Людмила и Александр Белаш

РУССКАЯ ОКЕАНИЯ

1. Первооткрыватели

Туземные названия сих островов я заменил навеки нашими — в честь великой княгини Елизаветы Алексеевны, графа Орлова-Чесменского, адмирала Ушакова и посольской миссии камергера Резанова

И. Ф. Крузенштерн, мореплаватель

— Годдэм! Московиты обнаглели! — в раздражении воскликнул первый лорд адмиралтейства, когда лондонские газеты сообщили об открытии русскими трёх новых земель на севере Тихого океана. — Для чего мы посылали туда Кука и Ванкувера? Чтобы они всё проворонили? чтобы подарили острова этому…

— Крузенштерну! — подсказал секретарь.

— Знакомая фамилия. Где я мог её встречать?

— В наградных списках, милорд. Прежде он служил в британском военном флоте. Его коллега Лисянский — тоже.

— Но теперь они на царской службе. Все их достижения — на пользу императору Александру, а не нам. Вот что такое «обрусеть»! Это значит стать варваром, монголом и татарином, и под знаменем гордыни завоёвывать, захватывать, присваивать!..

«Захватывать — это по-нашему!» — Секретарь на миг представил себя Чингисханом, водружающим над миром флаг Великобритании. Но лицо его выражало по-английски сдержанное презрение, поскольку чужие успехи следует только презирать.

Что поделать, если из всего архипелага, лежащего между Командорскими и Сандвичевыми островами, злополучный Чарлз Кларк — преемник съеденного Кука, — открыл лишь пару островов, и то его на два с половиной века опередили испанцы.

Впрочем, они не смогли подчинить эти земли — ни во времена Кортеса, ни при просвещённом Карле III, когда русские (опять они!) дали туземцам оружие и покровительство империи. Теперь московиты контролируют простор шириной в тысячу морских миль, охватив его со всех сторон, словно зажав в кулак — это не считая так называемой Русской Америки!

А ведь совсем недавно, когда Беринг и Чириков по приказу мёртвого Петра I искали таинственную «землю Жуана-да-Гамы», многие в Европе полагали, что всякие Рико-де-Оро, Рико-де-Плата, Исла-дель-Арменьо и Лукария — не более чем выдумки испанцев и голландцев…

Пришедшие с севера

— Хмарь и хлябь, — ворчал сердитый Витус-Йонассен, кутаясь в промокший плащ. — Здесь нечего искать, ни клочка суши… Курс норд-ост!

Было отчего досадовать — лето выдалось промозглое, туманное и мерзкое, землю Жуана-да-Гамы не нашли, а сколько ещё предстояло сделать!

Пакетботы «Святой Пётр» и «Святой Павел» пошли на северо-восток. Так в 1741 году капитан-командор Беринг, изменив курс на рубеже 50° с.ш., упустил возможность открыть искомую землю, а она была совсем рядом.

Здесь преуспел лейтенант Семён Лотарев, высадившись 10 июня 1748 года на доселе неизвестном острове. Бородатые айны встретили его приветливо: им понравился красивый флаг (они ещё не догадывались, что он означает), а более того — русская водка.

Земля Жуана-да-Гамы, случайно найденная португальцами в начале XVI века, перестала существовать, и появились —

Лотаревские о-ва (айнск. Репун мосири, «Заморские земли») — самые северные из о-вов Русской Океании; расположены по 170° в.д., между 44°25’ и 48°50’ с.ш. Площ. ок. 5970 км^2. Цепь длиной 550 км. В сост. Камчатского края РФ. Население — 15 641 чел. (2002 г.)

В 1580–1590-ых острова открыли испанцы, регулярно плававшие по 43° с.ш., однако утаили находку. Их приоритет выяснился после Семилетней войны, когда англичане разграбили архивы в Маниле, но было поздно — кто первый подал заявку, тот и владелец!

Лотарев имел свой ориентир — «скаску» колымских казаков, которых восемьдесят лет назад отнесло течением вдаль от юга Камчатки, к лесистым островам, где жили «люди мохнатые и бородатые». Вытребовав у «мохнатых» ясак в пользу московского царя, казаки убрались восвояси и походов на юго-восток не повторяли, ибо Курилы гораздо ближе.

Итак, лейтенант знал, куда плыть — но, как у нас водится, приплыл не туда, а к безлесному и мрачному Пойнамуширу, до которого чуть-чуть не дошёл Беринг.

Уныние простиралось зимой над Пойнамуширом — выли собаки, буран-упун трепал снасти и терзал суда у причала. В обступившей Мариинский Порт угрюмой тундре бродили горбатые призраки, а за штормовой мглой рокотал и мерцал адским маяком вулкан на острове Фора. Тряслась неспокойная земля. Мохнатые айны-ряпунцы, алеуты и камчадалы в своих землянках грызли юколу и простодушно дивились тому, какая окаянная судьба им выпала.[1]

Лотарев выдал айнскому ниспе (вождю) здоровенную медаль с орлом и профилем императрицы Елизаветы Петровны, медный котёл, пару ножей и десяток гвоздей. Ожидалось, что ниспа расчувствуется и в знак покорности охотно даст лейтенанту аманатов (заложников) для увоза на Камчатку, в Большерецкий острог. Не тут-то было. Вождь радовался подаркам, с интересом пробовал на зуб медаль, говорил: «Ещё давай!» и делал намёки на офицерскую шпагу.

«Ну, борода, сейчас ты её получишь!» — начал вскипать Лотарев, но тут молодой туземец принёс, как образец желаемого, клинок незнакомого лейтенанту образца. Офицер тотчас насторожился и с помощью толмача — им был камчатский казак, знавший язык курильских айнов, — повёл тонкий расспрос о происхождении этой сабли.

Где слов не хватало, казак до поту разводил руками и кривлялся, будто паяц балаганный, однако вызнал у князька, что сия вещь привезена с зюйда. Оттуда ж бывает на Пойнамушир много мануфактуры дорогой и красивой. Я показал, что желаю меняться, чтоб приобресть те вещи. Мне показали штуку шёлку, подмоченную и подпорченную, фарфоровые чашки и стклянку-ароматницу. Всё это было китайское. Кроме той сабли, ряпунцы вынесли шпагу гишпанскую и пистоль без кремня.

Лейтенант решил идти на юг, описать острова и разведать, что за мореходы в этих водах плавают. Щедрые бонусы — оловянные тарелки, иглы, листовой табак и морской кортик, — убедили ниспу выделить сведущих проводников.

При встречном ветре пакетбот шёл медленно, лавировкой, но к исходу лета Лотареву удалось картографировать земли до Макутана. Если вначале ему представали хмурые горы, тундра и луга, то с Утармушира началась тайга из лиственниц и елей, затем появились берёзы. Птичьи базары, лежбища котиков и сивучей — будущее раздолье для промысловых артелей.

Лотарев отмечал всё, что может быть полезно русским поселенцам: лесные угодья, выходы медных и железных руд, залежи серы, тёплые источники. «Те воды, пустив их по трубам, резонно употребить для дармового согреву жилищ, а лесу отнюдь не жечь зря, но применить угль на фабрикацию железа и пороха. На островах зюйда сенные покосы объявляются богаты. Земля годна для посеву конопелей, ечменя и ржи».

Пока лейтенант размышлял о железоделательных заводах и убеждал айнов присягать государыне-императрице, его подчинённые, истомившись без ласки, живо интересовались ряпунками. Женщины айнов с их своеобразной нравственностью были чрезвычайно привлекательны, несмотря на страховидные татуировки вокруг рта. Опять-таки, шастая между айнскими «юртами», приезжие подпадали соблазну приобрести за так ценную «мягкую рухлядь». Понадобились строгие меры, чтоб туземцы не возмутились и не вырезали экспедицию.

То чуду подобно, что мы никого не убили до смерти и большого грабежу не учинили. Приструнять казаков и морских солдат стоило мне немалых сил. Будучи народ распутный и отчаянный, большею частью из преступников, сосланных в Сибирь, они собственную жизнь ни во что не ставят, то же думают и о жизнях других.

После того ещё более сил надобилось, дабы склонить ряпунцев платить в казну ясак и быть верными в усердии к российскому народу. Их тёмным головам невдомёк, какое счастие обретут они взамен ясачного сбору. Сюда следует прислать монахов для внушения православной веры и русской грамоты, а также учредить военные посты…

Последним в гряде явился остров Макуне-котан, где князёк ряпунский принял нас мирно.

Дальше лежал, по словам айнов, Большой Пролив или, как растолмачил казак, Перелив. «Плыть его долго-долго!» — самой собой, айны говорили о байдарах. «По Переливу ходят великие лодки, много богатые! Сабли, красота, гладкий шёлк, гладкие женщины!»

Легко было догадаться, что по Переливу идёт важный корабельный путь.

Лотарев, окончив гардемарином Морскую академию, практиковался в Архангельске, Амстердаме и Кадисе. Он слышал о некоем «пути Урданеты», ведущем с Филиппин в Мексику — громадные галеоны испанцев едва не полгода шли с западными ветрами через водную пустыню. Оказалось, не пустыня это!

Земля, зовомая Жуан-да-Гама, была стояночным местом, где гишпанцы брали пресную воду и провизию, никому о том не сказывая и храня свои лоции в тайне. Однако же секреты рано или поздно объявляются на свет. На пути гишпанцев не замедлили явиться тати, как всегда бывает у проезжего шляху.

На Макуне-котане навстречь мне из юрты, крытой сеном, выбегла женщина не здешнего обличия со словами: Сеньор офицер, ради Пресвятой Девы, увезите меня отсюда! Это оказалась филиппинка Корасон Лирия из челяди вдовы Ровельяс, плывшей на галеоне «Нуэстра Сеньора де Ковадонга». Судно везло в Акапулько шелка, специи, наряды и благовония. Всё досталось голландским пиратам, поджидавшим галеон за Переливом у острова Оруторо. Ряпунцы им пособничали.

Лейтенант встал перед выбором: возвращаться ли в Петропавловск — благо, ветер попутный, — или зимовать на Макутане, посвятив время ремонту корабля, а затем продолжить путешествие на юг?

После смерти Петра I мизерный русский флот (в основном — гребной!) стухся на ноль и крейсировал не дальше Ревеля, редко высовываясь из Балтики. Куда им было, на галерах-то… Проще сказать — полный дестрой. Суда клепали абы как, чтоб только на воде держались.

Пакетбот «Святой Андрей», построенный в Охотске, был того же типа «Господи, помилуй!» — сколочен из сырого леса на гвоздях и деревянных нагелях, доски расходятся, обшивка протекает. При спуске это горе так углубилось, что пришлось снимать часть пушек, иначе в штиль утонет. При шторме пакетбот рисковал лечь на бок, а тогда — руби мачты.

Лотарев решил остаться, кренговать и чинить судно, а заодно построить избы и блокгауз. На месте зимовки экспедиции теперь стоит посёлок Нитумский.

Осмелимся предположить, что одной из причин, побудившей лейтенанта провести полгода на юге Лотаревских островов, были прекрасные очи Корасон Лирии. Он не сообщает, каким образом филиппинка переместилась из юрты «князька» в его избу, а говорит об этом, как о свершившемся факте.

Сердечко привела с собою жить сына Косямаина пяти лет и дочь Маци трёх лет, которых я прозвал Козьмой и Марьею. Она знатно сведала о языке ряпунском и переводила на гишпанский, толкуя мне всё неясное.

Здесь в обычае многомужество и многожонство, и куру, сиречь мужи, имеют на других островах пон моци, верных полюбовниц. Меня прозвали нуца утару паке, главою русских.

Дальнейшие земли за Переливом простираются на зюйд, где море тёплое, и там на крайних островах живут фуре сисам, красные чужаки, изрядные пловцы, которые к себе ряпунцев не пускают и сражаются, метко кидая камни из пращей и копья из металок.

Познавая сии земли и народы, я полагаю себя как бы Кортецем, а Сердечко своею Мариной, помогающей мне из приязни. Касаемо судна «Нуэстра Сеньора де Ковадонга» она…

Последнее незавершённое предложение в записях Лотарева замазано, даже низ страницы оторван, поскольку (это известно из других источников) речь шла о полутораста тысячах золотых песо из груза галеона, которые были зарыты на островах за Переливом. Очевидно, лейтенант смекнул, что написал лишнее.

Со снегами и туманами пришла морская зима. Будущий посёлок Нитумский погрузился в полусон, нарушаемый лишь стуком топоров у пакетбота, порой — выстрелами охотников и криками «шумства», как тогда именовалось пьянство. Русские трудились, знакомились с национальным напитком айнов — саке, — и миловались с ряпунками, закладывая начало этнической общности метисов-«лотарей». Камчадалы и алеуты влились в этот замес позже.

Рейд за Перелив

Слово из уст камчатского казака зачеркнуло все предыдущие названия и дало имя очередной земле, лежащей на пути Лотарева –

Переливные о-ва — расположены по 170° в.д., между 37°40’ и 43°18’ с.ш. Площ. ок. 7860 км^2. Цепь длиной 719 км. В сост. Камчатского края РФ. Население — 27 117 чел. (2002 г.)

Эти острова, лежащие поперёк течения Куросио, открывали многие. Около VIII–VII тысячелетия до н. э. на южные Переливы пришли австронезийцы, которых монголоиды выперли с юго-востока Китая. Затем в VII–VI вв. до н. э. явились айны с Лотарей и освоили северные Переливы, назвав их Циотаннэ мосири, «Протяжённые земли». Китайцы именовали их Хайтан, «Страна диких яблонь», испанцы — Исла-дель-Арменьо, «Острова армянина», голландцы — Кастрикум…

Казалось, тут оттоптались все, кто мог — но закрепились немногие. Оно и понятно: острова далёкие, туземцы злобные, ни золота, ни пряностей.

Даос Сюй Фу (219 г. до н. э.) осел здесь потому, что вернуться к императору Цинь Шихуанди без плодов бессмертия — это подставить шею под меч. К приезду буддиста Хуэйшаня (486 г.) Сюй Фу и его бригада из сотен невинных девиц — видимо, только им можно доверить сбор волшебных персиков! — растворились среди австронезийцев.

Возможно, удержались бы опорный пункт и фактория, созданные адмиралом Чжэн Хэ (1407 г.), но его проект заморской экспансии свернулся под давлением конфуцианцев (хотя китайцы ещё век тайком шныряли в «Страну диких яблонь» за ценными шкурками).

Но Семён Лотарев двинул за Перелив так, будто он первый. Так и надо всюду лезть! Хоть бы там народ кишел и торчали флаги всех прежних посетителей — ни на что не взирать! Всё попрать, повергнуть, наплевать на всех и топорщиться, как петух на заборе! Это гарантия победы.

Примеры успешного самолюбования и планомерного отрицания всего чужого нам являют торжествующие нации.

Скажем, англичане до сих пор не ведают, кто открыл Антарктиду. На фамилиях «Беллинсгаузен», «Лазарев» им сводит челюсти — и всё! ни звука, кроме Кука.

Или японцы. В 1798-ом, уничтожив следы полувекового пребывания на Итурупе русских, они установили столб с табличкой: «Эторофу, владение великой Японии», а позже табличку подправили: «Остров издревле принадлежит великой Японии». Теперь требуют Итуруп назад и предъявляют филькину грамоту — то есть ту «древнюю» табличку.

…При отъезде Корасон Лирия со слезами сообщила лейтенанту, что зиму они провели не впустую. Командуя подъёмом парусов, Лотарев подумывал о честной женитьбе, но ближайший поп находился в Петропавловске. Наличие Козьмы и Марьи, прижитых Сердечком от «князька», Семёна не смущало — истинный герой детей не считает!

Энтузиазм первопроходца, долг перед государыней и золотые песо звали его на юг. В конце концов, семье необходимо прочное обзаведение — а шкурок каланов, добытых на Макутане, Лотареву казалось мало. Всякий ум бы смутился, вычисляя головокружительную разницу между камчатской ценой морского бобра (30 рублёв) и кяхтинской (до 80 рублёв), даже за вычетом госпошлины.

Предо мною оказался остров Оруторо, что по ряпунски значит — Противуположный Брег. Он густо порос елями и пихтами. От макутанского князька ведомо, что здесь водятся лисицы, соболя и протчие пушные звери. Помимо того, водятся и разбойники, каковых я обрёл в лице мингера Ван-Флиссингена, явившегося из Батавии на бриге «Маврициус» с командой из разной сволочи.

Отродясь не наблюдал я стольких проходимцев в одном месте, кроме как в лондонских портерных. При том, что собственные мои людишки отнюдь не святые, и даже превосходны своею грубостью перед англицкими матросами (кои все до единого востребованы из-под виселицы и коих всюду гнушаются из-за их хамства), но команда Ван-Флиссингена хлеще будет. Поистине антихристово семя. Абордажный отряд из арапов, до пояса голых, за кушаками вложены кривые сабли и ножи. Чего нам не доставало, так это иметь под боком новую Тортугу.

Капитан приветствовал меня в рупор: «Какого чорта ты тут делаешь, приятель? Я пришёл первым! Уважь меня, как полагается, тогда я возьму тебя в долю!»

В ответ Лотарев кратко и ясно потребовал от голландца убираться хоть к самому дьяволу, но здешние воды покинуть и впредь не появляться, разве что для честной торговли. Была помянута «Нуэстра Сеньора де Ковадонга», в ограблении и потоплении которой лейтенант громко подозревал Ван-Флиссингена.

— Моя добыча взята честным трудом, и она священна, как всякая собственность. Я накажу этого нахала, — подытожил голландец и приказал своим людям готовиться к бою.

— Правый борт — картечью — огонь! — скомандовал Лотарев, у которого всё было готово заранее.

Он чётко сознавал, что для манёвров времени не будет, а если промедлить, бриг отправит кривобокое охотское корыто прямиком на дно.

Картечь метлой прошлась по палубе голландца, следом загремели ружья и пистоли, частой пальбой внося беспорядок в ряды пиратов. Казаки — умелые охотники, — зря пуль не тратили.

Когда пакетбот встал бортом к бригу, Лотарев с обнажённой шпагой взметнулся на вражеский корабль, крикнув своим: «На абордаж!» Дав залп, морские солдаты дружно ринулись за ним в штыки.

Завязалась рукопашная. Потеряв преимущество в артиллерии, Ван-Флиссинген сам бился с Лотаревым — тут ему явилось (последнее в жизни) откровение: насколько же схватка с озверевшими русскими опасней налёта на неповоротливый галеон!..

Через полчаса всё кончилось. Первое военно-морское сражение россиян на Тихом океане было выиграно; следующий манильский галеон мог без опаски пройти Перелив и плыть в Акапулько.

Следует заметить, что казаки, воодушевлённые успехом, намекали лейтенанту — мол, не худо бы самим пресечь путь галеону и разжиться китайскими товарами, а заодно обзавестись красотками. К счастью, Лотарев преодолел соблазн и жёстко объявил: «„Маврициус“ есть боевой трофей, а разбою я не потерплю!»

Читать карты и ходить на паруснике «в голомень» (в открытом море) казаки не умели, штурман и матросы из поморов были на стороне лейтенанта — поэтому шальные мысли поднять чёрный флаг быстро выветрились из казацких голов.

Принципиальность Лотарева привела к тому, что на островах вслед за голландскими появились могилы других наций, а самые удачливые из заезжих удальцов смогли примерить кандалы и ознакомиться с условиями восточносибирской каторги.

— По закону я обязан выслать вас на материк, в Охотск. Оттуда вы проследуете в Верхоянский острог. Суровые места, должен вам сказать. Зимой там от мороза трескаются лиственницы, снизу доверху. С вашей горячей кровью вы в Верхоянске года не протянете. Чахотка обеспечена.

— Судьба! — воскликнул испанец. — Я готов.

— Но есть и другой выход. Квалья, переходите к нам на службу. У нас на Лотарях…

— В нашей русской Лотарингии… — не удержался Дивов.**

Предав земле погибших, описав Оруторо — и пошарив по нему в поисках клада, — Лотарев направил бриг, принявший имя пакетбота, далее на юг по цепи гористых островов.

Лейтенант расположился в комфортабельной каюте покойного Ван-Флиссингена, с интересом изучая его морские карты и судовой журнал «Маврициуса». Судя по всему, голландец был контрабандистом, продавал ост-индские товары в испанских колониях Америки, не брезговал пиратством и работорговлей, а порой разведывал острова в этой части океана. Его корабль был построен из тика, твёрдого как железо и не поддающегося гниению — лучше трофея не придумаешь.

С точки зрения законности поступок Лотарева был небезупречен — голландские историки до сих пор нудят, что-де русский лейтенант силой отнял у их соотечественника и славу, и открытия, и жизнь, — однако записи Ван-Флиссингена о дележе добычи, включая рабов, так живо напоминали песню «Там дуванит дуван воровская артель», а его наложница-испанка выглядела так бледно и забито, что Лотарев решил про себя: «Я прав!» Мы добавим: «Наш парень всегда прав».

В поисках золотого клада (возможно, не избегая популярных тогда методов Тайной канцелярии) он открыл всю цепь Переливных островов.

Умеренный морской климат, на юге П.о. близкий к субтропическому. Тёплое З (Северо-Тихоокеанское) течение. Ветры января — ССВ, июля — Ю. Средние температуры: в январе –3 °C на С., +5 °C на Ю.; в июле — соотв. +17 °C и +24 °C. На средних и южных П.о. — широколиственные леса (дуб, бук, клён), встречаются также хвойные леса из японской криптомерии, кипарисов и сосны. В горах выше границы леса — заросли рододендрона, кедровый стланик, верещатники, субальпийские и альпийские луга.

«Следовало взять с собой Сердечко» — думал Лотарев, разглядывая в подзорную трубу зелёный остров Коробок. Он убедился, что ряпунцы и ситанцы (они сознавали себя единым народом, сингу-тара) высоко ставят женщин и прислушиваются к их мнению. Лейтенант уже встречался с тем, когда ниспой рода или селения была женщина. Удивительные нравы!

Впрочем, он хорошо овладел языком айнов, умел ладить с ними и терпимо относился к их божкам-камуи. Было бы глупо рассориться с туземцами, тем более — воевать. Ряпунцы далеко и метко били стрелами (в том числе отравленными), бегали проворно, словно скаковые кони, ловко плавали на байдарах и умели днями укрываться под водой, дыша через тростинку. Похвальбу о том, что они могут напускать туман, Лотарев всерьёз не принимал.

Но как относиться к их россказням, будто пять южных Переливных занимают фуре сисам, хитрые инородцы, древние как само море?

«Мы к ним не ходим! Они охряные, красные, дышат водой. Их покойники живут в холмах, они лазят в холмы за советом. Плохие люди. Чёрные с запада возили красным серебро» — и всё в том же роде, и чем дальше, тем запутанней.

— Шлюпки на воду, — распорядился Лотарев. — К высадке!

От Коробка до брига было три морских мили, погода стояла тихая — ни пловца, ни байдары с берега. Но вдруг в воде забелело пятно, по плечи всплыл светловолосый парень, оглядел «Святого Андрея» и людей, замерших у фальшборта, после чего без всплеска, без вдоха погрузился и пропал.

Лейтенант, лично бывший свидетелем, поспешно и взволнованно записал: «Ручаюсь, то был не тюлень, не морская корова, открытая Стеллером, а всамделишный человек, сколь я успел заметить — стройного и сильного сложения, сходный с архангелогородским или каргопольским мужиком, но имеющий черты лица, чем-то подобные аннамитским».

На дворе был 1749 год. Только что кончилась война за австрийское наследство и внедрилось кесарево сечение, прежде бывшее под церковным запретом. Мария Терезия отменила процессы против ведьм; берлинский аптекарь Маркграф впервые обратил внимание на высокое содержание сахара в свёкле; во Франции начали выпускать часы типа «брегет»; начались раскопки Помпей; 1500 английских солдат отравились рыбой на острове Родригес (из-за чего сорвался захват Маврикия), а в будущих США (по свидетельству Г. Ф. Лавкрафта) от браков с некими полинезийцами начали рождаться дети с чешуёй, очень любящие воду.

В Петров пост его превосходительство Константин Викентьевич получил запрос Володихина: что делать с 1247-ю вольными поселенцами, оказавшимися на Лотарях «Божьим промыслом»?

— Это саке, — была первая реакция Бенедиктова. — Плохое, вредное для рассудка саке.

Но тысяча двести с лишком душ — не шутка, даже если они с луны свалились.

— Сергей Петрович пишет, что они опытны в морских промыслах, знают ветра и течения, прекрасные пловцы и ныряльщики, — совещался наместник с заместителем. — Но вот это… «бывают под водой час и долее» — явное преувеличение. Это же не индийские факиры! И какой прок от их умения?

— Жемчужный лов, — кратко молвил заместитель. — Сбор кораллов и перламутровых раковин.**

2. Промышленники

Моя задача — найти и тщательно описать этих невиданных животных. Как их убить, ободрать и сожрать — это уже ваши проблемы.

Георг Стеллер, натуралист

Октябрь 1787 года

— Какие милые дети! — восхитился капитан в розовом камзоле с золотыми обшлагами. Сначала он погладил по голове вихрастого исчерна-рыжего мальчишку, а потом девочку-малявку — светло-рыжая и конопатая, она ничуть не боялась чужого человека со шпагой. Продолжала грызть ноготь, моргая лазурными глазками. Чего пугаться? Рядом батька, его сабля тяжелее.

Капитана звали Жан Франсуа де Гало де Лаперуз. Ему было поручено нанести на карту берега Тихого океана и найти Северо-Западный проход.

Батьку рыжей конопушки прежде звали Патрик Мэрфи, а ныне — Патрикей Яковлев сын Марфин. Он отвечал перед богом и государыней за прибыли казны и мир на острове.

Любуясь румяными детками коменданта, Лаперуз с горечью понимал, что Франция опоздала. За спиной рыжего верзилы он видел бревенчатый острожек со сторожевой вышкой, где плескался по ветру русский флаг с орлом.

Португальцы были правы. Острова Исла-дель-Арменьо существуют, но у них теперь другое имя — Переливные. Как гласит пословица: «Кто нашёл, того и будет».

Чуть позади коменданта стояла — с большим достоинством, — молодая женщина, великолепная брюнетка с чуть раскосыми карими глазами. Дав детям поглазеть на приезжих, она тихо позвала их, произнося какие-то варварские имена — Mit’ka, Liska.

— Мы прибыли с мирными намерениями, — заверил коменданта Лаперуз, а командир «Астролябии» де Лангль пояснил:

— У нас научная миссия.

— Разведка, — кивнул Патрикей с пониманием.

— Вы заблуждаетесь. Мы были на Камчатке, в Петропавловске, где встречались с главой вашей администрации. Он выдал нам рекомендательные письма…

— Извольте предъявить, — сухо молвил рыжий.

Пока ирландец вчитывался, де Лангль счёл уместным заметить:

— Эти моря — уже не белое пятно на карте. Здесь ведётся оживлённая торговля, плавает много судов разных стран.

— Да — если говорить о лазутчиках, браконьерах и пиратах.

— Но почему только о них? Скажем, в Петропавловске мы склонили головы у могилы Чарлза Кларка, славного командира «Дискавери».

— Слава богу, одним англичанином меньше, — зло усмехнулся Патрикей. — Незачем пускаться в плаванье с чахоткой, вдобавок отсидев за братца в долговой тюрьме. Уж здесь-то я могу говорить о них всё, что думаю!

Оба француза воевали против британцев на море и понимали чувства ирландца.

За обедом — а угощать здесь умели, — гости разговорились. Коснулись даже личного.

— Патрик, вы скоро десять лет как прозябаете на отшибе от мира. Вы не преступник, а китобой, потерпевший крушение — можете смело вернуться домой… вместе с нами.

— Хотите добыть языка, по-казачьи? — подмигнул хмельной комендант. — Нет уж, месье — лучше быть русским в России, чем ирландцем в Ирландии.

— А дикие порядки? рабство, кнут? — просвещённый Лаперуз напирал.

— В Англии вешают чаще, чем тут, за куда меньшие проступки. Кто я там? простой моряк. А здесь, — Партикей огляделся, словно окидывая синим взглядом остров, — я лорд! У меня отряд казаков, пушки, ружья… и Таня, — он привлёк свою кареглазую, обнимая за талию. Женщина улыбалась — смущённо, ласково и снисходительно. — Кстати, её братья правят островами к северу. Их, Лотаревых, целая династия. Так что плывите без меня, месье! Я устал от большого моря, а море устало от меня, раз вышвырнуло сюда. Главное — угадать момент, чтоб вовремя сойти на сушу и остаться.

— Здесь не Россия, всё слишком зыбко, — намекнул Лаперуз. — Судьба переменчива, как море. Острова часто меняют владельцев…

— Знаете, чем Русь похожа на Ирландию? — неожиданно спросил Патрикей.

— Чем же?

— Она там, где наступила нога русского. Мне это сходство по душе.

«Буссоль» и «Астролябия» уплыли на зюйд-ост. Сидя в каюте под качающейся лампой, Лаперуз записывал в дневник:

«Оказалось, этот внешне беспечный человек на деле упорен и стоек. Мне довелось узнать, что незадолго до нашей встречи он с казаками выдержал штурм разъярённого войска туземцев, именуемых кумаре, а жена, сидя рядом у амбразуры, заряжала и подавала ему ружья. Когда же Патрик был ранен, она сама встала к бойнице и стреляла, в то время как ружьями занимался мальчик Mit’ka. Она взяла саблю и пистолеты мужа, руководила карательной экспедицей…»

Жан Франсуа не угадал момент и продолжал испытывать терпение моря. Даже серьёзнейший намёк судьбы — когда в том же году, два месяца спустя, на островах Мануа в стычке с аборигенами погиб де Лангль, — не вразумил его. Наконец, бурной ночью корабли Лаперуза наскочили на рифы у Ваникоро, и море поставило точку в его судьбе. Вместе с ним ушёл на дно чарующий, изящный образ милой Франции, вскоре погрузившийся в кровавую трясину революции.

А остров Рурукес — самый южный в цепи Переливных, — жил, овеваемый тёплыми солёными ветрами, а годы шли, а дети коменданта подрастали, и выросли из них — Боже, спаси и сохрани! — два сапога пара, неукротимый Митяй Марфин и рыжая как чёрт Лиза, Лиса Патрикеевна.

Путь на юг

Покойный де Лангль был прав — белые пятна быстро стирались с карты. С 1573 года по «пути Урданеты» начались регулярные рейсы манильских галеонов, появились пираты. После 1750-го контрабандная торговля с испанской Америкой стала поистине международной, а затем в Тихом океане начался китобойный промысел.

Русские в Охотске и Петропавловске едва успели сколотить судёнышки, чтобы распространить своё влияние на острова, поскольку тут было что взять.

Сочно цвела тундра, ярко пестрели сопки и долины. Артели на побережье добывали морского бобра, а в море-океане, за полуденным маревом, охотники промышляли кита. У жироварни выстроились бочки, ящики наполнялись китовым усом. Объевшись багровой китятины, валялись сонные собаки. В бухте Матери Тамары пахло рыбой и ворванью.

Мариинский Порт на Пойнамушире ждал судов из Ново-Архангельска, которые повезут в Кантон драгоценные шкурки, сорокаведёрные бочки с жиром и пудовые ящики с гибким усом. С юга шли корабли из России — до грот-бом-брамселя отполоскавшись ледяной водой у мыса Горн и перевалив пекло экватора, парусники несли в Русскую Океанию новых поселенцев.

— Это ничего, господа, что у нас тундра! — веселился Володихин, приняв чарочку горячительного. — Зато мы обеспечиваем приток капиталов, — он потёр мясистыми пальцами воображаемые монеты. — У Александрова-Паланского морской бобр не водится, и рыбы там не густо. Без тех долларов и соверенов, которые стекаются к Пойнамуширу, ел бы Бенедиктов репу с постным маслом, а не печёнки райских птичек в винном соусе…**

Айнов, заселявших островную гряду с севера, и помянутых кумар (они звали себя куамарет), в каменном веке ушедших на южные Переливы под натиском жёлтой расы, разделял вовсе не этнический барьер: все они были белыми, известными науке как австронезийцы — «южные островитяне». Границей стала… температура воды. По 40° с.ш. проходит тёплое течение Куросио; здесь растворимость кислорода в воде падает, и продуктивность морской фауны снижается.

По той же причине власти — иркутский генерал-губернатор, начальник Камчатки, а затем правление Российско-Американской компании, — отводили северным островам роль промысловых угодий, а южные считали сырьевой и продуктовой базой Русской Океании.

На Патрика Мэрфи валились всё новые и новые заботы. Камчатские начальники слали распоряжения — завести солеварню, устроить железоплавильный завод, обратить кумар в православную веру, внедрить хлебопашество, «кокорузу» и картошку, взимать с инородцев ясак, расплодить коров и лошадей.

С кораблей сходили какие-то цинготные людишки, падали на колени и крестились на сторожевую вышку:

— Господи, наконец-то доплыли! Где у вас церква? Ох, светло-то как, привольно! А сколько земли дадут — под огород, под пашню? Мы русалку в море видели — вот те крест! — и чудо-юдо кита. Нешто его едят? он — божья рыба, он Иону в чреве содержал.

Патрикей Яковлевич садился и строчил в Петропавловск: «Потребно: жести белой на церковный купол… меди котельной… гвоздей корабельных от 4 до 8 дюймов… кос-горбуш… белил свинцовых… наковален больших… плоскогубцев… рому… пороху… Иеромонах грамотный — 1 штука».

Подумал, счистил и переписал — 2 штуки! Мало ли что, запас не помешает. Рурукес велик: больше полсотни миль в длину, пятнадцать шириной, кумар четыре с лишним тысячи, из них крещёных — сотни три, и те…

— …Куда дели преподобного Пафнутия? — с рыком наседал ирландец, рука на сабле.

— Ах, светлый русский капитан! — кланялись кумаре. — Твой колдун-борода ушёл на солнце. Христос позвал его пить ягодную брагу. Теперь он наш кух — святой мертвец. Оставь его, пусть он тут лежит! От куха много пользы — свиней умножает, на картошку дышит. Мы над ним вколотим крестовину.

Кумарские борзые свиньи осквернили прах Пафнутия, разрыли его и частично съели, начиная с ног. На шее преподобного была ременная удавка.

— Никто куха не давил. Он сам. Стремился к солнцу.

Троих заложников повесили в острожке, но монаха не вернёшь. Значит, пиши владыке: «Волей Божьею помре. Для церковного устроения потребно…»

Да, лучше — 2 штуки. Пусть духовно окормляют острова. Обоим по лодке — и плывите, Бог с вами!

Явился бриг «Полтава», американской постройки, а там — Иисусе! — свояченицы с чадами, служанками, телохранителями-казаками и подарками. Клан Лотаревых в гости прибыл. Таня с Лисой встречает и целует, Митяй заправляет прислугой — куда табак, куда горох, куда муку. Сводят по сходням якутских лошадок, тянут коров — не выше северных оленей.

Напоследок спускается с борта монашек — глаза святые, голубые, бородка светлая, к груди прижата Библия, сзади крещёный камчадал гнётся под грузом багажа.

— Новый колдун-борода, — умилялись кумаре. — Может, кухом будет.

Рыжая Лиса, увидев его, чуть не задохнулась — до того в сердце вник, — и, разгоревшись глазами, с поклоном к нему, поёт:

— Благословите. Как ваше святое имечко?

Монах потупился, смущённый жаркой внешностью Лисы:

— Тихон…

— …с того свету спихан, — возник рядом зоркий Митяй. — Батюшка, велите Лизке ехать со мной на промыслы. Там женский глаз нужен, а тут от него грех один.

— А не грех девице по морю с мужиками разъезжать?! — яростно возопила Лизавета.

— Готовь припасы для похода. — Патрикей был строг. — Столько женщин в доме я не вынесу. А ты, брат преподобный, займёшь келью Пафнутия. У того пять духовных дочерей осталось безутешных, до сих пор там подметают.

Лиса металась из магазина в пакгауз, указывая, что складывать в дорогу. Сама ввинчивала кремни в ружья, щёлкала курками и для пробы привозного пороха стреляла в чурбак, воображая, что этого голова Митяя. Напоследок всадила в чурбак острогу — нА тебе! — да так, что два кумарина выдёргивали.

Всего и удалось на Тихона полюбоваться, что при богослужении. Однако на душе улеглось — голос у преподобного оказался девичий, жесты несмелые, манеры робкие. Так вот девушки порою ошибаются, если их вовремя не оттащить.

Перед отъездом удили с братом, став на камни у скального склона, над которым высился сосновый лес. Приплыв сюда и затащив на берег лодку, Митяй из вежливости поднялся на склон, проведать келью Тихона. Тот без устали молился на открытом воздухе.

— Идёмте рыбачить, брат преподобный! Апостолы — и те рыбу ловили. Вам — к столу прибавок, всем — мирная утеха.

— Апостолы ловили сетью, а на уду ловит диавол, — назидательно ответил Тихон.

— Нейдёт? — спросила Лиса. — Может, ты плохо звал?

— Куда ж лучше!.. Ну его, пустосвята. Замолился в пень, света не видит. Лизка, что ты в нём нашла?.. Замуж пора, в девках засиделась.

— Сам-то — жених обомшелый. Кого ждёшь — королевну гавайскую?

Ругались беззлобно, как у брата с сестрой водится. Рыба шла, грузно брякалась на галечник, упруго билась и сулила навар. Между тем Тихон растворялся в упоительном блаженстве среди сосен и бил поклоны по уставу. Огонь из надворного очага переметнулся на хворост, а дальше плеснул по ветвям и пошёл полыхать, развеваясь на ветру.

— Горим! — завопили в кумарском селении. — Колдун-борода лес палит!

Плечистый вождь встал в середине с русским топором:

— Лес не тушить — от руки колдуна всё свято. Идём его кухом делать!

Насчёт куха монаха просветили, поэтому при виде туземцев Тихон заметался. Вверху трещало пламя, озаряя всё окрест кельи, словно на празднике духов.

— На солнце! — свирепо напали кумаре, сграбастав Тихона множеством рук — вот-вот растреплют, как собаки тряпку. — Бог заждался! Курган навалим, мягко будешь спать!

Монах упирался, вопия: «Ироды! Что делаете?!» Его подняли и понесли, уворачиваясь от горящих веток. Ощутив, что смерть близка, Тихон стал взывать к небу:

— Христианския кончины живота моего непостыдны, и добраго ответа на Страшном Судищи прошу!

— Поёт! Поёт, милый! — радовался люд. — А кух Пафнутий чёрными словами лаялся…

— Покаяния отверзи ми двери! — крикнул монах, когда его кидали со склона, и закувыркался. Митяй с Лисой оглянулись — ох! морской ветер относил голоса и дым, но теперь они увидели уходящий дымный полог и скопище кумар на склоне.

Тихон упал удачно, тотчас вскочил и бросился к лодке. Сроду Митяй не наблюдал, чтобы человек так быстро столкнул лодку на воду и так сильно грёб вёслами.

В то время кумаре — не исключая дев и женщин, — соскальзывали вниз и бежали к морю, сбрасывая на ходу рубахи. Что-что, а плавать и нырять они умели лучше русских — недаром основатель клана Лотарев счёл их русалками. Да и Лаперуз, узрев с борта плывущих нагих кумарок, воскликнул: «Настоящие ундины!» Митяй был тому свидетель.

— Я в изумлении. Это была не лотарянка, господа, даже не из русских поселенцев. Волшебные волосы, словно мантия! Как те чудесные кудри, что скрыли святую Инессу от нескромных взглядов. Не успел я воскликнуть: «Кто вы, прелестница?», как она обратилась ко мне по-французски.

— А рыбий хвост? — нарушил начальственное молчание полковник. — Где рыбий хвост, обязательно присущий русалке? Вы его видели?

— Господин комендант, у вас была няня? — раздражённо бросил Дивов. — Я надеюсь, вас не батюшкины денщики воспитывали? Нянюшка непременно сообщила бы вам, что феи иногда сбрасывают оперение, крылья и прочие атрибуты фауны. Людям они предстают в чём мать родила. **

— Куда ты, преподобный? Лодку верни, казённая!

— В куха обращают! — жалобно донеслось с моря. — За грехи мои!

— Если день такой отмашкой выдержит, то завтра будет на Камчатке, — жестоко заметила Лиса. — Эй, народ, прочь из воды! Кому говорю?!

От громкого голоса Лизы кураж, овладевший кумарами и затуманивший им разум, стих и растаял. На всём острове туземцы знали — рыжая красавица и её злой брат без оружия крепости не покидают. Плывшие, сделав десяток гребков, замедлились, а отставшие на берегу понурились.

— Живо назад, пожар тушить! — скомандовал Митяй и побежал к огню.

…В острожке Лиса бесцеремонно раздела и ощупала монаха, затем молвила:

— Бог любит пьяных, детей и безумных. Ты из каких будешь, преподобный? Все кости целы.

Подошёл батька Патрикей, темнее тучи:

— Сколько десятин леса пожёг сдуру!.. Мерная сосна… да провались ты! — Он в сердцах прибавил что-то по-гэльски, на русский язык не переводимое. — В Англии — видит бог! — ты бы с петлёй познакомился. А у меня в холодной посидишь. Кузнец! готовь цепи.

«Раззява, ротозей», — с брезгливой жалостью взглянула Лизавета на монаха. Жажда обожания угасла. Разве это мужчина?.. Нет на южных Переливах никого, достойного Лисы, равных отцу или Митяю. Разве что капитан Крузенштерн — но он уплыл в Японию, запасшись водой и провизией…

В доме тётушка Пелагея — комендантша на Ясачном острове, — выпив сладкой водки, с великим пыхом похвалялась тамошними промыслами:

— У нас — китовая ловля, морские бобры, коты… Ясак сдаём полной мерой, контора благодарит нас премного. Сами в промысел вклад имеем, до трёх тысяч рублёв.

— Славная добыча и великое приобретение, — поддакивал Патрик. — А не возьмёте ли у нас картошки, репы? Хорошо уродились капуста и лук. Цинга — ведь она не взирает. Плохо стать кухом от скверного питания…

— Так её, тётку Полю, — втихомолку хмыкал Митяй, пропахший пожаром. — Однако, погода нам в масть. Пора отплыть. Ночью буду грузить карабины в пакетбот.

— Вижу, далеко собрался.

— Согласно царскому приказу…

— Того приказа нет и не было, — грозно одёрнул отец, — ссылаться на него не смей. — Он отвёл Митяя от стола подальше. — В колонию без надобности не ходи, держись туземных вод. Заплывёшь — веди себя смирно, зря душ не губи. Испанцы нам соседи.

— Батюшка, да разве я…

— Я тебя знаю. И сестра с тобой вдобавок, береги её.

Отцовскую приязнь к католикам Митяй старался уважать. Прежняя вера — словно старая любовь.

— Ты, Митя, куда плывёшь? — ласково спросила тётушка.

— Тюленей бить и черепах. На этих… — Он вспомнил название, привезённое с юга Крузенштерном, — Алаинских Спорадах.

Алаина (полинез. «Земля вождей») — самые южные из о-вов Русской Океании; расположены между 29° и 33°7’ с.ш., 171°23’ и 176°11’ в.д. Площ. ок. 15,6 тыс. км2. Заселены в X–XI вв. менехуне (протополинезийцами), вытесненными с Гавайев. В 1785 г. испанцы захватили Ю-В часть А. (около 1/3 терр.), образовав колонию Алаина де лос Рейес.

У комендантского дома топтались погорелые кумаре, чьё селение монах пустил на ветер. Приняв рому и немного подобрев, Патрикей вышел к ним:

— Ну, что вам? Дам гвоздей, скоб и леса для стройки, а также солонины и муки. Всё отслужите в крепости, у поселенцев и на работах, где скажу. Сами виноваты — чем гривастого ловить, сразу бы огонь гасили.

— Светлый капитан, — поклонился вождь Большой Топор, — мы согласны. Позволь нам ставить большие русские дома. Их пламя не берёт…

«Пусть верят, — решил Патрикей про себя, — так лучше».

— Ставьте.

— …и назвать деревню — Тихоновка.

— Вот ещё! зачем?

— …и церковь преподобного Тихона в веригах.

— Какого чёрта?! — заорал Патрик с крыльца. — Он вам что — угодник?

— Мученик! — Пять духовных дочерей Пафнутия вскричали в один голос.

— Красного петуха святой!

— Всё-таки дозволь, — упорствовал широкоплечий вождь. — Кто зажигает, тот и гасит, так нам вера говорит. Пусть хранит нас от огня.

— Делайте, как знаете, — Патрик махнул рукой. Кумар переломить даже ирландцу не под силу.

Большой Топор вытолкнул вперёд сильного малого, одетого по моде здешних удальцов — повязка с бахромой на бёдрах, лисья безрукавка. Длинные светлые волосы свиты в косы, охвачены по лбу бисерной лентой. На шее рядом с крестом — орлатая медаль «Союзные России», положенная лишь вождям.

— Вот мой сын, его крестил Пафнутий. Он тебе отслужит за гвозди.

— Как звать?

— Ермалай, — сквозь зубы выдавил парень, блестя узкими тёмными глазами, — Топорок. Отец — Большой Топор. Я — малый.

Кумарского имени не назвал — вдруг комендант на него наколдует?

— Что раньше в гости не бывал?

— Он охотник. По берегу, в горах брал ясак для царя, — разъяснил Большой Топор. — Возьми его, светлый капитан.

«А, охотник! Или разбойник? То-то загорные кумаре плакались: „Из-за вершин приходят лиходеи, грабят“. Ладно; не пойман — не вор. Сходи-ка с Митяем в плаванье; поглядим, чего ты стоишь».

— Беру. Интендант! Выдать малому из магазина полотна на портки, кожи на сапоги, чулки и старый кафтан по росту. На русской службе босяков нет, ясно? Шапку сам справишь. Портному и чеботарю выплатишь из добычи…

…Тихон в оковах не унывал. Сладкоголосые русалки проникли к нему, напоив казака-караульного, принесли ягодной браги, каши и свинины. Монах утешал наследованных от Пафнутия духовных дочерей псалмами:

— На реках Вавилонских, тамо сидехом и плакахом…

Они всхлипывали от сострадания. Тихон звенел цепями:

— Бых яко нощный вран на нырище!

Кумарки перешёптывались:

— «Рвань на дырище»… О, как наш колдун-борода красиво говорит!

Много времени спустя раздражённый владыка в Иркутске писал:

«Нет в святцах преподобного Тихона в веригах! Следует переосвятить храм во имя Апостола Петра в веригах».

Но если ирландцу не дано кумар переупрямить, то куда уж там владыке.

В 1913 году в Тихоновку явился протоиерей с полицией, чтобы, наконец, исправить каноническое недоразумение, но жители все как один легли, окружив церковь сплошным живым ковром.

— Ах, вы бунтовать? Урядник!

Урядник — сын казака и кумарки, — сапогом загасил папиросу:

— Я по людям не пойду и приказа такого не дам. Тем более стрелять не стану. Кому хотите, батюшка, тому и жалуйтесь — хоть становому приставу, хоть исправнику.

Крамольная церковь стоит по сей день. Покосился сруб; выцвели, поседели от времени брёвна; пополз по трещинам сизый мох — но церковь цела. Крыша только сползла… или сняли её. Вокруг разор и нестроение: мрачные, будто брошенные дома, какие-то серые люди. Натруженные узловатые пальцы, остановившиеся взгляды. Живёт там человек триста кумар — все на учёте, как в Красной книге, забывшие язык и обычаи. Ходят в кирзе и ватниках, как все селяне от Калининграда до Чукотки. Кругом туберкулёз и зелёный змий.

Но… странное дело — за два века в Тихоновке не было ни одного пожара.

Лирическое отступление

Достаточно взглянуть на карту агроклиматических ресурсов мира, чтобы понять — нам китайцы не страшны.

Конечно, они могут скупить и вывезти всё ценное из азиатской части России, включая наших женщин (своих они массово передушили после внедрения дородовой УЗИ-диагностики). Но заселять зону с унылым названием «Холодно-умеренный подпояс» они не станут даже в том случае, если расплодятся до тесноты набитого автобуса.

Тайга и тундра не дадут им три обвальных урожая в год.

Уповать на глобальное потепление бессмысленно. Оно не отменит ни континентальный климат, ни жалкое худосочие почв. В Сибири выбор для хлебопашцев невелик — либо довольствоваться тем, что есть, либо тысячи лет ждать, когда подзол станет чернозёмом.

Тогда почему русские в конце XVI века ринулись в Сибирь?

Причина одна — драгоценные меха. Первопроходцев вёл, как выражались тогда, «соболиный хвост». В одном Ленском остроге царская доля — 10 % добычи, — за 1638–1641 гг. составила больше 12 500 соболей, а всего мехов из острога было вывезено на 200 000 рублей.

Для сравнения: подъёмные для семьи переселенцев составляли 20 руб… Семён Дежнев за каждый год тяжелейшей службы (напомним, он первым прошёл Берингов пролив, скитался 19 лет, потерял 9/10 отряда) получил 6,5 рублей, причём 2/3 суммы — сукном.

Надо ли говорить, что численность соболей — и всех пушных зверей, — стремительно снижалась? Когда соболь истощался, промышленники двигались дальше, дальше… пока не упёрлись в океан.

А там — каланы, котики, моржовая кость — «рыбий зуб»! Живые деньги!

Протопоп Логинов сочным, глубоким, внушительным голосом рассказывал Володихину, как айны охотятся на тюленей:

— …и камнем в голову. Прямо в темечко. Кость трещит, мозг выступает… Восчувствуйте, господин полковник, каково это — камнем в голову.

Логинов был замечательный рассказчик. Володихина зримо передёргивало.**

Вторая Камчатская экспедиция открыла промысловикам путь в Америку. В августе 1744-го с острова Беринга вернулась первая партия охотников, доставив на Камчатку 1200 шкур каланов и 4000 шкур песцов. Далее, как говорится, «понеслось оно по трубам».

Сумма добычи на один корабль росла, перешагнув в 1759-ом отметку 300 000 руб. К 1770 году запасы пушнины на Алеутских островах так истощились, что начались кровавые стычки из-за угодий.

Попутно уничтожили реликтовых стеллеровых коров. Забили на мясо и жир.

Ели котиков, ели тюленину, ели всё, что похоже на мясо.

В этом мы мало отличаемся от всеядных китайцев. Чуду подобно, что они панд не сожрали! Но гигантских саламандр уже доедают. Увы, саламандры повышают потенцию, которой так не хватает сынам Поднебесной…

…А на материке, тоскуя по соболям, отводили душу на белках. К 1800-му сбыт беличьих шкурок увеличился до 7 миллионов в год.

Дальневосточные туземцы, доселе европейцев не видавшие, окоченели в тихом ужасе. Они с их исконно экологическим мышлением убивали ровно столько, сколько требовалось для еды и одежды. Их ум не вмещал понятий «фарт», «хабар» и «сверхприбыль».

«Отчего эти бородатые с огненными палками хотят истребить всё живое?»

Культурный шок от столкновения с горластыми, напористыми русскими, их водкой, их грохочущим оружием был невыносимо силён. И обрушился он на людей, совершенно к шоку не готовых. Георг Стеллер писал о жителях Камчатки:

«Ительмены не питают никаких надежд на будущее, а живут только настоящим… Склонность к самоубийству у них настолько сильна, что иногда они убивают себя только из-за того, что стали стары, немощны и непригодны к жизни».

Глядя на русских сегодня, невольно думаешь, что они произошли от ительменов…

Справедливость требует не обвинять первопроходцев огульно. Были среди покорителей Востока и святые бессребреники. Скажем, Беринг.

Сенат потребовал с него финансовый отчёт об экспедиции — с копеечной точностью учесть каждую луковицу! — а он настрочил «Предложение об улучшении положения народов Сибири». Каково?!

На дворе бироновщина. Пиры, балы, увеселения, женят шута на козе, совками отсыпают лизоблюдам бриллианты. По улицам водят человека в мешке, с цепью на шее; на кого он укажет — тот погиб. Папан будущего генералиссимуса Суворова с братом страшного Андрюшки Ушакова — шефа Тайной канцелярии, — вздёргивает людей на дыбу и порет их кнутом. Тут является Беринг с прожектом об улучшении жизни ительменов! Явно блаженный, а блаженных на Руси не обижают.

Что касается отваги — все освоители дальних окраин поголовно люди из легенды.

Промышленники плыли в Америку на шитиках — судах, обшивка которых скреплялась китовым усом, ремнями или таловыми прутьями. Сколько таких шитиков рассыпалось в пути?..

Когда в Испании и Голландии строили галеоны и корветы — у нас связывали суда лозой! И плыли на них за горизонт. Да хоть к чёрту на рога! только подальше от безумства столичной знати, их роскоши, алчности, удушающей атмосферы доносов, слежки и поборов. Центральная Россия, словно чудо-мельница, выбрасывала людской поток: «На Восток! На Восток!»

Суда на ремнях сменили гвозденики, на медных гвоздях. Чудовищные, грузные, с короткой мачтой-бревном (иначе ветер переломит) и парусом с кафтан величиной (из экономии), они плыли только при попутном ветре, со скоростью не больше 1½-1¾ узла, или дрейфовали. От Камчатки до Алеутов гвозденик добирался год!

Вы согласны год плыть в Америку на судне-уроде, заживо сгнивая от цинги, чтобы в конце пути получить в живот копьё алеута или эскимоса? Это невозможно ни перенести, ни повторить. Мы не можем судить этих людей по нашим меркам.

Под стать промышленникам и морские офицеры — те даже прибыли не искали.

Они шли через всю страну, ломая людей и лошадей, тащивших на себе корабельную оснастку — включая якоря! Они сами горели, как спички. Лейтенант Прончищев взял в плавание к Таймыру жену Машу, которой не было 19-и — супруги умерли в походе, с разрывом в пять дней.

Они столбили новые берега своими могилами. Надписи на крестах становились названиями на карте. Только Беринг (святой, что с него взять!) ничего своим именем не назвал — это сделали потом.

Им хотелось узнать, где кончается Россия, потому что её край там, куда они дойдут.

Соседи

— Внимание! Мне нужна дюжина крепких молодцов для дальней морской прогулки. Мы отправляемся в испанскую Алаину, на остров Розарио-дель-Норте, до него всего тысяча миль. Плачу восемь фунтов каждому добровольцу, плюс по три соверена тем, кто захватит оружие. По прибытии — крупная денежная премия. Есть желающие? **

— Славно здесь. — Лиса с наслаждением вдохнула пьянящий воздух. — Даже зимой тепло. Слышь, Топорок, тут никогда снега не бывает! И листва не желтеет…

Хижины-времянки ставили на бамбуковых шестах, крыли громадными листьями, похожими на перья великанской птицы и твёрдыми как жесть. Дождь сливался с них, под крышей оставалось сухо.

— Здесь люди чужой. Язык другой, — старательно выговорил сын вождя. — Я иду печка, резать тюлень, топить жир.

Сегодня проводник вывел охотников на новое лежбище, где хрюкало и крякало целое поле морских зверей. Знай только бей, да старого самца к себе не подпускай — цапнет, насквозь прокусит!

«А-а-а! Гони, загоняй! Уходят! Не зевай, Тимоха! берегись!»

Стадо металось как похлёбка, взбаламученная ложкой, захлёстывая машущих дубинами охотников, оставляя на песке распластанные туши.

«Топорок, расплёл бы ты косы. Смех смотреть, будто девица», — подтрунивала Лиза, провожая Ермолая на охоту.

«Я… — мускулистый кумарин запнулся, подбирая правильное слово, — человек, который… охотник. Малому надо показать… что он… что я могу убить много. Сильный. Потом жена».

В промышленный поход с русскими отправились креолы и кумаре. На двенадцатисаженном пакетботе «Ягода» хватало места и людям, и пушкам, и бочкам для жира.

Митяй поплыл вдоль берега на зюйд — по государеву делу. Лиза осталась хозяйкой в отряде. Забойщиками командовал казак Рябой, а она распоряжалась на стоянке.

— Бочки полный, шкура в соль, — кратко доложил кумарин, когда добычу дня разделали. Над берегом поднялся дух горячей ворвани. — Мясо хотят взять маруны — дать?

— Лизавета Патрикеевна, мясо по твоей части, — повернулся Рябой. — Как распорядишься? Маруны нас привечают не впервой…

Язык алаинских туземцев был равно чужд и Топорку, и Лизе; только Рябой и несколько казаков понимали их. Невысокие, ладно сложенные, чернявые и сильно смуглые, они сидели в стороне на корточках, посверкивая угольками глаз. Одежду им заменяли лубяные полотна. Рядом безмолвно держались собаки — поджарые, серо-жёлтые.

— Дадим. Позови их, дядя Рябой. Спроси, кто они.

Старший марун выслушал Рябого и заговорил, поднимая руки к угасающему небу.

— Они зовутся фейя мара, люди луны, или манахуне, свободные. Их остров — Лехапуа. Они хотят медаль, как у Топорка, мяса для собак, сабель, ружей и пороху.

— Медаль мой, — нахмурился Ермолай. — Отец вождь сегодня. Я вождь завтра. Если мне смерть, медаль дать другой сын.

— На твою они не зарятся, свою хотят. Однако, — Рябой огладил бороду, — нельзя давать. У нас мир с гишпанцами. Государь император велел — не задирать колонию… Так что в этот раз марунам хватит мяса.

Взамен — или ради доброго соседства, — маруны принесли невиданных мягких яблок, тающих во рту и таких вкусных, что Лиза была готова съесть их целую корзину.

Взошла серебряно-белая луна. Маруны удалились, завывая гимн своей небесной матери, на ходу кидая собакам куски тюленины.

— Эх, красиво. — Лиза глядела в море-океан, где по слабым волнам тянулась лунная дорожка. — Так бы и пошла по этой тропке, прямо к дому…

— Два, — сказал Топорок, стоявший в стороне.

— Что — два?

— Так говорить у нас. Один этот путь не ходить, только два рядом.

— Ты о чём это?

— Я смотреть лес. — Ермолай словно не слышал вопроса. — Тут зверь леса, слышу, ходит. Хочу убить. День — один зверь, ночь — другой.

— Смотри, маруна по ошибке не убей.

— Марун я узнать, как он ходит.

Из бамбуковой времянки Ермолай вышел с луком и стрелами, в безрукавке, заткнув за пояс нож и пару своих тёзок — малых, будто игрушечных топориков.

— Опять без порток! Сколько учить тебя жить по-русски…

Он улыбнулся:

— Так привык. Портки тесно.

Лиза убралась спать, сердясь на своенравного кумарина. Казалось, ну совсем друг дружку понимали, а едва стемнеет — он опять, словно пёс насторожён. Какого зверя ищет? жирнее прогонистой дикой свиньи тут никого…

К полуночи Лиса Патрикеевна убедилась, что звери здесь водятся, причём очень опасные. Немного мельче и смуглявее кумар, но покрупней марунов и такие же черноволосые. Ещё эти звери носили платье из тонкой холстины, обувку, ножи и пистоли за поясами, а руководил ими кабальеро, гибкий и блестящий будто клинок толедской стали.

Впрочем, такие подробности она сумела разглядеть, лишь когда у неё с головы сняли мешок. Уже розовело утро. Голова кружилась, как от удара. Раскосые, стоявшие по сторонам, глядели настороженно и деревянно, будто языческие идолы.

— Прошу прощения, сеньорита, что я так неожиданно вас пригласил. — Кабальеро отвесил помятой Лисе церемонный поклон. Он понятно изъяснялся по-русски, только с особым выговором. — Позвольте представиться — дон Лукас Мирадор-и-Аламеда, барон де Вивер. Извините моих слуг. Что поделать! И вы, и я — мы находимся на Лехапуа неофициально. Ваши казаки, которые привезли марунам оружие — тоже. Вооружать туземцев — незаконно. Если вас не устраивает моё общество, вы можете меня покинуть… сразу, как только пакетбот уйдёт из этих вод — вместе с ружьями и боеприпасами.

— Елизавета, — кое-как назвалась Лиса. У неё шумело в ушах, язык вязнул во рту, а земля порой покачивалась под ногами. Зелье, которое она вдохнула, ещё не выветрилось из головы.

— Элизабета, чудесно. Вы грамотны?

— Нет, — твёрдо соврала она.

— Позвольте взглянуть на ваши руки.

Осмотр не принёс результатов. Ни колец, ни перстней, одни следы от верёвок.

— Я в неловком положении, — признался дон Лукас. — Прошу великодушно простить, но я могу предложить вам лишь вещи из своего гардероба. Спальная рубашка — вам она будет как туника, — сорочка, esparteñas,[2] а также — пардон! — панталоны для верховой езды. Верхнюю юбку вам сошьют к обеду, но за её изящество я не ручаюсь. Портные из моих головорезов никудышные…

— Мне подарки не нужны! — Отдышавшись после путешествия в мешке, Лиза стала смелей.

— Поверьте, они вам понадобятся. Вместо письма я вынужден послать русским ваше платье, поэтому… — Он обратился к филиппинцам по-испански: — Поставьте для сеньориты вторую палатку. Две женщины будут ей прислуживать.

Лиза успела поднять крик и наговорить кабальеро много обидных слов, прежде чем он объяснил, что не замышляет ничего в ущерб её чести.

Уединившись со служанками в палатке, Лиса угомонилась и стала с любопытством рыться в тряпках дона.

«Что за ткани! какое тонкое кружево!.. Сразу видно — барон, hijo de algo.[3] Как же мне удрать?.. Косоглазых много — поди, и ночью стерегут. Надо разговорить дона — неужто не поддастся?»

При всей обиде за похищение Лиса не питала большой ненависти к дону. Он был молод и статен, хорош собою, знал изящные манеры. Медовый загар дивно шёл светлому и гладкому от природы лицу, а чёрные усы и локоны делали кабальеро почти неотразимым.

— Дон Лукас звать вас обед, — передала служанка.

«Ну, я блесну!» — решила Лизавета, выбрав сорочку и длинную — до пят, — спальную рубашку из льняного муслина, ловко подпоясав её чёрным шёлковым шарфом-фахой. Филиппинки заахали, засуетились вокруг: «Мантилья, мантилья».

Кабальеро, увидев её, замер. Глаза его заметно округлились, а губы беззвучно выдохнули: «Alma de Dios!»[4]

Казалось, в палатку посреди вечнозелёного леса сошла богиня с этрусской вазы. Ткани плотно охватывали её стройный стан, обрисовывая прелестные формы. Вдобавок — рыжая как пламя, глаза цвета моря или неба.

Столь невинного бесстыдства нельзя увидеть ни в Маниле, ни в Мехико, ни в Мадриде — хотя там царит французская распущенность, — ни даже в Париже.

Ни следа той растрёпанной девки, которую недавно принесли сюда! Величие и простота в каждом жесте.

— Ах, вы так правильно по-русски говорите! до чего приятно слушать… — Лиса ловко обгладывала курью ножку. А может, и не курью — кто знает, чего там раскосые в лесу наловили. — Да, налейте. Ваше здоровье, дон Лукас!

— Я с юных лет на дипломатической службе. Работал с российскими послами. Но… Его Величество счёл, что я нужен здесь.

— В лесу?

Рыжая Элизабета пьянила сильнее вина. Откуда на тюленьей охоте такая пава? Не иначе как…

— Вы дочь коменданта Марфина. Не отнекивайтесь, сеньорита. О вас по островам ходит большая слава.

— Умираю узнать — какая же?

— Дева гор и моря. Бегает как олень, плавает как дельфин.

— Ой, пустые сплетни. Плавать у кумарок научилась. Что же вас… в лес-то? Тут золота нет, любая земля далеко, одни зверобойные промыслы… Королю не угодили?

— Его Величество Карл Четвёртый — слабоумный дурак, pelele[5] — презрительно сказал дон Лукас. — Им вертит Бонапарт. Думаете, я смел только в лесу на Алаине? То же самое я сказал в Мадриде. Поэтому я здесь. Дальше сослать невозможно — Испания и Лехапуа находятся на противоположных сторонах глобуса. Как вам нравится барон в роли тайного агента? Можете смеяться…

Лиза доверительно прикоснулась к ладони Лукаса, заставив его сладко вздрогнуть:

— Как я вас понимаю! Вы благородный человек, а пропадаете зазря. А супруга ваша?..

— Я холост, сеньорита.

«Эх, будь я дура, если тебя не соблазню! Дай мне денёк-другой, и будешь мой, вместе с усами и баронством. Только б Митяй дело не сорвал… Этот явится с пистолем — и спрашивать не станет, сразу пулю в лоб. Тем более, я в таком наряде! Что он подумает?..»

Будущее показало, что Лиса боялась не того, кого следовало.

Осенний закат на Алаинах дивно хорош. Оказалось, дон Лукас уже натоптал тропочку для прогулок и, конечно, захотел показать её гостье:

— Хотите ли полюбоваться закатом?

Сзади бесшумно шли четверо раскосых с оружием.

— Я вовсе не враг русским, сеньорита. Есть приказ, я его исполняю. Если бы не долг — служить Испании, — и не доносчики среди моих людей… Но чисто лично должен заметить — зря ваш досточтимый отец снабжает марунов оружием. Сейчас они стреляют в нас, а завтра возьмут на прицел вас. Да, европейцы жестоки. Но у нас, по крайней мере, есть понятие о чести, о милосердии… А попади вы в руки марунов одна, ваша участь будет ужасна. Было бы непростительной глупостью утверждать, что отсталые народы — наши братья. Если дать волю псу, он станет волком и разорвёт хозяина. Как говорят у нас: «Alhijo y mulo para el culo».[6] Разве ваши лотаряне и кумаре — чистые «естественные люди», о которых грезил мсье Жан-Жак Руссо?.. Это разумные звери. Дайте им ружья — и ни тюленей, ни оленей здесь не останется; уцелеют одни пташки.

Лиса слушала его и хмурилась: «Он не со мной говорит — спорит с кем-то, кто остался в Мадриде. Но насчёт кумар — пожалуй, верно…».

Зря дон Лукас помянул кумар — их позови, вмиг явятся.

Закат был чудесен, Лиса взяла кабальеро за руку, но тут сзади кто-то ахнул.

Раскосый упал — в спине кумарская стрела, — а вторая уже воткнулась в грудь тому, кто обернулся лицом к опасности. Сразу вслед за стрелами по воздуху прошуршали топорики — одному по черепу, другому по рёбрам.

Прежде, чем дон Лукас схватился за пистолет, Лиса ловко выхватила оружие из его кобуры и, отступив, взвела курок:

— Ни шагу!

Потом она метнула взгляд на Ермолая, прыжком выскочившего из зарослей — в руке готовый к броску нож:

— Стой! не смей!

— Почему? — спросил сын вождя, не спуская глаз с испанца. Тот подносил руку к эфесу шпаги.

— Дон Лукас, без глупостей. Топорок быстрее вас.

— Ваш пёс… — медленно кивнул испанец. — Верный слуга.

— Спасибо за платье и угощение, кабальеро. Ваша ласка вам на пользу — останетесь живы. Топорок, привяжи его к дереву и заткни рот… Когда вас освободят, уносите ноги — утром тут будут казаки.

Кумарин и рыжая фея растаяли в темноте вечернего леса, а дон Лукас остался в приятном обществе: два покойника, третий без памяти, четвёртый от боли свернулся в клубок, боясь дохнуть.

Солнце зашло, но тепло осеннего дня долго витало в воздухе — оно чувствовалось ещё тогда, когда филиппинцы нашли своего господина.

Климат тропический, жаркий и влажный (на северных Алаинах — субтропический). Тёплое С течение. Ветры января — СЗЗ, июля — В. Средняя температура января +15 °C, июля +28 °C (на северных о-вах соотв. +14 °C и +27 °C). Растительность: гибискус, пальма Алаина, панданус, алеврит, кокосовая пальма, орхидеи, папоротники, бамбуки, магнолии и камелии.

…И по блату в монастырь

Патрик бушевал:

— Стыд и срам! Что по островам говорить станут?! Марфина дочь в мужских панталонах вернулась, в испанской ночной сорочке! девичью честь под кустом забыла!.. А ты — брат родной, — куда смотрел?

— Брат!.. — смущённо буркнул Митяй, пряча глаза и щёлкая курком пистоля. — За ней пятнадцать казаков следили — не устерегли… Уж если девушка споётся с кем, её на цепи не удержишь, в сорок глаз не уследишь…

— Значит, у них сговор был!

— Как же без сговора-то? Обязательно был. Лизка-то — тюленя веслом убить может, а тут — под ручку с испанцем гуляла, ворковала. Знамо, бежала к нему по согласию…

— Ты откуда знаешь, как она гуляла?!

— Топорок, честная душа, всё видел; он и рассказал.

— Ермолаю, спасителю Лизаньки, надо вторую медаль дать, — пылко вмешалась мать Татьяна.

— Пороть его надо, спасителя! — вскипел комендант. — Был в трёх шагах, с ножом в руках — и вражеского резидента не убил! Ему, видите ли, баба не велела!.. Эдак бы я Главному правителю отписал: «Никак не могу, государь мой, солеварню строить — жена не велит, я её слушаюсь!» То-то бы меня медалью наградили!..

— Может, послушаешь меня — и лучше будет, — упрямо твердила Таня. — Церкву ты поставил, железный завод выстроил, молодец — а дочка не пристроена! Я, что ли, должна ей жениха присматривать? С кем капитаны встречаются, с кем офицеры водку пьют — нешто со мной? Вот бы и подыскал из приезжих. Девушка на выданье, томится, в ней кровь кипит — далеко ли до безумства? Испанец был барон, неженатый, а что католик — нам не привыкать вас обуздывать…

— Хватал бы его, и сюда! — напустился Патрик на Митяя. — Пусть выбирал бы — в петлю или под венец. Такое дело надо честным браком покрывать!

— Схватишь, как же. Лизка сама ему сказала: «Убегай, казаки близко». Пока мы вдогон пустились, он давно якоря поднял.

— Измена — и где? в родном доме!.. Лизку — в холодную!

— Родную дочь! — вскричала Татьяна.

— Там преподобный Тихон в веригах прохлаждается, — напомнил Митяй.

— Вот, пусть ему в грехах исповедуется — было что, или не было.

— Не было, так будет — с Тихоном-то…

— Тихон — слякоть, медуза без костей. — Патрикей отмахнулся.

— Рядом с Лисой все как порох загораются. Ахнуть не успеешь.

Комендант призадумался и, вздохнув, спросил негромко:

— Как она там, в светёлке?..

— Что ей делать — плачет! — сердито бросила Татьяна.

— Кается?

— Нет, об испанце ревёт, — вставил Митяй. — Переживает — какой барон красавец был.

— Да как ей не плакать, слёз горьких не лить? — пошла Таня на Патрика, взмахивая руками. — Каково молодой жить без мужней ласки? А где женихи? где, я спрашиваю?! Был один — из Мадрида бурей занесло, — и того спугнули!

— Где я второго барона найду? — Патрикей пятился. — Тут на тысячу миль вокруг — одна вода.

— …и не простого офицеришку, а ровню! Кто ей ровня, комендантской дочери? Ты — отец, Митя — брат, а Топорок — без порток, одна медаль на шее! Не дам дочь за кумарина, хоть ты стреляй меня на месте.

— Что там Поля про вашу старшую, Марью, говорила?.. — Патрик хмурился, потирая подбородок.

— Не Марья она — игуменья Нимфодора, — сердито поправила Таня. — В монастырь я Лизу тоже не отдам. Моя кровь жить должна.

— Я не о том. Сколько стволов в крепости — там, где монастырь поставили?

— Казаков и солдат — по полсотни, дюжина пушек с канонирами, два бота с экипажами. Будет больше. Через их залив суда часто ходят.

«За Лизаветой нужен родной глаз, — решил про себя комендант. — Игуменья в годах, вдовая, всю жизнь на себе испытала — эта племяннице спуску не даст. Отправлю жить в Воскресенский монастырь. Иначе здесь её Митяй до старости девой сохранит».

Марью, первую дочь Лотарева — рождённую филиппинкой от айна, — он встречал. Тётка строгая, лет шестидесяти, но в глазах — потаённая улыбка.

— Собирай Лизе сундук. Поедет на Палану, в гости к тётушке.

Паланские о-ва (гавайск. Палалуа, «Вторая родина») — расп. между 33° и 38°8’ с.ш., 174°22’в.д. и 179°36’ з.д. Площ. ок. 43,5 тыс. км^2. В XII в. южные П.о. заселены гавайцами (т. н. паланами). В 1801 г. на северных П.о. русскими основаны посёлки Дальний и Новый Кронштадт, в 1803 г. — форт Александров-Паланский на о. Токи Кахауна (гавайск. «Топор колдуна»).

В 1826 г. после покорения туземных королевств Палалуа и Алаина создано Рус. — Океанск. наместничество в сост. Российской империи

— Что, зятёк, махнём на охоту? — загремел Митяй, лавиной врываясь в дом. — Я ещё не всех черепах побил, на наш век хватит. Лиса, солнышко моё рыжее, согрей братца! Продуло, у руля стоял…

Лизины дети с криком прыгали вокруг. Дядя Митя приплыл — ух, что теперь будет! Черепаховый суп, горячий! А панцири — это заколки, гребни, пряжки, брошки, пуговки! Дядя — первый в Океании добытчик, хлеще всех.

Улыбаясь, цветущая Лиза обняла, расцеловала Митяя. Он всё такой же, вихрем налетает, как те ветры — тай-фун по-китайски, — которые порой бывают на Палане с лета по октябрь.

— С твоим размахом море скоро опустеет, — усмехнулся зять, капитан Брагин, в прошлом — О’Брайен, мятежник против британской короны, чудом избегнувший петли.

— Оно большое, не вычерпать. — Митяй сделал по-русски широкий жест. — Тут у нас не зевай, хватай, пока само в руки идёт. Дай срок — и Россия, и вся Англия на наши пуговицы застегнётся. Наше море крепко — ещё два корабля в Новом Кронштадте заложено, с шхунным вооружением, по чертежам балтиморских клиперов. Ни один браконьер не уйдёт…

— Пожалуйте кушать, — поклонилась горничная-паланка.

— Предварительно желаю выпить водочки. — Митяй ринулся к столу, потирая хваткие тяжёлые ладони, привычные к штурвалу, гарпуну и сабле.

Отобедав, мужчины удалились на террасу, покурить сигар и обсудить охотничьи дела. Лиза распоряжалась по хозяйству, пока бой не крикнул у калитки: «Почта для господина капитана!»

— Лиззи, вели передать мне письма! — громогласно попросил с террасы муж, всегда напоминавший миссис Брагиной отца.

— Сию минуту — но газеты мои!

Увлекательно читать — что там, за горизонтом? Большой мир всегда манит жителей отдалённых островов.

За морем-океаном всякое случалось. Мексика отделилась от Испании, Бразилия — от Португалии, умер (наконец-то!) окаянный Бонапарт.

Российские новости были мирными — Петропавловский острог на Камчатке преобразован в город, министром иностранных дел стал Карл Нессельроде.

«Калифорния подверглась жесточайшему пиратскому набегу. Флот под водительством американца Кокрэйна, состоящего на службе чилийских республиканцев, якобы для борьбы с роялистами обрушился на здешние порты, сея разрушения и смерть. Жители оплакивают губернатора барона де Вивера, в прошлом славного и отважного вождя герильерос, изгнавших Наполеона из Испании…»

«Хотите ли полюбоваться закатом?» — спросило с листа знакомое лицо — постаревшее, со шрамом и чёрной повязкой на глазнице.

— Мама, что ты? — испуганно спросила дочь. — Тебе больно?

— Ничего… — Лиза утёрла слёзы. — Так бывает — судьба в очи заглянула.

Граф Бенедиктов, правивший Русско-Океанским наместничеством, слыл сибаритом. Рассказывали, что его ставка в Александрове-Паланском — волшебный сад чудес, прямо-таки Версаль или Альгамбра, Эдем в субтропиках. Скирюк, агент и даже отец Леонтий ждали, когда Володихин разгорячится напитками и поведает, как обольстительные паланки в одних юбочках из перьев (грешно, зато красиво) умащают полунагого Бенедиктова, паланы овевают наместника опахалами, а на ветвях гибискуса поют райские птицы. **

Дважды наступив на грабли

В вестибюле петергофского дворца Коттедж висит щит из панциря морской черепахи. На щите укреплён герб парка Александрия, названного в честь жены Николая I — в синем поле венок роз, меч и девиз: «За веру, царя и отечество».

На оборотной стороне щита — табличка:

«Верноподданейше Государю Императору — Российско-Американской компании морской офицер Дмитрий Патрикеев Марфин, добыча 1829 года июня 20 дня, у острова Кулулава»

А ныне?

В необозримых просторах океана, руководимая генетической памятью, плывёт к Алаинам древняя черепаха. Она помнит те времена, когда воды кишели зверьём, когда тысячи её сестёр выползали на песок; она помнит этот берег. Её сопровождает корабль американских экологов. На лапе у черепахи — бирка, на панцире прикреплен нейлоновый тросик с воздушным шаром. На Алаинах черепаху ждёт сюрприз: из Флоридского террариума на самолёте ей доставлен друг. Учёные с замиранием сердца следят — спарятся эти живые чемоданы или нет? Если нет — виду конец.

Пушнина — «мягкое золото», — нестойка. Меховой водоворот, выкачанный из Сибири за века — утрачен. Шкурки сгнили, осыпались; мех съела моль. Богатство расточилось в прах.

Но ведь были деньги, реальные, их можно было преумножить, вложив в промышленность, строительство. Можно — если бы не безумная роскошь пиров, дворцов, балов…

Современный человек живёт в мире, где улицы и квартиры освещают маленькие рукотворные солнца. Лампы продлевают день. Мы буквально пьём электричество.

А раньше всё освещалось жиром морских животных. Киты, тюлени, моржи — сожжены во славу прогресса. Это был ресурс. Китобои и зверобои работали без роздыха, чтобы «горели тихо свечи». На балах, во дворцах, в университетах. Казалось, живое море неисчерпаемо. Но вдруг показалось дно.

Сейчас мир нашёл другие энергоносители — нефть и газ. И вновь люди отправились на север, покорять Сибирь. Траки рвут лишайник, вертолёты сдувают птиц с гнёзд. Вахта за вахтой уходят на добычу. «Чёрное золото», «Газ — трубы», мегапроекты века!

Потомок, изучив лет через двести астрономические цифры выкачанных кубометров и баррелей, спросит: «Где? Где это богатство?.. Они же в деньгах купались! Куда всё делось?»

Промотали, пропили, профукали на фейерверки, пустили на полиэтиленовые пакеты.

Только свист стылого ветра над просторами, да в бескрайних болотах торчат скелеты буровых вышек, вьются ржавые кишки лопнувших труб и рушатся своды в пустотах недр.

Сколько раз можно наступать на грабли?

3. Воины

Где поднят русский флаг, там он никогда не должен быть опущен

Телеграмма 30 августа 1889 года

Парень с острова Буяна

— Бей его! — заорал краснорожий китобой, налетая на молодого человека в тёмном пасторском сюртуке. Ничуть не смутившись, тот отклонился, пропуская удар мимо, и ловко подставил задире ножку. Американец грохнулся носом в пыль.

— Ах, чёртов святоша! — кинулись на помощь остальные моряки, а их было пятеро. Девушка-гавайка, прятавшаяся за спиной парня в сюртуке, пронзительно завизжала.

Она решила пойти с матросом за пару серебряных долларов. Но матросы подступили вшестером, и девушка сказала «Нет». Едва началось бесчинство, возник этот сюртук и сказал: «Прекратите». Ему посоветовали убираться к дьяволу, а он…

…рассмеялся.

Дело было в Гонолулу, городе королей. На остров Оаху, где сходятся морские пути Тихого океана, сплываются все корабли, чтобы загрузить свежую еду и воду на месяцы китовой ловли.

Занесённую руку с ножом сюртук сломал тростью на лету, другому драчуну трость пришлась по шее, а третий получил удар в то место, которым грешат. Сюртук орудовал палкой метко, легко и ужасно, как шпагой.

Отступив, американцы засвистали, подзывая своих — тут, в порту, шлялось много зверобоев из Нантакета. Молодой человек, похожий на духовного студента, указал гавайке — «Беги!» — и приготовился к отпору.

Пожалуй, здесь бы его жизнь и кончилась, поскольку на шум драки бежала дюжина «бостонцев», как по старинке звали гостей из Штатов. Но сюда же спешил пяток молодцев в фуражках-бескозырках, чекменях и шароварах:

— Эй! Стой! Все на одного?

Даже чёрный верзила, прихвативший с корабля гарпун, смутился, увидев, что казаки держатся за рукояти сабель.

— Он вступился, как положено, — на грубом английском объявил подхорунжий, тряхнув чубом. — А ваши вздумали насильничать. Так страже короля гавайского и скажем. Ну, будем ждать стражу — или разойдёмся?

Бостонцы ответили матерным лаем, грозили, трясли кулаками, но в драку не лезли. С ножом на саблю не пойдёшь.

— Ещё увидимся!

— Потом сквитаемся!

Ушли, злобно оглядываясь и плюясь табачной жвачкой.

— А ты мастак махать дубиной, — подхорунжий хлопнул парня по плечу. — Из лютеран будешь?

— Весьма признателен, господин унтер-офицер. Иоганн Смолер, к вашим услугам, — ответил по-русски малый в сюртуке, оправив платье. — Я прусский подданный, путешествую по делам науки.

— Ишь, далеко занесло из Неметчины!

— Командирован для изучения этнографии, в частности, Северной Океании.

— Слишком ладно говорит, — заметил кто-то из казаков. — Знать, нарочно готовился.

— Это моё… — начал было с пылом молодой пруссак, но осёкся. — Да, я специально учился. Мои бумаги подписаны вашим посланником в Берлине.

— Проверим, — многозначительно кивнул подхорунжий. — В наши земли без паспорта муха не прошмыгнёт.

— Никакого вопроса нет, — отрезал Володихин. — Власть империи объемлет всё — землю, недра, морскую бездну и простор небесный. Каждое беспаспортное чудище, объявившееся в пределах России, должно назвать своё имя, сословие, род занятий и вероисповедание, после чего надлежит занести его в соответствующую графу реестра. У нас всё просто! **

Разбирательства о стычке в порту не последовало. Власти сочли, что раз драчуны разошлись, а жертв и увечий нет, то инцидент исчерпан. Но вечером в гостиницу к Иоганну Смолеру пожаловал видный гаваец со слугами — судя по толщине брюха и богатству наряда, некто из вельмож Камехамехи III.

— Мне рекомендовали вас, как человека честного и достойного доверия. Вы следуете к Елизаветинским островам? Не затруднит ли вас передать частное письмо коменданту? Вручить послание лично, без свидетелей. Вот двадцать долларов за беспокойство.

«У них странное понятие о стоимости почтовых услуг, — подумал этнограф, взвешивая в ладони плотный конверт с печатями. — Либо это письмо очень важное. Не слишком ли быстро меня втянули в интриги?»

«Мой путь, — писал Иоганн, — продолжается на бриге „Аскольд“ в обществе казаков и крестьян-переселенцев. В течение века русские заселяют самую восточную окраину империи, причём, на мой взгляд, добились тут большего, чем в лесной Сибири и ледяной Камчатке».

— Расскажи-ка, Иоганн, — подсел чубатый подхорунжий, — какое ты задание имеешь из Берлина? Может, тебе поручили чего? Знаешь, выпей со мной. За здравие государя Николая Палыча! Пьём стоя. Ура!

Встали. Отказаться от такого тоста Иоганн не рисковал — зачем напрасно раздражать лихих удальцов?

— Сильно, — выдохнул этнограф, приняв протянутый солёный огурец.

— Гляди-ка — немчура, а спирт хлещет, не морщась, — восхищённо толкнул один казак другого в бок.

— Так это не водка? — Иоганн захлопал светлыми ресницами. Хмельное накатило, даже слёзы в глазах выступили.

— Ну, мы так шутим, — чуть смутился подхорунжий. — Не обиделся? Вижу, нет. Тогда по второй! за государыню императрицу!

Ать-два, дело быстро спорится. Помутневшие, расстегнув верхние крючки на платье, этнограф с казаком сидели в обнимку, раскачиваясь в такт морским волнам, хрустели огурцами и порою целовались.

— Ты, брат немец, хват! Эк их раскидал, бостонцев-то.

— Я есть фехтмейстер. Я сражался на рапирах в универисте… ниверст… инверсите…

— Плюнь! Дай, я тебя облобызаю.

— Тьфу!

— Да ты пьян! На мой чекмень плевать не смей! Что есть форма? Она есть казённое платье, данное нам от щедрот… Не знаешь? Эх ты, ганс!

— Я не Ганс.

— Как же? И-о-ган.

— Ян! Я — венд. Рюген, Мекленбург — ферштейн? Рюген — это остров на море. Только — штиль, тссс! В Пруссии не любят — знать, что они славяне. Там все… даже Бисмарк, бешеный депутат ландтага — венд. Его бабка не знала ни слова по-немецки… Рюген, да! Руян, Буян — это мой остров.

— А-а, — очнулся подхорунжий, — мимо острова Буяна, в царство славного Салтана!

— Ян Смоляр — это я. Мои предки… варили смолу, покрывали ей ладьи. Пираты!

— Ага. Честь имею — Бобылёв Матвей, Паланского полка. Но пираты? где, в Балтике? Это ж тихая лужа! Вот у нас — настоящие пираты. Бостонцы, в гроб иху мать… Когда мы Аляску брали, они уже нам гадили. Был такой Барбер — слыхал? Индейцам ружья давал, Ново-Архангельск громил. Потом его в Камчатку занесло, с ума сошёл и застрелился. Так-то, брат! Кто на нашу землю ступит, сразу ум долой. Ты смотри, осторожней ходи!

Иоганн тёр лоб, чтобы согнать пьяную муть. Запомнить, записать… Живые сведения, прямые свидетели событий — в Европе этого не будет.

— Вон, в трюме на баке паланы сидят, — горячась, продолжал Бобылёв, — так перепуганы, даже на палубу ни шагу. Их с острова Любавы бостонцы схитили, тюленьи охотники. Мужикам — неволя, баб — в полюбовницы. Дай простор американам — всех в арапы запишут и хлыстом погонят. Ловко им на слабосильных налетать! Для таких гостей у нас фрегат «Волга» и корвет «Амур» — догнали, показали, где раки зимуют… Жаль, мал отряд — все острова дозором не охватишь.

— Ваше высокоблагородие? — свирепо откозырял Дивов полковнику.

— Водка?.. Ром? — принюхался Володихин. — Ну, ваше счастье, что на ногах держитесь. Получите предписание. Поплывёте на «Хищнике» с Квальей как командир морской пехоты. Пришли ряпунцы на байдаре — у Цупки замечены два корабля без флагов. Остальное вам сообщит Квалья.

— Разметелим в прах, — продолжая злиться, Дивов заложил бумагу за отворот мундира. — Океан будет наш! **

— А где база вашей морской полиции?

— Нет, ты лучше скажи, зачем вы онемечились, обасурманились?.. Э-э, брат, да ты сидя спишь! Никак, на боковую собрался?

Так и повалились, рядышком. Утром, освежившись рассолом, продолжили:

— Как же вы немцу поддались, а?

— Матвей, твои упрёки не по адресу. Тому шестьсот лет, когда наш Вислав стал князем короля Рудольфа. Нас теснили. Вы переживали татарское нашествие и не могли помочь.

— Вишь, плохо обернулось. Значит, вас отрезали! Ничего, Ян, дай срок — мы Рюген вернём. Надо было раньше! заодно, как в Париж на Бонапарта ходили…

Матери-крестьянки наставляли смирных дочек:

— Вон он, немец-лютер, еретик-то… Нечистый. С ним ни сесть, ни говорить, ни близко подходить нельзя — тотчас осквернишься.

Но вольный ветер и простор так дурманили после сырой тесноты трюма, что светловолосый «немец-лютер» с его открытой улыбкой казался очень даже миловидным. Вдобавок, складно говорит на русском языке. А корабельное житьё-бытьё такое, что иной раз невольно столкнёшься:

— Ах!

…и рассыплешь с перепуга целое ведро картошек, несомое на камбуз.

— Извините, барышня, я так неловок! Позвольте вам помочь.

— Да уж ладно, я сама.

— Нет, позвольте! Я смущаю вас?

Голова к голове, согнувшись, неизбежно и рукой заденешь, и вдохнёшь. Фу, грех какой, чем от него так сладко пахнет?

— Это лаванда. Такие духи приличны для моей фамилии. И камень в перстне — альмандин, — положен мне по гороскопу.

— Вы в звёздные альманахи верите? Это нельзя, не от Бога.

— Отчего же? Звёзды — ангелы, божьи вестники…

— Настька! — зычно позвали издали. — Где тебя носит?! Палуба — пять сажен, и на той заблудилась, прости Господи!

Страна Русалия

«Они говорят, что капитан Иван-да-Марья открыл на востоке заветную страну Беловодье Заморское, — продолжал Иоганн путевые заметки. — Это сказочная обитель красоты и истины, куда попадает лишь избранный. Переселенцы ждут вечной молодости и жизни без смерти… Речь идёт о трёх островах, где туземцы не знали металлов и даже гончарного круга. Происхождение сих аборигенов неясное. Они называют себя тиетен, а русские прозвали их тетенцами».

Елизаветинские о-ва — самые западные из о-вов Русской Океании; центр группы соотв. 33°7’ с.ш. и 158°36’ в.д., простираются с С на Ю на 203 км. Площ. 2495 км2.

Этногенез тиетенов установлен в 1960-ых ленинградским лингвистом и антропологом Ю. Пономарёвым. Около 7500–6500 гг. до н. э. австронезийцы с юго-востока Китая по течению Куросио достигли Русской Океании и заселили вначале Посольские, затем южные Переливные, а потом Елизаветинские о-ва.

«Мы пришли к острову Долгому, — заносил Иоганн в тетрадь. — Здесь в глубине бухты стоит город Святск; его окружают изжелта-белые горы, поросшие пышным лесом. Вид напоминает меловые скалы на дорогом моему сердцу Рюгене, у родного Зассница. Порою кажется, что я обогнул земной шар и вернулся туда, откуда начал своё путешествие».

— Ваши бумаги не вызвали у меня сомнений, герр Смолер. — В устах русского коменданта это звучало как похвала. — Вас будут сопровождать два казака. Их содержание вы оплатите из своих средств.

— Я уполномочен вручить вам ещё один пакет. Его мне передали на Гавайях.

Сломав печати и вскрыв письмо, комендант внимательно прочёл его, и по мере того, как он читал, лицо его омрачалось. Под конец он хлопнул бумагой о стол и выругался.

— Боюсь, герр Смолер, ваша экспедиция затеяна не вовремя. Если она сорвётся, то не по моей вине.

— Могу ли я узнать…

— Англо-французы намерены атаковать наши владения на Тихом океане. Их эскадры приближаются, а мне даже не с чем отправить вас в ближайший порт на материке.

Иоганн приблизительно знал численность здешнего населения. Тысяч пятнадцать тиетенов, людей довольно робких, и три тысячи русских, считая женщин и детей. Острова обречены. Развязав войну из-за опиума, англичане атаковали Китай силами около 4000 штыков — и повергли его. Империю!

— Надеюсь продолжить работу после вашей капитуляции, — дружелюбно, с большим сочувствием сказал он коменданту.

Тот, казалось, не понял; вежливо кивнул и проводил Иоганна до двери.

— Еду я в печке оставила, — сказала хозяйка Алёна, перевязанная шалью крест-накрест, с туго повязанным на голове платком. — Сами справитесь? Сынок остаётся, он стол накроет. Стаха, покормишь господина немца.

— Не, мам, я с тобой! — заныл мальчишка.

Постоялец нет-нет да поглядывал на старшего паренька, стоявшего рядом с хозяйкой. Угрюмый, настороженный, он сжимал древко короткой пики с грубо кованым наконечником. «Ро-га-ти-на», — повторил про себя Иоганн. Правый глаз паренька — карий, — следил за каждым движением немца. Левый — с бельмом; со лба на бровь тянулся косой шрам, на скуле белел второй, как продолжение.

«Это не её сын. Она молода иметь сына таких лет. И он тетенец, если не ошибаюсь. За-хар-ка… Значит — Захар, Захария».

— Надолго ли уходите?

— Как скажут. Рыть батареи под пушки. Стаха, отчепись от юбки! Мал ещё с киркой, с лопатой управляться! Кто за домом смотреть будет, а?

Сходя с крыльца, Захарка оглянулся на постояльца. Плохой взгляд, недоверчивый.

«Он ходит за ней, как телохранитель. Слуга? каюр?»

Поев, Иоганн отправился гулять.

За ночь всё изменилось. Вместо неторопливости — решимость и поспешность, общее целеустремлённое движение. Этнограф озирался почти растерянно, в недоумении. Святск расходился по сторонам — с шумом, с песнями, с шанцевым инструментом. Верхами проехали хмурые казаки с пушечкой на конной тяге, даже не взглянув на немца, среди них — подхорунжий Бобылёв.

Вокруг Смолера на улице стало пусто, одни собаки поворачивали в его сторону носы и встряхивали ушами.

«Я здесь чужой, поэтому я одинок. Но разве это повод для уныния? Надо собраться с духом и приняться за свою работу!»

Прошли под началом корабельного кондуктора тетенцы с лопатами на плечах — русые волосы перетянуты по лбу ремешками, глаза раскосые, лица широкие, но в одежде — ничего туземного, все наряжены на русский манер. Разве что обувь — вроде мокасин, — выглядит своеобразно. Да, у Захарки на ногах такие же…

«А где приставленные ко мне надзиратели? Должен ли я обратиться к коменданту, или могу разгуливать свободно?»

Несмотря на военные приготовления, Святск выглядел мирно. Совершенно не верилось, что на тихий остров надвигается вражеская эскадра, что сюда дотянулась с другой стороны света Крымская война.

Иоганн решил выйти за черту города и направился по улице к горам. Заставы с привычным шлагбаумом он не увидел, зато встретил седоусого старика в форме морского офицера, с тростью, бодро хромавшего в сторону пристани.

— Рад приветствовать. Иоганн Смолер, к вашим услугам.

— Благодарю. Наслышан. Будем знакомы — Марушкин, Иван Михайлович. — Старик крепко пожал руку немца. — Где определились на постой?

— Капитан Иван-да-Марья? — вырвалось у Иоганна.

— Капитан-лейтенант, в отставке, — сердито поправил седоусый. — Вижу, изучение этнографии началось блестяще — уже нахватались местных россказней. К слову — на выходе из города вас завернут обратно, там стоит караул. Идите со мной, будет меньше хлопот.

…— Я прибыл сюда мичманом, с кораблём Крузенштерна, — вспоминал старик, глядя на голубую бухту, — а камергер Резанов приказал дать мне солдат и припасы. Мы расстались на Камчатке. Резанов поплыл в Аляску, потом в Сан-Франциско… у него был роман с Кончитой Аргуэльо, но увы — он умер в Красноярске. Так и не свиделись больше…

Звон и железный стук доносились от портовых мастерских — там ковали штыки и наконечники для пик. Иоганн увидел, как устаревшие кремнёвые замки ружей переделывают в пистонные. В стороне звучали выстрелы залпами. Здесь общее напряжение виделось явственно — унтер-офицеры обучали штатских стрельбе и штыковому бою, другие учились тушить пожары и переносить раненых в лазарет.

— Вы намерены обороняться? — осторожно спросил Иоганн. — Против превосходящих сил?..

— А зачем мы город строили — врагу на добычу? — Марушкин строго взглянул на немца. — Я тут скоро полвека живу, всех тетенских вождей в трёх коленах знаю, лексикон их составил, женат на тетенке — и после этого сдать Долгий?.. Вы что-то хотели спросить о туземцах. Я в вашем распоряжении — спрашивайте, пока есть время.

— Говорят, вы у Иван-да-Марьи побывали? — как бы невзначай спросила Алёна, поставив перед постояльцем дымящий чугунок с картошкой. — И всё пишете, пишете…

— Да. — Иоганн, не глядя, взял ложку как левша и попытался зацепить еду. Стаха прыснул, наблюдая за немцем. Во, книгочей! Перо в чернило, глаза в тетрадку, да ещё ложку в рот. Как пить дать, мимо пронесёт.

Напротив, Захар смотрел на гостя жёстко, пристально.

— Господин Марушкин чрезвычайно эрудирован. Его записи бесценны. Он позволил мне… Вот, послушайте! — Немец принялся читать из тетради: «Орудия их каменные, деревянные и костяные. Они строят свои хижины на земляных насыпях, роют канавы для орошения. Пищей им служат просо, клубни, сладкий тростник, мясо свиней, овец и собак, а также рыба, устрицы и каракатицы. Между островами плавают на выдолбленных лодках. Также тиетены мастерские пловцы и ныряльщики…»

— Верно, — кивнула Алёна, присев на скамью у стола. — Из тростника мы варим патоку. Захарка управляется — он у меня за мужика.

— Это мужская работа, — впервые за всё время проговорил паренёк, поймав любопытный взгляд немца.

— Спасибо, очень вкусно.

— Ма, он картошки патокой полил, — шепнул Стаха. — И сверху посолил…

— Молчи, неслух. — Алёна так же тихо угостила мальца подзатыльником.

— Или вот, великолепное наблюдение — «Языческие игры тиетенов, весьма далёкие от нравственности Христианской, вместе с их умением долго плавать и глубоко нырять создали мнение, что сии земли населены русалками».

Сурово сжатый рот Захара растянулся в сдержанной улыбке; шрам на скуле порозовел.

— Ну, теперь-то они Пасху празднуют, — усмехнулась хозяйка. — А что нагишом плясали — это было. Кто первый приехал, те рассказывали…

— Вы перескажете мне? — вмиг загорелся немец. — Пожалуйста, Елена! Я хорошо заплачу. Если вы заняты днём, я куплю свечей.

— Мыться будете? — Хозяйка вернула его из мира науки в реальную жизнь. — Захарка, воды натаскал? Иди, разводи огонь. Баня хорошая, не сомневайтесь. Ещё мой строил…

«Ишь ты, как назвал — Елена» — тепло подумала она.

Парная — это невообразимо! Захар нахлёстывал веником, немец стонал и краснел, как варёный. О, вот она, этнография! всё надо отведать самому!

Охлаждались квасом, сидя рядышком на лавке. Иоганн невольно поглядывал — грудь паренька покрывали примитивные татуировки цвета сепии: круг с лучами, спираль, линии-волны.

«Солнечный знак, символ змеи, море. Боже, какая глубокая древность!»

— Захария, ты веришь в старых богов?

Тот помотал головой:

— Нельзя. Батька-поп сказал — то смертный грех.

— О них рассказывают? Мать, бабка?..

Захарка не ответил.

Солнце опустилось в океан, куда-то в Японию. Распаренный, немного одуревший Иоганн глядел то в записи, то на хозяйку, обмотавшую влажные волосы полотенцем на манер тюрбана.

— Сказывают, тетенцы из воды вышли по божьему велению, — говорила Алёна вполголоса, как о большой тайне. — Они в воде жили, греха не знали и взмолились: «Боже, дай нам землю, чтобы тебя славить». Такие невинные, как Адам с Евой до падения. Но Библию себе спросить забыли, остались в невежестве. Потому Иисус дал знамение старцу: «Ступай к Белым водам, наставь моих чад». Он сперва у Бела-моря в Соловках спасался, а после в книгах нашёл, что те воды — на восходе. И они там — светлые, как ангелы, как дети…

Дух немецкой лаванды кружил голову.

Стаха, умаявшись за день, заснул, привалившись к мамке. Она бережно взяла его и отнесла на лавку у стены.

Огонёк свечи — восковой, как в церкви! — озарял задумчивое, мечтательное лицо немца, замершего с пером над тетрадью.

Будто ангел в Святске появился, прилетел на крыльях-парусах.

«Пожалуй, если их отмыть — европейских-то, — так совсем на людей похожи, даже собой хороши».

— Елена, вы верите, что на вас нападут с моря?

— Нападали уже. — От воспоминания стало темней на душе. — Китобойцы из Америки нет-нет да приходили. Их не угадаешь, с миром или как явились.

— Да, я слышал от Бобылёва — «Волга», «Амур», морская полиция… Но здесь так славно! это действительно место для ангелов. Нельзя представить, что тут можно грабить и творить насилие. Белые горы, лес как бархат…

— У Захарки спросите, когда он говорить захочет. — Алёна нашла в темноте блеск бдительного карего глаза. — Он видел, кто сюда бывает. Мальца — и того полоснули… С тех пор пришлым не верит. Кто с моря, одет не по-русски — тот бостонец и убийца.

— Вы тоже приезжие…

— Мы здешние. Захарка, иди спать! чего глазеешь? У нас взрослый разговор.

Недовольно помедлив, паренёк ушёл.

В тот миг, когда хозяйка с постояльцем словно начала дышать одним дыханием, раздался набатный звон.

Иоганн выскочил на двор. Следом — в одной рубахе, с рогатиной, — Захарка. По Святску слышался лай собак, доносились громкие людские голоса; загорались фонари, и раздавался лязг металла о металл.

— Вон, глядите! — оказавшись рядом, указала рукой Алёна.

На одной из гор, смутно видимой как тёмная громада, пылал сигнальный огонь.

— Война пришла, — перекрестилась хозяйка.

Иоганн остро, болезненно ощутил себя чужим.

«Я — иностранный подданный, — напомнил он себе, подавляя чувства, — нахожусь под защитой правил ведения войны. Мне не должно быть дела до этих событий. Главное, чтобы уцелели записи Марушкина… и мои».

Ангелам тут не место

Командование союзников решило атаковать русских по схеме Помпея Великого — Divide et impera,[8] то есть разбить их по частям, но одновременно.

Напасть на Паланские острова было рискованно — там, в порту Александров, находились главные силы Русско-Океанского наместничества; вдобавок, недалеко остров Корабельный — из Нового Кронштадта может придти помощь. Вначале надо отрезать колонии от близких континентальных баз; тогда наместничество само падёт в руки победителей, как перезрелый плод.

Лорд Пальмерстон, автор звонкой фразы «Как тяжело живётся на свете, когда с Россией никто не воюет!» наметил цели для десанта — Петропавловск на Камчатке, Святск на Долгом и Острожек на Рурукесе. Владения царя Николая будут рассечены натрое и методически захвачены.

Против Елизаветинских островов был отправлен лучший отряд «китайской» эскадры адмирала Стирлинга, поднаторевшей в расправах над непокорными. Зря, что ли, взяли Гонконг, обобрали Поднебесную на миллионы долларов и принудили открыть пять портов для торговли! Пусть китаёзы курят опиум до сумасшествия. Обкуренными проще править.

Надо срочно урвать себе часть океана — а то весной американцы силой взломали наглухо закрытую Японию, заставили сёгуна подписать договор в Канагаве.

Так отряд коммодора Фарли оказался у Святой бухты — фрегаты «Грифон» и «Кардинал», бриг «Шарлемань» и пароход «Дракон». Экипажи и морпехи — без малого 1800 человек с дальнобойными штуцерами. 120 новейших пушек и бомбических орудий.

Пока пароход, пуская из тонкой трубы драконий дым, делает промеры у входа в бухту, а победители (в том нет сомнений!) любуются прекрасным островом и смеются над жалким городишком, самое время вспомнить историю этих краёв.

В начале было Море, и айны называли его Атуй или Руру, а океанийцы — Моана. Но когда жёлтая раса хлынула из глубин центральной Азии, вытесняя, убивая и подчиняя европеоидов южного Китая, это было просто Море, таинственное и великое.

В науке эта раса белых именуется австронезийцами. Они изобрели каноэ с аутриггером и парус, возводили ступенчатые храмы, поклонялись Солнцу и змее. Около 10 000 года до н. э. они по Берингийскому мосту проникли в Америку, а когда сухопутный перешеек скрылся под водой — продолжали плавать морем на юг Аляски и запад Канады.

Они не хотели сливаться с монголоидами (к слову — именно так получились малайцы), а потому сели в свои лодки и поплыли кто куда. Их странствия растянулись на тысячелетия — нам такой туризм не по плечу!

Австронезийцы первыми на рубеже эр высадились в Новой Зеландии (людоеды-маори опоздали лет на тысячу), но построенный ими город в лесу Вайпуа засекречен из соображений толерантности до 2063 года. То есть раскопки его запрещены. Такая вот занимательная археология… а то ведь получится, что каннибалы — не первопроходцы.

Не все уплыли далеко — скажем, айны закрепились в Японии. Со временем туда из Кореи продвинулись предки нынешних японцев. Айны злобно отбивались и приобрели славу несравненных воинов. Недаром считалось, что в сражении один айн стоит ста японцев!

Будущие японцы сделали чисто азиатский вывод: «Если врага не сокрушить, то надо приручить». В итоге айны стали основой сословия самураев, а также династии микадо. Им же принадлежат религия синто, каратэ, саке, обычаи вспарывать себе живот и лакомиться печенью противников. Подлинные же японцы — маленькие, робкие коротконожки, чей потолок — зарезать спящего (см. ниндзюцу).

Но — как не все австронезийцы согласились стать малайцами, так не все айны бросились записываться в самураи. Кое-кто бился до последнего, оставаясь верным принципу европеоидов «Умираю, но не сдаюсь!» Отступая с потерями, они перешли с Хоккайдо на Курилы… откуда было рукой подать до Русской Океании.

Но чтобы её так назвать, надо было придти русским. И они явились.

Поначалу их деятельность выглядела (и была) противоречивой. С одной стороны — грамотность, православие, новые формы культуры и хозяйства, рогатый скот, полезные злаки и овощи. С другой — экспедиции за недоимками и беглыми, сбор ясака (и откровенные поборы), грубое насилие, взятие заложников. Указ Екатерины II от 1779 года о свободе «мохнатых ряпунцев» и отмене ясака не соблюдался. Из местных жителей формировался слой каюров — полурабов на службе у промышленников. Русские не брали с собой на острова женщин; как следствие браков между русскими, айнками и ительменками сложилась метисная общность «лотарей».

Та же картина была на Аляске и в Русской Америке. Бои с местным населением шли с переменным успехом, но в целом прогрессоры двуглавого орла упорно теснили и ассимилировали туземцев. Более-менее успешно дрались индейцы-тлинкиты… если Барбер продаст им ружья и порох в обмен на пушнину и женщин. Хотя и характер индейцев что-нибудь да значит. Всё ж таки Виннету, потомки гордых австронезийцев.

С нашей стороны им противостояли такие Шеттерхэнды, что невольно залюбуешься. Взять хотя бы лейтенанта Хвостова, прославленного известной рок-оперой. Вспомните: «Вступя на судно, открыл он то пьянство, которое три месяца к ряду продолжалось… выпил 9½ вёдр французской водки и 2½ ведра крепкого спирту… споил с кругу корабельных, подмастерьев, штурманов и офицеров. Беспросыпное его пьянство лишило его ума…» Но тот же Резанов с восторгом писал о Хвостове: «Одною его решимостью спаслись мы, и столько же удачно вышли мы из мест, каменными грядами окружённых».

Пока Резанов крутил амуры с Кончитой и обмурлыкивал её папашу, лейтенант Хвостов на «Юноне» (как делать нечего!) пересёк Тихий океан и заглянул на Уруп. Затем, на сорок лет опередив Невельского, он высадился на юге Сахалина в заливе Анива и водрузил русский флаг в большом селении айнов. Теперь ясно, чьи эти «северные территории»?

Мы опускаем ряд народов, близких, но непричастных к Русской Океании. Воинственные чукчи, принадлежащие к древнейшей ностратической расе, или полинезийский орден воителей-ареоев сюда вовсе не заглядывали. Оставим в покое и небоеспособных китайцев — чего тут говорить, если в 1644-ом трёхсоттысячная армия маньчжуров покрыла многомиллионную Поднебесную как туз шестёрку, а в 1979-ом армада вторжения Мао (около 600 000 голов) была вышвырнута из Вьетнама одним щелчком ополченцев.

Напоследок приведём мнение человека, который знал, что говорил. Этот англичанин, Тревенин, ходил гардемарином в последнее плавание Кука, затем служил в нашем флоте, выступал с проектом кругосветки (осуществлённой Крузенштерном и Лисянским). На 30-ом году жизни он погиб за Россию, командуя кораблём при прорыве шведского флота из Выборгского залива. То есть — истый вояка, которому не суждено умереть в своей постели.

Сей беспристрастный свидетель пишет о русских: «Нельзя желать лучших людей, ибо неловкие, неуклюжие мужики скоро превращались под неприятельскими выстрелами в смышлёных, стойких и бодрых воинов».

Поклонимся памяти честного храбреца и вернёмся на остров Долгий.

Иоганн Смолер был прав: «Вы тоже приезжие». Однако русские приходили, чтобы остаться навсегда, создать колонию в истинном смысле слова (латинское colonia означает «поселение»). Тело империи прирастало, сохраняясь цельным. А носители «бремени белых» — даже до слёз умиления обожая своих темнокожих нянь, — рано или поздно уплывали в Хоббитанию, к бифштексам и портеру, прихватив ящик (или тонны) туземного золотишка, статуэток и тому подобных безделушек, которые теперь всплывают на аукционах Сотби. «Придти и поселиться» сильно отличается от «украсть и смыться».

Истинное лицо приезжих благодетелей показал в «Мародёрах» Киплинг, отлично знавший своих героев: «Кто силён, а кто хитёр, / Здесь любой — матёрый вор. / Жаль, всего на свете не сопрёшь! Хо-рош! Гра-бёж!»

Итак, на Долгом русские — чужие, но полюбившие эту землю, — встретились с незваными гостями, пришедшими убивать и грабить.

Alien vs Predator[9]

Фредерик Фарли, коммодор флота Её Величества, взирал на берег сквозь подзорную трубу.

Всё в точности, как описывали американские китобои. Эти продажные молодчики за пару серебряных долларов — точь-в-точь как гавайские девки! — охотно рассказали об устройстве Святой бухты, оборонительных сооружениях и плане городка, где русские кормили их, снабжали всем необходимым и помогали чинить потрёпанные суда. Истинно бостонская плата за гостеприимство!..

Городок лежал в глубине бухты, словно жемчужина в приоткрытой раковине.

«Иван-да-Марья знал, где расположить порт. Недаром говорят, что Господь лично врезал эту бухту в сушу, чтобы дать место городу. Участков для высадки десанта мало. С трёх сторон горы и предгорные холмы. Две седловины с дорогами вглубь острова легко защищать малыми силами… Боновое заграждение… Всё равно им не выкрутиться».

Там, на берегу, определённо видели корабли противника. Казалось бы, ясно — имея втрое меньше пушек и бойцов, надеяться не на что. Только поднять флаг капитуляции и приступить к обсуждению условий сдачи.

Но над Святским фортом по-прежнему развевался русский крепостной флаг. Они вздумали принять бой?

— Ожидание затянулось, — промолвил французский капитан де Сангрэ. — Я возвращаюсь на «Кардинал» и жду вашего сигнала.

Корабли начали входить в бухту. Слышался лишь плеск волн, шорох снастей, свистки и крики команд. Город и берега были безмолвны.

И тут ударили пушки Северомыссской батареи, ближе всех к которой оказался левым бортом «Шарлемань».

— Началось, — вздохнул белоглазый голландец, всматриваясь в дымки, вылетавшие из леска на севере бухты. — Дьявол, они ловко замаскировали артиллерию! В жизни бы не догадался, что там скрыта засада. Ну, француза потреплют, пока он не возьмёт круто на зюйд!.. Ветер слаб; как бы паровику не пришлось брать их на буксир…

В порту Святска война застала иностранные торговые суда — бременский «Зеевульф» и «Марес» из Харлема. Экипажи изнывали от неопределённости и оттого, что кабак перестал торговать «ржаным вином». Ни ведро на вынос, ни даже чарки купить стало невозможно.

— Камрад, — душевно подступил голландец к Иоганну, — я видел у тебя фляжку. Я не прошу об угощении. Плачу три пиастра за глоток.

— Это не фляжка, ты ошибся. — Отогнув полу сюртука, Смолер показал заложенный за пояс револьвер «лефоше».

— Понятно, — подмигнул голландец. — Когда пойдёт неразбериха, можно будет поживиться. В таком деле надо иметь гарантии, верно? Удачи, камрад.

Иоганн был слишком взволнован, чтобы высказать голландцу свои мысли на сей счёт. Над бухтой гулко гремели залпы, испуганные чайки поднялись на высоту и жалобно кричали. Народ собрался на возвышенностях, наблюдая за боем и возбуждённо споря — потопят наши супостатов или те успеют убежать?

«Грифон» прикрыл побитого «Шарлеманя» огнём. Бомбы флагманского фрегата взрывали землю у самого бруствера и с грохотом лопались над батареей. Дым и гарь облаком заволокли лесок на Северном мысу, ответные выстрелы русских стихли, а на кораблях раздались восторженные возгласы.

«Посылайте десант, — просигналил Фарли капитану де Сангрэ. — Заклепайте пушки и захватите комендоров. Нам нужен этот плацдарм для наступления на город».

Затаив дыхание, люди на берегу следили, как с «Кардинала» спускают баркасы и десантные боты, как в них садятся морские пехотинцы. Человек триста с гаком! Заблестели вёсла, десант поплыл к разбомбленной батарее.

— А что Южномысская молчит? — шумели кругом, когда Иоганн проталкивался сквозь людское скопище, чтобы оказаться повыше, для лучшего обзора. — Им далеко, не дострелят! Эх, туда бы солдат — пушкарей-то на Северном мало!..

«Так быстро! — горестно подумал Иоганн, глядя за движением десанта. — К обеду они войдут в город. Увы, не за этим я сюда плыл — а придётся описывать разгром колонии… Силы слишком неравны, личная доблесть тут ничего не решит».

Дым над батареей рассеялся, баркасы и боты были почти у черты прибоя, когда грохот и огонь внезапно дали знать, что Северомысская жива. Водяной фонтан с обломками и телами людей взметнулся там, где миг назад плыл большой бот. Следом накренился и опрокинулся баркас, накрыв французов будто крышка гроба.

— Ура! — заорал берег, размахивая руками. Иоганн кричал вместе со всеми, захваченный их воодушевлением, хотя на его глазах гибли десятки людей.

Однако цель была близка, а морпехи не потеряли присутствия духа. Высадившись, они бойко построились в боевой порядок и дружно прянули к брустверу, за которым — как недавно им казалось, — никого не осталось в живых.

— Картечью! Картечью! — вопили в порту, словно их могли услышать на батарее. Кричавшие не знали, что картечи имелось всего на два заряда, а времени, чтобы снарядить уцелевшие пушки, не было вовсе.

«Их сомнут и растопчут», — мелькнуло в сознании Смолера.

Здесь произошло событие, первое и последнее в своём роде за всю историю Русской Океании. Началом его стал крик, ужасавший Европу со времён Тридцатилетней войны, когда вольная славянская кавалерия показала себя во всём кровавом блеске:

— Каза-а-аки!

Об этом сюрпризе бостонские китобои не могли поведать коммодору Фарли — посещая колонию в мирное время, они не видели казаков вместе и, что называется, в деле.

Французы дрогнули. Должно быть, сказалась историческая память тех времён, когда казаки гнали Наполеона из России, а затем гарцевали по парижским улицам. И вот — вновь эти жуткие всадники Апокалипсиса на огненных конях!..

Полусотня Паланского полка вырвалась из леска и врезалась во фланг десанту. Штуцерные выстрелы быстро смолкли, доносился лишь глухой, прерывистый стон: «А-а-а-а!» Казаки с невероятным проворством кололи французов пиками, делая выпады, будто шпагой; воздух дрожал стальными бликами. Вслед за казаками подоспела стрелковая партия, бегом посланная из Святска — это были моряки с «Аскольда» под началом мичмана; они ударили в штыки со стороны Северомысской.

Вскоре с десантом было покончено. Части морских пехотинцев удалось бежать к баркасам и отплыть, некоторые догадались бросить оружие и просить пощады, но многие остались лежать мёртвыми и ранеными на пространстве перед батареей.

Коммодор Фарли в бешенстве кусал губы. Вместо триумфального входа в городок и торжественного банкета — потери, отступление и дырявый «Шарлемань» на буксире! Не взять превосходящими силами скромный опорный пункт русских — за это в Лондоне не похвалят. Как бы не пришлось расстаться с должностью, а заодно и с честью…

Следует заметить, что коллега Фарли — контр-адмирал Прайс, безуспешно штурмовавший Петропавловск, — не стал долго размышлять, а покончил с собой выстрелом в сердце на глазах у экипажа. Русские, с уважением относящиеся к воинам (хотя бы и вражеским), выделили ему ровно столько земли, сколько заслуживает интервент. Даже назвали мыс, где похоронен Прайс, его именем. Вот, мол, ваше место — погост. Приезжайте чаще, мы ещё ям нароем…

Коммодор оказался не столь щепетилен в вопросах чести британского флага (тем более, погибли какие-то французы-лягушатники). Он только отвёл свою эскадру из бухты, чтобы поставить на якоря вне зоны огня.

Фарли ещё не сказал своего последнего слова. В его распоряжении по-прежнему оставался мощный контингент и артиллерия, числом стволов гораздо больше русской.

Страх и риск

Отпевали матросов, казаков и батарейцев, павших в схватке у Северомысской.

«Небольшая церковь Святска, — записал позже Иоганн, — была буквально осаждена толпой горожан и тетенцев, желавших выразить последнюю признательность людям, которые отдали жизни, защищая свою землю. Горе жителей было велико, но на их лицах я видел гордость и великое одушевление победой. Малый отряд сбросил в море сильного противника; все считали это большой честью для колонии и русского флага. Всеобщее сострадание вызвал мичман, приведший на помощь казакам стрелков-аскольдовцев — сей молодой офицер был наповал убит штуцерной пулей в грудь, — а замужние женщины особенно плакали над мальчиком немного старше Стахи».

— Как ребёнок оказался на батарее? — недоумённо спросил Иоганн, когда его оттёрли от самого меньшего из стоявших в ряд гробов.

— Из-за храбрости, — ответил мрачный, закопчённый кузнец и стал пробиваться к выходу; его ждали горн и наковальня.

— Фимка-то? Он кантонист, кокоры к пушкам подавал, — разъяснила немцу круглолицая женщина. — Его батька — Егоров, флотского экипажа кондуктор, третьим слева лежит. Так, обоих сразу, ангелы и взяли.

«Фимка… Значит — Ефим, Евфимий. Как я расскажу о нём дома? Там дети играют, шалят… А здесь под огнём носят пороховые заряды».

Панихида окончилась, прозвучало «Души их во благих водворятся, память их в род и род». Людской поток вынес Иоганна из церкви; очнувшись от тягостных дум, этнограф заработал локтями.

«Я должен обратиться к старшим офицерам».

Он нашёл их вместе — коменданта, старого Иван-да-Марью, капитана «Аскольда» и командира флотского экипажа.

— Господа, приношу извинения, если я вам помешал, но неотложное дело…

— Говорите, герр Смолер, — сухо молвил комендант, — только скорее.

— Прошу зачислить меня волонтёром в стрелковый отряд. Я хочу защищать колонию.

Офицеры молча переглянулись, затем комендант сказал:

— Вы иностранец. Пруссия в войне не участвует…

— Пусть моё подданство не беспокоит вас, — волнуясь, пылко заговорил Иоганн. — Прежде всего я славянин. Политика — дело государей и министров. Лично меня возмущает, что Европа вступилась за турок, против христиан… Здесь живут мои братья, я не могу остаться равнодушным. Уверяю вас — я буду полезен. Неплохо стреляю в цель, хорошо фехтую… вот только управляться со штыком я не обучен.

— Позвольте замолвить слово за герра Смолера, — подал голос седоусый Марушкин. — Имея с ним длительную беседу, я убедился — он человек искренний. Не льгот просит, а ставит на кон свою голову. Это по-нашему.

— Согласен, Иван Михайлович, — кивнул комендант. — Герр Смолер, вы приняты добровольцем. Я распоряжусь — вам выдадут оружие и определят в отряд. Принять у вас присягу и зачислить солдатом не могу — всё же подданство… Сражайтесь на свой страх и риск, как партизан. Что у вас говорят, отправляясь на войну?

— С нами Бог. — Иоганн по-военному отдал коменданту честь. На душе стало светло и легко, будто снялись грехи всей прошлой жизни. Преграда, разделявшая его с этими смелыми и чистыми людьми, пала, и он решительно шагнул на их сторону.

«Наверно, я был с ними всегда. Только условности велели мне считать себя чужим».

На «Грифоне» коммодор Фарли принимал капитана де Сангрэ. Командиры эскадры, подавленные первой неудачей и оттого злые, совещались о дальнейших действиях.

— От офицеров мне известно, что солдаты смущены присутствием казаков…

— Прошу вас, Огюст, называйте вещи своими именами. Ваши солдаты боятся этих дикарей с их пиками, хотя казаков меньше эскадрона.

— Их фланговый удар достаточно силён. Как-то ваши «красные мундиры» выдержат его?.. Эти русские — совсем не китайцы, с которыми вы имели дело.

— Там приходилось опасаться лишь маньчжуров. Тактически безграмотные, они, по крайней мере, обладали личной доблестью и не разбегались как крысы. Гибли, но не отступали, даже будучи в меньшинстве.

— В отличие от маньчжуров русские, будучи в меньшинстве, атакуют… Вы, случайно, не знакомы с их инструкцией «Наука побеждать»?

— Я далёк от желания изучать варварские книжонки. Давайте лучше ознакомимся с планом местности. У меня появилась плодотворная идея…

Командиры склонились над картой острова Долгого, изображая живую картину к песне «Вот в воинственном азарте / Воевода Пальмерстон / Поражает Русь на карте / Указательным перстом».

— Иван-да-Марья умно расположил город, но его ум не беспределен. Защищённый с моря, Святск беззащитен со стороны суши. Надо завладеть перевалами, где проходят ведущие к Святску дороги, и ударить русским в тыл. Если одновременно начать высадку десанта при поддержке корабельной артиллерии, дело решится в нашу пользу. Мы заставим их раздробить силы и тем самым ослабим. Казаки не смогут быть сразу в трёх местах!

— Идея и впрямь недурна, — признал де Сангрэ. — Завтра колония станет кондоминиумом Франции и Британии. Предлагаю выпить за нашу победу!

Фарли тонко улыбнулся, звякнув бокалом о бокал.

«Твоих „синих мундиров“ я брошу в атаку против портовых укреплений. Пусть отдуваются, пока мои „красные“ без хлопот войдут со стороны гор. Ваш самозванец Наполеон III[10] должен хорошенько заплатить за право совместного владения!»

— Если нарвёмся на русских, придётся стрелять и маневрировать. Или в вашу миссию входит написать труд «Сибирские рудники глазами очевидца»?

— Сибирь потом. Сначала острова. С тех пор как сказано «Britannia, rule the waves!», никто иной не смеет хозяйничать на море. Игра Испании давно закончена, — сэр Арчибальд снисходительно взглянул на капитана, — а русских следует раз и навсегда пресечь.**

Захарка впервые смотрел на Иоганна без малейшей тени недоверия — напротив, его карий глаз лучился восхищением.

— Вы… в армию вступили?

— Увы, Захария, я не могу присягать императору Николаю, ибо принадлежу к другому государству. Но ваше начальство разрешило мне служить по доброй воле, как волонтёру. Завтра я иду с отрядом на Ерохин перевал.

— Вот, — сияла хозяйка Алёна, — а ты сомневался! Господин Смолер у нас молодец.

— Настоящее. — Стаха трогал стоящее в углу ружьё. — Со штыком, во как!..

— А почему на перевал? зачем из порта уходите? — тревожился Захар.

— На море происходит нечто странное. — Иоганн решил поделиться воинскими новостями. — Пароход и бриг ушли на зюйд и норд по берегам. Перед этим они пересаживали солдат с корабля на корабль…

— Я тоже пойду, — обратился Захар к Алёне. Та сердито взмахнула руками:

— Ещё чего выдумал! Чай, не солдатский сын, тебе приказу не было! Сиди тут. Хочешь, чтобы дом без мужика остался?

— Это моя дорога. — Захарка набычился. — Я должен быть…

— В той стороне твоё селение? — полюбопытствовал немец.

— Молчал бы! — в сердцах обозлилась Алёна. Но юный тетенец упрямо твердил своё:

— Я — Ерохин, перевал — Ерохин. Там дорога в небо. Эруахин, она зовётся… это старый бог солнца. Нельзя чужому там ходить. Иначе грех будет…

— А, скажем, я — мне можно? — спросил Иоганн.

— Вы теперь свой.

Алёна еле уняла приёмыша с его бурчанием, уложила Захара и Стаху спать.

Дальше её разговор с Иоганном шёл тихо — и далеко, далеко, до утра.

От седловины Ерохина перевала дорога шла на север. Святск виделся словно игрушечный город — мозаика домов вокруг серой твердыни форта, а дальше — синева бухты. В голубизне над головой — ни облачка.

Иоганн оглядывался, наслаждаясь дивной и прозрачной панорамой.

«Прекрасное место! поистине священное… Дорога в небо открыта, осталось вступить на неё».

Утро заливало позолотой горы и леса, на высоте дышалось свободно; голоса разносились далеко и звонко:

— Не, англичанка сюда не пойдёт! Как им пройти?

— Откуда им знать, что дорога перекопана? Сдуру и попрут.

— Батарею бы настоящую врыть, не кое-как. И пушек не две, а четыре поставить.

— Верно, Сеня, инженер-поручик позабыл тебя спросить.

— Эй, немецкий! Тебя как звать?

— Называйте Иваном, — отозвался Иоганн, наблюдая за идущей вдаль белой дорогой. — Это будет точный перевод.

— Правда, что у англичанки под короной — рога?

— Королеву Викторию я лично не видел, только на гравюре и дагерротипе. Никаких рогов не замечал.

— Есть рога, — уверенно говорил здоровяк Сеня. — Чистая сатана.

— А, вон и подмога бежит! Захар, чего принёс? вали к нам!

— Это еда. — Запыхавшийся Захарка подал бойцам корзину. Рогатина, естественно, была при нём.

— Захария, ответь честно — тебе разрешили пойти сюда или ты ушёл самовольно?

— Иду-у-ут! — прокричал издали всадник, пыливший по белой дороге. Бойцы зашевелились, загудели; корзина вмиг была опустошена.

— Я останусь. — Захарка упёр древко рогатины в землю; карий глаз его смотрел твёрдо.

— Ваше благородие, — обратили внимание лейтенанта Гаврилова на нового бойца, — малый тетен к нам прибился. Гнать его?

Офицер смерил паренька взглядом:

— Охотник?

— Так точно, ваше благородие.

— Становись на левый фланг. Вперёд не лезь, держись между штыками. Ну! — Гаврилов огляделся, озирая обращённые к нему суровые, охваченные жаром и страхом лица. — Братцы, вот наше утро. Позади склон; отступать — перебьют. Впереди склон — нам подспорье. После залпа ударим с разбега в штыки, на «ура», а дальше — как Бог даст. Всем ждать команды! Комендоры, стрелки — до команды ни звука.

Красные мундиры англичан приближались как шествие жирных муравьёв. Иоганна охватил трепет: «Их гораздо больше!»

Рядом Захар тискал пальцами рогатину и шептал что-то на тетенском языке. Должно быть, молился старым богам.

«Дорога в небеса… Странное место мы выбрали для обороны. Словно взошли на алтарь. Здесь должна пролиться кровь. Кто-то станет жрецом, кто-то — жертвой. Всё решит жребий. Я готов метнуть его? Да».

Сзади, издалека, раздались пушечные выстрелы. Привставая, бойцы глядели на город — там, по синему шёлку бухты, к порту приближались фрегаты, рассылая бомбы по береговым батареям. Стоящий на якорях «Аскольд» отвечал им частой пальбой; вдобавок, вели огонь и батареи порта.

Иоганн увидел разрывы бомб среди городских улиц. Местами заполыхали пожары.

«Боже, что там сейчас творится?!»

— Назад не смотреть! — заорал Гаврилов. — Батарея — то-о-овсь!

Английский строй несколько смешался, заслышав голос от седловины, но упорно продолжал маршировать к перевалу.

— Пли!

Две картечных гранаты лопнули, разрывая строй красных мундиров; следом грянул нестройный залп, выбивая англичан. Лейтенант вскочил:

— Ребята, за мной! в атаку! Ур-р-аа!!

Защитники перевала поднялись и ринулись в штыки, со склона вниз.

Как следовало, Иоганн выбрал своей мишенью офицера — и попал, без сомнений. Теперь не оплошать бы в штыковой — этот вид боя был ему в новинку.

С неистовым криком он мчался вперёд, слыша выстрелы штуцеров, не думая о летящих навстречу жгучих пулях. Сабля колотила по ногам.

Мельком бросил взгляд вправо — Захарка бежал, держась чуть позади.

«Что я скажу Елене, если мальчика убьют?»

Бегущие падали под огнём англичан, но Гаврилов с расчётом выбрал момент залпа и атаки, чтобы быстро войти в столкновение с противником.

Красный мундир механическим, заученным движением попытался отбить штык Иоганна в сторону. У этнографа сработал навык фехтовальщика — он уклонился и мгновенно нанёс смертельный колющий удар.

Прежде он не убивал. Ощущение штыка, входящего в живое тело, передалось ему по ружью как электрический разряд — ах! плоть, кость, податливая мягкость внутри.

Рывок назад — штык выдернут, хлынула кровь. Англичанин округлил глаза, схватился рукой за грудь, вздохнул — и рухнул.

«Он не ждал такого от штатского», — Иоганн вспомнил, что дерётся в своём тёмном сюртуке.

Промедление едва не стоило ему жизни — другой красный мундир, свирепо оскалив зубы, направил штык в бок Иоганну, но тут вмешался Захарка. Тык — ах! — и враг насажен на рогатину.

— Смерть! — закричал паренёк так яростно, что Иоганна вздёрнуло.

— Смерть! — повторил он клич, орудуя штыком направо и налево. Другие тоже возбудились этим воплем. На склоне зазвучало громче и громче: «Смерть! Смерть!»

Бешенство, с которым пёстрый отряд Гаврилова ударил на врага, обескуражило англичан и привело их в смятение. Даже сознание численного превосходства не могло вернуть им уверенности.

Строй красных мундиров заколебался и — попятился, уступая натиску русских.

Штык сломался — эх, плохая сталь! Иоганн выхватил револьвер. Ни одна пуля не пропала даром. Затем он обнажил саблю, рассмеялся — «О, какой восторг!» — и скрестил её с клинком английского офицера.

— Вы плохо фехтуете! — бросил он тому в лицо. — Сдавайтесь, пока живы!

Тот оказался гордым малым и бился, пока не упал, обливаясь кровью.

Последней каплей стал дикий крик, раздавшийся из круговерти общей схватки:

— Каза-а-аки!

Услышав это, англичане потеряли всякое самообладание и обратились в паническое бегство. Им чудилось, что по следу их летят дьявольские всадники, готовые колоть пиками и топтать копытами.

Страх охватил и рядовых, и офицеров. О том, какие чувства владели незадачливым десантом, можно судить по позднейшим записям из офицерских дневников: «Нас атаковали силами трёх полных рот при поддержке казаков и артиллерии. Натиск врага был ужасен», «Мы едва успели вернуться к баркасам, спущенным с парохода, и грузились в чрезвычайной спешке, по грудь в воде, таща на плечах товарищей, издающих раздирающие душу стоны. Гребцов едва хватало на треть наличных вёсел… Орудия „Дракона“ грохотали, осыпая берег бомбами, чтобы отогнать русских».

Между тем погони… не было!

— Отставить преследование! К позиции! — прохрипел Гаврилов, дважды раненый, но державший саблю в руке. — Взять раненых, убитых! занять позицию!.. Зар-рядить орудия! Где казаки?.. Кто кричал «казаки»?

— Здорово, да? — выдохнул Захарка, возникнув рядом с Иоганном.

— Ах ты, неслух…

Торопясь, пока отряд не отступил, Захар омочил рогатину в крови англичанина и вскинул оружие к небу с криком:

— У-Эруахин, эруа ва инаха!

«Он весьма стеснялся этого поступка и долго молчал о сём, но однажды объяснил мне смысл своих слов: „О боже, небесный путь — наш!“»

Казаки оказались помянуты не всуе. Едва стрелковый отряд вновь занял седловину, как от Святска на рысях подоспел подхорунжий Бобылёв с десятком соратников:

— Чего ракету не пускали? — закричал он на гавриловских. — Сказано ж было — если насядет англичанка, запускай феверку, мы прискачем!

— Без вас обошлись! — хвалились гавриловские — битые, стреляные, но донельзя гордые. — Сами-то, в городе, как?

— Отогнали сатану, — махнул чубом Бобылёв. — Пять баркасов потопили начисто — вон, наши пленных вылавливают, — а с «Аскольда» их флагман подбили не худо, его француз на буксир взял. Но по городу они, поганцы, отбомбились сильно…

…В Святск отряд Гаврилова вернулся только к вечеру, когда комендант прислал смену и разрешил идти на отдых.

Иоганн и Захарка шли по своей улице, на сердце становилось всё темней. Бомбы зажгли много домов, иные порушили, и плач стоял вдоль всего порядка.

Вместо Алёниного дома дымились развалины. Пожар был погашен, брёвна уже растащили, а хозяйку и Стаху вынесли, положили в стороне, накрыв рогожами.

Захар уронил кровавую рогатину, пал на колени, да так и замер.

Глядя на обгорелые ноги, торчащие из-под рогожи, Иоганн пытался вспомнить минувшую ночь. Но в памяти возникали лишь искажённые лица «красных мундиров», блеск штыков и клинков, крики, сумятица боя.

«Как теперь заниматься наукой?.. Мне кажется, я умер. Или родился. Наверно, это очень похожие вещи… Я должен остаться, закончить исследования. Я не смогу уехать».

Возвращение домой

«Стыд и срам» — так можно описать достижения союзников на берегах России.

В Крыму им сопутствовал успех, война в итоге была выиграна, но все другие атаки бесславно провалились.

Петропавловск и Святск отбили нападения.

Острожек на Рурукесе англо-французы взяли (вернее сказать, русские его заранее оставили, чтоб избежать напрасных потерь). На острове вмиг развязалась партизанская война с участием туземцев-кумар, заставившая интервентов ощущать себя сидящими на сковородке. Вскоре из Александрова пришли фрегат «Волга» с корветом «Амур» — и союзникам пришлось удирать.

Широко известна оборона Соловков — яростная, но бесплодная бомбардировка монастыря, по стенам которого при обстреле шёл крестный ход. Корабли противника получили повреждения от допотопных монастырских пушчонок, а «подвиги» англичан свелись к поджогам, краже скота и взлому часовни, где они спёрли колокольчики и раскидали по полу медяки из церковной кружки…

Тогда в газетах Европы и Америки можно было прочесть: «Англичане проглотили такую пилюлю, которая останется позорным пятном в истории просвещённых мореплавателей и которую никогда не смоют волны всех пяти океанов».

Отвага и стойкость русских воинов вошли в учебники истории как пример, достойный вечной памяти.

Три года спустя Иоганн Смолер улаживал в Берлине дела, связанные с принятием российского подданства и публикацией записок — о военных событиях в Русской Океании и об этнографии северных океанийцев.

Прусские чиновники и учёные обходились с молодым рюгенцем, не скрывая неприязни. В их глазах он был почти изменником: предался варварам, выступил на их стороне и обрусел, что совершенно непростительно.

Русский посланник встретил его куда проще — выложил на стол кошель:

— Долго ехали, герр Смолер! Вот ваша награда — семьдесят пять рублей.

Об этом проведали в учреждениях прусского королевства:

— Говорят, вы получили от русского правительства подачку за свои статейки?

— Вы тоже можете получить семьдесят пять рублей, — легко ответил Иоганн, — если лично убьёте в бою нескольких англичан. Возьмётесь?.. Если нет — мне с вами не о чем толковать.

Любопытная персона этот Смолер… Его пригласил к себе Бисмарк — он вернулся из Парижа, где встречался с Наполеоном III, и собирался ехать послом в Россию.

— Дорогой Иоганн, оставьте ваши затеи с переменой подданства. Вы хорошо изучили восточную политику империи, вы деятельный и смелый человек — мне такие нужны. Предлагаю место атташе в моём посольстве.

— Уважаемый Отто, сожалею, что вынужден отклонить ваше предложение. На островах меня ждёт невеста — и много, много работы.

— Туземка? — хмуро спросил Бисмарк.

— Русская. Там все — русские. Они позволили мне вспомнить, кто я на самом деле. Дай Бог, чтобы и вам так повезло. Тогда мы встретимся, — прибавил Иоганн по-вендски, но Бисмарк сделал вид, что не понимает родного языка.

Иван Смоляров стал известным этнографом; он составил полные лексиконы тетенского и кумарского языков, а также подробное описание туземных обычаев и традиций, которые успел застать. Милая Устинья — старшая сестра Захара, — была его верной помощницей на этом поприще.

Однажды, в годовщину славной обороны Святска он с женой и детьми поднялся на Ерохин перевал.

Смоляров шёл с той же крепкой тростью, которой когда-то дрался. Старая трость всегда была при нём.

День выдался светлый и чистый; синее небо простиралось на весь мир, сливаясь на окоёме со сверкающими водами океана. Казалось — оглянувшись, можно охватить взором целый остров. Изжелта-белые горы, одетые вечнозелёным лесом, бархатные долины, россыпи селений — пейзаж сиял зеленью и золотом.

— Здесь мы стояли перед атакой… Здесь ваш дядя — слышите, ребята? — спас мне жизнь. Здесь я бился с английским офицером…

Как велит обычай, на перевале установили высокий крест из японской криптомерии, с бронзовой табличкой. Русские украсили его венками, а туземцы — как встарь, — положили к подножию языческие жертвы: корзинки с ягодами, перевитые цветные ленты, бисерные ожерелья. По их поверьям, павшие герои стали божествами, духами, оберегающими остров.

— Прочти надпись, — велел Смоляров сыну после того, как семья поклонилась кресту.

— «Ведомые к Отечеству любовью, здесь храбрые легли, венчаны кровью. Их жертвою честь наша спасена, земля сия навек закреплена» — старательно выговорил мальчик. — Тут ещё по-тетенски, батюшка. Это читать?

— Обязательно. — Иоганн поднял глаза, пытаясь увидеть ту волшебную дорогу, которая на миг открылась ему после боя — путь в белых облаках, ведущий к солнцу.

Скитальцы ходят тёмными путями, отыскивая кто дом родной, кто Беловодье, но однажды лабиринт дорог, морских и сухопутных, замыкается последней, самой главной и прямой дорогой, приводящей к цели. Пройдя по ней, озираешься и понимаешь — ты достиг того, к чему стремился.

«Вот мой мир, от края до края. Здесь Рюген с его древними святилищами, мои братья и жизнь моя. Всё прочее — за морем, чуждо и невидимо. Я пришёл с открытым сердцем и был награждён своим местом на Земле. Прочие, незваные — будут отвергнуты и выброшены. Читай, сынок».

— У-Эруахин, эруа ва инаха. Это значит…

— Я знаю. Небесный путь — наш. Мы пришли по нему — навсегда.

Примечания

1

здесь и далее ** — Л. и А. Белаш «Дальше некуда» (сб. «Чайки над Кремлём», М. Яуза. ЭКСМО, 2007)

2

плетёные туфли (исп.)

3

идальго (исп.), «сын такого-то», дворянин

4

Господи! (исп.)

5

паяц, тряпичная кукла (исп.)

6

Что с сыном, что с ослом разговор один — батогом (исп.)

7

партизаны (исп.)

8

Разделяй и властвуй (лат.)

9

Чужой против Хищника (англ.)

10

по решению Венского конгресса династия Бонапартов была исключена из французского престолонаследия

11

Рули, Британия, морями! (англ.).

Content

Людмила и Александр Белаш
РУССКАЯ ОКЕАНИЯ

1. Первооткрыватели

2. Промышленники

3. Воины

Примечания