию они уже никогда не получат. А вскоре исчезнут отсюда и все остальные снимки.

Дело закрыто.

К ней подошел Мадсен.

— Нужно передать документы в архив. Брикс сказал, что это должно быть сделано до полуночи.

— Конечно, — согласилась она. — Забирайте.

Он кивком подозвал стоящего рядом оперативника и взялся за одну из коробок.

— А кто-нибудь дозвонился до Фредерика Хольста, как я просила?

Мадсен виновато взглянул на нее. Симпатичный, скромный, порядочный человек без особых амбиций, подумала она. Один из тех, кто всегда делает то, о чем его просят.

— Мы дали ему ваш телефон и просили перезвонить. А потом замотались и не проверили. Простите. Хотите, я сейчас…

— Не надо.

Вторую ее просьбу тоже выполнили. Документ на двух листах из архива разведки был таким старым, что она едва узнала печать Управления полиции, которая с тех пор сильно изменилась. Пока Мадсен с помощником ходили взад и вперед с коробками, Лунд прочитала бумаги.

Когда они пришли за последней коробкой, она окликнула Мадсена:

— Вы ведь были в воинской части во время обыска несколько дней назад?

— Да, был, — засмеялся он. — Ну и местечко, я вам доложу. Как же они нас не любят!

— Почему вы в тот раз не осмотрели шкафчик Согарда?

— Мы осмотрели, только там ничего не было. Наверное, Биляль все это потом подложил, от безысходности.

Документы из архивов разведки были датированы тысяча девятьсот сорок пятым годом. Она с трудом представляла себе, каким был Копенгаген в ту пору. И какие усилия понадобились для того, чтобы полицейское управление, превращенное во время оккупации в придаток нацистской машины, снова стало свободным датским учреждением.

— Значит, мы там все обыскали?

— Так точно! Вы идете с нами праздновать?

— Иду, иду. — Она смотрела, как он наполняет последнюю коробку, и понимала, что время истекает. — Мы знаем, как Драгсхольм вышла на того офицера? Ну, вы понимаете, — она не могла скрыть сарказма, — которым теперь будет заниматься армия?

— Нет. — Мадсен нахмурился. — Я сам читал ее записи. Сердитая была женщина. Видно по манере письма. Нас всех она иначе как скотами не называла. Она встречалась с солдатами, проходящими по делу, с другими юристами. С нами, по идее.

Лунд остановила его:

— С нами? Здесь?

— Нет. Была только одна встреча, — уточнил он. — В ее ежедневнике есть запись о том, что она разговаривала с каким-то полицейским в суде.

— Значит, она все-таки пыталась на нас выйти? — осторожно спросила она. — Перед тем, как ее убили? И для этого подошла к кому-то в суде?

Мадсену явно наскучил этот разговор.

— Лунд, в ее записях об этом всего одна строчка. Я все проверил и перепроверил. Никаких зацепок. Сюда она точно не звонила.

— Но она должна была! Как же иначе она пыталась разобраться в деле…

— Нет, — твердо сказал Мадсен. — Она нанимала частных детективов. Да и вообще… — Он с завистью посмотрел в открытую дверь на беззаботно веселящихся коллег. — Что бы она узнала от нас? Мы даже не догадывались о том, что случилось в Афганистане, пока вы не приехали.

На столе оставалась всего одна папка. Лунд даже не заметила, когда положила на нее руку.

— Можно, я возьму это? — спросил он. — А потом принесу вам еще пива.

Она протянула ему черную папку.

— Кто был старшим во время первого обыска в Рювангене?

— Ой, да я уже и не помню. Мы все работали тогда по двадцать четыре часа в сутки. Может, пойдем к ребятам?

— Это был Ульрик Странге?

Он взялся рукой за папку.

— Точно, — согласился Мадсен. — Странге. А что?

Лунд думала. Он все пытался забрать у нее папку.

— Можно?

— Да, берите, — сказала она.

Мадсен с видимым облегчением исчез.

Телефон Хольста в полевом госпитале сохранился у нее в блокноте. Оставшись одна, она набрала номер и с первого же раза дозвонилась, сказала:

— Это Лунд. Когда я прошу, чтобы мне перезвонили, это значит, что нужно перезвонить.

— Прощения просим, — произнесли на другом конце линии с нескрываемой иронией. — Меня все время отвлекали. Бомбы, пули, трупы, знаете ли.

— Что случилось с жетоном Мёллера?

Он молчал.

— Это важно, Хольст. Что случилось с его жетоном?

— Ничего с ним не случилось. Я сделал то же, что и всегда. Разрезал пополам и положил обе половинки в мешок с телом. А какое это имеет значение?

— К его родителям жетон так и не попал.

— Я положил его в мешок, Лунд! — крикнул он через тысячи километров. — Если в Копенгагене его не оказалось, значит его забрали.

И сделали новый, тот самый, что теперь лежит в полиэтиленовом пакете, почерневший от копоти, в шкафу с другими вещдоками.

— Его могли изъять в Афганистане?

— Что вы такое говорите?

— Это вопрос. Я повторю: возможно ли, чтобы жетон изъяли до того, как мешок с телом погрузили на самолет?

— Вряд ли, Лунд. Тут мы с уважением относимся к мертвым. Иногда даже с большим уважением, чем к живым. Если бы кого-то застукали за кражей жетона у погибшего солдата… Даже не могу себе представить.

— Спасибо, — сказала она.

Бутылка опустела. Пора было присоединиться к остальным.

Ей не пришлось думать, к кому подойти. Конечно, к Бриксу. Никто другой не стал бы ее слушать. Хотя и он не всегда готов был терпеть ее заявления.

Она пробиралась к нему через людское море. Мужчины в форме, пропахшей потом после длинного дня. Женщины из отдела криминалистики. Несколько телефонных операторов. Праздник только-только набирал обороты. Кто-то, чье лицо она не разглядела, сунул ей в руку еще одну бутылку пива.

Лунд прошла полкомнаты, когда ей на плечо легла чья-то рука. Она обернулась: идеально наманикюренные ногти, ухоженная кожа.

Впервые на ее памяти Рут Хедебю улыбалась. Смотреть на эту улыбку было неприятно.

— Руководство просило меня передать вам благодарность. Отличная работа.

Лунд попыталась отделаться кивком, но Хедебю только начала.

— В конце концов мы во всем разобрались, — говорила она, по-прежнему сжимая ее плечо пальцами. — В том числе и благодаря…

— Вы думаете?

— О да! — Заместитель комиссара полиции изображала искренность, правда очень занудно. — Должна признать… — Опустив ресницы, она лукаво улыбнулась. — У меня были сомнения насчет вас. Когда Леннарт… когда Брикс послал за вами, мне показалось это несколько скоропалительным.

Она была говорлива и весела, — по-видимому, одним бокалом вина дело не ограничилось.

— Когда я лично встретилась с вами, мои сомнения только усилились, — добавила Хедебю. — Первое впечатление — самое главное. Вам следует помнить об этом.

— Самое главное — это искать правду, пока не найдешь.

Начальнице так хотелось, чтобы и ей сказали спасибо. Так хотелось быть причастной к той победе, которую они сегодня отмечали.

— Вполне возможно, что вас не отправят обратно в Гедсер.

— А мне нравится Гедсер, — солгала Лунд. — Там много птиц.

— Птиц?

Лунд показала на потолок и изобразила чириканье.

— В небе. Извините, мне пора.

Брикс говорил с каким-то грузным человеком из высшего начальства — одним из тех загадочных людей, которые сидели на верхнем этаже и обычно не снисходили до общения с подчиненными.

— Мы можем поговорить? — спросила Лунд, прерывая их беседу.

Человек в дорогом костюме замолчал на полуслове, смерил ее надменным взглядом и отошел. На лице Брикса отразилось разочарование. Опять.

— В чем дело?

— Помните тот день, когда Странге ездил в центр для беженцев в Хельсингёре? Я тогда преследовала убийцу Гуннара Торпе. Кто-нибудь проверил алиби Странге?

— Да, — недовольно сказал он.

— Он был с кем-нибудь из оперативников?

— Нет. Они разделились раньше. К чему все эти вопросы?

Она вглядывалась в шумную толпу.

— Где он?

— На задании, — ответил Брикс, пожимая плечами. — Не знаю, почему он вызвался. Я мог бы подыскать кого-то другого.

— На каком задании?

— Надо отвезти Рабена в Хорсерёд. Они сейчас внизу, в гараже.

При слове «Хорсерёд» она тут же вспомнила детский рисунок из Музея Сопротивления. Горестные истощенные фигуры, бредущие по снегу. И, оглядывая стены, снова попыталась представить это привычное здание в те военные годы.

— Вы бывали в Музее Сопротивления? — спросила Лунд, чем ввергла Брикса в полное недоумение. — Здесь, в подвалах, немцы пытали людей. И некоторые датские полицейские тоже. А потом отвозили их в Минделунден, чтобы…

— Мне все это известно, спасибо, — оборвал он ее. — Не сейчас, Лунд. Выпейте чего-нибудь. Постарайтесь немного расслабиться. Если сможете.

Оживленный голос из-за ее плеча воскликнул:

— Леннарт! — Улыбка не сходила с лица Хедебю. — Ты должен пойти и поздороваться с моим мужем. Он так хочет с тобой познакомиться.

— Ага, просто мечтает, — пробормотала Лунд, пробираясь к выходу.

Она спустилась в гараж. Белые полицейские мотоциклы, синие патрульные машины. Множество дверей и коридоров, ведущих куда-то вглубь. Раньше она над этим особо не задумывалась, но теперь вдруг поняла: этот подземный лабиринт был больше, чем стоящее над ним громоздкое здание управления. Он запускал свои туннели-щупальца под окрестные улицы, под соседние строения, все дальше и дальше.

Семьдесят лет назад криков отсюда никто не слышал, но все о них знали.

Тощие фигуры в снежном Хорсерёде. Призрачные голоса в пыльном, стылом гараже. Прошлое не умирает. Оно живет в настоящем.

Лунд шла между рядами машин, пока не увидела Странге. Он стоял возле своего черного «форда». Полицейский в форме помогал Рабену сесть на заднее сиденье, то есть просто прижимал рукой его голову.

— Все, можешь идти, — сказал Странге. — Дальше я сам справлюсь. Прибереги мне бутылочку пива.

Лунд, оставаясь незамеченной, наблюдала за ними. Полицейский почесал голову.

— Ты уверен? — сказал он. — Вообще-то, нас должно быть двое.

— У него рука на перевязи, — рассмеялся Странге, — да и через неделю-другую он все равно будет свободен как птица. Вряд ли он опять станет чудить. — Странге стукнул ладонью по крыше машины. — Эй! Не станешь?

Изнутри не раздалось ни звука.

— Только про пиво не забудь! — Странге шутливо погрозил пальцем копу. — Через час вернусь.

— Вот еще! — рассмеялся полицейский. — Каждый сам за себя.

Странге ухмыльнулся, проводил его взглядом и вдруг застыл в изумлении, увидев Лунд, выходящую из-за машин.

— Я еду с тобой, — сказала она.

Он долго смотрел на нее.

— Зачем?

— Просто еду, и все. — Она протянула руку за ключами от машины. — Нам нужно поговорить. Я поведу.

— В чем дело, Лунд? Ты пропустишь вечеринку.

— У меня нет настроения. Давай ключи.

Он буркнул что-то, бросил ей связку, забрался на пассажирское сиденье. Лунд села за руль и посмотрела в зеркало заднего вида.

Рабен наблюдал за каждым их движением, в полумраке поблескивали его внимательные глаза на бородатом лице. Ремень безопасности на нем был застегнут, двери заблокированы. Не убежать.

— Так в чем дело? — снова спросил Странге.

— Хорсерёд, — сказала она.

— Ну да, Хорсерёд. Это рядом с Хельсингёром.

— Спасибо, я знаю, куда ехать.

Она проехала вдоль пандуса, затем на оживленную вечернюю улицу. Во всем этом был большой плюс: ей удалось сбежать с праздничной пирушки.

Минут через пять Странге начал проявлять беспокойство.

— За нами едет автомобиль, — сказал он, когда они прорывались через заторы в центре города.

— Какой?

— На нашей полосе через одного. Он нас преследует.

Рабен не сказал ни слова с тех пор, как они выехали.

— У тебя паранойя. Просто плотное движение. Все за кем-то едут.

— Ладно. — Он глянул на панель управления. — Может, хотя бы музыку включим?

Не дожидаясь ответа, он нажал на кнопку. Приемник был настроен на волну классической музыки. Оперной. Вероятно, такую он и предпочитал, ведь машина-то его. Да, обычным полицейским его точно не назовешь.

Она послушала секунд двадцать, потом выключила радио.

— Так о чем ты хотела со мной поговорить? — спросил он.

— Чуть погодя.

Невдалеке показались огни вокзала Эстерпорт.

— А почему мы едем кружным путем?

Она бросила на него быстрый взгляд:

— Хочу показать тебе кое-что.

Вскоре Лунд перестроилась и стала сворачивать.

— Ты куда? — воскликнул Странге. — Хорсерёд — прямо!

— Это не займет много времени.

Они подъезжали к району Рюванген. Еще один эпизод из истории всплыл в памяти Лунд. Датская армия использовала здешние казармы задолго до того, как ворвались нацисты и устроили здесь свою базу. На стрельбище Минделундена тогда проводились учения и парады, а не казни. Только железнодорожная ветка отделяла теперь казармы от мемориала, которым стал парк Минделунден.

Вскоре они оказались с той стороны парка, откуда хорошо видны были длинные ряды могил, статуя матери с мертвым сыном у ее ног и три столба, торчащих из земли.

— Эй, какого черта? — крикнул сзади Рабен. — Меня жена ждет… И сын.

— Оставайтесь на месте, — приказала Лунд, выруливая на пустую парковку.

Она заглушила двигатель, вышла и встала под оголенными зимними деревьями.

В ясном небе висела половинка луны. Землю покрывал иней. Было очень тихо, хотя в низких домах по соседству виднелся свет.

Вслед за ней из машины вышел Странге. Лунд нажала кнопку на пульте, блокируя двери.

— Что-то не так, — сказала она подошедшему к ней Странге. — Брикс явно кого-то покрывает.

Под курткой у него была только тонкая синяя футболка. Вероятно, он мерз. И уж точно не испытывал радости.

— Брикс? — переспросил он в полном замешательстве.

По путям оглушительной металлической молнией пронесся поезд.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала она, когда шум поезда стих, и подошла к деревянной калитке в заборе.

— Черт возьми, Лунд! — возмутился Странге. — Вообще-то, нам нужно везти заключенного в Хорсерёд. Что ты делаешь?

Она шла вперед — мимо длинных списков имен, мимо могил, мимо каменной скорбной статуи. Яркий свет луны заливал ночной парк.

— Я, конечно, рад возможности побыть с тобой наедине, — продолжал Странге, идя вслед за ней, — вот только место не слишком романтичное. Давай лучше пойдем в пиццерию, закажем пивка. Только сначала подбросим нашего парня, ладно?

— Это мемориальный парк в честь датского Сопротивления.

Именно отсюда все и началось, когда она еще отлавливала в Гедсере незаконных иммигрантов и наркотики в багаже.

— Знаю.

Громкий звук ее шагов разносился по аллее.

— Здесь похоронены герои войны. Саид Биляль тоже считал себя патриотом. Он преклонялся перед подвигом этих людей.

Странге догнал ее, заглянул в лицо:

— Жаль, что мы не можем спросить его об этом.

— Биляль никогда не привел бы Анну Драгсхольм в такое место. В его глазах она была предателем. Стукачом. Он считал, что она хочет унизить армию… или даже всю Данию.

Странге только развел руками:

— Прости, что повторяюсь, но… его мы спросить уже не сможем.

Она продолжала шагать вперед.

— Биляль уничтожил те радиосигналы и помог скрыть события в Гильменде. Но он не убивал Анну Драгсхольм и остальных.

— Тогда зачем он взял жену Рабена в заложники? — спросил Странге, устало вздохнув.

Она покачала головой:

— Господи, как же ты иногда туго соображаешь! Он хотел, чтобы за ним приехала армия и спасла его от обвинений в том, чего он не делал. Какая наивность…

Лунд остановилась и посмотрела на бледные прямоугольники надгробий.

— Все пять убийств совершил тот, кто испытывает к этому месту совсем иные чувства.

— А какое все это имеет отношение к Бриксу?

Они приближались к старому полигону с тремя столбами, освященными кровью героев. Лунд все шла и шла, не оборачиваясь, не глядя на Странге.

— Брикс защищает настоящего убийцу.

Столбы среди ровного травяного поля напоминали руины Стоунхенджа. Часть непонятного ритуала, полузабытой церемонии, смысл которой едва ли понимают даже те, кто ее еще помнит.

— Встань здесь, — сказала она, подводя его к центральному столбу.

— Да что все это…

— Драгсхольм очень боялась кого-то. Она знала, что ее жизни угрожает опасность. Ее дом был напичкан охранной сигнализацией. В саду были установлены датчики движения. Она пользовалась услугами частных охранников.

Здесь, под ветвями нависающих над стрельбищем деревьев, было темно. А ей сейчас нужен был свет.

— Пойдем, — скомандовала Лунд, и они поднялись на крутой вал за столбами, служивший когда-то буфером для пуль, не попавших в мишени.

Наверху она остановилась, выравнивая дыхание, огляделась вокруг.

Потом посмотрела на его невыразительное лицо, выхваченное из сумрака светом луны.

— Однако в полицию она не обратилась. Думала, что ее хотят убить, но ни разу не позвонила нам.

Странге пожал плечами:

— Может, не была уверена…

— Она была абсолютно уверена.

— Тогда…

— Она нашла его. Она узнала, кто этот офицер. Кто-то в штабе армии намеренно позволил ему воспользоваться именем Мёллера, они даже сделали новый идентификационный жетон.

Странге обхватил себя руками, пытаясь согреться.

— Драгсхольм узнала, что он работает в Управлении полиции, и сообщила об этом Монбергу. Он ничего не сделал. Другого объяснения тому, что случилось, нет.

— Лунд…

— По-другому факты никак не увязать. И потом мы вдруг обнаруживаем в казармах Рювангена целую кучу серьезных улик, хотя за несколько дней до этого проводили там обыск и ничего не нашли. Ты понимаешь?

Глядя на побелевшую от инея траву, он покачал головой. Лунд подошла к нему, прикоснулась к его куртке.

— Кто-то подбросил улики во время обыска.

— Я был старшим в группе. И я ничего не подбрасывал.

— Значит… — Лунд смотрела ему в глаза. — Это был кто-то другой.

Он положил ей руку на плечо, всмотрелся в ее лицо. Она пыталась прочесть его взгляд. Сочувствие? Или даже жалость?

— То же самое случилось и в прошлый раз, — сказал он спокойно. — Тогда, с Майером, ты тоже никак не могла остановиться, даже когда все было кончено.

— Тогда дело не было кончено. И сейчас не кончено.

— Может, и так. — Он крепче сжал ее плечо. — Но следствие закрыто. Прошу тебя, хватит, ради бога…

Лунд сняла с себя его руку.

— Ты уже говорила об этом с Бриксом? — спросил он.

— Еще нет. Ты думаешь, ему можно доверять? Он сразу отошлет меня обратно в Гедсер.

— Мы этого не допустим! Давай поговорим с ним. Вместе. В Гедсер ты не вернешься. Но… — Он наклонил к ней уже начинающую седеть голову, не отводя от нее грустного взгляда. — Ты не можешь вечно раскачивать лодку. Сейчас мы отвезем Рабена, потом вернемся на вечеринку. Выпьем немного. А завтра…

Она вспомнила тот момент, когда они чуть не поцеловались. Сейчас он был таким же, как тогда: юным и очень ранимым.

— А завтра ты сама все решишь.

— Завтра, — эхом повторила она.

— Ты дашь мне ключи? Пожалуй, лучше я сяду за руль.

Она обернулась и посмотрела на надгробья и мемориальные доски с бесконечными строчками имен.

— Я не смогла найти фамилию твоего деда на стене.

Странге заморгал, сунул руки в карманы.

— И во Дворике Памяти в управлении он тоже не упомянут, — добавила Лунд. — Это странно. Там перечислены все полицейские, погибшие при нацистах. Даже те, кого увезли в концлагеря. — Она повернулась к нему. — Почему?

Никакого ответа, только глаза его вмиг стали совсем другими. Как тогда, в Гильменде. Перед ней стоял совсем другой Ульрик Странге.

— Я спрашивала не из любопытства, — продолжала она. — Я уже знаю ответ. Просто мне хотелось услышать это от тебя.

Бук никак не мог понять, почему у него до сих пор есть служебный автомобиль. Но когда он вышел из дома Плоуга, машина ждала его у входа. На заднем сиденье сидела Карина, сердито сжав губы.

— Может, лучше взять такси? — спросил он, приоткрыв дверцу.

— Зачем?

Она была не в настроении, поэтому свой ответ Бук озвучить не решился. Да потому, что эта машина принадлежит им, как и все остальное, лишь подумал он. В салоне могут стоять жучки, которые передадут каждое его слово убеленному сединами отцу нации, прямиком в его кабинет, когда-то принадлежавший королю, над манежем для выездки, по которому гоняют лошадей, круг за кругом. Как гоняют его самого. По замкнутому кругу.

— Садитесь же, — сказала она.

Бук сел и минут десять сидел молча — думал, пока они двигались в плотном потоке к центру города. Потом передал Карине свой разговор с Плоугом.

— Это невозможно! — воскликнула она, садясь вполоборота к нему. — Вы же знаете Плоуга. Он не стал бы раскрывать кому-то секретную информацию, это противно всей его натуре! Кроме того…

— Он это сделал, Карина.

— Мы с ним работали бок о бок, день за днем.

— Он это сделал! — повторил Бук. — И сам мне рассказал!

Современная жилая застройка осталась позади. Они приехали в центр, кругом мигали огни, раздавался шум веселой толпы прохожих. Приближался серый остров Слотсхольмен, где Абсалон когда-то построил свою крепость и создал город, названный Копенгагеном.

— Думаю, он даже гордится этим.

— Но зачем?

Вопрос был логичным, Бук не мог не признать этого.

— Потому что он мог думать только о мести. Он решил, что виноват Россинг, но никак не Грю-Эриксен. Только не наш великий старик.

Она взвыла от отчаяния и злости на Плоуга, но все еще сопротивлялась фактам:

— Он же не идиот, Томас! Он должен был видеть, что все указывает на премьер-министра.

— Нет, этого он не видит. — Бук был так мрачен, что Карина притихла. — И даже если бы видел, то промолчал. Плоуг — часть системы. Она взрастила его, сделала тем, кто он есть. Ни при каких условиях он не захочет разрушить ее… — Он помолчал и потом добавил, глядя ей в глаза: — Мы же боролись не с Россингом. И не с Грю-Эриксеном. И уж точно не с Плоугом. Мы боролись…

Слотсхольмен. Он уже заполнял собой все лобовое стекло своими дворцами, министерствами и парламентом, домами чиновников, садиком с памятником Кьеркегору.

— Мы боролись с этим, — сказал Бук, указывая на серый пейзаж, проплывающий перед ними. — Плоуг считает, что он поступил правильно. Он хранил верность — сначала системе. А потом сыну. — Он глянул на нее вопросительно. — А мы с вами?

Бук думал о том, что эта умная, целеустремленная молодая женщина может быть для него опасной. Уже несколько дней он ловил себя на том, что больше не общается со своей женой с прежней легкостью, последнее время каждый их разговор был натянутым и оставлял неприятный осадок. Когда же он смотрел на Карину, то против воли вспоминал о ее отношениях с Монбергом и задумывался, а что, если…

— Томас, — медленно произнесла она, подбирая слова. — Мы знаем наверняка, что премьер-министр был вовлечен в сговор, в результате которого погибли люди.

— Верно, — согласился он.

Длинный черный автомобиль подъехал к входу в министерство.

— Мы не имеем права молчать об этом. Как мы сможем жить, если позволим ему остаться безнаказанным? — Ее теплая мягкая ладонь легла на его руку. — Я уже достаточно хорошо вас узнала…

Бук убрал руку, посмотрел на дверь, в которую ему больше никогда не войти в качестве министра.

Ему понравилась эта работа. Он хорошо с ней справлялся.

— На карьеру мне плевать, — прошептала она, пытливо глядя на его лицо, словно стараясь угадать его мысли.

Машина остановилась. Водитель ждал указаний.

— Я не сдамся! — сказал он, но как-то неуверенно, слишком быстро. — Верьте мне.

— Отлично. — Она легонько хлопнула его по колену. — Так что мы будем делать?

Бук вышел. Воздух был морозен и сух, и казалось, что сплетенные драконы, к виду которых он незаметно для себя привык, танцуют в прозрачном свете луны.

Он поднялся по лестнице, открыл перед Кариной дверь.

— Чем занимается сейчас Грю-Эриксен? — спросил он.

— Обсуждает с подчиненными будущие перестановки. Он хочет включить в новый кабинет и вас — в награду за молчание.

— Как скоро вы сможете созвать пресс-конференцию?

— Если у меня будет что подвесить на крючок… минут за тридцать.

— Сделайте это, пожалуйста, — сказал Бук и повернул направо, начиная долгий переход через лабиринт Слотсхольмена, потом опять направо и налево, потом вверх и вниз — и так до тех пор, пока не оказался во дворце Кристиансборг. Там он задал несколько вопросов, после чего нашел нужную дверь.

Премьер-министр был один. Он сидел, слегка ссутулившись и опустив плечи, чего Бук раньше не замечал; лицо его было таким знакомым, что казалось, будто вся Дания выросла под этим отеческим взглядом. Благородный, великодушный, честный, терпимый — человек, на которого можно положиться.

Увидев Бука, Герт Грю-Эриксен встал и с улыбкой вышел ему навстречу.

— Привет, Томас. — Он жестом указал на кресла вокруг стола. — Устраивайтесь поудобнее. Нам ведь нужно налаживать отношения. Я бы хотел утвердить новый кабинет прямо сегодня. — Он протянул руку, и Бук по привычке пожал ее, даже не задумавшись. — Хорошо, что мы сможем сначала поговорить. Эта история со службой безопасности… — Премьер-министр нахмурился. — Боюсь, они слегка переусердствовали. Кажется, они обвиняют вас даже в отставке Кёнига. Разумеется, это несправедливо, но теперь они и сами поняли.

Обменявшись рукопожатием с премьер-министром, Бук как в трансе уставился на свою ладонь — потную, толстую, некрасивую, покрытую шрамами еще со времен его молодости на ферме. Это была ладонь работяги, а не политика. Ладонь осторожного, прямого человека, который не станет пожимать кому-то руку, не оценив прежде того, кто стоит напротив. Когда-то он был именно таким.

Когда Бук наконец сел, Грю-Эриксен произнес:

— Я должен вам все объяснить.

— Ну почему ты никогда не можешь остановиться?

Странге снова стал тем, кого она видела в Гильменде. Солдат, для которого служение долгу превыше всего, и никакие другие чувства не в счет. Он снова был готов идти в бой, яростно и беспощадно.

— Я могу остановиться, когда найду правду.

— Сара, правду не всегда можно найти. Иногда лучше отвернуться от нее.

— Твой дед не был героем. Он был предателем, работал на нацистов. Он участвовал в пытках в подвалах управления. А потом их привозили сюда, привязывали к столбам и расстреливали.

Странге сложил на груди руки и кивнул.

— Но однажды, — продолжала она, — бойцы Сопротивления из группы «Хольгер Данске» догнали его перед Центральным вокзалом и застрелили прямо посреди улицы.

Он не двигался, лицо превратилось в каменную маску.

— Это все, что нашлось в архивах, — сказала она. — В музее ничего нет, я проверяла. Поэтому я думаю, что… — Мысль лихорадочно работала. — Думаю, все было так. На стажировку в полицию приходит молодой слушатель академии. Он всегда считал своего погибшего деда героем. Потому что так ему говорил отец. И вот он решает заглянуть в архивы, чтобы найти какие-нибудь подробности дедовской биографии. Просто так, для себя. — Она придвинулась ближе, чтобы видеть его глаза. — А когда он узнает правду, то идет домой и делает то, что сделал бы любой мальчишка: рассказывает все отцу.

— Ты ненормальная, — вымолвил Странге.

— Мы сейчас говорим не обо мне, а о тебе. О том, кто ты такой.

Его глаза блеснули, но лишь на долю секунды.

— Все это больше не трогает меня, — сказал он. — Прости.

— Твой отец тоже лгал самому себе? Притворялся, что…

— Нам всем нужны герои, — перебил он ее. — Просто никто не хочет задумываться о цене, которую приходится платить.

— А после этого ты сбежал в армию. Господи… — Она покачала головой. — Как же тебя там любили, наверное, с твоим комплексом вины, полученным в наследство. Не зря они ищут людей, которые хотят что-то доказать. Из тебя вышел отличный потомственный военный, да еще с такой тайной. Когда ты привел сюда Драгсхольм, ты сравнял счет? Один изменник за другого? И что ты почувствовал, когда тебе сказали, что один — это мало?

Он молчал.

Лунд пошла обратно вниз по склону. Он как тень следовал за ней.

— Не молчи, Странге. Ты ведь сам говорил, что ты солдат-исполнитель, а не командир. Кто-то направлял тебя. Кто-то дал тебе код склада боеприпасов в Рювангене. Устроил для тебя фальшивый жетон. Велел тебе убить тех людей, но таким жутким способом, чтобы мы бросились искать банду террористов…

— Прекрати.

— Этот приказ ты выполнял без особого удовольствия, — не умолкала она. — Мучил Анну Драгсхольм, полосовал ножом Мюга Поульсена и священника, зажаривал инвалида…

— Хватит уже, Лунд! — закричал он, и из-под каменной маски проглянула живая истерзанная душа.

Она замолчала, испугавшись не столько Странге, сколько собственной бешеной ненависти.

Медленно, словно кот, крадущийся к своей жертве, он обошел вокруг нее один раз и снова встал перед ее лицом.

— Ты точно с головой не дружишь, — сказал он.

Она не моргала — не могла, даже если бы захотела.

— С моей головой все в порядке. Почему ты согласился на это?

Он поднял руку, коснулся ее щеки, провел пальцем по ее пересохшим губам, обвел мягкие контуры горла. Убрал руку.

— Почему? — повторила Лунд.

— Потому что жизнь как бумеранг. — Он смотрел на столбы в центре прямоугольника, защищенного невысокой насыпью. Его голос смягчился и звучал по-мальчишески звонко. — Прошлым летом я был на одном судебном слушании. Было жарко. — Он пожал плечами. — Я пришел в рубашке с коротким рукавом. Эта Драгсхольм подошла ко мне и стала расспрашивать про Гильменд. Где-то посреди разговора она заметила мою татуировку, начала донимать вопросами. Потом, наверное, все поняла по моему лицу и… — Странге задумчиво кивнул, словно сверяясь со своими мыслями. — Она была похожа на тебя. Не собиралась сдаваться. Она знала, и я знал. Мы все думали, что тот кошмар остался в прошлом навсегда, но…

Лунд достала телефон.

— Тебе нужно немедленно ехать. Я звоню Бриксу…

Он выхватил телефон из ее рук, отшвырнул в траву.

— Ты не знаешь, что было на самом деле! Даже близко не догадываешься!

— Я знаю, что убито пятеро человек. Пока этого достаточно. Я знаю, что ты сделал это не один. Кто-то использовал тебя…

— Ты ни черта не понимаешь!

— Странге, просто расскажи правду, — спокойно произнесла она. — Разве это так трудно?

— Однажды я рассказал правду своему отцу. Он тоже не хотел ее слышать. И вот к чему меня это привело…

— Пятеро человек мертвы…

— И все они предатели!

Его крик эхом разлетелся по пустынному парку. Лунд вздрогнула и на мгновение потеряла способность думать, даже тогда, когда он приставил к ее груди дуло пистолета.

— Разве ты не в голову будешь стрелять? — спросила она, глядя ему в глаза. — Вас ведь этому учат.

Он не двигался, лицо ничего не выражало.

— Ты не смог убить меня раньше. Не сможешь и сейчас.

Лунд отошла от него, повернулась спиной. Чутье подсказывало ей, что он стоит в той же позе. Она стала ходить по траве, высматривая блеск дисплея. Найдя телефон, подняла его. Направилась к трем врытым столбам.

Сзади не доносилось ни звука. Она приложила мобильник к уху.

Случайный взгляд вперед заставил ее замереть.

В другом конце пустыря, в том месте, где раньше выстраивались стрелки, темнела еще одна фигура. Он стоял, широко расставив ноги, вытянув вперед руки с зажатым пистолетом.

Лунд услышала в трубке ответ дежурного оператора, когда это случилось. Сначала желтая вспышка пламени, потом гром выстрела.

Ульрик Странге упал на колени. Прижал руки к груди. Изо рта хлынула кровь.

Еще один разрыв. Его отбросило назад так резко, как будто он был марионеткой, которую дернули за нитку.

Телефон выпал из ее рук. Она успела только перевести взгляд с недвижного Странге на стрелка, как снова полыхнула вспышка.

Когда пуля достигла ее тела, сила удара была так велика, что она отлетела на несколько метров и ударилась спиной обо что-то твердое, что могло быть только одним из столбов, и осталась там, словно мишень под яркой серебряной луной.

Хватая ртом воздух. Пытаясь думать.

От нового безжалостного всплеска огня она покатилась по земле, сжимая руками грудь, и упала в холодную траву, которая пахла землей, сыростью и смертью.

— Нет, — сердито замотал головой Бук. — Не хочу ничего слушать. С меня хватит. Оставьте себе свои министерские портфели и прочие взятки.

Глаза Грю-Эриксена чуть вспыхнули.

— Я знаю, это с помощью Плоуга вы теперь можете свалить всю вину на Россинга. Что, хорошую марионетку вы себе нашли?

На лице опытного политика появилась тонкая улыбка. Грю-Эриксен прошел к двери, закрыл ее поплотнее, чтобы их никто не услышал.

— Вы думаете, что вам все можно, что вам все сойдет с рук? — распалялся Бук. — Нет, это преступление вы не сможете утаить. Я созываю пресс-конференцию и расскажу все журналистам. Потом — парламенту, полиции, службе безопасности. Всем, кто будет слушать.

— Томас…

Грю-Эриксен начинал терять терпение.

— У меня есть документы, — продолжал Бук. — Я обнародую их. Можете посадить меня за разглашение государственной тайны, если хотите, но вы ответите за свое…

— Прошу вас…

— Вы покрывали преступников. Из-за вас были убиты люди.

— Я управляю этой страной. Мы находимся в состоянии войны, в которой погиб и ваш брат…

— Йеппе погиб в Ираке!

— Это та же война, — спокойно повторил Грю-Эриксен. — И она продолжается.

Мгновение Бук растерянно смотрел на него, но быстро опомнился.

— Не пытайтесь запутать меня! — запальчиво выкрикнул он. — Я знаю, что за всем этим стояли вы. И я могу это доказать.

Он встал и решительно двинулся к выходу.

— Неужели вы действительно уйдете, так ничего и не узнав? — окликнул его премьер-министр. — Трудно поверить, ведь вы такой любознательный человек, мы все в этом убедились.

Бук остановился, взявшись за ручку двери.

— Я сыт по горло вашим враньем.

— Вы правы, — признал Грю-Эриксен. — Я лгал. Тогда это казалось мне единственным верным решением. Возможно, я ошибался. Но…

Бук потянул на себя дверь.

— Мы не скрывали убийства мирных граждан, — громко и отчетливо произнес Грю-Эриксен.

Бук замер и обернулся. Премьер-министр нахмурился, сложил на груди руки и присел на край стола.

— На войне погибают не только солдаты, но и обычные люди, — сказал он со скорбью в голосе. — Иногда это происходит случайно. Иногда из-за чьих-то ошибок. Но в конце концов… люди прощают. Они понимают.

— К чему вы клоните? — резко спросил Бук, решительно подходя к нему.

— Все дело в том офицере. Видите ли… его там не было.

— Опять какие-то тайны.

— Да, тайны, — согласился Грю-Эриксен. — Именно так. Вы думаете, что я сижу за своим столом и смотрю, как мимо проплывает целый мир в ожидании моих «да» или «нет»? Даже в том, что касается внутренних дел, я в лучшем случае лишь далекий капитан, который передает полномочия знающим людям вроде вас. Точно так же, как вы даете поручения своим подчиненным…

— Не льстите мне, пожалуйста!

— И не думал. Так вот, по документам офицера там не было. Он выполнял секретное задание, не согласованное с комитетом по безопасности.

Бук вскинулся при этих словах:

— Но такое согласование обязательно! Это закон.

— Это закон, — подтвердил Грю-Эриксен. — Скажите это мужчинам и женщинам, которых мы послали в Гильменд. Давайте представим, что нам стало известно о том, что какой-то мелкий бандит помогает Талибану — предоставляет информацию, оружие, деньги. — Премьер-министр смотрел в потолок, будто выдумывал все это. — Допустим, мы узнаем, что он готовится покинуть страну. Он ведь догадывается, что мы на него охотимся. Поэтому у наших людей есть только день, от силы два, чтобы добраться до него, допросить, задержать. Ну?

— Что — ну?

— Когда ко мне с этим приходят из штаба, что мне говорить? Просить подождать, пока мы не сверим все наши ежедневники, отменим совещания, заседания, деловые обеды, вечера в опере? Или свидания с любовницами, если говорить о Монберге? Должен ли я сказать тем храбрым мужчинам и женщинам, сражающимся в безнадежной войне посреди далекой и жестокой страны, мол, подождите недельку-другую, и тогда я, может быть, перезвоню вам насчет «да» или «нет»?

Бука трясло от напряжения. Он молчал.

— Что бы вы сделали на моем месте, Томас? Помните, что с момента, когда секретное решение оказалось зафиксировано на бумаге здесь, проходит не больше суток, прежде чем о нем узнают на улицах Кабула. Это мне доподлинно известно.

— Вы с самого начала знали, кто был тот офицер…

— Нет, не знал. И сейчас не знаю. Вы хоть слышите, что я вам говорю? Я не хочу знать. И спрашивать никогда бы не стал. Все, что я понимал, — это то, что мне необходимо принять решение. Нам не хватало денег, не хватало войск.

— Вы могли бы что-нибудь сделать, чтобы остановить это безумие. Когда убили Анну Драгсхольм…

— Это реальный мир! — Повелительным жестом Грю-Эриксен остановил Бука. — А не идеальная картинка, которую мы хотели бы видеть. Сейчас Дания ведет войну — и проигрывает ее! Талибы же постоянно набирают силу. Они используют каждую нашу слабость. Если бы мы поднесли им на блюдечке такой скандал… что бы они сделали — как по-вашему? Уселись бы с нами за стол переговоров и принялись бы искать решение? И что сказали бы матери и отцы солдат, вернувшихся домой в гробах? Стали бы они благодарить нас? Меня лично?

Он подтянул к себе кресло из-за стола, сел, закрыл лицо руками. На мгновение он превратился в старого и смертельно уставшего человека, но вскоре политик в нем снова одержал верх.

— Когда я только начинал работать в правительстве, я был таким же, как вы. Мечтал делать добро, бороться за справедливость. Но бог мой… — Он выпрямился, положив сжатые кулаки на полированную столешницу. — Все не так просто. Мы живем в опасном, раздробленном мире. Послужите здесь подольше, и увидите сами. Настанет день, и вам обязательно доложат, что где-то совсем рядом случилось нечто ужасное. Настолько ужасное, что вам даже не захочется слышать. — Он развел руками. — И как вы тогда поступите? Попросите отчет, заключение экспертов, будете хвататься за варианты. А вам ответят… — Грю-Эриксен на миг прикрыл глаза. — Вам ответят, что вам лучше не знать. Как вы мне однажды уже говорили…

Бук припомнил, как произносил примерно эти слова. Ему показалось, что с тех пор прошла целая жизнь.

— Если не вы ответственны за эти события, то кто? — спросил он хрипло.

— Все, — ответил Грю-Эриксен неожиданно старческим, ломким голосом. — Или никто. Или вы. — Тень улыбки. — Или я, когда ночь на излете, а я так и не смог сомкнуть глаз. Совесть — чудесная штука. Особенно ваша. — Он положил ладонь Буку на руку. — Вы нужны нам здесь. Чтобы останавливать нас, когда мы заходим слишком далеко…

— Погибли люди!

— Я знаю. Но иногда нужно уметь заглушить в себе этот назойливый праведный голос. Иногда нужно забыть о демократии ради того, чтобы защитить демократию. — Его пальцы крепче сдавили руку Бука. — Я надеялся, что вы сможете понять это лучше других. Если бы здесь был сейчас ваш брат…

— Не трогайте мертвых, — мрачно перебил его Бук. — У меня в голове их достаточно и без ваших напоминаний.

— Не столько, сколько у меня, — едва слышно проговорил Грю-Эриксен. — И все знали меня по имени. — Он обвел взглядом огромный кабинет. — Переходя через мост, ведущий на Слотсхольмен, мы заключаем сделку с дьяволом. Рано или поздно все это понимают. Вам пришлось заплатить слишком высокую цену, чтобы понять. Но вы мне нужны, Томас. Нужен ваш ум, ваша неискушенность. — Он улыбнулся. — И ваша невыносимая наивность тоже.

Премьер-министр поднялся, положил твердую ладонь на плечо Бука.

— Обещайте, что будете и дальше указывать мне на мои ошибки. И тогда мы вместе добьемся…

— Вы, должно быть, не в своем уме, — сказал Бук, стряхивая с себя его руку. — Когда я все расскажу Краббе и Биргитте Аггер, вам конец. К утру здесь от вас не останется и следа.

— А вы так ничего и не поняли, — продолжал улыбаться премьер-министр. — Все-таки ваше детское упрямство мешает вам…

— С меня довольно…

— Вам нечего рассказывать, да и некому. Этот секрет уже давно всем известен. Пойдемте…

В торцевой стене комнаты высились двустворчатые черные двери с орнаментом из звезд. Грю-Эриксен прошествовал к ним торжественно, шагая почти как солдат.

— Приглашаю вас, Томас, пообщаться с тем, кто уже выслушал меня и согласился, что самое важное в нашей ситуации — это продолжать борьбу за правое дело.

— Ваши игры…

— Никаких игр, — быстро сказал премьер-министр. — И никаких партий и альянсов. Когда речь идет о войне, мы едины. Вы ведь этого хотели?

Двери медленно распахнулись. За ними открылся зал, полный людей. Потный, тяжело дышащий Бук сделал несколько шагов и остановился на пороге, уже зная, что увидит.

Там были Эрлинг Краббе и Биргитта Аггер, лидеры партий меньшинств, все до единого члены кабинета министров. Вся политическая элита Слотсхольмена — враги на бумаге, они собрались здесь вместе в полном согласии.

Герт Грю-Эриксен встал в центре зала, обернулся к Буку и поманил его рукой.

— Томас! — раздался сзади высокий женский голос.

Бук не двигался.

— Томас. — К нему подбежала Карина Йоргенсен и, мягко взяв под локоть, потянула за собой. — Журналисты уже здесь. Вас ждут, пора начинать.

Он разбил боковое окно в машине Странге своим пистолетом, открыл замок, вытащил человека в синем тюремном костюме и в наручниках наружу. Грубо вытолкал через калитку в мемориальный парк, привел к бывшему стрельбищу с тремя столбами.

На земле лежало два неподвижных тела. Ему понадобятся ключи от наручников, они наверняка у Странге.

А еще ему нужен план и хорошая история, но и с этим он уже наполовину справился.

Рабен рванулся, покатился по траве. Удар ботинком в живот, еще один в подбородок. Потом он приставил к его лицу пистолет, и Рабен наконец затих.

— Неблагодарная скотина, — процедил он и нанес ему еще один удар — в пах.

Протерев оружие куском ткани, припасенным в кармане, он присел на корточки над хрипящим, окровавленным Рабеном, вложил рукоятку пистолета в его пальцы, сделал два быстрых выстрела в тело, распростертое в нескольких метрах. Труп Странге дернулся раз, другой, снова застыл. Женщина лежала неподвижно с тех пор, как он стрелял в нее. Но слишком далеко для такого же трюка. Пусть пока остается там, где есть.

План.

Он принес с собой два пистолета. Отбросил тот, которым только что стрелял, в траву рядом со столбами. Вынул второй, встал над скрюченным от боли человеком, кашляющим кровью.

— Это ты заставил его, — просипел Рабен, пытаясь плечом вытереть с лица грязь и кровь. — Тебя найдут…

Он цинично засмеялся:

— И не надейся. Думаешь, смерть такого червя, как ты, имеет какое-то значение? А кроме того… — Человек с пистолетом в руке отвлекся от своей цели на мгновение. — Ты и вправду ничего не помнишь? Я-то думал, ты морочишь всем голову. Но, видно…

— Чего не помню?

Он опять опустился рядом с Рабеном на корточки.

— Это ведь ты все начал. Ты застрелил первого ребенка. Странге был хорошим офицером и здравомыслящим человеком. Он убил бы любого, но только если бы для этого была причина. — Он с интересом разглядывал Рабена. — В твоих показаниях об этом ничего не было. Зато нам все рассказал Странге. И твои бойцы тоже. Неужели ты не заметил, как они тебя боялись? — Он закинул голову и захохотал, похожий на волка, воющего на луну. — Все это время ты гонялся за монстром и не знал, что этот монстр — ты сам.

— Ты врешь… врешь… — Голос Рабена превратился в низкий испуганный хрип, комом стоящий у него в горле.

Он приставил черное дуло к виску Рабена.

— Зачем мне врать? Я сейчас застрелю тебя. Так же, как ты застрелил девчонку. И других детей. И мать. — Кивок на тело Странге. — Отца убрал он. Но тот поддерживал талибов, тут все чисто.

— Замолчи…

— Ты все начал. Ты со своей злобой. Ты убил тех детей, потому что… — Он покрутил свободной рукой у виска. — Потому что свихнулся. А потом винил всех, но только не себя. Ну как? — Дуло ткнулось в череп Рабена. — Теперь вспомнил? А потом ты превратился в слюнявое ничтожество, изображал вселенскую скорбь. Сколько хороших людей мы из-за тебя потеряли…

— Арильд…

— Обращайся ко мне по званию. Хоть раз в своей жалкой жизни веди себя, как подобает солдату.

Он отошел к телу Странге, обшарил карманы, отыскал связку с ключами, похожими на ключи от наручников. Вернулся и покачал связкой над головой Рабена. Тот рыдал, задыхаясь и вздрагивая.

— Наконец-то, — сказал генерал. — Вижу, память к нам вернулась. Поздновато, я бы сказал…

Он вынул телефон, набрал номер полицейского управления. С другого конца линии доносились веселые голоса и звяканье стекла.

— Брикс? Вы там что-то отмечаете?

Короткий ответ.

— Придется повременить с выпивкой, — сказал Арильд. — Мне звонил Рабен, он хочет встретиться со мной в Минделундене. Сказал, что один из ваших людей пытался его убить. — Арильд говорил не спеша, давал Бриксу время воспринять каждое слово. — Рабен опять где-то добыл оружие. Обоих полицейских, что были с ним, он застрелил. И теперь этот псих свободно разгуливает по городу. — Пауза. — Думаю, теперь очередь за мной.

— Оставайтесь на месте, — велел ему Брикс.

Он убрал телефон. Смерил взглядом дрожащую фигуру на земле. Поднял пистолет.

Какой-то шорох отвлек его. Должно быть, собака. Или лиса, их много стало в городских парках.

Промчался поезд, полыхнув огнями.

Арильд снова поднял пистолет. Потом — удар и темнота.

Все ее тело ныло от боли, которая еще больше усилилась, когда она обрушила «глок» на голову Яна Арильда. Генерал повалился набок, уронив оружие в траву.

Лунд закашлялась.

Посмотрела на неподвижное тело Странге.

Он не дышал. В ярком свете луны это было отчетливо видно.

Ощущение было такое, будто по ее груди проскакал табун лошадей. Чувствуя тошноту, она расстегнула куртку и рванула застежки бронежилета, который в этот день впервые за все время достала из своего шкафчика перед тем, как спуститься в гараж к Странге.

Тут же в памяти возник тот день в Гильменде, и его негромкий спокойный голос, когда он уговаривал ее надеть бронежилет. Теперь Лунд точно знала, что этот голос она забудет не скоро.

Лежащий у ее ног человек в плотной военной шинели очнулся и сразу оскалил зубы в хищной ухмылке, глядя на нее.

У него было лицо, похожее на лисью морду: вытянутый острый нос, маленькие блестящие глазки.

— Рабен, — заговорила она торопливо, — найдите пистолет этого мерзавца, быстрее. Рабен!

Но он не слышал ее. Обхватив голову руками, бывший солдат стоял на коленях и раскачивался из стороны в сторону.

Лунд слышала каждое слово из разговора Рабена с генералом, и теперь все, что раньше ускользало от ее понимания, наконец прояснилось. Странге служил в войсках особого назначения. Он был способен выполнить любой приказ командира, как велел ему долг. Но он не убивал детей забавы ради. Только врагов. И еще тех, кто стал изменником, — слишком много значило для него это проклятие.

— Рабен! — снова позвала она. — Где-то здесь лежит пистолет. Я одна. Я не… — Как же это сказать? Гудящая от боли голова отказывалась соображать. — Я плохо стреляю. Мне нужна помощь…

— Он не поможет тебе, глупая сучка, — захохотал Арильд с земли.

Он ощупывал рану в рыжеватых волосах. Кровь в лунном свете казалась черной. Ее было немного.

— А вот за это спасибо, — сказал он все тем же насмешливым тоном. — С такой раной мне поверят безоговорочно.

Он приподнял голову, стал оглядываться, шаря правой рукой в траве.

Стоны Рабена не умолкали, и она поняла, что его здесь больше нет. Он вернулся в тот дом в Гильменде, чтобы убить ребенка, потому что ему так захотелось, и начать кровопролитие, которое потом не оставит его уже никогда.

— Вам не скрыть этого! — крикнула Лунд.

Она теперь держала «глок» обеими руками, целясь в Арильда. Но пистолет дрожал, и она ничего не могла с этим поделать.

— Ни с места!

Генерал только скалился.

— Что? Не смеши меня. Я справлялся и не с такими, как ты. — Он не боялся. Ни единой секунды. — Да кем ты себя возомнила? Ты как он… — Арильд кивнул на всхлипывающего Рабена. — Еще одна пешка, которую передвигают по шахматному полю, а она не способна даже видеть это поле. Я…

Он встал на колени и продолжал осматриваться.

— Я делаю свои ходы, передвигая тебя. Так же, как передвигал Странге. А где-то еще… есть кто-то, кого я не вижу, который передвигает меня.

Сзади него в лунном свете блеснул темный металлический предмет. В зоне его досягаемости. Они увидели это одновременно. Арильд следил за ней, склонив голову набок.

— У тебя трясутся руки, Лунд. Локти не зафиксированы. И пистолет ты держишь неправильно. Ты бездарность. Бездарность во всем.

— Одно движение, и я клянусь…

Но он, быстрый как зверь, уже развернулся и бросился к черному пистолету, к своему заветному талисману.

Ее словно что-то толкнуло изнутри, и тогда багровая волна ярости закипела в ее мозгу, сметая все, пока не осталась только дикая, неукротимая ненависть.

Первая пуля поймала его в плечо. Арильд взвыл от боли, косо осел на траву, сжимая рану и испепеляя ее злобным взглядом.

Второй выстрел пришелся в грудь, хотя Лунд даже не осознавала, что снова нажимает на курок.

Он упал. Из открытого рта толчками полилась кровь.

Остальные выстрелы она не считала. Она стреляла и стреляла, пока не услышала щелчки пустого магазина. Наступила оглушительная тишина, которую нарушали только завывания Рабена. Она выпустила горячее, иссякшее оружие из пальцев, и оно упало в траву.

Она стояла между телом Странге и изорванным трупом Арильда, пока сырой от пота свитер не стал леденить кожу. Там, где пули врезались в кевлар, набухло два кровоподтека.

Потом завыли сирены. На подъездах к парку заметались синие огни.

Она пошла им навстречу, прочь из Минделундена, опустив глаза в землю, не глядя на могилы и длинные списки имен, на мать с мертвым сыном на руках.

Перед ней возникли силуэты, но она едва глянула на них. Брикс, Мадсен. Нет только Странге, с его спокойным невозмутимым лицом и внимательным взглядом. Сейчас он наверняка сказал бы ей: «Садись в машину и поезжай домой, выспись, и все забудется».

Забудется.

— Лунд, — окликнул ее Брикс, когда она проходила мимо, глядя перед собой. — Лунд?

Торстен Ярнвиг проигнорировал последний приказ генерала Арильда и не взял отпуск. Он занялся приемом курсантов, прибывших в воинскую часть Рюванген на смену тем, кто отправился в Гильменд. Он лично приветствовал их, выстроенных на плацу под датским флагом, познакомил с основными правилами и пожелал успеха в освоении трудной армейской пауки.

В семейном номере гостиницы при открытой тюрьме Хорсерёд было тепло и уютно. Луиза Рабен сидела на диване, гладила по голове Йонаса, прикорнувшего у нее на коленях, и думала, когда же приедет ее муж. Она водила пальцами по мягким детским волосам и улыбалась при мысли о будущем, что лежало перед ними.

Вдоль длинного ряда мраморных досок с именами мертвых, сгорбившись, медленно шел Рабен в измазанном грязью и кровью тюремном костюме. Из его глаз текли слезы, но разум отказывался служить ему, потому что правда, теперь открывшаяся перед ним, была слишком ужасна, чтобы жить с ней.

А на острове Слотсхольмен Томас Бук стоял на пороге просторного зала. Герт Грю-Эриксен манил его рукой, Биргитта Аггер тоже, и Краббе, и Кан, и все остальные. Правитель и его вассалы, друзья и враги, они стояли с одинаковыми полуулыбками на лицах, приглашая его присоединиться к ним, и только мягкие пальцы Карины удерживали его на краю решения.

Он не посмотрел на нее, когда отрывал от себя ее руку. И не оглянулся, когда Грю-Эриксен закрыл за ним высокие черные двери и повел в толпу, где звенели бокалы, лилась светская беседа и никто не говорил о прошлом, которое скоро будет похоронено и забыто.

Ему больше некуда было идти, теперь он понимал это.

Примечания

1

Зеландия — самый крупный из островов Балтийского моря, наиболее экономически развитая часть Датского королевства. На востоке Зеландии находится Копенгаген, столица Данни. — Здесь и далее примечания редактора.

2

Гильменд — провинция на юге Афганистана.

3

Покойся с миром (дат.).

4

«You Are So Beautiful» — песня Денниса Уилсона, больше всего известная в исполнении английского певца Джо Кокера.

5

Лашкаргах — город на юге Афганистана, столица провинции Гильменд.

6

Обремизиться (в карточных играх) — проиграть вследствие ремиза, не взять установленного количества взяток.

7

Хазарейцы — ираноязычные шииты монгольского и иранского происхождения, населяющие Центральный Афганистан.

Content

Дэвид Хьюсон
УБИЙСТВО-2

БЛАГОДАРНОСТИ

ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания